Камиль Зиганшин

Скитники

МИР КАМИЛЯ ЗИГАНШИНА

В начале девяностых годов прошлого века появились первые произведения Камиля Зиганшина «Маха, или история жизни куницы», «Боцман, или история жизни рыси». Затем были опубликованы охотничья повесть «Щедрый Буге», роман «Скитники».

В литературу пришел новый писатель с очень своеобразным жизненным материалом. В его книгах перед читателем открылся совершенно новый мир, в который до этого еще не проникал взгляд современных авторов. Описываемый Камилем Зиганшиным мир — это потрясающая по своей красоте восточно-сибирская природа, это суровый быт старообрядческой общины, жизнь эвенков, якутов, удэгейцев, это взаимопонимание человека, зверей и птиц.

Некоторые считают обязательным, чтобы писатель имел богатую на события биографию, прошел через различные испытания. Можно поспорить с таким утверждением. Но несомненно одно: писатель должен хорошо знать ту среду, о которой он пишет. Только тогда появится настоящее произведение. Об этом ярко свидетельствует писательская судьба Камиля Зиганшина.

Камиль Фарухшинович Зиганшин родился 15 марта 1950 года в поселке Кандры Туймазинского района Башкортостана в семье кадрового офицера. Детство и юность прошли на Дальнем Востоке в военных городках, разбросанных по самым глухим таежным местам Хабаровского и Приморского краев.

Прежде чем взяться за перо и пробовать свои силы в творчестве, Камиль Зиганшин работал в геологических партиях, ходил матросом на китобойном судне, четыре сезона работал штатным охотником, промышлял соболя в Лозовском госпромхозе в отрогах Сихотэ-Алиня.

Этот богатый жизненный опыт, накопленные в молодости наблюдения, знания и навыки дают возможность писателю так зримо и достоверно описать тайгу и жизнь ее обитателей, раскрыть великую мощь природы, вечную связь ее с человеком.

В своих произведениях автор с большой любовью и знанием рассказывает о повадках диких животных, о жизни северных народов, о нелегком труде охотника-промысловика, о своеобразном укладе жизни старообрядческой общины, затерявшейся в дебрях восточно-сибирской тайги. В произведениях Камиля Зиганшина мы находим ответы на сложные вопросы взаимоотношения человека с окружающей средой. Кто есть современный человек, царь природы или ее дитя? К чему приведут в конечном счете наши связи с природой: гармонии или дисгармонии, дружбе или вражде?

Читая повести и романы Камиля Зиганшина, я часто вспоминал строки великого лирика Тютчева:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык.

И как я был обрадован, когда услышал, что один из героев нового романа «Золото Алдана» поручик Орлов в таежной глуши произносит эти слова.

После знакомства с повестями и романами Камиля Зиганшина глубже понимаешь, что природа — это храм, а не фабрика по обслуживанию человека, и начинаешь сознавать, что мы, люди — ее часть и наша задача не покорять природу, а только бережно использовать ее на службе человечеству там, где это необходимо и возможно.

Новым явлением в творчестве писателя стал роман «Золото Алдана» — своеобразное продолжение «Скитников». Здесь прослеживается жизнь нового поколения старообрядческой общины — трудные судьбы целеустремленных людей огромной воли, физической выносливости и духовной стойкости. Их путь полон тяжелейших испытаний и потрясений, великих потерь и новых завоеваний, достигнутых упорным трудом. Крушения уносят последние бревна из налаженного уклада и люди с нового колышка снова начинают устраивать свою жизнь. В таких условиях невозможно жить безмятежно. Но для героев Зиганшина главное — духовная гармония, и внешне, и внутренне, и физически, и нравственно быть с миром в согласии. Они дружат с беркутом, с медведем, дорожат благами земли.

Все в мире взаимосвязанно, нигде нельзя скрыться от бед и соблазнов, столкновений и разрушений большого мира. И в таежных дебрях жизнь людей ломают и уродуют постигшие державу потрясения. Даже, казалось бы, непоколебимая старообрядческая община дает трещину. Возведенные с таким трудом своеобразные селения — крепости пустеют, превращаются в скиты-призраки. Гибнет в огне маленький гарнизон белогвардейских офицеров. Рушатся последние заповеди эвенков и якутов.

А ведь вначале казались непоколебимыми мир и покой в тайге. В памяти остается такая умиротворенная картина: «Установилась такая тишина, что было слышно позвякивание конной сбруи и чмокание жеребенка, припавшего к вымени матери». Но эта тишина полна тревоги, потому что «люди смотрят друг на друга через прицел винтовки».

Да, все в мире взаимосвязанно. Даже такой стойкий человек, как Корней, не устоял перед сатанинскими соблазнами взбесившегося мира — изменил своей общине, своим близким людям, совершил великий грех.

Грехи наказуемы и Бог — высший судья. Если вдуматься, слова суд, судить, судьба — все от одного корня. Бог наказал и Корнея — человека с чистой душой. Двенадцать лет он провел в лагерях. И последняя страшная кара: у застрявшего в расщелине скалы Корнея волки отгрызли ступни. Совершилось суровое возмездие. Невольно возникает ассоциация: самый сильный из старообрядцев, Корней, остался без ног, лишился нормального движения. Значит, и его община лишена движения в будущее, она оказалась в тупике.

После чтения сцены такой жуткой трагедии, беспощадной расправы над человеком, невольно вспоминаешь обглоданную рыбу-великана из рассказа Хемингуэя «Старик и море». В одном случае — рыба, в другом — покалеченный человек.

О названии нового романа «Золото Алдана», «Алдан», «алтын» — на тюркских языках означает золото. Значит, здесь дважды повторяется слово золото.

Людей в древности притягивает к себе этот край обилием драгоценного металла. Золото в романе становится символом, источником зла и несчастий. Сколько людей гибнет из-за этого «желтого железа». Нажива ради наживы, грабежи ради наживы. Описываемые здесь столкновения порою страшнее эпизодов из фильма «Золото Маккены». Землетрясения есть и в «Золоте Алдана». Рушатся не только горы. Рушатся вековые устои, гибнут великие духовные ценности. События давних лет, описываемые в этом произведении, перекликаются с грохотом обвалов в последнем романе Чингиза Айтматова «Когда падают горы».

Жизнь меняется, мир обновляется, но старые проблемы остаются актуальными и сегодня. Тревожные мысли, волновавшие героев повестей и романов Камиля Зиганшина, произносимые ими в монастырях и скитах слова очень созвучны с современностью. Вслушаемся в некоторые их них: «Кто затевает раскол, от него сам же и гибнет», «Если бы не раскол, то и смуты нынешней не случилось! Ведь до него все мы были вместе, как един кулак», «Завистливые и вороватые народились… Встарь на Руси не ведали эдакого воровства да пьянства. Это все — происки антихриста…»

А разве не поучителен такой разговор в келье настоятеля:

— Терпение, быть может, и есть ценнейшее качество нашего народа! — подытожил старец.

— Но вместе с тем, пожалуй, и горе, — мягко возразил игумен…

Камиль Зиганшин по образованию радиоинженер. Окончил Горьковский политехнический институт в 1973 году. С 1975 года постоянно живет в Уфе. Трудится в сфере связи. С 2001 года — учредитель и генеральный директор предприятия связи «ШОК», основными направлениями деятельности которого является проектирование, поставка и пусконаладка сетей радио, радиотелефонной и спутниковой связи.

Наряду с бизнесом, ведет благотворительную работу. Являясь учредителем и председателем Фонда защиты диких животных Республики Башкортостан, занимается материальной поддержкой охотинспекторов, егерей, охотоведов, лесников, ученых, писателей и журналистов, активно борющихся с браконьерством или занимающихся изучением биологии диких животных. Фонд регулярно проводит конкурсы на звание «Рыцарь леса».

Своей главной удачей в жизни Камиль Зиганшин считает безошибочный выбор умной, очаровательной жены Татьяны, которая подарила ему пятерых детей (двух сыновей и трех дочерей). А главной ошибкой то, что в свое время не согласился с мнением жены, что в семье должно быть семеро детей.

Писатель убежден, что осуществление невозможного — возможно, все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать, и успех — это награда за труд.

И в своей профессиональной деятельности и по писательскому призванию Камиль Зиганшин остается связистом, объединяя людей, сближая события давно минувших дней с современностью. От произведения к произведению творческий мир писателя расширяется, углубляются его художественные и философские искания. Его произведения — это воспевание природы, гимн мужеству и нравственной стойкости человека, призыв к гуманизму и доброте. Творчество Камиля Зиганшина озарено добротой и любовью.

Равиль Бикбаев,

народный поэт Башкортостана

СКИТНИКИ

Моей ТАНЮШЕ, бесценному,

прелестному дару судьбы, посвящаю.

Твоя ВЕРА в меня и твоя ЛЮБОВЬ

дали мне силы одолеть немало вершин

ИСТОРИЯ ВАРЛААМА

Потомок знатного княжеского рода Василий Шмурьев вырос в родовом поместье близ Твери. Молодые родители, измученные бесконечными хворями сына, отослали его туда под присмотр престарелой тетки, когда малышу не было и двух лет.

Тихая размеренная жизнь в загородном имении способствовала не только укреплению здоровья их чада, но и развитию в нем самых добродетельных свойств и устремлений. Да и сама тетушка, глубоко верующая, просвещенная женщина, всячески поддерживала в мальчонке первородную чистоту и ласку ко всему живому.

Огражденный от пороков высшего света, Вася вырос одним из тех редких и чудных людей, у которых напрочь отсутствуют не только самолюбие, но и проявления обиды и ненависти: его смиренная душа любила всех и каждому желала добра.

Вернувшись в 1816 году в столицу, повзрослевший обладатель русой шевелюры и бархатного пушка над пунцовыми губами по настоянию отца поступил на службу, строгие порядки которой были не по нутру его вольной, нежной душе.

Батюшка с матушкой, стремясь помочь отпрыску освоиться со столичной жизнью и приобрести великосветские манеры, часто брали его на званые вечера, приемы и балы. Роскошь и блеск, царившие там, поначалу ошеломили и восхитили юношу. Но мало-помалу у Василия открывались глаза. За внешним лоском и довольством аристократического общества, все еще смаковавшего триумфальную победу над Наполеоном, он стал примечать хитрословие, чванливость, притворство, блуд и мотовство.

Это поколебало, а вскоре и вовсе разрушило его наивную веру в особое предназначение своего сословия. Будучи неприхотливым и в высшей степени набожным человеком, он легко отказался от дарованных знатным происхождением благ, удалился в монастырь, где после трудного послушания, пройдя искус, принял монашеский постриг и с новым именем Варлаам, облачившись в черное одеяние, отдался в желанном уединении от суеты мира аскетической жизни во славу Божью. Сей решительный шаг определил его дальнейшую судьбу.

Изучая православие по старинным текстам, коих в хранилище святой обители было великое множество, молодой инок был умиротворен нестяжательной и благочинной жизнью в обители. Ладил с игуменом[1] и братией, но оказалось, что и здесь, среди божьих служителей, пробивались все те же, только более умело утаиваемые пороки и завуалированная борьба за власть. У Варлаама подспудно вызревало решение пожить в отшельничестве. И спустя год, испросив благословения настоятеля, он покинул пределы монастыря, отправился странствовать, выбирая дороги дикие, малолюдные.

В первые дни скитальческой жизни инока особенно восхищало и радовало то, что в лесу даже ломоть черствого хлеба стал несравненно вкуснее и аппетитнее: горьковатый дым костра, благоухание цветов, щебет птиц, — эти незатейливые приправы необычайно скрашивали скудные трапезы. Под вольным небом, среди лесистых холмов и чистых речушек, Варлаам стал ощущать себя неотрывной частицей окружающего его бесхитростного мира. Это, с каждым днем крепнущее чувство слитности и родства, доставляло душе странника особую усладу.

Отдыхая как-то под громадной, пронизанной солнечным дождем сосной, Варлаам рассеянно поднял шишку, лежавшую на рыжей попоне из старой плотно спрессованной хвои. Из нее на ладонь выпало невесомое семя. Разглядывая его, юноша невольно подумал: «Экая крохотулька, а такой исполин из нее вырастает! Сколь же велика сила Господня, таящаяся в семени, ежели она рождает такого богатыря?!»

В дальнейшем, размышляя о гармонии и благодати, царящих в лесах и полях, Варлаам пришел к убеждению, что именно в чудном творении Царя небесного — Природе-матушке и заключен вечный источник жизни для всего сущего и именно через нее, через Природу, Создатель, одухотворяя человека, пробуждает в его душе любовь и совестливость.

ВАРЛААМОВА ОБИТЕЛЬ

В поисках пристанища по сердцу скиталец через четыре седмицы достиг кондовых лесов Ветлужского края, издавна населяемых поборниками старой веры. Первые из них пришли сюда, спасаясь от антихристовых[2] «Никоновых новин», еще в семнадцатом веке, вскоре после раскола.

Варлааму сразу приглянулись суровые старолюбцы, выделявшиеся цельностью, усердием к труду и почитанием древлерусского православия. Каждый день, кроме двунадесятых праздников[3], в их поселениях с утра до ночи кипела работа. Пряли шерсть, ткали холсты и даже сукно; филигранно шили золотом, переписывали книги старозаветного содержания; искусно писали иконы. Все поступало в общину, на себя работать никто и не мыслил. Перед началом любого дела и по завершении его усердно молились, благодарили Создателя за щедрую милость к их общине.

От первородной веры не отступали ни на шаг. Не признавали здесь ни государевых ревизий, ни податей и иных повинностей. Про себя они говорили: «Мы хранители истинного православия, мы не в воле царя-антихриста». Сойдясь на почве общей страсти к рыбалке с одним из местных старцев поближе, Варлаам как-то полюбопытствовал:

— Вот вы, батюшка, себя староверами именуете, а чем стара вера отлична от нынешней?

— Известное дело, перво-наперво надобно молиться по неправленым, первоисточным текстам и не кукишем, а двумя перстами. Табаку не курить и не нюхать, инострану одежу не носить, бороды не скоблить, усов не подстригать. Да много еще чего… Наш книжник сказывал, что только в старом православии сохранены неповрежденными догматы и таинства, в тех смыслах, как проповедовал Сам Христос.

— Но ведь тьма людей новую веру приняла. Отчего вы-то старой все держитесь?

— Вера, сынок, не штаны, чтобы по износу менять. Вере износу нет, на то она и вера, на том она и стоит. По какой вере наши родители жили, по той и нам надобно с их благословения. А за других мы не в ответе. Одно знаю — диавол тока слабых и некрепких духом в свое войско прельщает…

Глядя на строгое соблюдение общинно-жительного устава, писанного еще Сергием Радонежским, лад в семьях и хозяйстве, почитание старших, Варлаам уверовал, что там, где следуют первородному православию, где царит дух добросердечия и братской взаимовыручки, цветет и дышит земля русская.

Решив обосноваться неподалеку от одного из потаенных поселений, юноша приглядел хотя и тесное, но надежное пристанище в чреве дупла громадной сосны, росшей в версте[4] от староверческого скита. Землю вокруг нее густо перевили мускулистые плети корней, а сам ствол был столь мощным и объемным, что дупло у комля выглядело пещерой.

Обустроив временный приют, Варлаам принялся валить лес для своего первого настоящего жилища. Добела шкурил стволы, рубил венцы. Умения и сноровки ему, конечно, недоставало, но он возмещал их упорством и старанием. Кровяные мозоли на руках постепенно сошли, кожа загрубела. К Рождеству Богородицы[5] новопоселенец перебрался-таки в светлостенную избушку, напитанную густым смоляным духом.

Пышнобородые староверцы поначалу не допускали в свою общину незваного пришельца, ибо ко всякой новизне и перемене были недоверчивы. А иначе и нельзя — попробуй-ка столетиями хранить устои попранной веры. Но с течением времени молодой пустынник своим благочестием и прилежанием к труду смягчил их настороженность, а иных даже расположил к себе…

Удаление от мира и его греховной суеты, физический труд, молитвы, земные поклоны до изнурения, строгий пост, чтение книг старого письма, беседы с праведниками общины мало-помалу открывали перед Варлаамом всю глубину и гуманность почитаемого этими людьми древлего православия.

Изучая рукописную книгу «Травознаи Руси», он познавал божественные силы, скрытые в былинках, овладевал искусством варить из них зелья от разных хворей. Любовь ко всему живому, пытливый ум и наблюдательность Варлаама исподволь развивали в нем дар целительства.

Читал Варлаам вечерами при свете лучины, после любимого чая из листьев и ягод сушеной земляники. Поскольку лучины сильно коптили, а от дыма горчило в горле, да и сгорали они быстро, отшельник придумал масляный светильник: вставил в плошку губчатую сердцевину камыша. Она, впитывая масло, горела долго ровным, чистым, без чада пламенем.

Участливые, не по летам разумные, благочестивые проповеди Варлаама, способность к целительству, внимание и обходительность к убогим влекли к нему страждущих. Плату за труды свои он не брал, а ежели кто настаивал на вознаграждении, тех корил и вразумлял: «Христос завещал: „Даром получили, даром давайте“».

Первые лета избушка Варлаама стояла одиноко, но по мере того как множилось число излеченных и через них ширилась в округе молва о даровитости новопоселенца, рядом начали расти сначала землянки, а затем и более основательные рубленые постройки.

Пустынника, предпочитавшего уединение, стало тяготить постоянно шумное окружение, и он перебрался в глубь тайги версты за четыре от выросшего вокруг его первой обители селения, уже получившего в народе к тому времени имя Варлаамовка.

Новое пристанище располагалось в пихтаче, в подковообразном ложке под защитой громады серой, с зеленоватыми разводьями лишайника, скалы. Из-под ее основания, вскипая песчаными султанчиками, вытекал ключ. Сбегая по крутому ложку, он крепчал, шумел, сердился на крохотных водопадиках и замирал на карликовых плесах. Вода в ключе была всегда в меру студеная и настолько приятная на вкус, что ее употребление доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие.

Прямо возле своей пустыни Варлаам соорудил часовенку во имя особо почитаемой им Семистрельной Божьей Матери.

Шли годы. С неослабной теплотой и душевным рвением отшельник помогал всем страждущим и немощным словом и делом. Никто не имел отказа, для каждого, по мере сил, он старался сотворить добро. Дополняя зелья тихими и кроткими словами, а главное — исходящими от него любовью и участливостью, он врачевал самые загрубелые и ожесточенные сердца, ставил на ноги безнадежных.

Хотя послушать его просветляющие проповеди, излечиться от недуга по-прежнему ходило уйма люда, теперь ни один из них, из почтения к отшельничеству ревнителя древлеотеческой веры, поблизости селиться не смел.

Осенью 1863 года, когда Варлааму перевалило за шестьдесят, воздал Творец преданному человеку — привел прямо к порогу его обители мальчонку лет десяти-одиннадцати, одетого в сермяжные[6] лохмотья, и даже креста нательного не имевшего. Стоял он сизый от холода, переступая босыми ногами на прихваченной инеем листве, и смотрел на Варлаама взглядом зрелого человека, познавшего всю горькую изнанку жизни. Что удивительно, тяжесть пережитых невзгод не придавила его, не сделала униженно-заискивающим или недоверчиво-злобным. Напротив, малец отличался дружелюбием и самостоятельностью: кормился не подаяниями, как большинство бродяжек, а промыслом: копал съедобные коренья, собирал орехи и ягоды, умело ставил на дичь силки, плетенкой ловил рыбу.

Варлаам понимал, что житие его на земле клонится к закату и в этом немытом создании он узрел того, кто будет способен перенять и понести накопленные им знания, опыт далее. Старец принял отрока, как чадо родное. Да они и схожи были. Оба сухопарые, высокие, с серыми глазами на узких, благородных лицах, окаймленных волнистыми прядями волос.

Любознательному подростку, нареченному Никодимом, учиться понравилось. Он с легкостью осваивал не только грамоту, но и краткое изложение основных истин христианства — Катехизис, а затем и Библию, состоящую из Ветхого Завета[7] и Нового Завета[8]. С неослабным интересом постигая строго соблюдаемое в этих краях первоисточное православие, наизусть читал отрывки из святочтимого Стоглава, псалмы из Псалтыря, писанные до никоновой поры. Книги старославянские возлюбил. Особенно «Житие» и «Книгу бесед» протопопа Аввакума.

Пытливый парнишка подошел к пониманию того, что Бог всегда был, есть и будет. Он — начало и причина всего сущего. Что Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой не есть три Бога, а Един Бог. Что сам Господь невидим и открывается людям посредством Слова, передаваемого через земное воплощение Бога — Сына Его — Исуса[9] Христа. Как образно объяснил Варлаам: «Бог это вроде солнца. Оно ведь являет собой не только раскаленное тело, а еще испускает свет и дает животворящее тепло. То есть, в нем одном, как и в Боге, заключены три сущности, неотделимые друг от друга».

Наряду с православием, Никодимка усердно вникал в азы врачевания. Запоминал, как готовятся и употребляются все возможные настои, отвары; что применяется внутрь, что наружно.

— Молодец, сынок! — часто хвалил, поглаживая воспитанника по голове за понятливость и прилежание, Варлаам. В такие минуты счастливая улыбка озаряла строгое лицо старца.

«Как непостижимо велик мир отмеченного Богом человека! Он и время употребляет по-иному. Там, где простой смертный его бездарно тратит, такой без пользы для души и ума не проведет ни минуты, — размышлял он, радостно наблюдая за переменами в Никодиме. — Сколько в этом малом добра, разума, трудолюбия, как он созвучен природе и вере нашей».

Однажды, мотаясь по лесу, парнишка услышал треск повалившейся от старости ели. Падая, та переломила ствол росшей рядом осины.

— Больно, больно! Помогите! — донеслось до Никодимки.

Он кинулся на помощь, но ни под деревом, ни возле никого не обнаружил. Перепуганный мальчонка рассказал о странном крике Варлааму. Выслушав ученика, он посветлел:

— Сынок, мертвого на земле ничего нет. Божья сила разлита по всему, что нас окружает. Она и в дереве, и в скале, и в озере, и в зорьке. Все вокруг живое. Только не каждому дано это чувствовать. Коли ты услышал боль дерева, стало быть, дарована тебе свыше способность воспринимать чувства других… Даст Бог, отменным целителем станешь.

ВЕТЛУЖСКИЙ МОНАСТЫРЬ

Как-то в затяжной июньский вечер у хижины отшельника остановились две ладно сработанные повозки. В сумеречной тишине было слышно, как пофыркивают, отмахиваются от назойливых комаров лошади. К вышедшему на порог хозяину обители приблизился, снимая на ходу с головы остроконечный куколь[10], крепыш лет девятнадцати, с умными, проницательными глазами. Назвался схимник Маркелом. Сопровождавшие его два мужика стянули с лохматых голов ермолки и учтиво поклонились старцу.

Выяснилось, что путники явились к Варлааму с милостивой просьбой от преподобного[11] Константина — всеми почитаемого в округе настоятеля потаенной староверческой пустыни[12], расположенной неподалеку от устья Ветлуги, прибыть к нему по срочному делу, непременно захватив лекарские снадобья и принадлежности.

Выехали чуть свет, под шепот начавшегося мелкого, въедливого дождика. Сразу погрустневшие деревья понуро склонили отяжелевшие от влаги ветви. Узкая, извилистая лента дороги, шедшая глухим лесом, часто пересекалась бугристыми корневищами вековых елей. Порой она съезжала в болотистое мелколесье, где колеса вязли во мхах, перетянутых плетями брусники. Однако сильные, откормленные лошади и там тянули ровно, без надсады. Варлаам с одобрением отметил, что возницы не хлестали коней, хотя у каждого на руке висела сыромятная плетка. Понятливые животные и без принуждения старались вовсю.

На пологой хребтине дорогу путникам пересекли лоси. Они остановились, повернув головы в сторону обоза. Слабые зрением, сохатые долго водили мордами, всматривались в нечеткие силуэты и, разглядев наконец в пелене дождя людей, пустились наутек иноходью, и так быстро, что догнать их было никому не под силу.

Довольно часто поднимали с ягодников дичь: то тетеревов, то глухарей. Шумно ударяя крыльями, они отлетали поглубже в чащу и, рассевшись на ветвях, покачивались, сторожко озираясь.

На третий день, когда на смену угрюмым, мрачноватым елям появились жизнерадостные сосны, наметилась перемена и в погоде. Тучи, обнажая прозрачную синь, отползли к горизонту, лес залили снопы солнечных лучей. Когда путники подъезжали к монастырю, их облаяла[13] косуля.

— Чего это она бранится? — удивился Никодим.

— Шумим сильно, вот и намекает: потише, мол, надо в лесу-то подле святой обители, — пояснил Варлаам.

Располагалась пустынь в глухой чаще, в удалении от рек и дорог. За стенами из дикого камня блестели свежо умытые луковицы церкви, возвышающиеся над всеми остальными постройками.

Постучали в сколоченные из толстых плах и обитые железом ворота. В ответ предупреждающе залаяли собаки, послышалось ржание коней. Через некоторое время глухой голос справился:

— Кого Господь дарует?

— Молви настоятелю: старец Варлаам прибыл.

Ворота отворились. Въехали во двор, покрытый мягкой травой-муравой. Обнюхав чужаков, собаки, чуть покрутившись, позевали, повытягивали спины и забрались каждая в свою конуру. Из приоткрытой двери церкви доносились красивые гласы мужского песнопения.

Маркел, соскочив с повозки, помог слезть старцу и повел его через двор. Остановились под березами возле крыльца отдельно стоящего здания, соединенного с другими крытыми переходами. Крестясь, отвесили земликасательные входные поклоны. Поджидавший их схимник пригласил Варлаама к настоятелю. Оказавшись в гостевой, старец вновь перекрестился три раза в красный угол, где стояла деревянная божница с образами и висела лампада, сотворил молитву, и только после этого прошел в почивальню.

На кровати полулежал, полусидел прикрытый огромным медвежьим тулупом, остроносый, изможденный человек, в серой рубахе с воротом, расстегнутым ниже далеко выпиравшего кадыка. Из-под густых бровей смотрели ввалившиеся глаза. Гордая, несломимая сила воли сквозила из них. Оправив черную, с легкой проседью бороду, больной оглядел вошедшего цепким, проникающим взглядом и произнес:

— Прости, отец, что не могу приветствовать тебя должным образом. Спасибо, уважил мою просьбу… Молва докатилась до меня, что обладаешь ты даром чудотворения. Покорно прошу, пособи, Христа ради, от хвори избавиться. С весны занедужил. Ноги ломота замучила да бессонье одолело, а теперь и вовсе сил лишился.

Варлаам, омывши руки и лицо, не торопясь осмотрел болезного.

— Ваше высокопреподобие, то вовсе и не хворь у вас — то недруги порчу наслали. Вот снимем ее, и силы вернутся, — заключил он и попросил монахов оставить их наедине. Несколько часов старец провел в почивальне и вышел оттуда настолько опустошенный и обессиленный, что едва стоял на ногах.

И — диво дивное! — на радость всем игумен со следующего дня пошел на поправку.

Надо заметить, что преподобный Константин, выходец из именитого рода Смоленской губернии, был многочтим в староверческой среде, и уже немало лет являлся настоятелем монастыря, славившегося особой преданностью первоисточному православию. Не признавали здесь ни новой церкви, ни ее архиереев[14].

В стародавние времена, когда после очередного царева указа «скиты порешить, старообрядцев в новую веру крестить», государевы слуги принялись силой брать непокорных священнослужителей, не желавших признавать «антихристову власть» и, заковав в кандалы, держать их в земляных ямах до покаяния, а упорным резать языки и полосовать тела кнутом. Предки князя Константина, не жалея средств, скупали древние святыни, первоисточные рукописи и церковную утварь старой Руси, спасая эти реликвии от поругания. Господь к ним был милостив. Сумели они с верными людьми переправить собранные сокровища в сию глухую пустынь и укрыть их в недрах подземных хранилищ, где оберегали уже немало лет, передавая от деда сыну, от сына внуку.

Выздоравливающего настоятеля после простой снеди, принимаемой в общей трапезной, Варлаам начал выводить на прогулки. Старец с первого взгляда почувствовал к князю доверие и духовную тягу. Наставник отвечал взаимностью. А их общая беззаветная преданность идеалам первородного православия и многоначитанность только укрепляли возникшую симпатию.

Немного побродив по монастырскому двору, настоятель и Варлаам, как правило, уединялись в тихом закутке, в тенистой прохладе берез, и чинно перебирая кожаные лестовки, подолгу обсуждали, толковали книги Священного Писания, Повествования о жития святых и подвигах отцов православия, изложенные в «Четьи минеи», их пророчества и предания старорусские. Особенно дотошно разбирали «Златоструи», «Пролог», услаждая души нескончаемыми беседами, а порой и спорами о наболевшем.

Во время одной из таких прогулок разразилась гроза. К ним тут же прибежал Никодим: принес широкую рогожину укрыться от дождя. Под ее защитой собеседники перебрались в келью настоятеля.

— Почтительный у тебя ученик! — одобрительно заметил игумен. — А то знамо, каковы нынче молодые! Истинную веру покинули. Бороды побрили, заветы отцовы да дедовы позабыли.

— Да что бороды… Не в том ересь. Зелье проклятое курить чуть не все принялись. И что ужасно — за достоинство сей грех выставляют! Срамота!

— Сам-то табак что — такая же божья травка, как и всякая другая, а вот то, для чего ее используют антихристы, — это точно от диавола. И пыхают дымом из уст яко диавол.

— Вестимо, своеволие и непослушание на Руси от Никона пошло! С той поры народ наш больно слабостям подвержен стал. О будущем не мыслит, страха Божьего не ведает. Что есть — враз пропьет али в кости проиграет. Иной даже детям родным крошки не оставит. Трудиться своей волей разлюбил. Все из-под палки. Завистливые и вороватые народились. Ушли от догматов истинного православия, и раскололось, растлило наше племя! Встарь на Руси не ведали эдакого воровства да пьянства. Это все — происки антихриста… До Никона-отступника и церковь была не мятежна, — с болью продолжил настоятель.

— А коснись нас, стролюбцев, — живем мы в мире со всеми, зла никому не делаем. Оне сами по себе, мы сами по себе — оставить бы пора в покое наши общины. Так ведь нет, все пуще и яростнее теснят щепотники нашего брата, загоняют в глушь трущобную. Кто в лесах непроходимых, кто на островах речных укрылся, кто в пещеры мрачные, словно кроты, зарылся, кто в самые дальние, антихристам не доступные, скиты ушел. А кто и вовсе Рассею — матушку покинул… Ведь из-за чего в первую очередь воспротивились Никоновым новинам предки наши: это ж надо придумать — кукишем крестное знамение творить! Срам да и только! Запамятовали, что решением Стоглавого Собора 1551 года двуперстие запрещено было менять под страхом анафемы… Старые обряды были куда благочестивей[15].

— Что верно, то верно, двоеперстие свято! Наш народ в делах веры сильно привержен букве и точному соблюдению обряда. Он твердо убежден, что молитва действует лишь тогда, если в ней не изменено ни одно слово и прочтена она исстари установленным напевом.

— Справедливо речение твое. В Рассей встарь православие было чисто и непорочно… Эх, все у нас, русских, есть для достойной жизни, но не хватает, не достает нам сплоченности и национального самоуважения. В этом, я полагаю, основная причина происходящих бедствий и несчастий.

— Однако в каком еще народе найдешь такую готовность помочь ближнему, такое радушие, такую силу и неприхотливость. Мы, конечно, сверх меры терпеливы, но ведь именно терпением собиралась и созидалась земля Русская, величаемая в дониконову пору иными архиереями чуть ли ни Третьим Римом. Какие возводились храмы, ширились города! Так что терпение, быть может, и есть ценнейшее качество нашего народа! — подытожил старец.

— Но вместе с тем, пожалуй, и горе, — мягко возразил игумен…

Подобные беседы происходили почти каждодневно. Общность интересов все крепче связывала родственные души этих людей. И неудивительно, что вскоре Варлаам стал у настоятеля особо доверенным лицом — духовником. Почтение и симпатия князя к старцу были столь велики, что он решился открыть ему свою сокровенную тайну. Повел через потаенный ход в скрадень, где в обитых железом сундуках хранились святыни старой веры: кресты, литые из серебра кадила, схима и иконы, в их числе древний образ Святой Троицы в ризе из тонколистового золота, с тисненным орнаментом, украшенной жемчужной подвеской и самоцветными камнями. Икона та была освящена для предков князя еще Сергием Радонежским перед битвой на Куликовом поле. Благоговейно взяв ее в руки, Константин обратился к Варлааму:

— Отец, за то, что исцелил меня, благодарен безмерно, но, — тут игумен понизил голос, — чует душа моя смерть близкую. Коли и вправду Царь Небесный приберет до срока, не дай сгинуть этим святыням праведным. Сдается мне, что в нашем монастыре их уже не уберечь. Антихристовы прислужники не дремлют. Весть до меня дошла, будто подписано новое приказанье все староверческие обители порешить, как таящие угрозу духовному единству народа. Думаю, надобно спешно готовиться к уходу на восток за бугры Уральские, за реки Сибирские, в блаженный Байкальский край. Там, по слухам, находится утраченный человечеством Рай, ибо сказано в пророчествах: «с востока совершится Второе пришествие Господа Исуса Христа на землю». На той окраине немало уже нашего брата осело. Лишь в тамошней глуши и возможно уберечь реликвии древние, многоценные и сохранить чистоту нашей веры в первородном состоянии до явления славного Христа Спасителя…

В монастыре у нас разный люд, но в ком я уверен, так это в Федоре и его сыне Маркеле. Доподлинно знаю, что отец Федор семь попов к нам привел. Не убоялся он ни закона «О наказаниях», ни ссылки в Сибирь, ни каторжных работ. Ежели что, он меня заменит, а Маркел с людьми особо верными и стойкими в Сибирь пусть отправляется… Да и на Никодима твоего, я думаю, положиться можно. А дабы не угас огонь веры нашей, надобно обосноваться и жить им там не по монастырскому уставу, а по мирскому — семьями, но в жены чтобы брали девиц из единоверцев. Коли удастся той общине первородную чистоту православия и ее святыни бесценные сохранить, то, может статься, в ней и явится в свой срок на землю Христос Спаситель. То будет славный день всеобщего воскресения и освобождения от рабства тления.

Прошла неделя. После полнощной службы, когда иноки читают в своих кельях по несколько сот молитв и творят неустанно поклоны, Варлаам, проживавший в боковушке подле покоев настоятеля, был разбужен невнятными, но требовательными голосами. Почуяв неладное, старец бросился к выходу, но дверь не отворялась. Он принялся стучать и звать на помощь. Наконец на шум прибежали монахи. Они с удивлением обнаружили, что дверь в келью Варлаама подперта снаружи колом. Еще больше они изумились, когда освобожденный старец, ни слова не говоря, бросился прямо в покои игумена. Зайдя следом, монахи при свете свечей увидели преподобного Константина бездыханно лежащим на полу, залитом кровью. Рядом валялся топор. Ящики в столах выдвинуты, повсюду в беспорядке разбросаны вещи, бумаги.

У старца перехватило дыхание. Мелко крестясь, упал он на колени подле убиенного и зарыдал:

— Господи, прости меня, грешного! Не уберег богомудрейшего человека, а ведь он ведал, предупреждал!.. Господи, образумь извергов, сгубивших его, муками вечными в геенне огненной!..

Панихида по усопшему длилась сутки. Положив семипоклонный начал и отпев «вечную память», погребли отца Константина в одном ряду с могилами предшествующих настоятелей монастыря. На надгробном камне высекли:

«Раб Божий Константин.

Он жил во славу Божию.

Кто добром помянет — того Бог не забудет».

Душегубов князя, скрытно проникших в монастырь, так и не изловили. Обнаружили только веревку, свисавшую с монастырской стены наружу, в сторону глухого леса.

На следующий после погребения день Варлаам призвал Никодима. Долго вглядывался он в очи воспитанника и, подчеркивая важность момента, положил руку на его плечо.

— Сын мой, место здешнее, прежде крепкое, теперича раскрыто. Того и гляди, царевы прислужники заявятся. А в монастырских тайниках хранятся многие реликвии, и в их числе святыня старой веры — икона Святой Троицы древлего письма. Не сохранить нам их здесь. Выведают, сожгут либо разграбят. И веру нашу в чистоте здесь уж не сберечь. Обложили кругом антихристы. Одно спасение — вывезти святыни в безлюдный Забайкальский край, почитателям истинного благочестия давно полюбившийся. Так великомученик Константин перед страшной своей кончиной завещал. Готов ли ты, чадо мое, сообща с сотоварищами исполнить дело сие многотрудное, аль не зрел еще? — Варлаам испытующе всматривался в лицо ученика.

За годы, прожитые у старца, Никодим сильно переменился. От прежнего худощавого отрока сохранился лишь вихрастый чуб. Был он теперь высок ростом и широк в плечах. Но выделяли юношу не столько эти внешние достоинства, сколько внутренняя духовная сила, исходившая от него.

Юноша в глубочайшем волнении встал перед старцем на колени, горячо поцеловал его руку:

— Отец, твоя воля — святая воля. Не посрамлю. Все исполню в точности, как велишь. Реликвии бесценные, с Божьей помощью, до места с сотоварищами доставим. Сбережем, живота не жалея.

Произнеся это, он взял в руки богато украшенную книгу Ветхого Завета в бархатном переплете с золотыми тиснеными наугольниками и прочными пергаментными страницами из тонко выделанной телячьей кожи и, в свидетельство крепости клятвы, приложился к ней губами.

Из красного угла на сие действо внимательно и строго взирал лик Христа.

Тронутый Варлаам, довольный, что не ошибся в воспитаннике, продолжил:

— Скоро ляжет снег и посему, так мыслю, пускаться в дорогу нынче вам не резон. Отправитесь весной. А покуда я Устав составлю, людей верных подберем. Дорога трудная, молодым только под силу. Так что из твоих сверстников команду подберем. Наставником[16] вам преподобный Константин определил Маркела. Хотел бы я, чтоб он тебе заместо старшего брата стал. Там, в глуши байкальского края, обоснуйтесь, живите праведно, в согласии промеж собой. Древние святыни оберегайте пуще жизни. Уверен, придет время — востребуются они Христу Спасителю для воскрешения первородного православия на обширных пределах государства Российского. Уничтожит Он тогда власть над народами антихриста и ввергнет в вечный огонь диавола и демонов[17]… Во всех нуждах и тяготах обращайся с молитвою к единственному подателю и помощнику — Великому Творцу Господу нашему.

Всю зиму продолжалась скрытная подготовка к нелегкой, дальней дороге. Варлаам тягучими студеными вечерами писал для новой общины устав, надиктовывал воспитаннику составы травяных сборов от возможных хворей, раскрывал известные ему секреты целительства; рассказывал в подробностях историю своей жизни. Никодим, обладающий редкостной памятью, впоследствии, через много лет, подробно воспроизвел все услышанное и частью записанное в своих рукописях-наставлениях.

Весна 1870 года пришла поздно, но пронеслась быстро и неудержимо. Окна келий, еще недавно покрытые толстым слоем льда, оттаяли. Сразу после того, как спала вешняя вода и подсохли дороги, ночью втайне погрузили на подводы скарб, инструмент (в основном топоры, пилы да лопаты), провиант, боеприпасы к двум кремневым ружьям (правда не густо), сундуки со святынями и книгами старопечатными, поредкостней; отслужили напутственный молебен и еще затемно тронулись. Тяжело груженные кладью уемистые телеги заскрипели, заплакали. Медленно пробуждаясь ото сна, утро поднимало с земли молочные веки предрассветного тумана. С ветвей густо капала холодная роса. Продрогшие Варлаам с игуменом Федором прямо на ходу наставляли напоследок любимых чад:

— Заповеди Господни и заветы прадедов исполняйте неукоснительно и стойте за них неколебимо, во веки веков. Все делайте сообща, мирно, без перекоров. Кого в нужде встретите — помогите: вера без дел мертва! Чем больше благих дел сотворите, тем больше щедрот вам воздастся. Токо со всяким скобленым да табачным рылом не водитесь. Помогай вам Бог, Аминь…

На прощание поликовались[18]…

Впереди обоза широко шагал статный красавец Никодим. Он как-то враз преобразился. Стал собранней, суровей. Казалось, что даже его курчавая юношеская бороденка, подковой обрамлявшая прямоносое лицо, загустела и стала жестче. Молодой годами, Никодим чрезвычайно гордился тем, что она у него окладистей и гуще, чем у сверстников: старообрядцы очень дорожат бородой и ни один из них добровольно с ней не расстанется.

Долго еще стояли у дороги старец и игумен в армячках, накинутых на плечи, беспрестанно шевеля губами. Они, неотрывно глядя туда, где скрылся обоз с девятнадцатью лучшими послушниками, творили напутственные молитвы. Оба понимали, что никогда уже больше не увидят этих, столь дорогих их сердцу, людей. Лишь моления и беспокойство за судьбы ушедших остались на их долю…

В ЗАБАЙКАЛЬЕ

Путь до Байкальских гор предстоял долгий, трудный, по глухим чащобам и буеракам. Раскольники встречали в дороге и беглых варнаков, и вольных промысловиков, и обиженный работный люд; видели и горе людское, и радость нечаянную. Двигались медленно по обходным тропам, ведущим к Камню[19], вдали от тракта и царских застав.

Никодим, с малолетства привычный к тяготам странствий, научил сотоварищей перед сном держать ступни сбитых до крови ног в отваре из дубовой коры. Через несколько дней кожа у всех настолько про дубилась, что путники забыли про мозоли.

Наконец к середине августа показались оплывшие от старости мягкие предгорья, а за ними и вершины Уральского хребта, окутанные голубоватой дымкой, отчего они были похожи на головы седеющих великанов. Караван незаметно углубился в невиданное доселе царство вздыбленной тверди, покрытой темнохвойным лесом с упавшими деревьями, одряхлевшими пнями, рытвинами, прикрытыми ажурным папоротником. Время изрубцевало отроги шрамами, осыпями, промоинами. Входное ущелье, унизанное, словно пасть хищного зверя, скальными зубьями, как бы предупреждало путников об опасностях и лишениях, ожидавших их впереди. Из хмурой глубины хаоса хребтов на караван надвигалась непогода. Тайга глухо зарокотала, в скалах завыл ветер, следом начался дождь…

Разведав единоверческий скит, затерявшегося в горах, обтрепанные, промокшие ветлужцы перед штурмом главного перевала задержались у братьев по вере на неделю: чинили одежду, обувь, приводили в порядок снаряжение.

Вместо телег, непригодных для движения по горам, соорудили из березовых жердей волокуши и, перегрузив поклажу на них, двинулись к вздыбленному рубежу, отделяющему Европу от Азии.

Ущелье, по которому они поднимались на перевал, загибаясь вверх, ветвился на более тесные и короткие распадки. Их склоны покрывали островерхие ели и выветрившиеся руины серых скал. Почти достигнув перевальной седловины, обоз уперся в непроходимый для лошадей обширный многоярусный ветровал из упавших друг на друга вперехлест сучковатых стволов. Пришлось поворачивать обратно и повторять подъем по сопредельному ущелью. Одолев затяжной каменистый подъем, наконец взошли на перевал.

Водораздельная седловина оказалась гладкой, словно вылизанной переползавшими через нее облаками. Лишь посередке торчало несколько разрушенных временем скальных пальцев, стянутых по низу обручем из обломков угловатых глыб. Отправившееся в свою опочивальню солнце висело еще достаточно высоко и прилично освещало окрестную панораму.

На востоке, вплотную подступая к предгорьям, насколько хватало глаз, волновался зеленокудрый океан, кое-где рассеченный витиеватыми прожилками рек и щедро украшенный перламутровыми блестками больших и малых озер. По его изумрудной ряби не спеша плыли тени облаков. Торжественное величие и бескрайность открывшегося простора внушали благоговение. Какое приволье! Сибирь!!! И тянется эта заповедная таежная страна сплошняком от Урала на восток до самого Тихого океана шесть тысяч верст!!! На южной и северной окраинах сибирская тайга редеет, а средний, весьма, кстати, широкий пояс в одну-две тысячи верст — это натуральные дебри, заселенные людьми только по берегам великих сибирских рек и, отчасти, по их притокам. Русский люд живет там, отрезанный от всего мира. Лишь одна постоянная ниточка соединяет эти огромные пространства Российской империи с Москвой и Санкт-Петербургом — Сибирский тракт.

Взобравшись на скалу, Никодим сел на уступ. Несмотря на приближение вечера, он был довольно теплым, и юноша невольно погладил ладонью шершавый, местами покрытый лишайником бок. Простиравшиеся перед ним дали действовали завораживающе. Душевное волнение, охватившее Никодима, усиливалось. Сердце переполняло желание воспарить в синеву неба и лететь вслед за плывущими по ветру рваными клочьями облаков, и бесконечно долго созерцать горные вершины, изъеденные временем грани отрогов, распадки, речки, зеленую равнину, уходящую за горизонт. Состояние, в котором он находился, было ни с чем не сравнимо. Чувства предельно обострились. Ему даже чудилось, что он ощущает тончайший, едва уловимый аромат скалистых вершин, бодрящую свежесть родника.

Впервые оказавшись так высоко в горах, потрясенный Никодим упивался всей этой красотой и своими новыми ощущениями, словно ключевой водой в жаркий день, и как-то сразу, на всю жизнь, страстно полюбил эти вздыбленные цепи каменных исполинов — самое потрясающее и величественное творение Создателя.

Обнаружив за скалой озерцо с ледяной водой, братия, не долго думая, решила остаться ночевать прямо на его берегу. Солнце к этому времени уже зависло над зубчатым гребнем соседнего хребта. Закатный свет алыми волнами разливался по небесному раздолью, окрашивая грани отрогов нежным пурпуром. И такая библейская тишина воцарилась в округе, будто не существовало здесь ни птиц, ни зверей, ни деревьев. Казалось, что слышно, как перешептываются между собой горы-великаны…

Возбужденным путникам не спалось. Все лежали молча, в ожидании чего-то сверхъестественного и потустороннего: ведь отсюда до царства Творца, как им казалось, рукой подать. Однако все протекало как обычно. Своим чередом высыпали все те же звезды с Большой Медведицей во главе. Все та же медовая луна, недолго поскитавшись между них, скрылась за горизонтом. Сразу стало темно — хоть глаз выколи, зато над головой зажглась уйма новых звезд. Молодые иноки всматривались в густое узорчатое сито, в надежде узреть светящийся контур хоть одного-единственного ангела, но изредка видели лишь разрозненные черточки огненных стрел, разящих грешную землю.

Под утро край неба на востоке, еще не начав светлеть, стал как бы подмокать кровью, хотя солнце еще долго не покидало своих невидимых покоев. Наконец проклюнулась пунцовая капля и от нее брызнули первые лучи. Капля на глазах наливалась слепящим свечением и в какое-то неуловимое мгновение оторвалась от обугленной кромки горизонта и, на ходу раскаляясь добела, поплыла, пробуждая землю, погруженную в томную тишину и прохладу. Только гнусавый крик высоко летящего ворона нарушал царящий в горах покой.

Отстоявшийся и процеженный густой хвоей воздух за ночь настолько очистился, что утратил сизую дымчатость, и путникам удалось обозреть восточные земли на много верст дальше, чем давеча. Но и там простиралась все та же зеленая равнина без конца и края, без края и конца.

Сознание того, что до самого Тихого океана многие тысячи верст дикой, почти безлюдной тайги, будоражило и волновало воображение иноков. Они чувствовали: здесь граница, черта, отделяющая их от прежней жизни. На западе от нее хоть и привычный, но враждебный мир, на востоке же — неведомая, пугающе бескрайняя, страна Сибирская, в которой не мудрено и сгинуть…

Перед обязательной утренней молитвой Маркел достал аккуратно завернутую в холстину икону Семистрельной Божьей Матери, которая оберегала их в дороге, и водрузил ее на камень. После окончания службы путники еще долго стояли на коленях: глядя на святой образ, каждый просил защиты и покровительства.

Когда спустились с гор, притомившаяся братия единодушно поддержала предложение Маркела остановиться на зимовку на высоком берегу безвестного притока Сосьвы у подножья глубоко вклинившегося в равнину отрога. На речном перекате тихонько постукивала по дну мелкая галька, трепетно играли, скользили по воде солнечные блики, между которыми сновали бойкие пеструшки[20]. Небольшие волны мягкими кулачками то и дело окатывали песчаную косу. Это место, защищенное от северных ветров, идеально подходило для устройства временного стана.

У самого подола горы путники вырыли под землянки обширные ямы. Покрыли их накатником, завалили сухой травой и листвой, а сверху уложили пласты дерна. Земляные стены, чтобы не осыпались, укрепили жердями. Возле дверей с обеих сторон оставили небольшие проемы для света. В центре землянки из камня и глины сложили печи.

Подоспела золотая осенняя пора. Все окрест заиграло яркими, сочными красками. Сквозь хрустально чистый воздух отроги оставшихся позади гор проступили настолько рельефно и четко, что чудилось, будто они приблизились к становищу на расстояние вытянутой руки. Смолкли птицы. Природа, казалось, оцепенела от своей красоты, хотя, вместе с этим, все было пропитано грустью — не за горами зима, и тогда земля с небом сольются в белом одеянии.

Завершилась осень уныло: дождь, хмарь, утренние заморозки. Но успевшая наладить свой быт братия не тужила и занималась последними приготовлениями к зиме.

В один из таких промозглых вечеров их всполошил нарастающий гул. Встревоженные люди повыскакивали из землянок. С гребня отрога, прыгая по скальным уступам и разваливаясь при ударах на части, прямо на них летели громадные глыбы.

— Всем на косу! — скомандовал Маркел.

Когда камнепад стих, братия с опаской вернулась к лагерю. На их счастье, краем осыпи завалило лишь навес из корья, под которым вялилась рыба. Разглядывая широкое полукружье скатившихся камней, люди невольно содрогнулись: выкопай они землянки на саженей пятнадцать левее, они не уцелели б.

— Бес нас стращает, а Господь хранит и призывает к осторожности, — истолковал происшедшее Маркел.

Впоследствии даже перед кратким привалом путники всегда придирчиво посматривали на кручи, стараясь располагаться на безопасном удалении от подозрительных мест.

За Камнем разрозненные обители раскольников стали встречаться чаще, но Маркел, исполняя наказ князя, должен был вести братию еще несколько тысяч верст, за озеро Байкал. И потому весной староверы вновь тронулись в путь, через чащобы немереные, через топи, мхами покрытые, через реки полноводные, рыбой богатые.

Провидение и непрестанные охранные молитвы святого старца Варлаама помогали им в пути, а местные подсказывали дорогу.

Сколько уж поколений русского люда входит в эту Сибирскую страну, а все пустынна она — до того необъятны и велики ее пределы. Но как дружны, добры люди, ее населяющие.

Сибирская отзывчивость и взаимовыручка хорошо известны. Терпишь бедствие — все бросятся спасать тебя. Голоден — разделят с тобой последний ломоть хлеба. Взаимовыручка — непреложный закон этих суровых таежных мест — иначе не выжить! И неудивительно, что в душах сибиряков столько сострадания и сердечности.

Пользовались их гостеприимством и остававшиеся на зимовки у единоверцев ветлужцы. С приходом весны, как только подсыхала земля, братия снова трогалась, продвигаясь все дальше и дальше на восток, навстречу солнцу, начинающему новый день с неведомых пока им окраин великого Российского государства.

Местные староверческие общины принимали пришлых как своих и делились всем, что сами имели, а ветлужцы в ответ усердно помогали хозяевам чем могли: справляли конскую упряжь, плели чуни — сибирские лапти, гнули сани, мастерили телеги, бочонки для засолки, валили лес. Осенью били кедровые орехи — в Сибири мелкосемянная сосна сменяется кедром, родящим шишки с крупными, питательными семенами.

В Чулымском скиту два брата — Арсений и Мирон за зиму так крепко сдружились с ветлужцами, и особенно с Никодимом, что весной, немало огорчив родню, пошли вместе с ними, не убоявшись неизвестности и тягот дальнего перехода. В их глазах отважные странники с Вет — луги были подвижниками, Богом отмеченными хранителями первоисточного православия.

Следуя писанному старцем Варлаамом уставу, на каждой зимовке один, а то двое или трое обзаводились семьями. И что любопытно, первым женился самый молодой — Никодим. Женился он на полногрудой, с милоовальным лицом девице Пелагее — дочери Феофана, наставника беспоповской общины, приютившего их в зиму 1872 года на берегу Убинского озера. Благословляя дочь крестным знамением, Феофан отечески наставлял:

— Мужа почитай, как крест на главе часовни. Муж во всем верховодит. Твое дело рожать да детишек воспитывать.

Послушная Пелагея еще в дороге принесла Никодиму сразу двойню: сына Елисея и дочку Анастасию.

ЗАБАЙКАЛЬСКИЙ СКИТ

Путникам не единожды пришлось менять изъезженных коней и разбитые волокуши, прежде чем добрались они, наконец, к середине лета 1873 года до стрельчатых гор Байкальского края, с давних пор облюбованного раскольниками. Стремясь сюда по воле преподобного Константина, одолели они по утомительному бездорожью многие сотни верст монотонности равнинного пространства, переплыли на плотах немало могучих рек, кипящих водоворотами так, словно в их глубинах беспрестанно ворочаются гигантские чудища, истоптали с дюжину лаптей.

Натерпелась братия в дороге лишений с избытком. Двое, те, кто послабже, остались лежать под могильными холмиками с деревянным срубом и кровлей на два ската поверх, согласно старого обряда. К счастью, не померли в пути ни одна из десяти супружниц ветлужской братии и ни одно народившееся в дороге дитя. Видно, сам Господь заботился о преумножении их общины. Из самих ветлужцев достигло цели семнадцать самых крепких духом и телом. Самому младшему из них, Тихону, как раз исполнилось семнадцать годков.

Место для поселения нашлось как-то само собой. Пройдя между нагромождений исполинских валунов и обломков скал, закрывавших вход в широкое лесистое ущелье, люди увидели среди насупленного ельника чистый пригожий березняк. На ветвях мелового цвета там и сям чинно восседали тетерева. Путники, умаянные угрюмостью байкальской тайги, невольно заулыбались, оживились. Тут же текла речушка с прозрачной водой. Вдоль берега тянулась поляна с янтарно-пламенной морошкой, едва ли не самой вкусной и сочной, просто тающей во рту, ягоды, совмещающей в себе вкус спелой дыни с тонким привкусом земляники.

Только достигнув цели, путники осознали, сколь рискованное и тяжелое странствие они завершили. Ведь на немереных и нетронутых сибирских просторах могут разместиться десятки иноземных государств!!! Но старообрядцы с Божьей помощью одолели-таки это невообразимо огромное пространство.

Теперь им предстояла большая работа по устройству поселения, но никто не роптал — все понимали, что, как на голом камне трава не растет, так и без труда жизнь не налаживается.

Выбрав для строительства скита-деревни пологий увал, неподалеку от речушки, Маркел объявил: «Негоже нам, православным, ютиться дальше в сырых землянках. Избы будем ставить добротные, дабы потомство наше здоровым духом крепчало. Зимы здешние суровей расейских, потому и готовиться надобно основательно. Рыбы в достатке ловить, мясо вялить, орехи колотить, дрова готовить, коренья копать. Хорошо потрудимся — выживем, послабу себе дадим — пропадем!»

Освятили облюбованное место, отслужили молебен и споро взялись за дело. С расчищенного от леса увала с утра до вечера несся дробный перестук топоров, звон пил.

Места под избы выбирали так: раскладывали на земле куски толстой коры и через три дня смотрели — если под корой пауки да муравьи — плохое место, если дождевые черви — подходящее. На исходе шестой седмицы, когда мягкую хвою лиственниц окропили рыжими пятнами первые утренники, на увале поднялось несколько желто — стенных, слезящихся янтарной смолой жилых построек, а как снег лег, так и просторный, с расчетом на подрастающее пополнение, молельный дом вырос.

Все постройки освятили нанесением на стены изображения восьмиконечного креста и окропили святой водой. Теперь можно было и жить, и служить по чину.

Но раньше всех у студеного ключа, впадавшего в речушку, выросла курная баня с каменкой для томления в жарком пару — первейшая отрада русского человека. После ее посещения, исхлеставши тело духмяным березовым веником, всякий молодел, светлел: морщины разглаживались, хворь отступала. Недаром на Руси говорят: «Кто парится — тот не старится». Можно только дивиться тому, что, по заветам византийских монахов, мытье с обнажением тела считалось грехом. Слава богу, этот неразумный для северной страны посыл русским православием не был принят, и вековые обычаи мыться в бане с веником не только держатся, но и укрепляются, несмотря на греческие проклятия.

Время пролетало в каждодневных хлопотах: труд до седьмого пота и молитвы, молитвы и снова труд. На трапезу уходили считанные минуты. Отдохновение? О нем и не думали — приближалась зима!

С Божьей помощью успели насушить грибов, изрядно наловить и навялить рыбы, собрать брусники, клюквы, набить орехов. Потом, уже по снегу, готовили дрова, строили для дошедших лошадей и четырех коров, купленных у устьордынских бурятов, бревенчатый сарай. И даже соорудили из врытых стоймя в землю и заостренных сверху бревен ограду. Получился настоящий скит.

Однако наипервейшим делом поселян всегда было служить Господу и угождать Господу. Служить и угождать не столько словами, сколько делами, ибо в Соборном Послании святого Апостола Иакова сказано: «Вера без дела мертва есть». В двунадесятые праздники богослужение свершали особенно усердно: вплоть до восхода солнца.

Духовную брань промеж собой не допускали. Жили единым уставом, Варлаамом писанным, согласно помогая друг дружке. И никакие происки и соблазны дьявола не могли нарушить лад в общине, ибо сама их благочестивая жизнь отстраняла от всего лукавого.

Зима явилась в одну ночь. Вчера еще было довольно тепло, сухо шелестели под ногами опавшие листья, и — на тебе! — за ночь тайга и горы покрылись глубоким саваном, загнавшим в теплые норы и дупла все живое, а главное, к неописуемой радости людей, сгубившим наконец проклятущую мошкару.

Через пару недель ударил и лютый мороз. Лед на речушке от вцепившейся стужи трескался, а ненадолго выглядывавшее солнце, еле пробиваясь сквозь витавшую в воздухе изморозь, не грело.

Первая зимовка на новом месте далась тяжко. Хлеба не хватило даже на просфоры[21].

Маловато заготовили и сена для скотины: зима оказалась длиннее и студенее, чем ожидали. К весне люди стали страдать еще и от нехватки соли. Слава богу, хоть дров было с избытком — не мерзли.

После крещенских морозов не выпадало и пары дней без пурги. Ветер, сгоняя с гор густые залпы снега, сутками яростно бился о бревенчатые стены, заметая все, что возвышалось над белым покрывалом. В его реве слышалась затаенная глухая угроза. Забравшись в трубу, ветер завывал особенно тревожно. Двери в домах пришлось перевесить с тем, чтобы они отворялись внутрь избы — за ночь так наметало, что их засыпало до самого верха. Скитники, по первости пытавшиеся прокапывать в снежных наметах между постройками траншеи, бросили это бессмысленное занятие и стали ходить за дровами и к хлеву, кормить коров и лошадей, чуть ли не по крышам.

От голода поселенцев спасла охота. На лосей и зайцев в основном. Мясной бульон и строганина из лосятины с лихвой возмещали нехватку других продуктов. Так, благодаря терпеливости, усердному труду и приобретенному в пути опыту, студеную снежную пору пережили с Божьей помощью без потерь.

* * *

Весна! Ее живительный натиск разбудил ручьи. Оттаявшая земля источала дух прелых листьев. На ветвях набухали смолистые почки. Вербы у реки покрылись нежным, желто-серым пухом. Молодая травка, с трудом пробивая сплошную коросту прошлогодней листвы, торчала изумрудной щетиной, особенно яркой на фоне белых наледей. На разлившейся речке и старицах буйствовали на утренней и вечерней зорьках пернатые. Треск крыльев, свистящий шум прилетающих и улетающих стай, плеск воды заполняли в эту пору воздух. После многомесячной тишины и спячки это было подобно извержению жизненной лавы.

Новоселы радовались, как дети, обилию птиц, сочным побегам дикого чеснока, первым желтеньким цветкам мать-и-мачехи, расцветшим на южных склонах. Еще бы: только что закончился строгий пост, и они все изрядно исхудали. С Божьей помощью охотник Игнатий разыскал глухариный ток и с дозволения наставника Маркела наладился промышлять слетавшихся на любовные утехи грузных, краснобровых таежных красавцев. Для их поимки он соорудил между кустами невысокие загородки с воротцами и насторожил ловушки. А при охоте на оленей и коз его выручала неказистая, но с отменным боем кремневка.

За лето внутри скитской ограды выросло еще девять крепко рубленных изб, с широкими крылечками под навесом. Теперь все семьи имели отдельные жилища. В каждой избе два окна на лицо и по одному сбоку. Лицевые окна и карнизы украсили резными узорами. Их рисунок ни на одном доме не повторялся. Наученные горьким опытом миновавшей зимы, новоселы соорудили между всеми постройками, для защиты от снежных заносов, крытые переходы.

Сами дома покоились на высоких подклетях. Неподалеку летники, амбары. У крайних изб торчали две смотровые вышки. Посреди поселения красовался молельный дом с иконостасом внутри и деревянным билом[22], подвешенным над крыльцом, — для призыва на службу или сход. На задах устроили огородные грядки под капусту, лук да морковь с редькой.

Приверженцы старых порядков обрели наконец долгожданное убежище.

За частоколом, опоясывавшим скит, сразу, как сошел снег, расширяя поляну, начали валить деревья. Корчевали, вырубали толстые ползучие корни: очищали под пашню первые лоскуты «поля». Потом каждый год ее всем миром наращивали, защищая от набегов диких зверей лесными засеками.

Самый возвышенный участок отделили от пашни изгородью. На нем содержались, под охраной собак, лошади и коровы. Возле дома Маркела под приглядом петуха рылись в земле три курицы. Хоть и немного лошадей и коров было в скиту, но все равно не один стог надо было сметать на лесных полянках, чтобы хватило до следующей косовицы.

Как только прогревалась, отходила от стужи земля, начиналась полевая страда. Трудились в эту пору все. Бабы на огородах сажали овощи. Мужики на отвоеванных у тайги делянах пахали, разваливая сохой с железными присошниками бурые, влажные комья густо пахнущей земли, потом боронили и приступали к севу. Тут уж и подрастающей детворе приходилось подключаться — бегать по пашне и гонять грачей, чтобы те не успели склевать зерна ржи, ячменя и проса до того как борона прикроет их землей. Одну деляну оставляли под драгоценную картошку. Родилась она здесь на славу.

Из-за малости пашни, в первые годы в ржаную муку для выпечки хлеба добавляли размолотые в ступе высушенные корневища белой кувшинки. Питались же пока создавали запасы зерна, в основном похлебкой из мяса да ягодами с орехами.

Трудно давался хлеб в этих краях. Одна только корчевка сколько сил отнимала! Но как благостно было видеть среди дикой хвойной чащобы небольшую, колышущуюся волнами золотой ржи деляну — летом или сложенные крестцами снопы — осенью. Все это живо напоминало родимый край. Уже в первую жатву новопоселенцы были изумлены результатом: хлеба здесь не только вызревали, но и родили завидный, много лучший, чем на Ветлуге, урожай.

Боголюбивые скитники строго блюли посты. В свободное от молитв время они, наряду с полевыми работами и заготовками съестных припасов, ладили домашнюю утварь, выделывали кожи, кроили и шили из них одежды, сидя за пяльцами, вышивали пелену, занимались рукоделием, кололи дрова, корчевали деревья.

Детей с малых лет учили беспрекословному послушанию, без своенравия, в смиренной любви ко всему живому. Занимался с ними в молельном доме сам Маркел. Обучал грамоте и Слову Божьему. После занятий детвора летом играла в городки[23], лапту; зимой они катались на салазках, рыли в глубоких сугробах лабиринты снежных пещер.

В пору редких посещений уездного городка, находившегося в сотнях верст от них, старообрядцы с грустью и сожалением отмечали там блуд, пьянство, слышали речь, обильно испоганенную постыдными словами. Виденное только укрепляло их веру в то, что обособленность разумна, а соблюдаемое ими вероисповедание единственно праведное.

Так прожили ветлужцы без малого тринадцать лет и полюбили угрюмую байкальскую тайгу и окружавшие их горы, как отчий дом. Щедро поливаемая потом земля в ответ благодарно кормила их.

Правда, однажды случилось бедствие, наделавшее немало убытку и беспокойства. В горах прошли обильные дожди, и по реке прокатился паводок невиданной силы. Ревущий поток, несший на себе коряги, валежины, камни, упорно подмывал цепляющиеся изо всех сил плетями корней за берег деревья. Корни от натуги лопались и зеленые великаны, склоняясь все ниже и ниже, в конце концов с плеском рушились в объятую непонятным гневом воду.

Наводнение унесло бани, но больше всего скитников огорчило то, что смыло треть пашни с уже туго налившимися колосьями ржи и ячменя. Однако эти потери, в сравнении с последовавшими через год, как оказалось, были пустячными…

Налетела беда на их скит нежданно-негаданно. Удалой люд разведал в окрестных горах на галечных косах студеных речушек богатые россыпи золота, и тихий, благодатный край в однолетье охватила золотая лихорадка.

Потянулся сюда разношерстный лихой люд. Кто мыть золото, кто скупать, кто, собравшись в ватаги, грабить и тех и других. По ручьям росли, как грибы после дождя, стихийные поселения. Следом, для проведения описи и сбора налогов, заявились государевы чины. Неспокойно стало в дремавшей прежде округе.

Добрались казаки в начале апреля по прелому снегу перед Пасхой и до скита старолюбцев.

— Отворяй ворота, ревизия, по приказу генерал-губернатора, — зычно проревел подъехавший на санях в новехоньком мундире, перетянутом скрипучими ремнями, молодой подъесаул.

За ограду вышли Маркел, Никодим и трое из братии.

— Ты уж прости, чуж-человек. К нам в скит не можно. Мы с миром дел не имеем. Живем потихоньку, никого не трогаем и сами своих уставов никому не навязываем, — степенно и твердо заявил Маркел.

— Я тебе покажу, чертова образина, «не можно»! — заорал разъярившийся чин и приставил остро заточенную саблю к шее ослушника. — Бунтовать вздумал? Прочь с дороги! На каторгу в кандалах упеку!

Стоявший сбоку Колода, детина медвежьей силы, не стерпев прилюдного оскорбления наставника, так хватил пудовым кулаком обидчика по голове, что свернул тому шею. Офицер рухнул на снег замертво. Перепуганные казаки подхватили тело командира и спешно развернули сани обратно.

— Еще покажитесь, двоеперстцы треклятые, отродье недобитое, — прокричал один из них, отъезжая.

Маркел, осознав весь ужас и страшную нелепость происшедшего, наградил Колоду полновесной затрещиной:

— Кротостью и смирением надобно бороться со злом. Ответ на удар вызывает новый удар, а кротость, наоборот, гасит его.

Верзила воспринял внушение как должное, не посмев даже рта открыть.

Никто не заметил, как в начале этой стычки с дальних грузовых саней скатился на снег и заполз под разлапистую ель связанный человек. Когда ржание коней и гиканье казаков стихли, беглец несмело подал голос:

— Эй, почтенные!

Все еще топтавшиеся у ворот скитники невольно вздрогнули:

— Спаси Исусе и помилуй! Кто здесь? — прогудел Колода.

— Лешак я — казачий пленник. Развяжите, благодетели!

Колода с Никодимом опасливо приблизились и, перекрестившись, сняли путы с рук лежащего.

Со снега поднялся крепкотелый, простоватый с виду мужик, в вонючем коричневом зипуне, в грязных чунях и онучах[24]. Весь квадратный, с короткими, словно обрубленными, руками, с торчащими, черными от въевшейся грязи пальцами. На загорелый лоб из-под плотно надетой шапки выбивались немытые вихры густых темно-рыжих волос. Взъерошенная бородища, медно поблескивая в лучах заходящего солнца, укрывала широкую грудь. Из-под мохнатых бровей хитровато буравили скитников прищуренные глазки. Судя по повадкам, человек бывалый и ухватистый.

— Воистину лешак! Кто таков и откель будешь?

— Вольный я, без роду и племени. Нынче в старателях удачу пытаю, — дробной скороговоркой отрапортовал арестант.

— И давно промышляешь?

— Да где уж! Мне от роду-то всего двадцать три.

Скитники изумленно переглянулись: на вид бродяге было за тридцать.

— За что ж повязали?

— Дак золотишка чуток намыл. Хозяин питейного заведения прознал про то. Не погнушался, пройдоха, чирей ему в ухо, и по бражному делу обобрал, а утром, шельма, сам же и указал на меня, яко на беглого колодника с Ангары-реки, холера ему в дышло. Правды-то в этих чащобах не сыщешь — поди медведю жалуйся. Но Господь милостив — вас, спасителей, послал. Благодарствую вам, люди добрые! — Лешак отвесил обступившей его братии низкий земной поклон. — А подъесаула ты, дядя, крепко огрел! Силен! Чирей тебе в ухо, — уважительно добавил он, обращаясь к Колоде. — Токо вот што я скажу: таперича оне от вас не отвяжутся.

Одно слово — бунт! Как пить дать вышлют карательну команду. Иха власть велика! Надоть уходить вам отсель, покуда не поздно. Иначе не миновать смертной казни зачинщикам, да и остальных в кандалы и на каторгу. А дома ваши в разор пустят.

— Спору нет, грех свершен великий, да ведь ненароком, не по злому умыслу. Молитвами и покаянием искупим его. А казаки вряд ли скоро явятся: через пять — шесть дней пути не станет — распутица, до уезда же только в один конец седмина ходу. Но что верно, то верно: оставаться нам здесь не след — житья проклятые щепотники теперь тем паче не дадут, — рассудил Маркел.

На соборе решено было по речке уйти на Лену и в тамошних горах искать глухое, безлюдное место.

По распоряжению наставника братия, не мешкая, отправилась готовить лес для лодок. Никодим, выбирая подходящие для роспуска на доски стволы, заметил Лешака, кружившего неподалеку.

— Дозволь, почтенный, слово молвить, — вместо приветствия выпалил старатель, поспешно стянув с головы шапку. — Можа, негоже мне в чужи дела соваться, да помочь ведь могу. Прибился к нашему прииску ишо осенью один схимник, вашего староверческого роду-племени, человек души ангельской. Так вот, сказывал он мне однажды, што ведом ему на севере скит потаенный, Господом хранимый… Я и подумал: ежели пожелаете, могу доставить того схимника к вам для расспроса, тока с условием, што, коли столкуетесь, то и меня туды прихватите. Можа золота самородного али шлихового там сыщу. Мне тамошние места слегка знакомы: с казаками из Алдана в острог ходил, а скит тот заповедный где-то в тех краях.

— Такое надо с братией обсудить, — сдержанно ответствовал Никодим.

Вечером скитники долго ломали головы над предложением Лешака, взвешивая все «за» и «против». Сошлись на том, что встреча с монахом будет не лишней: вдруг он и вправду скажет что дельное.

Поутру вышли к уже стоявшему у ворот Лешаку.

— Вези своего знакомца, послушаем его самого. Только вот как ты его доставишь? Снег-то поплыл, того и гляди вода верхом хлынет!

— Пустячное дело! До нашего прииска ежели напрямки не далече. Коли дадите коня и хлеба, то мигом обернусь.

Через день Лешак действительно привез худого высокого человека неопределенного возраста с голубыми, прямо-таки лучащимися добротой и любопытством глазами на прозрачном, кротком, точно у херувима, лице, в драной рясе из мешковины и длиннополой домотканой сибирке, висевшей на нем, как на голом колу.

Сотворив уставные метания[25] и обменявшись приветствиями, все зашли к Маркелу и долго, дотошно пытали монаха:

— Правда ли, что есть на севере потаенный староверческий скит? Бывал ли он сам в нем? Далеко ли до него? Крепко ли то место? И верно ли, что беспоповцы там живут?

— Доподлинно ведаю, есть такой беспоповский скит. Сам живал в нем — я ведь тоже беспоповец, только бегунского толка[26]. Сторона та пригожая. Отселя верст, пожалуй, с девятьсот будет. Дорогу я вам обскажу в подробностях, но прежде хотел бы потолковать очи на очи. — При этом схимник кивнул Никодиму и вышел из избы.

Отсутствовали они не долго. О чем беседовали — неведомо. Вернувшись, схимник принялся рисовать карту, давая по ходу подробные пояснения.

— А сам скит-то где будет?

— Вот здесь, в этой впадине… Только нет к нему иного пути, окромя водного. Поторапливаться вам надобно. Даже до прииска слух докатился, что на вас карательный отряд готовют. Как вода спадет, так вышлют.

Монах отвесил поясной поклон и со словами «Храни вас Бог, братушки» уехал обратно на Никодимовой лошади.

Покамест мужики мастерили лодки-дощанки, конопатили, смолили бока, крепили мачты, женщины паковали скарб, сшивали для парусов куски полотна, собирали провиант в дорогу. Лошадей и коров пустили под нож, а нарезанное тонкими ремнями мясо коптили, вялили в дорогу.

Как только проплыли крупные льдины, снесли приготовленное к речке. Дружно волоком по каткам стянули к ней и суденышки. Все было готово к отплытию. Уж и бабы, с тепло одетой ребятней, собрались на покрытом галькой берегу.

Никодим с Маркелом покидали скит последними. Они окинули его прощальным взором, смурно переглянулись:

— Эх, сколько годов здесь прожили: и горести и радости познали, к каждой избе, к каждой тропке привыкли. Огорчительно предавать огню политое потом хозяйство, но не оставлять же его христопродавцам на поругание! — молвил Маркел. Никодим молча кивал головой.

Тяжко вздыхая, они запалили избы и пошли к реке…

СНОВА В ПУТИ

Караван плоскодонок, подхваченный весенним половодьем, лихо несся по стремнине реки. Волны, разбиваясь о дощаные борта, то и дело захлестывали в лодки, орошали беглецов ледяными брызгами. Женщины и детвора зябко ежились, а мужики не обращали на брызги внимания: они едва успевали отталкиваться шестами от угловатых глыб, норовящих своими мокрыми выступами опрокинуть утлые суденышки и отправить людей в бурлящую утробу своей норовистой хозяйки — реки.

Позади разрасталось жуткое зарево с клубами черного дыма. Оглядываясь время от времени в сторону горящего поселения, суровые старообрядцы смущенно сморкались, иные не скрывали своих слез, а бабы и вовсе ревели как белуги: великих трудов и обильных потов стоило общине укорениться, обустроиться в этих диких местах.

Поутру третьего дня, обгоняя караван, вдоль берега пронеслась белой метелицей, оглашая округу трубными криками, стая лебедей. Вслед ей ринулся холодный ветер: предвестник ненастья. По воде побежала кольчужная рябь. Отражения берегов покоробились, закачались. Вскоре зашептал частый, мелкий дождь. Река потемнела, нахмурилась. Мохнатые тучи, слившись в сплошную череду, беспрерывно сыпали студеную влагу на унылую пойму, рассеченную извивами русла. Временами дождь, словно очнувшись, начинал хлестать напропалую, ниспадая на землю колышущимися завесами.

Все промокли, задрогли. Тревожась за здоровье ребятни, Маркел распорядился причалить к берегу и разбить на взгорке лагерь. Спешно соорудили из жердей каркасы, покрыли их толстым слоем лапника и залегли в ожидании конца ненастья. Прошли сутки, а дождь все лил и лил.

Вода в реке стала прибывать. Берега раздвигались прямо на глазах. Быстрый подъем воды был связан еще и с тем, что вечная мерзлота не давала возможности дождевой влаге уходить в землю и она почти вся скатывалась в русло. Поэтому здешние реки в паводок представляют собой неукротимую стихию с бешеным, непредсказуемым норовом. Вырвавшиеся из берегов потоки в слепой ярости все смывают на своем пути, громоздят на излучинах огромные завалы. Запертая река порой вынуждена пробивать новое русло прямо через вековую тайгу, оставляя старому, забитому стволами ложу удел тихой и мелководной протоки, зарастающей со временем.

Стан староверов располагался на высоком, вытянутом мысу. Его покрывали сплоченные ряды елей и лиственниц. Вдоль берега росли береза, рябина, шиповник. Казалось бы, здесь, на лесистом возвышении, ничто не могло угрожать путникам. Каково же было их удивление, когда, проснувшись утром, они обнаружили, что со всех сторон окружены водой: своевольная река за ночь промыла перешеек излучины и, укоротив таким образом свой путь к морю, заодно отрезала людей от коренного берега.

К счастью, дождь, медленно ослабевая, удалялся. Сквозь вороха туч ударили истомившиеся в заточении лучистые столбы. Лес, залитый живительным светом, загорелся празднично, весело.

Караван, не мешкая, покинул новорожденный остров. Замутившаяся вода, грозно поблескивая золотистой чешуей, увлекла, понесла дощанки мимо вздрагивающих под напором воды подтопленных деревьев. Искусство кормчего теперь состояло лишь в том, чтобы не сойти с основного стрежня и не врезаться в какую-нибудь корягу или залом.

На исходе одиннадцатого дня полноводный поток вынес караван на широкую реку. Беспрестанно собирая притоки, она и дальше продолжала раздаваться вширь. Местность изменилась. Горы расступились, смягчились их очертания. Появилась возможность поднять паруса. Хлебнув попутного ветра, они повлекли суденышки на север, мимо крупноствольных лесов, чередующихся то разводьями унылых марей, укрытых пружинистыми мхами, куртинами низкорослой голубики, то взъерошенными перелесками чахлых березок и лиственниц.

Сколь жалки на вид эти корявые, сутулые упрямцы, вступившие в схватку с безжизненной заболоченной почвой: вершины засохли, стволики хилые. Растут, бедные, заваливаясь в разные стороны, с трудом держась разлапистыми корнями за мягкую моховую подушку. Некоторые, словно намереваясь искупаться, вошли в воду и остановились. Иные же упали, и только растопыренные широким веером корни высовываются из воды, как руки тонущих. Но не будь этих отважных первопроходцев, некому было бы создавать почву для наступления высоко — ствольных лесов.

Встречались и обрывистые берега с льдистыми выходами вечной мерзлоты. С их краев прямо в воду свисали лохмотьями огромные куски дерна.

Побережья безлюдны. Только однажды раскольники увидели три коптящих небо остроконечных берестяных чума коренных жителей — эвенков. Чуткие глазастые собаки кочевников первыми высыпали на берег разношерстной стаей и дружным лаем подняли переполох в стойбище. Из чумов вышли пестро одетые краснощекие эвенкийки и детвора. Увидев караван больших лодок с белыми полотнищами на длинных жердях, они застыли, будто припаянные морозом.

Чтобы избежать лишних разговоров, осторожные старолюбцы решили не останавливаться. На ночлег устроились далеко за полночь верст через семнадцать.

Шел двадцатый день пути, когда в речном просвете вновь замаячили острозубые гребни хребтов. Люди сразу оживились: из дорожных наставлений схимника следовало, что скоро сворачивать в приток, вливающийся в основной поток сквозь узкое, словно прорубленное мечом, ущелье.

Все сошлось. К полудню следующего дня подплыли к островерхому камню, одиноко торчащему посреди реки. Сразу за ним взяли вправо и зашли в теснину из громадных скал, похожих на лица каменных богатырей, грозно и угрюмо взирающих на незваных гостей. На «карте» это место было обозначено как «чертова пасть». В скором времени путникам довелось убедиться в меткости названия.

Саженей через семьсот стены теснины расступились, по берегам появились косы и отмели, но уже через версту межгорная долина, сжимаемая отрогами, вновь сузилась. Отсюда вверх по течению поднимались на шестах. Вот уж где попотеть пришлось! Мужиков выручала отработанная слаженность: все, кто стоял с шестом, одновременно, по команде кормчего, отталкивались, сколь доставало силы, от каменистого дна. Лодка, под надсадный крик людей, рывком шла вперед и за этот миг мужикам следовало без промедления вновь перебросить шесты вперед, под себя, и опять дружно, что есть мочи, оттолкнуться. И так многие тысячи раз!

Утром четвертого дня, с начала подъема, обогнули отвесный отрог. Долина за ним расширялась и речка разделялась на два рукава. Неукоснительно следуя дорожным наставлениям, «флотилия» дощанок направилась в правый, более полноводный рукав, с прозрачной, изумрудного отлива, водой. Слепящие блики солнца красиво метались на ее высоко подпрыгивающих бурунах.

По берегу, вдоль самой кромки воды, давя пеструю цветную гальку, навстречу им брел медведь. Заметив караван, подслеповатый зверь встал на задние лапы и, приложив к глазам переднюю, пытался понять, кто же вторгся в его владения. Сослепу приняв дощанки за плывущие коряги, он успокоился и продолжил прерванное занятие — ворочать валуны, слизывая с их влажных боков любимое лакомство — личинки ручейника. Следом показался второй косолапый. Тоже уставился на караван и для острастки заревел: мол, плывите, но знайте — хозяин тут я.

Дальше на отмели, нахохлившись, стояли, нацелив вниз клювы, цапли. Они с подозрением косили желтыми глазами и на всякий случай отлетели в глубь заводи, обрамленной осинами с городищем гнезд, по три-четыре на каждой.

Лодки меж тем упрямо продвигались к громадам пепельных хребтов, изрезанных лабиринтами ущелий. В глубоких разломах и нишах белые отметины снега. Горная, неприступная страна! Все здесь было необычно. Дико, очень дико и голо кругом. На скалах выживали только желто-серые лишайники.

Берега прорезавшей нагорье речки вздымались здесь на сто сажен и были так близки друг к другу, что солнце в эти каменные теснины заглядывало лишь в середине дня. Сверху с них искристым бисером беззвучно ниспадают белобородые водопадики. Попав в столь мрачное, неприютное царство, люди даже оробели от обступившего их холодного, неприступного величия.

Отвесные стены испещрены пластами разноцветных пород: то серых, то желтых, то красноватых. Перед путниками как бы раскрывались страницы летописи, запечатлевшей несчетное число лет жизни на земле. Но они не задумывались об этом. Для них это была просто мрачная теснина, которую следует как можно быстрее проплыть.

На каждой стоянке шебутной Лешак в поисках знаков золота мыл песок. Но ничего путного в пробах не находил: в лучшем случае выпадали один-два знака.

Сжимаемая хребтами, река становилась все напористей и бурунистей. Кипя и пенясь, без устали мчала она свои воды по уступам и извивам каменистого ложа. Сила течения местами была столь велика, что сквозь шум потока доносились глухие удары перекатываемых водой валунов.

С утра шлось полегче. К полудню же оживал дремавший в верховьях речки ветер. Разгоняясь по узкой трубе каньона, он в союзе с бегущей навстречу водой, старался повернуть лодки вспять. Вероятно, другие впали бы от накативших препятствий в отчаяние, но непреклонные староверы, невзирая ни на что, упорно продвигались вперед. Было в этих людях нечто сильнее мускулов. Это «нечто» — сила ДУХА, позволяющая совершать невозможное. Дружно наваливаясь на шесты, они рывком, раз за разом проталкивали лодки вперед. Соленый пот заливал глаза, рубахи липли к спинам, а груженные дощанки вершок за вершком ползли к цели.

В местах, где течение было особенно стремительным, за шесты брались и бабы. Особенно ловко орудовала им супружница Прокла — дородная Марфа. Несмотря на солидный вес и неповоротливость, она не уступала иным мужикам. Когда все изнемогали от усталости, Маркел объявлял остановку для отдыха.

На одном из порогов лодку, в которой плыл Никодим, развернуло поперек русла. Мощное течение подхватило неуправляемую, залитую водой посудину и затянуло под скалистый прижим. Слава Богу, никто не утоп. Однако водоверть унесла немало полезной утвари. Больше всего расстроила утрата двух топоров и пилы.

Чем ближе к истокам, тем строптивее, норовистее становилась речка. Вскоре она превратилась в череду водопадов. Упругие, лоснящиеся потоки, низвергаясь со ступенчатых уступов, ударялись о скальное дно и иступленно бушевали в выбитых за многие столетия каменных котлах, сотрясая своим ревом округу.

Над всем этим многоголосием висели белесые облака водяной пыли, орошавшие скальные берега. Путникам в некотором смысле повезло. Выпал как раз тот редкий час, когда солнце заглянуло в каньон и над каждым сливом зажглась лучезарная радуга — арочные ворота в сказочный, неведомый мир, из которого то и дело выпрыгивали хариусы, с цветистыми, словно отражения этих радуг, высокими спинными плавниками. Всю эту картину обрамляли отвесные скалы, контуры которых терялись во влажной дымке.

— Неужто все, дальше не пройти?!

Братия пригорюнилась. Дергаясь от толчков шестами, подползла и пристала к берегу последняя, седьмая, лодка с Маркелом. Осмотревшись, он прокричал, стараясь пересилить шум воды:

— Надо искать волок. Я и Колода пойдем вон к той расщелине, а Никодим с Тихоном переплывите речку и осмотрите противоположный берег. Потом решим, где сподручней обходить. Остальным пока отдыхать.

Разведчики вернулись только к вечеру. По правому берегу, который исследовали Никодим с Тихоном, обход оказался неудобным — расщелины слишком крутые. Решили пробиваться по левому. Из стволов, застрявших на береговых уступах, во время паводка, изготовили катки. К днищам лодок для большей сохранности подвязали полозья — обтесанные березовые жерди. Подъем планировали начать с утра, но до полудня не могли тронуться — плотный туман затопил ущелье, точно густой серый дым от костра, заваленного сырыми ветками.

Чтобы выбраться на пологий участок, пришлось до вечера затягивать лодки в верховья ключа, стекавшего по расщелине, а потом уже с утра следующего дня потащили их по каменному плато до обширного снежника, заполнявшего котел между скальными грядами. Одна из скал в этой гряде напоминала циклопическую голову плосколицего идола. Он смотрел на измученных людей, скривив рот в злорадной ухмылке.

На его плешивой макушке стояли бараны-крутороги. Залюбовавшись грациозными животными, путники невольно остановились. Табунок насторожился и бросился вниз. Самый лихой баран, забежав на оледеневший снежник, покрывавший северную «щеку» идола, вдруг сел на круп и молодцевато покатился вниз. Люди затаили дыхание: казалось, рогач неминуемо разобьется о камни, лежащие у подножия, но в самый последний момент круторог ловко вскочил на ноги и, оказавшись уже впереди всех, как ни в чем ни бывало скрылся за грядой.

От оледеневшего снега, годами копившегося и прессовавшегося в этом котле, веяло холодом и сыростью. Люди из лета как бы угодили в зиму. Зато плоскодонки скользили по природному «катку», длинным языком сползавшему к берегу выше водопадного места, как по маслу. Для того чтобы они не разгонялись, их даже приходилось придерживать сзади.

Речка выше каскада порогов приняла их приветливо, без кипучей толчеи волн… Обход так измотал людей, что на ночевку встали, не дожидаясь вечера. Лешак, не мешкая, спустился на косу и промыл в лотке песок. В шлихе собралось около семидесяти крупных зерен пластинчатой формы. Сгрудившись в головку, они, как угли гаснущего костра, испускали тускло-желтый свет. В глазах старателя загорелся азарт и лихорадочно запрыгали искорки алчности. А когда он обнаружил в прибрежной гальке тяжелый угловатый самородок размером с картофелину, то и вовсе в раж впал: принялся дико вопить, плясать, сотрясая поднятые в невообразимом восторге руки… Наконец старатель утихомирился и, шмыгая мясистым носом, объявил:

— Благодарствую, братушки, уговор соблюли. Я здесь остаюсь. Вам же желаю обрести то, чего ищете!

— Ну что ж, вольному — воля, а спасенному — рай, — дивясь и в то же время тихо радуясь, ответствовал Маркел. — Может, еще и свидимся когда… Отдели ему, Марфа, снеди без обиды.

На следующий день на шестах отмахали сразу четырнадцать верст. Но радость была недолгой: речка вошла в очередной горный узел. Горы! Кругом горы! И справа и слева горы, горы, горы, вершины которых теряются в клубах тумана. На мрачных скатах угрожающе торчат зубья скал. С каменистых выступов низвергаются жемчужными нитями ручьи. А в тесном ущелье мчит, беснуется обезумевший поток, супротив которого медленно, но упорно ползут лодки.

Вскоре речку покрыли новые пороги: гряды базальтовых «сундуков», выставивших из воды мокрые, отполированные крышки. Холодная вода неслась между ними так быстро, словно пыталась согреться. Мужики, одолевшие уже немыслимое число преград, в сомнении зароптали:

— Может, тот схимник со злым умыслом нас сюда спровадил?

— Да и Лешак, похоже, неспроста отстал!

Уловив перемену в настрое общины, Маркел воскликнул:

— Терпите, братцы, Господь нас испытует. Не гневайте нашего Владыку и Благодетеля унынием. Будем веровать в Его милость. Прежде здесь люди проходили? Проходили. Так неужто мы не сдюжим, отступимся? Мы ведь почти у цели!

Уверенность наставника благотворно подействовала на путников. Все сразу приободрились, усталые лица посветлели, в глазах вновь загорелся огонь веры.

На шестах по порогам подниматься было немыслимо, а обходить невозможно — берега очень крутые. Поэтому решили тянуть лодки по-бурлацки, на веревках, привязанных к носу и корме. Бородачей выручало то, что вдоль одного из берегов всегда можно было идти вброд. Но продвигались медленно, так как приходилось то и дело проводить дощанки меж камней, одолевая мощные сливы.

СКИТ «КЕДРОВАЯ ПАДЬ»

На второй день бечевания[27] измученные путники увидели в проеме каньона лесистую впадину, закрытую с севера и юга мощными острозубыми хребтами. Более высокий, северный, венчался цепью снежных шапок, вокруг которых разбрелись отары кудлатых облачков. Над самой же впадиной небо было чистое, нежно-синее.

Строптивая речка, уже получившая название Глухоманка, брала начало с ледника на восточном, невидимом отсюда стыке хребтов. Сбежав по ступеням предгорий во впадину, она успокаивалась, и дальше шли на шестах играючи. Мужики не заметили, как отмахали версты четыре. Перед двугорбым холмом спохватились и свернули в заводь, оправленную на всем протяжении полосой кремового песка. С него нехотя взлетел жирный лоснящийся глухарь, клевавший мелкие камушки.

На светлом, как русская горница, склоне холма, покрытом могучими кедрами, подступавшими прямо к речной косе, было покойно и уютно. Вокруг царила такая неземная тишина, что у изнуренных путников возникло ощущение, будто этот райский уголок был сотворен только что, перед самым их прибытием.

— Братушки, лепота-то какая! Прямо земля обетованная, — восторженно выдохнул Глеб. — Сдается мне, что это та самая впадина, о которой сказывал схимник!

— По всему выходит, что так оно и есть. Передохнем, а там обсудим, как далее быть, — распорядился Маркел, вынимая топор, заткнутый за пояс.

Надорванная небывало тяжелым переходом, братия с нескрываемой радостью повалилась на теплый, крупнозернистый песок. А детвора, истомившаяся в тесных лодках, пустилась играть в догонялки. Голосистое эхо разнесло по долине речки звонкий смех расшалившейся ребятни.

Немного отдохнув, самые нетерпеливые мужики, не мешкая, отправились исследовать окрестности. Тайга открылась богатая. Изумляло обилие следов и помета дикого зверя. Как выразился охотник Игнатий:

— Дичи тута — что мошкары!

— Всех пород звери — не оголодаем! — согласился Прокл.

С деревьев то и дело слетали стаи непуганой дичи: спесивые тетерева, грузные глухари, бестолковые рябчики. Тараня кусты, с шумом разбегались олени. Спасаясь от их копыт, с тугим треском от крыльев, выпархивали из травы куропатки. По толстым ветвям кедров сновали жизнерадостные белки. Время от времени порывы верхового ветра срывали увесистые, смолистые шишки. Они глухо шлепались о землю, расцвеченную солнечными пятнами. Ноги мягко пружинили на толстом ковре из длинной, рыжей хвои. За холмом, в низинке, на прогалинах, окруженных елями, взор радовали заросли голубики, усыпанной матово — синими ягодами, красные россыпи поспевающей клюквы, брусники.

Уверенный, что искомый скит где-то поблизости, очарованный не менее других, Маркел, повернувшись к Никодиму, произнес:

— Каково благолепие! Здесь бы и обосноваться, да сперва своих братьев найти надобно.

От этих слов Никодим сразу напрягся, помрачнел. Собираясь с духом, он тяжело вздыхал, мял пальцами пучок кедровой хвои. Наконец решился:

— Не гневайся, Маркел. Взял я на себя грех, утаил, по уговору со схимником, что община та поголовно вымерла… С ярмарки холеру занесли, а тут пурга случилась. Люди, в пещерах безвылазно сидемши, так и перемерли один за другим. Только монаха того благочестивого Бог и уберег: он в ту пору на месячное моление в дальний грот удалялся, а когда воротился, узрел сей ужас. Ладно сообразил — сразу ушел… Обители их вон в той горе были, — Никодим указал рукой на каменистую плешину, видневшуюся на склоне северного хребта верстах в пяти-шести от них, значительно левее проема, через который Глухоманка покидала Владину. На ней четко различался ряд черных точек. — Это и есть их пещерный скит. Впадина велика и зело скрыта, а пещеры, сам видишь, далече, нам не опасны. Только ходить туда не след — потому как зараза та, схимник сказывал, шибко живуча.

В этот момент с небес полились торжественные, трубные, берущие за самое сокровенное в сердце, звуки. Они заполнили собой все пространство над впадиной. Собеседники запрокинули головы и увидели журавлиный клин.

— Всевидящий Господь благословляет! — благоговейно произнес Маркел.

Собравшись у костра, братия, выжидательно поглядывая на наставника, взахлеб расхваливала прелести и достоинства кедрового урочища.

— Краше и скрытней пристанища не сыскать, — прогудел Колода.

— Место и впрямь отменное, благостно было б пожить здесь, — поддержал Никодим.

— Ну что ж, братушки, решено: скит здесь ставим, — подвел черту Маркел.

— А как же искомая община? — удивился Пахом. — Сыскать бы надобно.

— Сами как-нибудь обживемся, нам не привыкать, — отрезал Маркел тоном, не терпящим возражений.

— Слава богу! Наконец-то. А то ведь, того и гляди, по земле ходить разучимся — все по воде, да по воде, — обрадованно затараторила повязанная до бровей черным платком словоохотливая Агафья, жена Глеба.

По такому случаю на ужин сготовили полный котел ячневой каши с вяленым мясом и съели всю без остатка, облизав, как всегда, начисто чашки и ложки.

Когда последний человек убрал посуду в котомку, сидевший на валежине Маркел поднялся:

— Братья и сестры, помолимся и спать. С утра за дело. Да благословит нас Господь. Аминь.

Только после этих слов путники наконец уразумели, что ставшая привычной бесконечная и изнурительная дорога закончилась, и даже несколько растерялись от того, что утром не надо будет садиться в валкие лодки и толкать их шестами. Их сердца постепенно наполнялись гордостью и радостью от сознания, что они достигли цели и в этой тяжелой дороге не потеряли ни единого человека. Значит, и вправду шли Богом ведомые.

Истомленная продолжительным переходом община угомонилась быстро. Над становищем воцарилась тишина, прерываемая всхрапыванием мужиков. Луна, разворошив тучи, осветила стан. Только два человека, охраняя покой спящих, почти не смыкали глаз: Маркел и Никодим.

Летом ночи коротки. Как ни устали новопоселенцы, а привычка вставать с первыми лучами солнца взяла верх. Отслужили благодарственный молебен Господу за милостивое соизволение на обживание земли новой. Продолжался он несколько часов. Мужики стояли отдельно от женщин. По завершении благодарений все дружно принялись за работу.

Подходящее для скита место выбрали саженях в ста от берега, на взгорке, где кедры стояли пореже. Поскольку до снега оставалось всего полтора месяца, а путники были вымотаны тяжелым переходом, решили ограничиться пока устройством курных землянок со стенами из сухостоин, сосредоточившись на первоочередном — заготовке припасов для зимовки.

Бабы и дети разбрелись по лесу собирать в берестяные кузова и лукошки ягоды, грибы, орехи. Ребята постарше ловили рыбу. Когда завершился Петров пост, Маркел дозволил охотникам заклать диких зверей. Из кишок оленей, заполненных молотым орехом и залитых кровью, варили вкусные и питательные колбасы. Мужики, кто поздоровее, рыли землянки, вмуровывали в печи котлы для приготовления пищи.

На счастье поселенцев урожай в тот год выдался редкостным. Особенно уродилась любимая всеми брусена. Ее красные, глянцевые ягоды обладают замечательным свойством: моченые, они не портятся годами. Поэтому хранят их прямо в кадках с водой, подслащенной медом.

Белая кувшинка, с крахмалистыми корневищами, здесь не росла, и для выпечки хлеба копали рогоз, заросли которого опоясывали все заводи: нарезанные, высушенные, затем измельченные в ступе, корни рогоза давали питательную муку. Пух из его коричневых, как бы обгорелых, початков добавляли для тепла в подклад зипунов. Длинные листья тоже употребляли в дело: из них плели рогожи и легкие корзинки. Привезенные два пуда ржи не трогали — берегли на посев весной.

Первая зима прошла для скитников в тяжких трудах: наряду с будничными хлопотами с утра до вечера готовили лес для будущих построек. Материал для срубов подбирали бревно к бревну. Волочили их издалека, так как вокруг места, выбранного под скит, росли лишь громадные кедровые свечи в полтора-два обхвата. Иные так вымахали, что задерешь голову на вершину поглядеть — шапка валится. Вот и приходилось искать стволы потоньше по закраинам бора. Спилив подходящее дерево, одни обрубали сучья, другие шкурили, третьи по снегу веревками волочили розоватые стволы к месту поселения.

Зима в этих краях хотя и щедра на солнечные дни, долга, утомительна, а главное, необычайно студена. Чтобы не заморозить детишек, землянки топили часто. Одна из них от огня, перекинувшегося с очага на заложенную сухостоинами стену, выгорела дотла. Слава богу, никто не погиб. Укутавшихся в уцелевшее тряпье Прокла с супружницей и четырьмя детьми забрал жить к себе наставник: его землянка была самой просторной, с расчетом на ведение службы.

В ожидании тепла и Святой Пасхи скитники все чаще посматривали на пробуждающееся солнце, сосульки, свисающие с крыш, вслушивались в повеселевшие голоса синиц. Вот и вокруг стволов крупных деревьев протаяли воронки. С каждым днем они углублялись и расширялись, обнажая лесную подстилку.

На березах из образовавшихся за зиму морозобоин начался «плач». Под ближайшими к скиту деревьями расставили кадки. В них, особенно когда припекало, обильной струйкой стекал сладкий березовый сок. Все с удовольствием пили его, а женщины, сражаясь с морщинами, даже умывались.

Как только сошел снег, первым делом раскорчевали и засеяли делянку рожью. Свободный остаток пашни пустили под огород: благо что Марфа, умница, когда покидали забайкальский скит, захватила с собой в мешочках семена моркови, лука и репы.

После сева и стройка закипела. Посреди двора воздвигли ладный молельный дом. Установили старинный иконостас, привезенный в крепком, кованном железом сундуке. В центре — икона Святой Троицы в золотой ризе. Рядом поставили особо чтимую икону Божьей Матери, оберегавшей их общину от бед аж от самого Ветлужского монастыря.

Четверым бобылям поставили ладный дом с украшением в виде конской головы на охлупе[28]. Семейным дома рубили отдельные. Избы ставили оконцами к центру — «круговое поселение» в традициях общинной жизни. Срубы все из кедра, только молельню и обитель наставника из стволов лиственницы. Внутри жилищ стояла такая свежесть — не надышишься.

Потолки из тесаных плах промазали глиной, а позднее, осенью, засыпали еще и толстым слоем сухой листвы. Венцы проконопатили мхом. Оконца, с крепкими рамами, затянули тайменевыми пузырями. В передней половине выложили из дикого камня большие печи. Вокруг них подвесили к потолку ошкуренные жерди-перекладины для сушки одежды и обуви. А под потолком, за печью, соорудили полати — помост для сна.

В красном углу киот с образами, под ним широкие лавки вдоль продолговатого стола. По стенам деревянные гвозди для одежды, домашней утвари, пучков травы; полки для чашек больших и малых, блюд, жбанов, повыше полочки для хранения мелких предметов. Возле домов ледники, сушильные навесы. Скитники наладились под их защитой вялить выпотрошенную рыбу и нарезанное тонкими ломтями мясо. Все поселение обнесли временной оградой, которую через год заменили высоким заплотом-частоколом из заостренных стволов лиственницы.

После работ и служб по Часослову[29] братия собиралась в избе Маркела. Вели душеполезные беседы. Вслух читали Священное Писание, жития святых, пели псалмы во славу Господа, милостивого к ним каждодневно. Порой под настроение или по случаю праздника слушали игру доморощенного музыканта Онуфрия на свирели или рожке. Кто-нибудь под его музыку затягивал старинную песню. Их они знали во множестве, особенно Марфа и жена Онуфрия — Ксения. Остальные душевно на голоса красиво подпевали.

Онуфрий из обычного рожка извлекал такие переливы, что у суровых скитников невольно выступали слезы. Столько заветных воспоминаний и желаний пробуждали они. Кому-то слышался в них колокольный звон, запомнившийся с детства, кому-то колыбельная матери, кому-то торжественные службы в Ветлужском монастыре, а кто-то помимо воли заглянул в укромный уголок своей души…

В пору обживания нового пристанища в мир не выбирались. Работы всем хватало.

Выделывали шкуры добытых зверей, сучили волокно и на самодельных станках ткали из него полотно, шили одежды; ладили всевозможную утварь; выращивали за короткое, но жаркое лето корнеплоды и рожь. Ржи, из-за нехватки пашни, сеяли понемногу, больше для просфоры и для выпечки в дни двунадесятых праздников. Повседневно же использовали муку из рогоза. Интересно, что на протяжении многих лет наблюдалась благоприятная для урожая закономерность: как завершали сев ржи, так поле кропило обильным дождем.

Несколько дуплистых деревьев, заселенных пчелиными семьями, разведали еще в первый год. В разгар лета, когда цвели главные медоносы, Никодим взбирался на эти деревья и, оберегаясь дымарем, осторожно вынимал часть заполненных янтарным медом сот для лакомства в праздники и приготовления лекарственных снадобий. Порой, в хороший год, собирал до двух пудов.

Так и зажили поселенцы, в трудах и моленьях, радуясь вновь обретенному убежищу, неустанно воздавая Господу Богу благодарения за милости.

ПОСЕЩЕНИЕ ЯРМАРКИ

Громада безлюдного пространства и непроходимые горы надежно укрывали новорожденный скит от мира. Старолюбцы основательно обжились в щедром кедровом урочище, постепенно расширяя для себя границы приютившей их Впадины.

Четыре года они не покидали ее пределов. Но на пятый, в аккурат во время Великого Поста, все же пришлось снарядить ватагу из четверых мужиков в казачий острог[30], возле которого каждый год проходила весенняя ярмарка. Помянули добрым словом схимника, который не поленился изобразить, как из Впадины пройти к нему. Слава богу, острог находился не на западе, а на востоке, и не надо было повторять страшный путь до Чертовой пасти через пороги Глухоманки.

Чтобы было на что менять товар, скитники все лето мыли, наученные Лешаком, золотоносный песок, а зимой промышляли пушнину: в основном ценного соболя и крепкую, носкую выдру.

Путь к острогу пролегал через восточный стык Южного и Северного хребтов. Ходоки шли на снегоступах вдоль глубокой тропы-борозды, набитой горными баранами. Местами встречались их лежки, клочья шерсти, старый и свежий помет. Похоже, животные обитали здесь давно, добывая корм на малоснежных, прогреваемых солнцем террасах.

Тропа вилась по отвесным кручам, узким карнизам, нередко зависала над жуткими безднами: вниз глянешь — невольно озноб пробирает до пят.

Наконец головокружительные участки остались позади. Скитники выбрались на перевальную седловину и, перейдя на восточный склон, нашли безветренное место. Вырыли в снегу яму. Расстелили мягкие оленьи шкуры, поужинали и легли спать, прижавшись друг к дружке. Сквозь меховые одежды холод не проникал, спалось крепко. С восходом солнца начали спуск.

Появились первые ели. По противоположному склону ущелья цепочкой, изящно прыгая с уступа на уступ, не обращая внимания на людей, шли хозяева здешних мест — бараны.

Сойдя на пойму какой-то реки, путники соорудили на нижних ветвях старой березы лабаз. Сложили на него припасы для обратной дороги: лепешки, вяленое мясо, кирпичи мороженой брусены, а сверху все это укрыли корьем, придавили парой валежин. После этого двинулись на север по белой ленте, на которой четко выделялись многочисленные нартовые следы — оленные эвенки на ярмарку проехали. Воспользовавшись накатанной дорогой, ходоки сумели одолеть оставшийся путь до острога в два дня.

Располагался он на высоком береговом куполе у подножья изъеденного ветрами кряжа. В начале XVII века здесь был заложен казачий пост, разросшийся со временем до деревянной крепости с двумя сторожевыми башнями: «воротной» — с выходом к реке и «тынной» — с бойницей и пушкой, направленной в сторону леса. Орудие служило больше для устрашения, чем для огненного боя.

В этих диких и безлюдных местах острог являлся важным опорным пунктом для продвижения промышленного люда на север и на восток. В обязанность служивых также входил сбор податей и ясака с местного населения. Сюда, в начале каждой весны, по снегу, съезжались на оленьих упряжках все окрестные кочевники-эвенки и хитроглазые купцы-молодцы с Аяна. Шумное торжище проходило прямо на реке, перед крепостью.

В такие дни к десятку столбов печного дыма с острога, подпиравших остекленевший от мороза небесный свод волнистыми, расширяющимися вверх колоннами, прибавлялось до сотни столбов из чумов понаехавших кочевников и промысловиков. Дым, поднявшись до вершин горных гряд, смешивался слабым течением ветра в одну белесую крышу, зависавшую над ярмаркой, будто специально для защиты многоликого торжища от стужи.

Пространство перед острогом заполняли нарты с товаром. На одних лежали пухлые связки рухляди[31], туеса с брусникой, мешки с орехами, мороженой дичью, на других тюки с чаем и табаком, свинцом и порохом, мешки с сахаром и солью, ящики с топорами и ножами, гвоздями и скобами, рулоны сукна и холста, горы посуды. Отдельно, под присмотром казака, продавали ружья, боеприпасы.

Тут же ходили поп с дьячком. Батюшка читал проповеди, беседы вел, увещевал потомков многочисленного когда-то эвенкийского племени креститься в православие.

Торговый люд тоже времени даром не терял. Поил «веселой водой» доверчивых инородцев и скупал у захмелевших за бесценок таежные дары. С особым усердием выманивали соболей. Видя такой грабеж, скитники брезгливо отворачивались:

— Экая срамота! Не по совести поступают, а еще православные!

— Ровно басурмане какие. В прежние времена такого нечестия и в мыслях не допускалось.

А эвенки, дивясь пристрастию русских купцов к собольему меху, наоборот, еще посмеивались над ними промеж собой:

— Лучи[32] — глупый люди. Соболь любят, оленя — нет. Соболь — какой толк? Мех слабый, мясо вонючий. Олень — много мяса, мех крепкий.

Непривычные к обилию народа, многоголосому гаму и пестроте скитники, чтобы побыстрее покинуть шумное скопище, не торгуясь, поменяли золото и пушнину на искомый товар и ушли из острога кругами — следы путали.

Вернувшись с ярмарки, «опоганенные», не заходя в избы, долго мылись в бане, стирали облачение — скверну смывали. Доставленный товар, для изгнания вражьих сил, осеняли крестным знамением.

Того, что принесли первые ходоки, хватило общине на два года. В очередной поход в острог определили Изота — старшего сына Глеба, повзрослевшего Елисея и Колоду, назначенного у них старшим.

На обратном пути, утром второго дня, когда скитники переходили замерзшую реку, неподалеку от устья впадавшего в нее ключа, Елисей заметил, что впереди вроде парит, и предложил обойти опасное место.

— И то верно, прямо только вороны летают, — поддержал Изот. Но Колода, не любивший долго размышлять и осторожничать, в ответ прогудел:

— Коли давеча здесь прошли, стало быть, и нынче пройдем.

Истончившийся под покровом снега лед все-таки не выдержал тяжело груженных ходоков, обвалился и они разом оказались по грудь в воде. Мощное течение теснило к краю промоины. Мужики мигом скинули на лед тяжелую поклажу, освободились от снегоступов. Теперь надо было как-то выбираться самим. Первым вытолкнули самого молодого — Изота. Следом Колода подсобил Елисею.

— Живо оттащите поклажу и киньте мне веревку. Она сбоку торбы приторочена, — скомандовал он.

Исполнив все в точности, Изот с Елисеем принялись вытягивать из промоины старшого. Когда Колода наконец оказался на льду, закраина не выдержала, скололась, и веревка выскользнула из окоченевших рук скитского богатыря. Подхватив добычу, черная вода немедля затянула его под лед…

Мокрые Изот с Елисеем бухнули на колени и принялись истово молиться, но крепкий мороз быстро принудил их подняться.

Поскольку до дома было еще слишком далеко, обледеневшие скитники решили бежать по следу эвенкийских упряжек, проехавших накануне, в надежде добраться до стойбища, расположенного где-то неподалеку у подножья Южного хребта. Перетащив поклажу к приметному своей расщепленной вершиной дереву, зарыли ее в снег…

В тех местах, где нартовая колея проходила по безветренным участкам леса, она то и дело проваливалась под ногами бредущих к стойбищу парней. Оледеневшая одежда хрустела и затрудняла движение. Путники, похоже, чем-то сильно прогневили Господа: откуда ни возьмись налетела густеющая на глазах поземка — поднимала голову пурга.

— Сил нет… Остановимся! — прокричал, захлебываясь колючими снежинками, Изот.

Дабы окончательно не застыть, повалили поперек нартовой колеи ель и забрались под ее густые лапы. Дерево быстро замело. Внутри, под пухлым одеялом, стало тихо и тепло. Чтобы поскорее согреться, ребята обнялись. Тем временем над ними со свистом и воем неистовствовала разыгравшаяся стихия…

Припозднившаяся оленья упряжка, ехавшая с ярмарки, уперлась в высокий сугроб. Лайки, что-то почуяв, принялись рыться в нем. Эвенк Агирча с дочерью Осиктокан[33] разглядели в прокопанной собаками норе торчащий из хвои меховой сапог. Раскидав снег и раздвинув ветви, они обнаружили двоих бородатых лучи. Вид их был ужасен: безучастные лица, заиндевевшие волосы. Но люди, похоже, были живы. Переложив их на шкуры, покрывавшие нарты, эвенки развернули застывшие коробом зипуны, распороли рубахи и принялись растирать замерзшие тела мехом вывернутых наизнанку рукавиц, затем спиртом. Грудь Елисея постепенно краснела, и вскоре он застонал от боли. А бедняга Изот так и не отошел. В чум привезли только Елисея…

Глядя на покрытое водянистыми пузырями, багровое тело обмороженного, в стойбище решили, что лучи не жилец, но черноволосая с брусничного цвета щеками, Осиктокан продолжала упорно выхаживать Елисея: смазывала омертвевшую кожу барсучьим жиром, вливала в рот живительные отвары. И выходила-таки парня! Она не отходила от него ни на шаг, даже когда «воскресший» совершенно оправился. Ее чистое смуглое лицо, обрамленное черными, с вороновым отливом волосами, не выделялось красотой, но когда Елисей заглядывал в ее лучезарные карие глаза, сердце невольно сжималось от сладостного чувства.

Живя в стойбище, он сделал для себя неожиданное и, вместе с тем, приятное открытие: эвенкийки, вопреки бытовавшему в их скиту представлению, одевались красиво и опрятно. Все в длинных шароварах. Юбки широченные, на шее непременно ожерелье из серебряных монет. На ногах легкие летние унты, сшитые из оленьей замши и украшенные изящным орнаментом. На первый взгляд женщины кажутся необщительными и даже замкнутыми. На самом деле они, впрочем, как и мужчины, веселые, гостеприимные люди; доверчивые и преданные друзья.

Пролетел месяц, другой. Елисею давно следовало вернуться в скит, но молодые никак не могли расстаться. Агирча уж стал лелеять надежду породниться с высоким, статным богатырем. Но Елисей, воспитанный в правилах строгого послушания, не смел, не получив дозволения, привести в скит хоть и крещеную, но не их благочестивой веры, девицу. Поэтому он попросил Агирчу подвезти его до места, где осталась лежать его поклажа.

Агирча тотчас согласился и утром пошел ловить оленей для упряжки. Набрал мелкими кругами ременный аркан — маут. По рисунку ветвистых рогов опознал своего любимого быка и метнул аркан. Кожаное кольцо зависло над насторожившимся животным и успело накрыть его, не зацепив острых отростков, до того как он рванулся в сторону. Все! Теперь главное — удержать дико скачущего и раздувающего ноздри оленя. Почувствовав крепкую руку, бык смирился и почти не сопротивляясь, дал запрячь себя. Собрав таким манером в упряжку шесть оленей, Агирча затянул свою протяжную песню и за полдня довез Елисея до приметного дерева.

Раскопав поклажу и отобрав самое необходимое, парень отправился в скит.

Уже и не чаявшая увидеть его живым, братия возрадовалась и окружила особым вниманием чудом уцелевшего ходока. По погибшим Колоде и Изоту отслужили панихиду.

— Выходит, Господь так и не простил Колоде убиенную душу, на суд призвал. Плохо, видать, мы тот грех отмаливали, — заключил наставник.

Просьба Елисея дозволить жениться на эвенкийке вызвала в общине небывалое возмущение:

— Окстись! Да как ты мог удумать такое? Не по уставу то!

Тосковавший по раскосой красавице юноша совсем потерял голову. Карие, словно удивленные, чудные глаза звали, не давали покоя даже во сне.

Через несколько дней Елисей попытался вновь заговорить о женитьбе с отцом и матушкой, чтобы заручиться пониманием и поддержкой хотя бы с их стороны, но получил еще более резкий отказ. Закручинился Елисей. Хмурой тучей ходил по двору. Будучи не в силах терпеть разлуки с любимой, он решился на крайний шаг: тайно ушел к эвенкам и остался жить там с Осиктокан вопреки не только воле родителей, но и воле всей общины.

На очередном скитском соборе братия единодушно прокляла Елисея за самовластье и непочтение к уставному порядку.

Прошло еще два года. Когда снаряжали очередную ватагу в острог, Никодим, крепко переживавший за сына, обратился к Маркелу:

— Не гневайся, хочу об Елисее поговорить. Понимаю, нет ему прощения, но все мы человеки, все во грехах, яко в грязи, валяемся. Един Бог без греха… По уставу оно, конечно, не положено в супружницы чужих, но где девок-то брать! Сам посуди, своих мало — все больше ребята родятся. Из ветлужских и так четверо в бобылях. А эвенки все же чистый народ, Никоновой церковью не порченный. Добры, отзывчивы, не вороваты — чем не Божьи дети?

— Размышлял и я о том. Книги старые перечитал. Эвенкийка, спору нет, молодец — нашего брата спасла!.. Думаю так: ежели решится она пройти таинство переправы[34] и креститься по нашему обряду с трехпогружательным омовением в ключе святом, а опричь того, даст пожизненный обет не покидать пределы Впадины, то, пожалуй, и повенчаем. Бог-то един над всеми нами, — согласился наставник.

Собрали сход. Долго обсуждали сей вопрос. Много было высказываний «за», не меньше «против». Но тут встал отец погибшего Изота — Глеб:

— Братья, вдумайтесь: когда с нашими чадами случилось несчастье, эвенки не посмотрели, что они другого рода-племени — старались спасти. Теперь случилось счастье: двое возлюбили друг друга — мы же препятствуем им. Не по христиански это. Одна головня и та гаснет, а две положи рядком — курятся, огонь дают.

После таких слов сердца и противников смягчились.

Ватага, отправленная в острог, на обратном пути разыскала по следам остроглавое кочевье. Одарив Агирчу многими полезными в хозяйстве вещами, староверы увезли счастливого Елисея и его пригожую суженую в скит. Совершив все установленные обряды и повенчав по старому обычаю, молодых определили жить в поставленный накануне пристрой под крышей родительского дома. В положенный срок Бог дал новокрещенной Ольге и прощенному Елисею премилую дочку.

БОЖЬЯ КАРА

Появление молодой эвенкийки привнесло в быт скитников немало полезных новин. Она научила баб делать сухари из высушенной крови, натапливать впрок жир, выпекать хлеба из муки сусака[35]. Он оказался питательней, а главное вкусней, чем из корневищ рогоза, его называли в скиту «Ольгин хлеб». Еще вкусней оказались ломтики корня сусака, поджаренные на светло-желтом масле кедровых орешков.

Ольга также обучила русских баб шить из шкур молодых оленей превосходные меховые куртки и так называемые парки — особый вид зимней одежды, имеющей покрой обыкновенной рубашки, без разреза, так что их надевают через голову. Эти парки были чрезвычайно теплы и сразу полюбились скитникам. Только шкур хватало на одну-две. Наставник больше не дозволял добывать. Из осенней шкуры лося по ее примеру стали шить торбаса[36]. Они были настолько крепкие, что служили до пяти зим без починки. На подошву употребляли кожу с шеи — наиболее толстую и прочную.

Как повелось, через два года вновь снарядили троих ходоков в острог. Маркел по-отечески наставлял перед дорогой:

— Смотрите, поаккуратней там. Не забывайтесь своевольно в речах. Что надобно обменяли, и сразу обратно. Ненароком обмолвитесь, острожники разом заберут…

Запамятовав про наказ наставника, один из ходоков, по имени Тихон, впервые попавший на торжище, неосмотрительно пробурчал в бороду в адрес священника, склонявшего эвенков принять христианскую веру:

— Кукишем молится, а Божьего Помазанника поминает!

Эти слова, сказанные мимоходом, вполголоса, казалось, никто не мог услышать, а получилось, что не только услышали, но и мстительно донесли. Казаки тут же взяли голубчиков под стражу и отвели в крепость.

— Сколь можно с этими упрямцами возиться. Неча им потачки давать. Давно надоть кончать, чтоб честным людям глаза не мозолили.

— Оне все одно выживут. Така порода.

— А мне, братцы, все едино: хоть христь, хоть нехристь. Лишь бы человек уважительный был, по правде жить старался.

— Ты, паря, язык-то попридержи, еще припишут нам крамолу. Мало ли что у нас в голове. Служим-то государю, — одернул говорившего служивый в годах.

Сколь ни пытались казаки на допросе выведать у старообрядцев, откуда они явились и много ли их, те молчали, как истуканы. Один Тихон сквозь зубы процедил: «Не в силе правда».

— Бросьте, мужики, упрямничать. Покайтесь, и прощение вам будет. Чего в тайниках маетесь? Себя и детей без общества изводите?! — принялся ласково увещевать многоопытный старшина.

— Соль горькая, а люди не могут без нее. Может, и тяжела наша ноша, но с ней умрем, а не поступимся, ибо наша вера непорочна, со Христа не правлена. Мы с ней родились, с ней и на суд Господний взойдем, — гордо глядя на казака, сказал, как отрезал, Тихон.

Изъяв по описи золото и мягкую рухлядь в казну, ослушников, до приезда казачьего атамана, заперли в холодной темной клети.

Бесстрашные, кряжистые бородачи в ней сразу как-то оробели.

— Ох и погано тут, — вздохнул после долгого молчания Мирон.

— Что в скиту скажем? Товару-то теперича взять не на что. Одно слово — ротозеи! — горевал Тихон.

— Не о том печалишься. Прежде удумать надо, как отсель выбраться.

— А может, покаяться: якобы отрекаемся от веры нашей, а как отпустят — так и чесать домой? — предложил Филимон.

— Типун тебе на язык. Укрепи дух молитвой! Вера не штаны — ее не меняют по износу. Не можно так даже мыслить, великий то грех перед Богом! — возмутился Тихон.

На следующий вечер казаки бражничали по случаю именин старшины. В клеть через дверную щель потянуло сивушным смрадом.

— Неужто такую гадость пить можно? Даже от запаха тошнит.

— Одно слово — поганцы!

Гуляли казаки долго, но к середине ночи, вконец одурманенные, все же уснули. Оставленным без надзора арестантам удалось, накинув кожаный поясок на дверную чеку, сдвинуть ее и бежать.

До скита оставалось два дня пути, когда Мирон с Филимоном захворали, да так, что не могли даже идти. Тихон, запалив под выворотнем костер, уложил товарищей на лапник.

Больные всю ночь бредили от сильного жара. У обоих перехватило горло. К утру от удушья помер Филимон. Тихон топором вытесал из отщепа лопату, отгреб с кострища угли и, выкопав могилу, похоронил товарища. Мирону же немного полегчало, и они решили двигаться дальше. С трудом одолев двенадцать верст до лабаза с припасами, ходоки остановились на ночевку. Впервые со дня заточения поели.

Тихон соорудил из сухостоин жаркую нодью[37], из снежных кирпичей — защитную стенку и лег рядом с Мироном на лапник. В тепле сон сморил обоих. Благо нодья горит долго и жарко. Когда Тихон проснулся, его спутник был уже мертв…

К скиту Тихон подходил в поздних сумерках. В густом кедраче было темно, но над небольшими лоскутами пашен, укрытых осевшим крупнозернистым снегом, еще держался бледно-серый свет. У тропы, в незамерзающем роднике, как всегда, услужливо качался берестяной ковш. Пахнуло терпким дымом родных очагов. Меж стволов проступили знакомые очертания скитских построек, над которыми, предвещая мороз, поднимался прямыми столбами дым.

Тихон прошел вдоль зубчатого частокола к воротам. Отодвинул потаенный засов. Собаки признали его и голос не возвысили. Из молельного дома неслось красивое: «Аллилуйя! Аллилуйя! Слава тебе, Боже!» Взволнованный путник отворил дверь, но до того враз обессилел, что еле вволок ноги вовнутрь и в изнеможении повалился на пол.

Скитники тут же усадили исхудавшего, обтрепанного собрата на пристенную лавку.

— Остальные-то где?

— Бог прибрал, — едва прошептал Тихон и, словно стыдясь того, что вернулся живым, виновато опустил голову. Не поднимая глаз, он рассказал о постигших бедах.

— Господи, да за что же наказание нам такое?!

Все истово закрестились, ожидая, что скажет наставник.

— Сие недобрый знак. Не стоит нам боле в острог ходить, — заключил Маркел.

— И то правда, в остроге том одна нечисть, — поддержал Никодим.

Но нашлись среди братии несогласные.

— Крот и тот на свет Божий выбирается, а мы все от мира хоронимся. Опостылела такая жизнь. Строгости пора бы ослабить. Жизнь-то другая стала. Вон русло реки меняется, а вода от того хуже не становится. Главное — суть веры сохранить, — неожиданно выпалил младший брат Филимона — Лука.

Глава общины, всегда спокойный и чинный, вспыхнул от негодования. Он устремил на охальника взор, от которого тому вмиг стало жарко.

— Поразмысли, человече, что из твоих крамольных речей проистекает?! От истинного православия отойти возжелал? С нечистью спознаться вздумал? Забыл — один грех не прощает Создатель: отступничество от веры отцов благочестивых. Нет тому помилования ни в какие времена…

Перепуганный Лука покаянно пал ниц.

— Прости, отец родной, бес попутал, прости Христа ради!

— В яму нечестивца! Для вразумления! Пусть остудится, грех свой замолит. В нашем скиту ереси сроду не бывало!

Праведник хотел еще что-то сказать, однако от сильного волнения запнулся, а овладев собой, воскликнул:

— Прости, Господи, раба неразумного. Не ведает, что говорит!

Братия одобрительно загудела, закивала:

— Житие у нас, конечно, строгое, но иначе не можно. Одному послабу дай, другому — дак соблазнам уступим, про веру, про Бога забудем, а там и к диаволу пряма дорога.

— И то верно, всякому богоугодному делу предыдет искус. Со смирением надобно принимать то, что уготовано Господом во испытание наших душ.

Притихший народ разошелся по избам, а наставник меж тем долго еще отбивал земные поклоны:

— Много в нас, человеках, гордыни и своенравия. Помоги, Господи, единую крепость держать! Дай сил нам искусам противостоять, веру в чистоте сохранить. Убереги рабов неразумных от греховных мыслей. Аминь.

Из глубокой земляной ямы весь день неслись причитания объятого ужасом Луки:

— Простите, братья! Нечистый попутал. Христом-Богом молю: простите! Пожалейте, околею ведь на холоде!

Сострадая, сбросили еретику охапку кедровых лап и широкую рогожу. На следующий день к нему втихаря пришла сердобольная Прасковья, жена Тихона. Спустила в корзине еду и воду. Но ни на второй, ни на третий день она не являлась. Опечаленный, Лука не ведал, что пророчества Маркела сбывались. В скиту начался лютый мор, и Прасковья, несмотря на старания Никодима, преставилась одной из первых.

Уловив на четвертый день отголоски псалма за упокой души, Лука уже не сомневался в том, что это его богохульное речение навлекло гнев Господа на обитателей скита. Дрожа всем телом, он истово зашептал синими губами покаянные молитвы. Расслышав и назавтра обрывки отпевальной службы, отступник и вовсе перепугался. Он понял, что в скиту происходит нечто ужасное и общине не до него. Чтобы не умереть от холода и голода, Лука решил выбираться из ямы самостоятельно. С упрямством обреченного он принялся методично выковыривать в стенке обломками веток углубления, поднимаясь по ним все выше и выше. Когда до кромки ямы оставалась четверть сажени, несчастный сорвался и упал. Упал столь неудачно, что повредил позвоночник…

Крестов на погосте прибавлялось. Умирали все больше дети. У Никодима, вместе со сведущими в лекарском деле супружницей Пелагеей, дочерью Анастасией и невесткой Ольгой, в эти дни не было времени даже поесть. Дотошно вчитываясь в лекарские книги, они пытались составить подходящее снадобье от косившей братьев и сестер болезни. Зараза не пощадила и самих врачевателей: свалила и в несколько дней скрутила Пелагею…

Здоровые обитатели скита денно и нощно молились:

— Владыка вседержитель, Святой Царь, наказуя не умерщвляй, утверждай низ падших, поднимай низверженных, телесные человечьи скорби исправляй, молимся Тебе, Боже наш, рабов Твоих немоществующих посети милостью Твоей, прости им всякое согрешение вольное и невольное. Боже наш, Тебе славу воссылаем ныне и присно, и во веки веком. Аминь…

После мора, изрядно опустошившего скит, Маркел собрал всех излеченных чудодейственным снадобьем, составленным-таки Никодимом, и объявил:

— Боле Впадину не покидать! Запрещаю даже думать о том! Кто ослушается — тому кара смертная!

Когда, наконец, вспомнили о посаженном в яму вероотступнике Луке и вытащили его, посиневшего и грязного, он уже чуть дышал. Овдовевший Никодим, схоронивший во время мора еще и совсем маленькую внучку, из сострадания забрал увечного к себе и выхаживал его, как малое дитя, ежечасно растирая и разминая бесчувственные ноги, отпаивая целебными настоями и питательным молочком из кедровых орешков. Несчастный поправлялся медленно, а ходить начал и вовсе лишь через год. Но поврежденную спину согнуло-перекорежило так, что Лука при ходьбе перстами касался земли. От перенесенного потрясения в его душе свершилась сильная перемена, и за долгие месяцы неподвижности, обличаемый совестью, он укрепился в вере необыкновенно. Теперь он ни единым помыслом не допускал сомнения в заповедях древлего благочестия. Выучил на память многие главы Библии, составляющие священное писание христианства. Особенно близки ему стали божественные писания первой части Ветхого Завета. Сей библейский текст был для болящего образцом абсолютной и непогрешимой истины. Перечитав все имевшиеся в скиту книги, иные по несколько раз, он многое осмыслил и глубоко прочувствовал. Стал первейшим знатоком и ревностным поборником первоисточного православия.

Господь, видя столь глубокое покаяние Луки, великодушно вознаградил за усердие, осветив его разум способностью понимать самые мудреные тексты. Даже наставник Маркел стал советоваться с ним по затруднительным разделам в трудах проповедников старообрядчества. Особенно часто они обсуждали письма протопопа Аввакума.

РОЖДЕНИЕ КОРНЕЯ

Шел 1900 год. Как раз в ту пору, когда обезноженный Лука появился в доме Никодима, у Елисея народился сын — головастый, крепкий мальчуган. Покончив с родовыми хлопотами и уложив младенца на теплую лежанку, домочадцы помолились за здравие новоявленного раба Божьего и матери его Ольги.

Малец оживил жизнь Никодимова семейства. Привнес в нее радость и отвлек от горечи недавних утрат. Нарекли новорожденного Корнеем. Малец не доставлял родителям особых хлопот. Никогда не плакал. Даже когда хотел есть, он лишь недовольно сопел и ворочался. Подрастая, никого не беспокоил и всегда сам находил себе занятие: пыхтя, ползал по дому, что-то доставал, поднимал, передвигал по полу, а устав, засыпал где придется. У Корнея была еще одна особенность, выделявшая его среди других обитателей скита — он не мерз на холоде. Уже на второй год бегал босиком по снегу. Став постарше, на удивление всем, нередко купался зимой прямо в промоинах Глухоманки.

Это был удивительный ребенок. От него исходили волны тепла и доброты. Не только дети, но и взрослые тянулись к нему. Их лица при виде Корнейки озарялись улыбкой: как будто перед ними был не ребенок, а маленький ангел. Даже когда набедокурит, он поглядывал на старших искрящимися глазенками из-под густых ресниц так ласково и лукаво, что у тех пропадало всякое желание ругать его. Рос Корней не по годам сообразительным и понятливым. Внешне мальчуган сильно походил на деда. Лишь прямые, жесткие и черные как смоль волосы выдавали текущую в нем эвенкийскую кровь. Несмотря на то, что через три года у Елисея родилась премилая дочка Любаша, а следом еще три пацана, для Никодима Корней на всю жизнь остался любимцем.

Прижившийся в их доме бездетный Лука тоже с удовольствием возился с подвижным и любознательным мальчонкой. Калека так живо описывал Корнейке Жития Святых и подвиги великих пустынников, что тот, несмотря на непоседливый нрав, слушал эти, пока, правда, малопонятные для детского разума истории, затаив дыхание, не сводя завороженного взгляда с выступавших вперед, длинных желтоватых зубов Горбуна.

Как-то летом Лука неожиданно исчез. Первые дни его усердно искали, но потом решили, что калека сорвался в Глухоманку, на берегу которой он сиживал часами, и его, немощного, унесло течением. Пожалели бедолагу, помолились за него, но жизнь не терпит долгой остановки: повседневные хлопоты отодвинули это трагическое событие на второй план, и скитники постепенно забыли о несчастном.

ПЕРВАЯ ОХОТА

Весна 1914 года пронеслась быстро и неудержимо. Щедро одарив Впадину теплом, она умчалась на крыльях нескончаемых птичьих стай на север. Таежный край на глазах оживал, гостеприимно зазеленел молодой травой и листвой, полнился ликующим гомоном птиц, дурманящими ароматами сиреневых клубов багульника и белых облаков черемухи. Вдыхая пьянящие запахи, даже суровые скитники ощущали волнение и радость в сердце: начинался новый круг жизни.

Ожило и унылое моховое болото, поросшее чахлыми елками, березками и окаймленное по закраинам черемушником. Сюда, на небольшие гривки, по зову любви, с первыми намеками на рассвет, слетались, нарушая тишину тугим треском крыльев, глухари и глухарки. Сюда же медленно спускались с пологого холма, пощипывая на ходу лакомые кудри ягеля, олени. В следовавшем за ними звериной поступью пареньке без труда можно было признать Никодимова внука — Корнея.

От деда он взял и рост, и силу, и сноровку, и покладистый нрав, а от лесом взращенной матери-эвенкийки — врожденное чувство ориентировки, выносливость и способность легко переносить стужу. Все это помогало Корнею чувствовать себя в тайге уверенно и свободно — как дома.

Сегодня у него первая в жизни настоящая охота, благословленная Маркелом. Паренек волновался — вдруг промахнется и осрамится на весь скит. Ему непременно нужна добыча. Это даст Корнею право величаться кормильцем.

В руках у него тугой лук, ноги облачены в мягкие кожаные ичиги, скрадывающие звуки шагов.

Тенью переходя под прикрытием кустов можжевельника от дерева к дереву, охотник затаился у полусгнившего пня, облепленого мхами. Табун был уже совсем близко. Отчетливо слышалось мягкое потрескивание отрываемого оленями ягеля, чавканье влажной почвы под широкими копытами.

Сейчас главное — не дать обнаружить себя. Все движения охотника сделались замедленными, плавными, едва уловимыми. Стадо все ближе. Вот лишь несколько суковатых деревьев, в беспорядке поваленных друг на друга, отделяют Корнея от ближайшего к нему оленя, но полоса некстати наплывшего тумана мешала целиться. Мускулы вибрировали от напряжения, сердце билось мощно, часто. И в эту самую минуту неподалеку с треском наклонилась сухостоина. Табунок всполошился. Олени отбежали, к счастью, недалеко. Охотник замер в неудобной позе с занесенной для шага ногой.

Выручил союзник ветер — зашуршал прошлогодней листвой. Наступило решительное мгновение. Человек змеей проскользнул сквозь завал и сблизился с молодым рогачом на расстояние верного выстрела. Как только бычок стал поднимать голову, Корней отпустил стрелу с туго натянутой тетивой. Олень рухнул, не сделав и шагу — железный наконечник вошел в самое сердце.

Табун в течение какого-то времени в недоумении стоял неподвижно, насторожив уши и осматриваясь. Потом вдруг, словно подхваченный порывом ветра, лавиной понесся прочь, а за спиной паренька в это же мгновение раздался хриплый рев. Корней резко обернулся. Над кустами мелькнули бурые мохнатые уши. Ветви раздвинулись, и показалась огромная клинообразная морда. Зло блеснули налитые кровью глазки. Обнажив желтоватые клыки, медведь двигался прямо на него: косолапый тоже скрадывал оленей и был разъярен тем, что двуногий помешал его охоте.

Давая понять, что он здесь хозяин, медведь на ходу устрашающе рыкал. Корней, хорошо зная, что звери способны чувствовать настроение и мысли на расстоянии, держался уверенно и не отводил взгляда от приближающегося хищника. Это несколько остудило косолапого: стоит ли нападать на могущественное существо, свалившее быка, даже не прикасаясь к нему, и без страха смотрящее ему в глаза?

Он в замешательстве затоптался и, рявкнув для острастки, нехотя повернул обратно. Но удаляясь, он то и дело оглядывался, угрожающе ворчал, надеясь, видимо: вдруг соперник оробеет и уступит добычу.

Торжествуя двойную победу, Корней осмотрел оленя. Рогач оказался довольно упитанным для этого времени года. В его широко раскрытых глазах Корней прочитал немой упрек: «Я не сделал тебе ничего плохого. Зачем ты лишил меня жизни?».

Смущенный укоризненным взглядом, охотник поспешно закинул добычу на спину и зашагал в скит.

Несмотря на некоторое душевное смятение, ему, конечно, не терпелось похвалиться знатным трофеем: добытого мяса обитателям скита теперь вполне хватит на три дня. И только по истечении этого срока Маркел, быть может, если не случится наложение на пост, даст промысловикам благословение на следующую охоту.

В дороге парнишке все чудилось, что кто-то следит за ним. Но сколько ни осматривался он, прощупывая цепким взглядом кусты и деревья, ничего подозрительного не обнаружил. И все же ощущение, что за ним наблюдают, не покидало его.

«Неужто медведь идет следом? Вряд ли — он свой выбор сделал».

Корней, отлично знавший повадки обитателей тайги, был убежден, что никто из зверей по своей воле не станет обострять отношения с человеком, признавая его особое превосходство. Превосходство не силе, а в чем-то, им самим недоступном и непонятном, дарованном свыше… Но ведь кто-то все же следит за ним! Он это чувствовал!

До самого скита Корней так и шел, ощущая взгляд таинственного существа-невидимки. Его мысли все чаще возвращались к той минуте, когда он прочел мягкий укор в глазах оленя. «Неужто это его душа теперь следует за мной? Тятя ж говорил, что у зверей, как и у людей, она бессмертна. Что убитая тварь теряет только телесную оболочку, а душа продолжает жить. Ей, видимо, сразу тяжело расстаться с телом, вот и сопровождает нас».

ЛЮТЫЙ

Лето выдалось знойным. Особенно томил июль. Алая земляника, разогретая солнцем, источала аромат, растекавшийся по всему лесу. Ласковый ветерок едва шевелил сонные от жары вершины кедров. Исполнив все родительские поручения, Корней скользящей рысцой побежал к восточному стыку хребтов на каскад водопадов искупаться в быстрой воде. Хотя до него было верст девять, легкий на ногу парнишка одолел путь всего за час с небольшим.

Открыл он это место давно, уж лет пять прошло. И влекло его к нему не столько стремление искупаться (было много удобных мест и ближе), сколько желание еще раз полюбоваться на редкое по красоте зрелище череды белопенных сливов.

Уже за две версты от них слышался волнующий сердце гул. По мере приближения он нарастал, и вскоре воздух начинал буквально вибрировать от утробного рева падающей в каменные котлы воды. Сквозь деревья проглядывался крутой склон, ступенями спускавшийся во Впадину. По ним и низвергалась с заснеженных вершин речка Глухоманка.

Над средним сливом, к которому и направлялся Корней, всегда висели завесы водяной пыли. В солнечные дни в них трепетала живая многоцветная радуга. Верхняя часть более высокого, противостоящего к Корнею, берега была сплошь утыкана круглыми дырочками стрижиных гнезд. Сами птицы стремительно носились в воздухе, охотясь за насекомыми. Из-за рева воды их стрекочущих криков не было слышно, отчего казалось, что это и не птицы вовсе, а черные молнии, разрезающие радужную арку на бесчисленные ломтики.

Травянистый берег, на котором стоял Корней, никогда не просыхал. Налетавшие порывы ветра то и дело орошали его волнами мороси, от которой прозрачнокрылые стрекозы, висевшие над травой, испуганно вздрагивали и отлетали на безопасное расстояние.

Скинув одежду, Корней нырнул в прозрачную воду с открытыми глазами и, соперничая со стайкой пеструшек, поплыл к следующему сливу. Саженей за десять до него вынырнул и взобрался на теплый плоский камень. Лег на его шершавую спину и, не слыша ничего, кроме утробного рева водопадов, бездумно наблюдал за хариусами, крутившимися в яме за валуном.

Возвращаясь по тропе в скит, Корней чуть было не наступил на что-то светлое, пушистое. Отдернув ногу, он увидел в траве маленького рысенка. Тот вздыбил шерстку и устрашающе зашипел. Мамаша лежала поодаль, в трех шагах.

Парнишку удивило то, что она не только не бросилась на защиту детеныша, но даже не подняла головы. Такое безразличие было более чем странным. Приглядевшись, Корней понял, в чем дело, — рысь была мертва. «Что же делать с котенком? Пропадет ведь! Может, еще второй где затаился?»

Скитник пошарил в траве, но никого больше не обнаружил. Протянул руку к малышу — тот потешно фыркнул и вонзил острые, как иглы, зубки в палец.

— Ишь ты, какой лютый!

Прижатый теплой ладонью к груди, пушистый комочек, пахнущий молоком и травой, поняв, что его уносят от матери, поначалу отчаянно пищал, но ласковые поглаживания по спине постепенно успокоили.

Вид симпатичного усатика привел сестру Любашу и братишек в неописуемый восторг. Они еще долго играли бы с ним, но малыша следовало покормить. Дети не долго думая подложили рысенка к недавно ощенившейся Чернушке в тот момент, когда та, облепленная потомством, блаженно дремала. Полуслепые щенята, приняв чужака за брата, и не протестовали. Котенок быстро освоился в новой семье и даже сердился, если кто пытался оттеснить его от полюбившегося соска.

Теперь, когда у детей выпадало свободное от работ и молитв время, они бежали на поветь[38] позабавиться с потешным малышом. Особенно любила играть с Лютиком Любаша.

Поначалу поведение котенка мало чем отличалось от поведения молочных братьев, но к осени у него все явственней стали проявляться повадки дикой кошки.

Маленький разбойник частенько затаивался на крыше сарая или на нижней ветке дерева и спрыгивал на спину ничего не подозревавшего «брата», пропарывая порой ему шкуру до мяса. Бедные собачата стали ходить по двору с опаской, то и дело нервно поглядывая вверх.

За домом, под навесом, на жердях все лето вялились на ветру разрезанные на пласты вдоль хребта хариусы и пеструшки. Как-то неугомонная сорока, усевшись на конек крыши, воровато заозиралась по сторонам. И когда убедилась, что во дворе никого нет, слетела на конец жерди, потом, кося глазами, вприпрыжку, подергивая в такт длинным хвостом, бочком приблизилась к аппетитно пахнущим связкам. Вытянула шею — далеко! Скакнула еще раз, и в этот миг затаившийся Лютый совершил стремительный прыжок — воришка даже не успела взмахнуть крыльями. Кот слегка сжал челюсти и удовлетворенный выплюнул пакостницу.

В конце февраля, в один из тех первых дней, когда явно чувствуется, что весна уже не за горами, Корней не обнаружил Лютого на подворье. Поначалу никто не придал этому значения, полагая, что тот, как всегда, где-то затаился. Но кот не объявился ни на второй, ни на третий день. Мать успокаивала детей:

— Лютый не забыл и не предал вас. Просто люди живут среди людей, а звери — среди зверей. Лютый тоже хочет жить среди своих. Его дом в тайге.

* * *

Молодая рысь, цепляясь острыми когтями, взобралась на склонившуюся над заячьей тропой лесину и распласталась на ней неприметным, благодаря пепельному с бурыми и рыжими отметинами окрасу, наростом. Увидев скачущего по тропе косого, Лютый напрягся, точно натянутый лук. Прикрыл глаза — их блеск мог выдать его. Однако бывалый заяц в последний миг все же распознал затаившегося хищника и пулей метнулся в сторону. Силясь в отчаянном прыжке достать косого, кот влетел округлой головой в развилку молодой березы, да так неудачно, что в итоге шею заклинило в ней. Попытки развести упругую рогатину лапами лишь усугубили положение: съехав под тяжестью тела еще глубже, шея уперлась в основание вилки. Горло сдавило так, что зверь, извиваясь, захрипел от удушья.

По воле Божьей, Корней в это время собирал неподалеку березовый гриб — чагу[39]. Привлеченный странны — ми звуками, он осторожно подкрался и увидел висящего на березе Лютого. Кот из последних сил натужно всасывал воздух. Выхватив из-за пояса топор, парнишка ловко подсек более тонкую ветвь развилки и, оттянув ее, вынул зверя из неожиданной ловушки.

Чуть живой зверь, часто дыша, распластался на земле, не сводя со спасителя полных благодарности желтых, с черными прорезями глаз. Корней присел на корточки рядом и погладил друга по пепельной спине, ласково попрекая:

— Вот видишь, ушел от нас и чуть не погиб. А так бы жил, не зная забот.

Переведя дух, Лютый поднялся и, пытаясь выразить свою признательность, принялся, громко мурлыча, тереться о ноги спасителя.

— Ну вот, слава богу, очухался. Пойдем, мне еще надобно собрать чаги для настоев.

Кот согласно завилял хвостом-обрубком и побрел рядом. Когда котомка доверху наполнилась черными бугристыми кусками лекарственного гриба, Корней повернул к дому. Лютый проводил его до самого крыльца, но в скиту не остался, ушел в лес.

Через несколько дней они вновь свиделись. Кот приветственно мякнул, и Корнею показалось, что Лютый в этот раз намеренно поджидал его у тропы.

С тех пор они стали видеться довольно часто. Скитник даже приучил рысь являться на свист. При встрече он старался побаловать приятеля свежениной, угощая прямо с ладони. Лютый, даже если был сыт, никогда не отказывался. Перед тем как взять угощение, он, басовито мурлыча, обязательно, в знак благодарности, терся щекой о руку, и только после этого начинал есть.

Кот оказался не только преданным другом, но и внимательным слушателем. Когда Корней рассказывал ему про новости в скиту, о сестре Любаше, о младших братишках, скитских друзьях, Лютый, подняв голову с ушами-кисточками, сосредоточенно внимал, правда, когда слушать надоедало, вставал и толкал лобастой головой приятеля: мол, хватит болтать, пойдем погуляем.

СНЕЖОК

Вечно угрюмый волк Бирюк процеживал воздух носом. Густо пахло прелью, разомлевшей хвоей, дурманяще кадил багульник. И вдруг сквозь этот густой дух в ноздри ударил самый желанный. А может, это только почудилось с голода? Но запах становился все явственней. Волк присел. Сосредоточившись, он так глубоко вобрал в себя воздух, что шкура плотно обтянула ребра. Вожделенный запах, перебивая все остальные, надолго застрял в носу. Теперь волк мог точно определить, откуда он исходит. Припадая к земле, осторожно обходя завалы, лужи талой воды и сучья, зверь шел на запах.

Лосиха, покормив теленка, два дня назад явившегося на свет, дремала, а несмышленыш затаился неподалеку в кустах.

Бирюк подкрался совсем близко. Он уже отчетливо, до волоска, видел гладкий лосиный бок. Поджав под себя задние лапы и напружинив передние, волк приготовился к прыжку. Он даже не волновался — добыча была верной, но мамаша почувствовала неладное и, тревожась за теленка, подняла голову. В этот миг на нее обрушился тяжелый серый ком: клыкастая пасть мертвой хваткой вцепилась в горло.

Захлебываясь кровью, несчастная, стремясь отвести угрозу от детеныша, поднялась и, волоча вгрызавшегося волка, побрела в чащу, стеная, как человек. Сумев сделать несколько десятков шагов, она упала на колени, повалилась боком на землю. Волк, рыча от возбуждения, все глубже зарывался мордой в шею, пульсирующую горячей кровью…

Насытившись, хищник взобрался на скалистый утес, где улегся в затишке, освещенном лучами солнца.

— Жизнь прекрасна, — сказал бы серый, будь он человеком.

На остатки лосихи, местонахождение которой разглашалось безостановочным треском сороки «Сколько мяса! сколько мяса!», тем временем набрел Лютый. Он, конечно, не преминул полакомиться на дармовщину свежениной и, желая поделиться с другом найденным богатством, в тот же день привел к мясу Корнея.

Обследовав место трагедии, парнишка сразу понял, что здесь поработал серый разбойник. Саженях в десяти в кустах кто-то шевельнулся. Раздвинув ветки, скитник обомлел — в траве лежал лосенок, рядом сидел Лютый. Все телята, виденные им прежде, были буровато-коричневые. Этот же имел совершенно иной окрас — его шерстка была белая как снег.

— Какой ты у меня умница, — похвалил паренек друга. — Смякитил, что детеныш без матери пропадет, меня позвал. Неужто помнишь, что и тебя также спасли?

Кот тем временем тщательно обнюхал малыша, лизнул в морду. Теленок, покачиваясь, с трудом встал на широко расставленные, вихляющиеся ножки-ходули и, вытаращив громадные глаза, потянулся к «родителю». Лютый, как бы соглашаясь на покровительство, принялся вылизывать его белую шерсть шершавой теркой языка.

В скиту отнеслись к появлению необычного лосенка по-разному. Кто-то настороженно, кто-то спокойно. А вот Любаша с радостью: она увидела в нем беспомощное дитя, нуждающееся в ее заботе.

Люди, живущие в тайге, волей-неволей относятся к ее обитателям почти как к домашним животным. И не удивительно, что время от времени то в одном, то в другом дворе нет-нет да появлялись осиротевшие барсучата, лисята, медвежата, зайчата или же покалеченные взрослые звери. И это было обыденно. Сама жизнь побуждала людей бережно относиться к обитателям тайги. Скитники и охотились-то только тогда, когда возникала необходимость в мясе, да и то с дозволения Маркела. А в посты, а это не малый срок, зверей и дичь вообще не промышляли, поскольку ничего скоромного, то есть животного происхождения, употреблять в пищу в эту пору нельзя.

Окрепнув или залечив раны, питомцы уходили. На смену им в скиту с удивительным постоянством, как будто по чьей-то воле, появлялись новые зверушки. Но белых лосят досель не видывал никто даже из стариков.

— Выродок! Как бы беды не навлек, — ворчали некоторые из них.

Корней с Любашей этим высказываниям не придавали значения, полагая, что никакого греха в цвете шерсти нет — грешно бросать беспомощную тварь в тайге.

Дети с удовольствием нянчились с малышом, однако, когда на дворе появлялся Лютый, лосенок неизменно отдавал предпочтение коту. Снежок так и считал его своим родителем, и пока «папаша» был рядом, ни на кого не обращал внимания. Кот тоже любил лосенка и по-отечески опекал его.

В разгар лета, возвращаясь домой с полными туесами жимолости, притомившиеся Корней с братишками и соседским Матвейкой прилегли на полянке в тени березы. В ее вершине громко ворковал серо-сизый с зеленой шейкой вяхирь, в высокой траве без умолку стрекотали кузнечики, вдали беззаботно куковала кукушка, повсюду весело щебетали различные пташки, над пахучим донником и медуницей со счастливым гулом вились пчелы. Снежок пасся рядом, пощипывая мягкими губами сочную траву. Мальчишки задремали, а Корней, лежа на спине, раскинул руки и жевал дикий чеснок, наблюдая за плывущими по голубому океану пухлявыми клубами облаков, парящим беркутом.

Вот он, опускаясь, закружил над гарью, поросшей багульником. Круги стягивались все туже и туже. В решительный миг птица, сложив крылья, камнем упала в кусты и почти сразу взлетела. Мерно взмахивая крыльями, она набирала высоту, держа в когтях зайца.

Провожая пернатого налетчика взглядом, Корней приподнялся и… от изумления раскрыл рот: неподалеку от голенастого лосенка смирно сидел здоровенный волчище. Хищник, встретившись с взглядом человека, не проявил ни тени беспокойства и продолжал с любопытством разглядывать теперь их обоих поочередно.

— Ну вот! Пророчили, что белый лосенок к беде, а он, наоборот, даже серого приручил!

От этой мысли Корней тихо засмеялся. Простодушный лосенок недоуменно закрутил большими ушами и доверчиво глядел темно-синими глазами, окаймленными длинными ресницами, то на волка, то на человека. Серый, словно смутившись его наивной доверчивости, не спеша поднялся и, не оглядываясь, удалился.

На третье лето подкармливаемый всеми Снежок превратился в могучего великана. Горбоносая голова на мощной шее, широкая грудь, длинные мускулистые ноги с крупными и острыми копытами, белая шерсть, слегка сероватая в паху. Его красота вызывала у всех восхищение.

Пасся лось обычно неподалеку от скита, а зимой в сильные морозы и вовсе приходил ночевать в клеть, где специально для него держали душистое сено. Даже старики пообвыклись и больше не ворчали на белоснежного красавца. А после того, как Снежок, используя свою недюжинную силу, перетаскал на волокуше изрядное число ошкуренных бревен для постройки дома оженившемуся Матвейке, в скиту и вовсе зауважали его.

Исподволь Снежок стал незаменимым помощником. Любаша поднимала на нем с речки тяжелые корзины постиранного белья. Ольга, обнаружившая в дальних заводях богатые заросли сусака, собирала там корни и, навьючив на лося полные торбы, доставляла их прямо к крыльцу. Елисей на санях, запряженных Снежком, вывозил из тайги дрова. А Корней вообще разъезжал на друге, как на лошади. Что любопытно, работы по хозяйству лось выполнял с явным удовольствием.

Когда, одаренный превосходным слухом, лось улавливал призывное улюлюканье или свист приятеля, он иноходью бросался на зов, не разбирая дороги, тараня грудью подлесок, с легкостью перемахивая через завалы. Как только он подбегал, Корней запрыгивал на спину непревзойденного таежного вездехода, и, разыскав вместе с ним Лютого, они все вместе бродяжничали по лесу, где заблагорассудится. Со стороны троица выглядела весьма колоритно: впереди свирепого вида рысь, следом огромный белый лось с черноголовым наездником!

Иногда Корней ласково поглаживал шею горбоносого великана и почесывал за ушами. В такие минуты Снежок замирал, и его мягкая губа расквашенно отвисала от удовольствия. Он готов был часами стоять так, не шевелясь, лишь бы не прекращалось это необыкновенное блаженство, но наездник уже шлепал по крупу, требуя догнать кота.

Летом, перед заходом солнца, когда спадал и овод, и жара, друзья обычно спускались к глубокому плесу, где купались до изнеможения. Снежок научился плотно прижимать уши и нырял не хуже Корнея. Один Лютый только делал вид, что купается: зайдет в воду по колено и бродит потихоньку вдоль берега.

Постоянное общение с лесными приятелями развило у Корнея способность по выражению глаз, морды, движению ушей, хвоста, повороту головы, скрытому напряжению и еще чему-то, трудно объяснимому, улавливать чувства и желания не только Лютого и Снежка, но и других зверей. В его голове все эти мелкие штрихи складывались в понятные по смыслу «фразы». Иной раз Корнею даже удавалось переговариваться со зверьем взглядами. Поглядели друг другу в глаза и все стало понятно.

Каждый год, с наступлением темных августовских ночей, когда звездам на небосводе нет числа, на холмах Впадины то здесь, то там раздавался отрывистый, низкий рев рогачей, рыскающих по тайге в поисках невест, застенчиво прячущихся в глухомани и выдающих себя нежным пофыркиванием.

Молодой скитник, колотивший в эту пору кедровые шишки, возвращался домой. День уже покинул Впадину и напоминал о себе лишь багровым отсветом на западе. С лесистого склона соседнего холма временами доносилось страстное мычание лося. Наконец на его вызов снизу откликнулся второй бык. Корней сразу признал его по голосу — Снежок!

Бесшумно ступая, скитник направился к месту предполагаемой встречи быков-соперников. Действительно вскоре послышался стук рогов, яростное всхрапывание. Следом затрещали ветки. Треск приближался. Вскоре мимо Корнея по тропе пробежал, мотая серьгой[40], незнакомый взмыленный сохатый. Похоже, бились быки крепко: у посрамленного бойца на месте правого рога-лопаты торчал лишь короткий пенек.

Подойдя к месту побоища, Корней увидел стоящего на вытоптанной полянке Снежка. Он торжествующе взирал на мир и имел необычайно гордый вид от того, что есть свидетельница его триумфа — стройная важенка. Она тихонько приближалась к нему. Снежок нетерпеливо хоркнул. Важенка тут же отозвалась нежным мычанием. Прильнув друг к другу, они принялись миловаться: ласково покусывать друг друга за уши, за холку, тереться скулами и … улыбаться. От избытка чувств лось водрузил массивную голову на шею трепещущей от волнения подруги. Снежок ощутил, как под бархатистой шкуркой пульсирует горячая кровь избранницы. Ее тепло переливалось в сердце кавалера, наполняя его блаженством. Они были счастливы и не замечали ничего вокруг. Это были сладчайшие минуты в их жизни!

Корней осторожно, чтобы не потревожить влюбленных, удалился.

БАРСУК

Пряный запах вянущих листьев и трав заполнил лес. Спокойные зеленые тона Впадины и хребтов сменялись разноцветной мозаикой, сочность которой подчеркивалась особой прозрачностью воздуха. Заполыхали багрянцем рябины. Оранжевыми кострами запламенели лиственницы. Отливали золотом кроны берез. Порывы ветра срывали отмирающие листья, укладывали их на мягкое ложе из прежде опавшей листвы. Среди этой пестроты жизненным постоянством отличались зеленокудрые кедры, нашпигованные увесистыми связками смолистых шишек, а в горах разбросанные по хитросплетениям ущелий островерхие ели и пихты. Вся эта хвойная знать бесстрастно взирала на лесной карнавал, но сама в нем не принимала участия, наверное, из-за колючести характера.

Урожай брусены в этот год выдался небывалым. В один из погожих сентябрьских дней почти все обитатели скита разбрелись по кедровому бору собирать любимую ягоду, сплошь усыпавшую низенькие кустики с мелкими яйцевидными листочками. Сборщики, чтобы побыстрее наполнить корзины, доили веточки двумя руками.

Корней, имевший привычку забираться в самую глухомань, заметил под обрывом у барсучьей норы лису. Забыв о ягодах, парнишка стал наблюдать за ней. Когда барсук вылез из жилища и отошел к «уборной» справлять нужду, кумушка вынырнула из-за куста и юркнула в лаз. Пробыла она там недолго и покинула нору до возвращения барсука. А когда тот вернулся в свое жилище, оттуда сразу послышалось недовольное похрюкивание. Опрятный хозяин, любящий чистоту и уединение, брезгливо щуря маленькие глазки, очищал квартиру от зловонных испражнений, оставленных лисой. Нахалка на этом не успокоилась: она взялась подбегать к норе и лаять, разрывать лапами отнорки.

Добродушный увалень, хотя и был крупнее и сильнее кумушки, терпеливо сносил эти мелкие пакости. Но, похоже, что наглость и упорство рыжей бестии в конце концов принудят беднягу оставить просторное жилище и рыть новое. Корней сочувствовал барсуку, но вместе с тем и осуждал за то, что постоять за себя не может. Его же самого дома ожидал нагоняй от матери за полупустую корзину: Корней насобирал брусены гораздо меньше, чем младшие братья…

ОТШЕЛЬНИК

Никодим на десятое, после смерти жены, лето, когда Корнею шел девятый год, а внучке Любаше шестой, уговорил-таки наставника Маркела благословить его на пустынножитие[41], дабы отойти от мирских забот, сосредоточившись на писании истории общины и наставлений по лекарскому делу, молитвах за здравие скитской братии.

Со своей сударушкой Пелагеей они прожили душа в душу немалый срок и, оставшись без нее, Никодим, несмотря на то, что был окружен любовью и заботой домашних, чувствовал себя сиротой. Он уже давно замыслил удалиться в пустынь и при встрече с Маркелом часто заводил разговор на эту тему. И наставник наконец сдался, внял уговорам, благословил на отшельничество, тем более что Никодим обещал не отгораживаться от братии и продолжать лечить и наставлять при нужде.

За седмицу Никодим с Елисеем и соседом Проклом сладили лачугу с двумя окошками у подножья Северного хребта на горном ключе. Переезд же затеяли в самое предзимье, когда злой ветер-листодер срывал с деревьев остатки ярких осенних нарядов. Место нового проживания называлось Верхи. Находилось оно не так уж и далеко — всего в трех верстах от скита.

Жилище свое Никодим держал в чистоте и опрятности. Одну половину стены его обители заняли полки с книгами старинного письма из библиотеки князя Константина, отобранные для общины еще старцем Варлаамом, а вторая половина была заставлена его собственными рукописями и черновиками.

Здесь, в пустыни, Никодим, для пользы дела стал еще больше внимания уделять наблюдениям за явлениями природы. Ничто не ускользало от его пристального взора и слуха, а великолепная память, подкрепленная записями в черновых бумагах, позволяла сопоставлять и осмысливать все виденное и слышанное, делать верные умозаключения о причинах и следствиях подмеченных явлений. Отшельник с каждым годом все точнее и безошибочнее определял, какими будут лето, осень, зима, что лучше сажать этой весной и в какую пору, когда откочуют олени, удачен ли будет сезон на пушнину, какие способы охоты будут уловистей.

Для усмирения плоти старец неделями воздерживался от пищи, ходил босым, зимой и летом в одном рубище. Со временем он так овладел собой, что, сидя на ледяном ветру, не мерз, а напротив, сосредоточившись, добивался такого состояния, при котором ему становилось жарко. В скиту, где его и без того изрядно почитали, стали поговаривать, что сие доступно только святым.

Скитожители по мере надобности хаживали к нему: кто за советом, кто поплакаться, кто за снадобьями, а кто просто поговорить о жизни, о Боге. Он всех привечал с неизменной улыбкой и вниманием. Но самым желанным гостем для него был, конечно, внук Корнейка.

Никодим не жалел времени на него, ибо давно пришел к твердому убеждению, что нет у человека дела важнее, чем воспитание и просвещение милых сердцу чад так, чтобы они стремились жить в любви, по заповедям Христа.

Паренек относился к деду с детским обожанием, считая его самым добрым, самым мудрым человеком на земле.

Поначалу, пока внук был желторотым птенцом, дед подробно рассказывал ему об их многотрудном переходе через Сибирь, о жизни в забайкальском скиту, о том, как спешно бежали из него и добрались до Впадины, читал вслух предания старины, в книгах описанные. Слушая его, Корнейка любил трогать медные и серебряные пластины накладок дорогих фолиантов и напрестольного Евангелия, разглядывать темные кожаные переплеты, вдыхать ни на что не похожий, особый запах пергамента.

Когда Корней немного подрос, Никодим и живший тогда еще у них Горбун стали беседовать с мальчиком о Боге, рассказывать о мученической смерти Христа, его заповедях, о христопродавцах, поднявших руку на веками сложившуюся богоугодную русскую обрядность, третье столетие гонимую и попираемую. Читали ему вслух книги Священного Писания Ветхого и Нового Заветов, несшие в себе Слово Божье.

— Мир донельзя изалчился, сынок. Бога в людях не стало. О душе забыли. Совесть потеряли. Помни: все бренно — и плоть и творения людские. Одна лишь душа бессмертна. Держи ее в чистоте, не пятнай, чтоб не гореть ей потом за грехи в аду, а вечно блаженствовать в Царствии Небесном, — поучал внука дед.

— Вот бы глянуть хоть одним глазком на то Царствие.

— Сие в земной жизни не исполнимо, но ежели твое житие будет по совести, по Христовым заповедям, то Господь, по завершении тобой земного пути, может допустить в него.

— Деда, ты все про совесть говоришь, а что это такое?

— Совесть — это звучащий в каждом человеке глас Божий. Если живешь по совести, стало быть живешь праведно, без греха в соответствии с Божьим помыслом. Поэтому, прежде чем что-либо сделать или сказать, всегда прислушивайся к ее голосу.

Азбуке Никодим начал обучать внука сызмальства, когда ему едва стукнуло четыре года, еще до занятий, проводимых Маркелом со скитской детворой. Чтобы заслужить похвалу деда, мальчонка усердно водил пальцем по страничкам, пытаясь сложить из букв слова. Но не только кровные узы, а и простота, сердечность отношений, взаимная потребность друг в друге способствовали их необыкновенной привязанности.

Когда Никодим удалился в пустынь, Корней частенько хаживал к нему, помогал по хозяйству. Вместе с дедом готовил на зиму дрова, собирал орехи, ягоды, коренья, попутно познавая лекарскую науку. Зимой он, бывало, неделями жил в дедовой хижине, заваленной снегом. Что это за чудные дни были! Сколько полезного и интересного узнавал он, общаясь со старцем!

В одно из посещений Корней принес ему собачонку по кличке Простак. Дед обрадовался подарку, как малое дитя.

— Спаси тебя Бог, Корнюша, угодил старику. Давно хотел собаку у себя поселить. Да все недосуг было щенка в скиту взять. Собака ведь самое преданное существо. Она, как ни одно другое животное, щедро наделена даром бескорыстной любви к человеку. Теперь мне повеселей будет вечера коротать.

Они тут же соорудили у входа в лачугу конуру и покормили новосела свежей рыбой, принесенной предусмотрительным Корнеем…

* * *

Вечерело. Старец сидел на пороге хижины, выдвинув плечи вперед, что придавало его позе схожесть с орлом. Ветерок трепал седую бороду и волосы. Простак, свернувшись на коленях, сладко дремал. Время от времени он вздрагивал от глухого стука шлепающихся на землю созревших кедровых шишек.

По лежащему на земле стволу громадной лиственницы к Никодиму деловито подбежал коричневый, с черными полосками на спине, симпатяга бурундучок — земляная белка. Встав на задние лапки и вытянув вверх тонкое тельце с прижатыми к груди передними, он, посвистывая, принялся клянчить угощение.

Старик насыпал горку орешков и с детским любопытством наблюдал, как бурундук торопливо запихивает их в защечные мешки. Вскоре он набил семян так много, что уже с усилием удерживал голову. Тем не менее зверек продолжал лихорадочно заталкивать в рот остатки угощения: зима долгая, запас не повредит. И только после того, как орешки стали буквально вываливаться изо рта, он, потешно ковыляя, понес драгоценный груз к норке.

Прибежавший из скита внук-сорванец сбил метким броском камня сидящего на березе рябчика. Мигом снял с него шкурку прямо с опереньем и, насадив тушку на заостренную палку, завертел ее над жаркими углями.

— Скоро будет готово, — сказал он, наблюдая, как запекается белое мясо. Старец в ответ с укоризной глянул на внука, пожевал губы, но от внушения воздержался.

— Чего-то не так, деда?

— Огорчил ты меня, Корнюша. Почто тварь Божью без нужды сгубил?

— Так поесть ведь…

— Ежели проголодался, орехов или меду в кади возьми. Не по нраву — масла лещинного с лепешками отведай, сливок из кедровых орешков попей. Рябцы ведь мне, как братья. Целыми днями летают, посвистывают, взор радуют, а ты удаль никчемную кажешь. Запомни: «сам себя губит, кто живое не любит», — поучал дед. — Все сущее жить рождено. Даже дерево рубишь, помолись, дозволения испроси, по крайней нужде, мол, позволь, Создатель, воспользоваться, а потом в три раза больше семян посей и непременно поблагодари Создателя за дары. Это рачительно, по-хозяйски будет, без убытку, по любви и согласию.

Погладив в задумчивости бороду, дед продолжил:

— По молодости я, дурень, тоже, бывало, промышлял… Лет, поди, пятьдесят тому назад. Тогда чуть постарше тебя был… Так вот, сидел я как-то на зорьке в шалашике на берегу Ветлуги — в матерой Расеи то еще было. Смотрю, опустилась на воду парочка крякв: селезень с уточкой. И так стали обхаживать друг дружку, такая радость и любовь, такое счастье исходили от них, что внутри у меня тогда все перевернулось. Ружье подниму, прицелюсь — а стрелять не могу… И так несколько раз. С тех пор охоту и бросил… Лучше уж погляжу, полюбуюсь на живых. До чего все они красивые и ладные! И ведь у каждого свой характер, свой порядок, свои привычки. Я так думаю — не стоящее это дело под живот жизнь подлаживать! Лучше добрые дела творить. Больных, к примеру, на ноги ставить. Тогда благодать в душе и поселится…

БЕРКУТ[42]

Отчетливо видимые в синеве неба орлы то скользили кругами друг за другом, то поднимались так высоко, что превращались в две черные точки; то зависали на одном месте, то пикировали и вновь взмывали в поднебесье.

Посреди Впадины, над тем местом, где кружили орлы, возвышалась скалистая гряда, напоминавшая силуэт сгорбленного медведя. На одну из ее обнаженных зазубрин, наконец, и опустились величественные птицы, замерев, как гранитные изваяния.

Лет десять назад, тогда еще молодой паре беркутов приглянулась эта одинокая скала, и они устроили на ней гнездо. Оно представляло собой огромную кучу веток, вперемежку с перьями и костями. Подстилкой служил мох и верхушки пахучих веточек багульника. Располагалось гнездо весьма удачно и орлы чувствовали себя здесь в полной безопасности: их убежище снизу не видно, да и подняться к ним хищники не могли, а сами они далеко обозревали прилегающие окрестности.

Как обычно, в конце мая в гнезде появилось яйцо, через неделю — второе. Теперь беркут добывал пищу один. Высмотрев жертву, он камнем падал вниз и тут же, мерно взмахивая крыльями, поднимался уже, как правило, с поживой в когтях и торопливо летел к сидящей на яйцах подруге.

Иногда орлица сходила с гнезда, и тогда на ее место спешил присесть супруг. А она разворачивала огромные крылья, потягивалась и взмывала в небеса размяться.

Настал момент, когда одно из яиц треснуло, и в щелочке показался клювик. Он жалобно пикнул. Мать, отламывая крючковатым клювом кусочки скорлупы, помогла первенцу выбраться на свет.

Боже! До чего он был жалок и безобразен! Как дрожало покрытое белым мокрым пухом тельце! Но мамаша с гордостью и нежностью глядела на свое дитя. Правда, недолго: вместительный, малиновый изнутри, клюв-колодец уже раскрыт и требует пищи. Отрыгнув птенцу мяса, орлица прикрыла его теплой грудью. Вскоре вылупился второй.

Птенцы были необычайно прожорливыми и непрерывно требовали новых порций мяса. Чтобы заполнить их бездонные утробы, одному из родителей приходилось без устали промышлять леммингов, тетеревов, зайцев и прочую живность. Зато и росли малыши не по дням, а по часам, постепенно покрываясь бурыми перышками.

Чем старше они становились, тем бесцеремонней требовали пищу. Вконец измотанные родители пытались не обращать внимания на их раскрытые «кульки», но, не в силах долго терпеть душераздирающие вопли, отправлялись на поиски корма уже вдвоем.

Когда солнце пекло особенно сильно, кто-нибудь из взрослых вынужден был оставаться на скале, чтобы, расправив зонтом крылья, создавать для птенцов тень. Таким же способом укрывали их и от дождя.

В тот памятный тихий, безветренный день уставшая от бесконечных поисков корма орлица парила в восходящих потоках, поджидая возвращения неутомимого супруга.

Тем временем беркутята, взобравшись на камень, беспрестанно хлопали крыльями и, подражая взрослым, пытались издавать грозный клекот. Первенец, считавший пронырливого младшего брата главным виновником голода, вероломно подскочил к нему и грудью столкнул с уступа. Бедняга, то планируя, то беспорядочно кувыркаясь, полетел вниз.

Семья волков, пригнув головы к земле, рыскала в окрестностях горы Медведь. Они внюхивались в следы, выуживая свежие запахи дичи.

Один из остромордых волчат, по примеру отца, гонял по траве туда-сюда, туда-сюда, неотвратимо приближаясь к затаившемуся в кустах беркутенку. Пролетавшая в это время над скальной грядой орлица обратила внимание на то, что в гнезде копошится всего один малыш. Зорко оглядев окрестности, она заметила рыскающих у подножья гряды волков. Опустившись пониже, обнаружила и пропавшего птенца. Волчонок шел прямо на него. Мать, не раздумывая, спикировала, но кусты помешали с лету прикончить молодого хищника. Орлица опустилась в стороне и, отвлекая внимание на себя, предостерегающе защелкала клювом.

Перепуганный волчонок оскалил клыки и визгливо затявкал, призывая старших на помощь. Родители примчались тотчас. Они с двух сторон набросились на не успевшую взлететь грозную птицу, и волк, изловчившись, точным ударом клыков ополовинил ее крыло. Забив, что было силы целым, орлица попыталась подняться, но лишь неуклюже завалилась на кровоточащую култышку. Воодушевленные хищники вновь ринулись в атаку. Чувствуя, что в небо ей уже не подняться, птица опрокинулась через хвост на спину и, громко клекоча, выставила страшные когти-крючья. Столь устрашающая поза остановила атакующих. Звери закружили вокруг, чтобы напасть с тыла.

Услышав призыв подруги, с неба на волка черным вихрем обрушился беркут. Восемь когтей — кинжалов вонзились в загривок и, приподняв, опрокинули зверя наземь. Мощный удар стального клюва оглушил его. Бесстрашный орел рвал когтями живот серого, когда ринувшаяся на выручку волчица, сомкнув челюсти на шее, обезглавила пернатого рыцаря. Добив и раненую орлицу, она подозвала перепуганных волчат.

Вскоре от царственных птиц остались лишь две груды перьев.

Порыскав вокруг, волчица обнаружила и затаившегося птенца. Не помогли тому ни хранимое им молчание, ни полная недвижимость. Слегка придушив орлика клыками, мать отнесла еще живую добычу выводку для забавы.

Израненный же волк заполз под выворотень, чтобы никто не видел его последних мучений.

Ольга, ходившая с бабами по грибы, сообщила сыну о кучах бурых перьев у подножья горы Медведь. Когда Корней вскарабкался на орлиную скалу, то обнаружил в гнезде уже совсем сникшего от жажды и голода птенца. Увидев человека, малыш с надеждой раскрыл клюв…

Через неделю орленок встал на крыло, но Корней еще долго подкармливал нового питомца — Рыжика, подзывая его к себе особым пересвистом. Орленок так привязался к парню, что безбоязненно ел с его рук. Впоследствии, завидев с высоты благодетеля, он трепещущей тучей внезапно налетал на него и, довольный произведенным эффектом, с трудом размещаясь на плече спасителя, складывал крылья, демонстрируя темно-коричневую с рыжинкой грудь. Собрав золотистые заостренные перья на голове в великолепный хохолок, Рыжик заглядывал в лицо Корнея и, поблескивая желтыми глазищами, щелкал клювом. Парень ласково гладил приятеля и угощал чем-нибудь вкусненьким: рыбой или дичью. Со временем Рыжик так избаловался, что, если лакомство не давали, сердито подергав друга за волосы, обиженный, улетал. Пристыженный Корней шел к речке, вынимал из ближней морды[43] пару рыбин и свистом возвращал любимца. Мир восстанавливался.

СВОРА

В один из душных июльских вечеров волки, обитавшие в окрестностях Водопада, томились на проплешине в ожидании сигнала разведчика. Над ними клубилась туча безжалостной, надоедливо-звенящей мошкары. Чтобы согнать наседавших кровососов, серые трясли головами и совали морды кто в траву, кто в еловый лапник.

Наконец от подножья Южного хребта донесся вой, густой и немного расхлябанный. Он не срывался на последней ноте, а завершался плавно гаснущим звуком, возвещавшим — «чую добычу». Спустя некоторое время вой вновь поплыл над тайгой, наводя на все живое безотчетную тоску.

Отвечая вразброд, потянулись ввысь голоса встрепенувшихся хищников: «Слышим, жди!»

«Видящие» носом не хуже, чем глазами, волки затрусили цепочкой, то опуская, то вскидывая морды, стремясь не пропустить ни единого запаха. Мягко перепрыгивая через поваленные стволы и рытвины, бесшумно скользя сквозь таежные заросли, звери готовы были в любой миг замереть или молнией ринуться на жертву.

Стая приближалась к подножью хребта. Вел ее матерый волчище — Дед. Он даже издали заметно выделялся среди прочих более мощным загривком, широкой грудью с проседью по бокам.

Волки, поначалу семенившие не спеша, учуяв вожделенный запах добычи, перешли в намет. Густой лес нисколько не замедлял их бега: подсобляя хвостом-правилом, они ловко маневрировали среди стволов.

Горбоносый лось, дремавший на проплешине, заслышав вой, вскочил, беспокойно затоптался на месте. Увидев множество хорошо заметных в темноте приближающихся огоньков, он понял, что схватки не избежать. Встав задом к выворотню и опустив голову, вооруженную уже окостеневшими рогами, бык приготовился к бою.

Опытные волки взяли сохатого в полукольцо. Дальше все должно было развиваться по хорошо отработанному сценарию: вожак, отвлекая жертву, всем своим видом демонстрирует готовность вцепиться ему в глотку, а остальные в это время нападают с боков и режут сухожилия задних ног. Но, разгоряченный бегом и предвкушением горячей крови, Дед совершил ошибку: прыгнул на быка с ходу и угодил под сокрушительный встречный удар — острое копыто проломило ребра. Зато подскочившие с боков волки сработали четко и молниеносно: лось беспомощно повалился на землю. Воспользовавшись промашкой вожака, его давний соперник Смельчак первым сомкнул мощные челюсти на горле быка и, дождавшись, когда тот, захлебываясь хлынувшей кровью, перестанет бить ногами, взобрался на поверженного гиганта. Мельком глянув на раненого Деда, Смельчак понял, что тот уже не жилец, и победно вскинул голову: наконец пробил и его час! «Отныне я вожак!» — говорили его поза и грозный оскал.

Смельчак, выделяясь смелостью и силой, несомненно, являлся достойным преемником. Он был настолько ловок, что умудрялся прямо на ходу отрывать куски мяса от бегущей жертвы. А главное, обладал способностью подчинять собратьев своей воле.

Воцарившись, новый вожак стал действовать по закону «как хочу, так и ворочу», поправ справедливые порядки, устоявшиеся в стае за годы предводительства Деда. И, что удивительно, часть волков сразу безоговорочно подчинилась Смельчаку. Это доставляло ему особое, ранее не веданное им наслаждение.

Уступчивость стаи поддерживалась еще и тем, что сложились очень благоприятные условия для сытой жизни. Оленей во Впадине расплодилось так много, что хищники безо всяких усилий резали их каждый день. Обильная добыча упрочили владычество Смельчака и нескольких приближенных угодников: вокруг него постепенно образовалась как бы стая в стае.

Власть и заметное превосходство над всеми в силе, довольно быстро растлили деспота. Предпочитая, чтобы, высунув языки, рыскали и охотились рядовые волки, Смельчак со свитой выходили из-за деревьев только тогда, когда жертва уже дымилась кровью. Поначалу они отнимали ее силой, но мало-помалу сами добытчики свыклись с этим беспределом и, завершив набег, покорно отходили в сторону, в ожидании своей очереди. Изредка, когда охота предвиделась особенно легкой, шайка Смельчака, чтобы размяться, тоже участвовала в налете.

Питались звери так хорошо, что их шерсть приобрела особый блеск, от чего при свете луны казалась серебристо-белой. Ум и хитрость Смельчака позволяли успешно завершать все налеты, отличающиеся, как правило, бессмысленной жестокостью. Возможность играючи, без усилий добывать поживу, привела к тому, что и остальные, доселе неагрессивные волки втянулись в этот дикий разбой.

Скитники стали то и дело натыкаться в лесу на зарезанных, но не тронутых телят. Как-то даже обнаружили растерзанного волками медвежонка. Рядом, уткнув морду в живот, сидела оглушенная потерей медведица. Безвольно опустив передние лапы, она раскачивалась из стороны в сторону, как человек. Тяжело вздыхала и горестно поскуливала. Жалко было мамашу, и люди проклинали серых, но в то же время полагали, что «на все воля Божья». Стая почувствовала себя хозяйкой всей Впадины и бесцеремонно промышляла даже возле скита: затравленные олени, ища защиту, жались к поселению.

Однажды олений табунок, в надежде, что волки не посмеют подойти вплотную к скиту, расположился на ночь прямо под бревенчатым частоколом. Не успели олени задремать, как тревожно захоркал вожак. Олени испуганно вскочили, прижались друг к другу. Один из них, ни с того ни с сего начал вдруг с силой, словно от кого-то отбиваясь, лягать воздух. Но сколько олени ни всматривались в безмолвный мрак, они не смогли разглядеть ничего подозрительного. Тем временем рогач, взвившись на дыбы, упал и начал кататься по траве. Воздух наполнился запахом смерти.

А серые тени, уже не таясь, выныривали из мрака со всех сторон, и вскоре табунок превратился в метущийся хаос: обезумевшие животные прыгали, падали, хрипели, захлебываясь кровью. Вся эта резня продолжалось не дольше десяти минут. Когда поднятые лаем собак мужики уяснили, что происходит и пальнули для острастки в черное небо, все было закончено.

Утром при виде множества истерзанных туш, лежащих на примятой, бурой от крови траве, потрясенные скитники окаменели. Казалось, что даже белоголовые горы и те с немым укором взирали на столь безжалостное побоище.

— Сие — проделки диавола в волчьем обличии! Пора дать ему укорот! — возгласил Маркел.

Еще до этого необъяснимого зверства, время от времени, изучая по следам жизнь стаи, Корней уяснил, что ей верховодит умный и кровожадный зверь. Скитник был уверен, что если ему удастся выследить и уничтожить вожака, то разбой прекратится. Распутывая паутину следов, он не единожды выходил на место отдыха волков, но вожак, умная бестия, всегда уводил стаю раньше, чем он мог сделать верный выстрел.

Сам же Смельчак скрытно наблюдал за скитником довольно часто. Корней чувствовал это, и несколько раз их взоры даже скрещивались, но за то мгновение, пока он вскидывал ружье, зверь успевал исчезнуть — словно таял в воздухе. Просто дьявольщина какая-то!

Зная наиболее часто посещаемые шайкой серых места, скитники устроили с вечера засады на всех возможных проходах. Елисею с сыном достался караул возле ключа, отделявшего кедрач от осинника.

Натеревшись хвоей, они сидели в кустах, не смыкая глаз и держа ружье наготове. При свете луны слушали ночные шорохи, редкие крики птиц. Вот бледным привидением проплыл над головами филин. Вышли на прогалину олени. Сопя и пыхтя, вскарабкался на косогор упитанный барсук. Забавлялись в осиннике зайцы. И только волков не было видно, хотя стая все это время бродила неподалеку, искусно минуя засады.

Среди ночи у Корнея на несколько минут возникало знакомое ощущение чьего-то взгляда, испытанное им еще во время первой охоты, но он так и не приметил Смельчака, вышедшего прямо на него. Волк некоторое время понаблюдал из-за куста за давним соперником и увел стаю в недоступную глухомань.

Последующие засады также не дали результата. Попробовали насторожить самострелы. Одного из волков стрела пробила насквозь. Живучий зверь с четверть версты бежал, временами ложась на траву и пытаясь зубами вытащить стрелу, но рана была смертельной, и он вскоре околел. Скитники нашли его по голосу ворона-вещуна, каркающего в таких случаях по-особому. Шкуру снимать не стали — от волка исходила невыносимая вонь.

— Питаются хорошим мясом, а пахнут дурно, — удивлялся Тихон.

— Они ж слуги диавола, — пояснил Корней.

После этого случая стая словно испарилась. Ставшие уже забывать о ее существовании люди через несколько месяцев вновь были потрясены жестокой резней оленей. Но и в этот раз волки бесследно затерялись в путаной сети отрогов и распадков. Повторные облавы, пасти, луки на тропах и на привадах теперь вообще не давали результатов. Видимо, предыдущий урок не пропал даром. Поднаторевший Смельчак запросто разгадывал хитроумные замыслы охотников и всегда обходил ловушки.

Смекалка вожака проявлялась порой самым неожиданным образом. Он, например, догадался, как избавляться от постоянно мучивших волков блох.

Как-то раз, переплывая речку, Смельчак заметил, что сотни паразитов, спасаясь от воды, собрались у него на носу. Выйдя на берег, волк взял в зубы кусок коры и стал медленно погружаться с ним в воду. Дождавшись, когда все блохи переберутся на кору, он разжал зубы…

А однажды зимой волки, обежав в поисках оленей все распадки и отроги, обнаружили наконец небольшой табунок, но никак не могли подкрасться к нему для успешной атаки — запуганные животные не позволяли приближаться, догнать же их по глубокому снегу узколапые хищники не могли. Вот если бы весной по насту!

Инстинкт подсказывал Смельчаку, что стаю выдает их резкий запах. И тогда перед набегом звери, следуя примеру вожака, долго терлись о снег, политый мочой оленей, и их свежий помет. Эта немудреная процедура позволила подойти к табуну настолько близко, что удалось зарезать разом важенку и престарелого рогача. Стая попировала и залегла на долгожданный отдых. Случайно наткнувшиеся на место трапезы, охотники вспугнули зверей. Объевшиеся волки убегали поначалу не торопясь, грузно прыгая, но, когда меткий выстрел уложил одного из них, они тут же изрыгнули съеденные куски мяса на снег и махом оторвались от преследователей. Одна из пущенных вдогонку пуль настигла замыкавшего цепочку волка. Раненый зверь зашатался. Промокшая от крови и снега шерсть слиплась клочьями. Изнемогая, волк повернулся к бегущим на снегоступах стрелкам и, злобно оскалившись, пошел навстречу смерти. Остальные члены стаи укрылись в окрестностях пещер, куда скитники никогда не заходили.

Корней, хорошо изучивший повадки Смельчака, давно уверовал, что вожак стаи — порождение дьявола. Не мог же Творец наделить столь выдающимися способностями такое жестокосердное чудовище!

Смельчак тоже хорошо знал своих гонителей, а особенно Корнея, чуя в нем сильного противника, тушуясь порой от его уверенного и проницательного взгляда. Волк привык видеть в глубине зрачков любого встретившегося ему существа панический страх. В глазах же этого парня горел особый, неустрашимый огонь. Он бесил Смельчака, но вместе с тем и притягивал, порождал желание вновь схлестнуться, помериться силой взгляда.

Осмотрительно избегая прямой стычки с Корнеем, Смельчак, дабы доказать свое превосходство, задумал прикончить его верного товарища — Лютого. Да и сама стая давно точила клыки на слишком независимого и оборотистого кота. Но ушлый Лютый спал только на деревьях, а уж чуткости у него было несравненно больше, чем у серых. Однако удобный случай своре вскоре все же представился.

По изменениям в следах Лютого волки поняли, что кот повредил лапу. И действительно, когда они встретили рысь, она сильно хромала. Не воспользоваться этим было глупо, и вожак с ближайшими сподручниками пустились в погоню. Спасаясь от преследователей, рысь побежала по склону крутого отрога, заметно припадая на переднюю лапу. Бежала она с трудом, а споткнувшись, даже неловко растянулась на камнях. Свора, окрыленная доступностью жертвы, прибавила ходу и уже предвкушала скорую расправу, но, почти настигнутый, Лютый успел заскочить на узкую горную тропу и скрыться за скалистым ребром, где в засаде терпеливо караулил Корней с дубиной. Он пропустил рысь, а затем по очереди молча посшибал в пропасть всех волков, выбегавших из-за поворота.

Благодаря понятливости и бесстрашию Лютого, хитроумный замысел Корнея удался на славу. Кот, гордый убедительным исполнением роли увечного, подошел к другу. На дне пропасти грудой лежали разбившиеся о камни разбойники. Но самым невероятным во всей этой истории было то, что Смельчак, повинуясь своему особому чутью, остался внизу. Увидев сияющего Корнея, спускавшегося с вполне здоровым Лютым, он понял, что предчувствие его и на этот раз не обмануло. Проводив недругов ненавидящим взором, волк осторожно поднялся по тропе и обнаружил, что все его сподручники погибли.

Утрата своры приближенных была для Смельчака сильнейшим ударом. Лишь на следующий день, оправившись от потрясения, он вернулся в стаю, отдыхавшую в глухом распадке. Волки дремали в тени деревьев, лениво развалившись в самых немыслимых позах. Заметив Смельчака, они по привычке встали, но смотрели на него напряженно, даже враждебно. Воспользовавшись его отсутствием, главенство в стае захватил Широколобый. Видя, что вожак один, без свиты, он и вовсе осмелел.

— Хочешь помериться силой? Давай! — говорил он всем своим видом.

Смельчак понимал, что должен, во что бы то ни стало осадить самозванца, но праздный образ жизни последних лет не прошел даром: он утратил былую силу и ловкость. Однако, даже отдавая отчет, что скорее всего уступит Широколобому, Смельчак не мог добровольно сдать власть: гордыня не позволяла.

Чуть опустив голову, Широколобый настороженно следил за каждым движением вожака. Приоткрытая пасть придавала его морде выражение уверенности в победе. Взбешенный Смельчак подскочил почти вплотную. Соперники, ощерившись, встали друг против друга, демонстрируя решимость отстоять право быть вожаком. Стая внимательно наблюдала за происходящим.

Уже были показаны белые, как снег, клыки, поднята дыбом на загривке шерсть, гармошкой сморщен нос, неоднократно прозвучало устрашающее рычание, а они все стояли, не двигаясь с места. Наконец Широколобый, отступая назад, принудил Смельчака сделать бросок. Соперник только и ждал этого: отпрянув в сторону, он неуловимым боковым ударом лапы сбил противника с ног и, нависнув над ним, принялся остервенело трепать ненавистный загривок.

Смельчак вырвался, но сильно ударился головой о ствол дерева и, метнувшись в чащу, умчался прочь. Еще никогда он не чувствовал себя таким опозоренным…

Давно заглохли последние верховые запахи стаи, а Смельчак все бежал и бежал, кипя от бессильной злобы. Наконец он добрался до местности, где зияли темные глазницы пещер. Эта окраина Впадины была богата зверьем, а следы людей здесь вообще отсутствовали.

Постепенно Смельчак свыкся с участью изгоя и стал жить бирюком. Иногда, правда, наваливалась невыносимая тоска, но, не желая выдавать себя, он воздерживался от исполнения заунывной песни о своей горькой доле. В такие минуты он лишь тихо и жалобно скулил, уткнув морду в мох.

Как-то стая Широколобого, перемещаясь по Впадине за стадом оленей, случайно столкнулась со Смельчаком. Волки с показным безразличием прошли мимо низвергнутого вожака. Даже бывшая подруга отвернула морду. От унижения Смельчак заскрежетал зубами, да так, что на одном из них скололась эмаль. Ему, всю жизнь одержимому стремлением к верховенству, жаждой превзойти других, видеть такое нарочитое пренебрежение было невыносимой мукой, но приходилось терпеть. Невольно вспомнилась волчица Деда: та не отходила от смертельно раненого супруга ни на шаг, а когда тот околел, еще долго неподвижно лежала рядом, положив передние лапы на остывающее тело.

Утратив за время царствования охотничью сноровку, Смельчак вынужден был довольствоваться мелкой и, как правило, случайной поживой. Зато, хорошо разбираясь в оттенках голоса ворона, он легко определял, что тот нашел падаль, и, получив подсказку, не гнушался сбегать подкрепиться на халяву.

Однажды, переев протухшего мяса, Смельчак чуть не сдох. А после поправки уже не мог даже приближаться к падали — его тут же начинало рвать. Не способный быстро бегать, он приноровился размеренно и упорно, с присущей только волкам выносливостью ходить за добычей часами, а порой и сутками. Безостановочно шел и шел, не давая намеченной жертве возможности передохнуть, подкрепиться. Преследуемое животное поначалу уходило резво, металось с перепугу, напрасно тратило силы, но постепенно ноги тяжелели, клонилась к земле голова. Расстояние между хищником и добычей неуклонно сокращалось. Страх неминуемой смерти парализовывал жертву, лишал последних сил. А Смельчака же близость добычи, наоборот, возбуждала, придавала бодрости. Наконец наступал момент, когда измотанное, загнанное животное, чуя неминуемую гибель, смирялось с уготованной участью и останавливалось, уже равнодушное ко всему. И, когда Смельчак подходил к нему, как правило, даже не пыталось сопротивляться — принимало смерть с безропотностью обреченного.

Волк потихоньку восстанавливал былую форму и к следующей зиме нехватку в пище не испытывал: мало кому удавалось уйти от его клыков.

В один из знойных полудней дремавший на лесине Смельчак проснулся от хруста гальки и плеска воды: кто-то переходил речку. Похватав налетные запахи, волк уловил чарующий аромат стельной лосихи[44]. Точно, она! Брюхатая осторожно брела по перекату прямо на него. Волк сглотнул слюну. От предвкушения возможности поесть свеженины в голову ударила кровь.

Когда лосиха остановилась под обрывом, чтобы дать стечь воде, Смельчак выверенным прыжком оседлал ее и вонзил клыки в шею. Очумевшая от неожиданного нападения корова, оберегая бесценное содержимое живота, опрокинулась на спину и с ожесточением принялась кататься по волку. Тот, разжав челюсти, чуть живой отполз к воде, а потрясенная мамаша удалилась в лесную чащу.

Выполняя просьбу деда-травозная, Корней, после Тихонова дня, когда солнышко дольше всего по небу катится и от долгого света Господня все травы животворным соком наливаются и вплоть до Иванова дня высшую меру целебности имеют, шел по высокому берегу, собирая лапчатку серебристую, необходимую для приготовления лечебного сбора прихворнувшему Проклу. Приседая на корточки, скитник с именем Христовым да именем Пресвятой Богородицы срывал ту траву так, чтобы не повредить корни.

Неожиданно Корней ощутил на себе до боли знакомый взгляд: по голове и спине аж озноб пробежал. Неужто Смельчак?! Он резко обернулся и внизу у воды увидел невзрачного, всклокоченного волка, но глаза, вернее, один приоткрытый глаз, сразу выдал его. Точно, Смельчак!

— Вот это встреча! Так ты, старый вурдалак, оказывается, жив?! — воскликнул Корней.

Зверь вздрогнул, еще сильнее прижал к загривку уши и втиснул голову в речную гальку. В его взгляде засквозили испуг, тоска, чувство полной беспомощности — не было сил даже оскалить когда-то грозные клыки. Глаза заслезились: то ли от жалости к самому себе, то ли от того что трудно мириться с бесславной участью обреченной жертвы.

А Корней смотрел на сильно поседевшего зверя сочувственно, можно сказать, с грустью. Смельчак отвел глаза, тяжело вздохнул. Они поняли друг друга. В какой-то момент во взгляде скитника вместе с жалостью невольно мелькнула мстительная удовлетворенность. Смельчак, словно почуяв перемену в настроении человека, тут же едва слышно заскулил.

— Нечего плакаться, получил ты, браток, по заслугам.

Но просьба волка о пощаде и помощи была настолько открыто выраженной, что скитник даже смутился. Корней спрыгнул с обрыва на галечную полосу и направился к Смельчаку. Тот в ужасе сжался, дернул грязным, как дворовая метелка, хвостом и как будто всхлипнул. Шумно вздохнул и замер.

— Не робей, лежачих не бьют, — Корней склонился над зверем и наткнулся на угасающий взгляд. Волк был мертв…

Набрав травы, парень вернулся в хижину и рассказал деду о неожиданной встрече.

— Все как у людей, — задумчиво растягивая слова, проговорил отшельник. — Кто затевает раскол, от него сам же и гибнет.

ЗЛАТОГРУДКА

Чуткий Лютый, шествовавший, как всегда, впереди, похоже услышал что-то занятное: остановился, покрутил ушами и направился к вытянувшейся длинным языком свежей осыпи. Подошедший следом Корней разглядел под камнями лисью мордочку.

Освободив заваленную кумушку, он положил ее на траву, ободряюще погладил по спине:

— Ну, беги, рыжая!

Та попыталась встать, но, сморщив нос, сразу легла: очевидно, боль была нестерпимой (лисы, как и волки, переносят ее молча).

Корней взял покалеченного зверя на руки и понес в скит…

Златогрудка поправлялась чрезвычайно быстро. Кормили ее прямо с хозяйского стола, но для лисы любимым лакомством оставались все-таки мыши, которых специально для нее Корней добывал ловушками.

Прошла неделя или немногим более. Поврежденные кости перестали болеть, и лиса уже могла сама подстерегать юркие шарики. Вскоре она переловила почти всех мышей сначала в сарае, а потом и на подворье. Делала она это ловко и изобретательно. У лис вообще есть талант обращать любые обстоятельства в свою пользу. Там, где волки берут добычу за счет своей неутомимости, лису выручает хитрость и сметливость.

В один из дней Златогрудка увидела у кучи хвороста ежа. Когда она приблизилась к нему, он тотчас свернулся в клубок, растопырив колкую щетину. Лиса долго катала сердито фыркающий шар по земле, надеясь, что еж раскроется, но упрямец не сдавался. Будь поблизости вода, лиса сразу решила бы эту проблему. Пришлось прибегнуть к необычному способу: став над ежом, лиса подняла заднюю лапу с тем, чтобы обдать его мочой, но выжала из себя лишь несколько капель. Расстроенная Златогрудка ушла, а недоверчивый еж еще долго не расправлял колючую броню.

Скитские собаки не очень жаловали кумушку, и Корней, как только она перестала хромать, выпустил ее за ограду…

Зимой в один из ясных, студеных дней, возвращаясь от деда, парнишка увидел, что прямо на него, не таясь, бежит лиса.

Медно-рыжее пышное веретено, сияя на солнце, эффектно плыло над белоснежной пеленой среди зеленых елочек. Пушистый хвост кокетливо стелился следом.

— Ух ты! Какая красавица! Уж не Златогрудка ли?

От слепящего солнца Корней так резко и оглушительно чихнул, что с ближнего дерева свалился снег. Но лиса, ничуть не испугавшись, подбежала к нему и встала рядом.

— Признала! — просиял скитник.

А Златогрудка, выражая радость от встречи, лизнула Корнею руку и заюлила между ног. Потом еще с полверсты неторопливо трусила рядом, ставя задние лапы так аккуратно, что они попадали в след передних с точностью до коготков. Дойдя до белой ленты Глухоманки, она повернула и, с восхитительной легкостью прыгая по снежному покрову, умчалась обратно к той жизни, для которой и была рождена.

— До встречи! — крикнул ей вдогонку Корней.

Лиса не оглянулась.

ГОРНОЕ ОЗЕРО

Как мы знаем, Впадину, приютившую скит, обрамляли два вытянутых с востока на запад хребта: Южный — более низкий, пологий и Северный — величественный, в бесчисленных изломах и трещинах, с чередой снежных пиков по гребню.

Излазивший котловину вдоль и поперек, Корней великолепно ориентировался среди холмов, ключей, чащоб и болотин, покрывавших межгорное пространство. Никто лучше его не знал, где нынче уродилась малина, где слаще морошка, а где пошли грибы. Зверье настолько привыкло к нему, что без опаски продолжало заниматься своими делами, даже если он проходил совсем близко. Скитник иногда останавливался возле них и что-нибудь ласково говорил. Звери не убегали, и ему казалось, что они понимают его.

К шестнадцати годам Корней столь подробно изучил все окрестности, что ему стало тесно во Впадине. Он все чаще обращал свой взор на горные пики Северного хребта, манящие своей непостижимой красотой и неприступностью. Особенно молодой скитник любил созерцать, как заходящее солнце красит их скалистые грани: то в пурпурно-алые, то вдруг в лилово-зеленые, а чаще всего в золотисто-желтые цвета. Это занятие доставляло ему неизъяснимое удовольствие, схожее с удовольствием, испытываемым им от полетов, совершаемых во снах.

Корней с малых лет пользовался своей способностью летать во сне над макушками деревьев, покрывавших Впадину. Во время таких воспарений он терял ощущение веса. С годами скитник стал замечать, что если поднапрячь волю, то высота полета начинает расти. Иногда ему удавалось подняться до самых облаков, но как только Корней пытался дотронуться до белых клубов, так приобретал свой обычный вес и начинал стремительно падать. Неимоверными усилиями гася скорость, он приземлялся все же благополучно, причем каждый раз на одну и ту же лесную полянку, и тут же просыпался весь в испарине и обессиленный.

Став постарше, скитник загорелся мечтой приобрести способность летать наяву так же свободно, как и во сне. Стремясь как можно быстрее развить это свойство, он, удаляясь в укромное место, закрывал глаза и часами представлял себя расслабленно парящим, то над речкой, то над рокочущим водопадом, то над горными вершинами. Полет шальных грез порой уносил его далеко за пределы Впадины. Богатое воображение, подпитываемое рассказами деда, как-то увлекло через бескрайнюю Сибирь, за Камень, в Ветлужский монастырь. То, что монастырь именно Ветлужский, Корней не сомневался — по рассказам первоскитников он представлял его так же явственно, как и родной скит.

Святая обитель была пустынна со следами больших разрушений. Пролетая над монастырским погостом, Корней, будто руководимый чьей-то волей, опустился у покосившегося креста одной из могил. Очистив ее от нападавшей и спрессованной временем листвы, на освобожденном от мусора надгробном камне прочитал:

«Раб Божий Константин.

Он жил во славу Создателя.

Кто добром помянет — того Бог не забудет».

Корней вернулся обратно в Кедровую падь с ощущением, что ему удалось необъяснимым образом прикоснуться к таинству Времени.

После этого видения парнишка окончательно уверовал в то, что уже в нынешнем году станет летать наяву, но для этого ему следует взобраться на заснеженный пик Северного хребта. С того дня Корнея потянуло на неприступные снежные пики с еще большей силой. Он поделился с дедом своей мечтой взойти на трехглавый пик, удобный проход к которому пролегал мимо пещерного скита, но старик страшно рассердился на внука и запретил даже помышлять о том.

— Деда, отчего мне нельзя в горы? Ты же знаешь, я быстрый — за день обернусь! — настырничал Корней.

Поняв, что одними запретами не обойтись, Никодим вынужден был, взяв с внука обет пожизненного молчания, рассказать ему историю про благочестивого монаха, про страшный мор, выкосивший живших в пещерном скиту единоверцев.

— Помни: ведаем о том только я да Маркел. Ты третий, кому сия тайна доверена. Не отпускай ее далее себя. Нарушишь обет, сболтнешь ненароком — не видать тебе Царствие Небесное. Человеки, известно, зело любопытны, а последствия этого свойства для нас всех могут быть ужасными: найдется непоседа-ослушник навроде тебя, заберется в прокаженный скит, и тогда всем нам смерть. Потому и наложили мы с Маркелом строгий запрет на посещение тех мест. — Никодим внимательно оглядел внука, словно видел впервые. — А ты, шалопай, и впрямь вырос, возмужал… Пожалуй, дозволю тебе подняться в горы. Но уговор — тех пещер сторонись, за версту обходи.

Перед восхождением Корней несколько раз взбирался на скалу, торчащую неподалеку от Верхов, и подолгу разглядывая широкий предгорный уступ, упиравшийся в крутые скаты хребта; отроги, иссеченные лабиринтами ущелий и трещин; гребни, утыканные стрельчатыми шпилями, намечал удобную дорогу к вершине. В конце концов в его голове сложилось ясное представление по какому маршруту быстрее всего можно будет взойти на трехглавый пик, не нарушая дедова наказа.

* * *

На уступ-террасу Корней взобрался без затруднений. Она была намного шире, чем представлялась снизу, и устлана тучной, по пояс, травой, среди которой крупными, мясистыми листьями выделялся медвежий лук — черемша. Трава разваливалась под ногами на обе стороны, образуя за путником глубокую траншею. От окружавшей безмятежности и раздолья Корнею даже захотелось повалиться с разбегу на перекатываемые ветром изумрудные волны и бесконечно долго лежать на них, внимая голосу ветра и щебету птиц.

Дальше за террасой дыбилась твердь высоченных гольцов с каменными проплешинами, покрытыми местами зелеными заплатками кедрового стланика. А над ними господствовал трехглавый снежный пик, от которого веяло прохладой и свежестью.

Там, где терраса упиралась в гольцы, взору путника открылась почерневшая от долгих годов небольшая часовня. Северный скат ее кровли и нижние венцы поросли мхами. Неподалеку от часовни, из высокой груды камней, возвышался на сажени три, а может, и более, потрескавшийся лиственный крест. Подойдя ближе, Корней увидел, что его поперечины покрыты резьбой со скорбными словами из Евангелия. На камнях, подле креста, лежал… свежий букетик луговых цветов.

«Господи, помилуй! Неужто в пещерном скиту еще кто жив?» — со страхом и благоговением подумал путник.

Помолясь на потускневшую, изрядно облупившуюся икону Божьей Матери, висящую над входом и поклонившись Ей до земли, Корней с опаской заглянул в обомшелое святилище. Темное снаружи, внутри оно излучало теплый медовый свет обтесанного дерева. В часовне было пусто. Лишь в углу резное распятие, да на полке несколько почерневших образов. Выйдя наружу и повторно сотворив молитву, скитник направился дальше. Шагов через восемьдесят он уперся в провал, заполненный неподвижной, черной водой, опоясанной высокой каменной оправой. Разморенный нараставшим зноем, парнишка, не раздумывая, скинул одежду и, хотя в глубине души у него шевельнулось нехорошее предчувствие, нырнул прямо в слепящее отражение солнца.

Холодная вода обожгла, залила тело бодрящей свежестью. От плеска волн между отвесных стен заметалось гулкое эхо. Проплыв поперек озерка туда и обратно, Корней стал высматривать место, где можно было бы вскарабкаться наверх. Но безобидные сверху берега снизу выглядели совершенно по-иному: они, склонившись к центру, буквально нависали над Корнеем.

Проклиная себя за неуместную прихоть, загнавшую его в каменную ловушку, Корней лег на спину и, чуть шевеля ногами, тихонько поплыл. Глядя в голубой овал неба, он страстно просил у Господа милости и помощи, но в ответ, с небосвода, словно унося с собой последнюю надежду, уплыло одно — единственное облачко.

Вода в озере была такой студеной, что даже закаленный парнишка вскоре стал ощущать неприятный озноб, проникающий все глубже и глубже. Холод достиг вен, заскреб сердце. В голове застучало: «Неужели это конец?! Неужели это конец?!»

Другой на его месте закрыл бы глаза, выдохнул воздух и погрузился в многометровую толщу, дабы без долгих мучений обрести вечный покой, но Корней не из тех, кто сдается без борьбы. Он продолжал упорно плавать вдоль берега, высматривая площадку или уступ, на который можно было бы взобраться, чтобы хоть погреться, но тщетно…

Вдруг спину что-то царапнуло. Перевернувшись, Корней увидел в прозрачной воде, прямо под собой, гряду камней. Она тянулась несколько саженей и, резко обрываясь, терялась в глубине. Приободрившись, пловец стал нырять и переносить, перекатывать легкие в воде глыбы на самое высокое место. Когда из озерка вырос островок, парнишка выбрался на него и, поднявшись во весь рост, сотворил молитву:

— Господи Всемогущий! Не отведи милость Свою от раба Твоего неразумного. Отче наш, вразуми меня грешного, спаси и сохрани. Во всем полагаюсь на волю и милость Твою. Аминь!..

Вот уже и светило скрылось за кромкой проема. Воздух сразу охладел. Подкрадывалась ночь. Промозглая стылость вновь раскрыла свои леденящие объятия. Чтобы не замерзнуть, Корней принялся перекладывать с места на место камни, приседать, размахивать руками, хлопать ими по телу.

Для поддержания спокойствия духа, он не переставал страстно молиться, веря, что Господь не даст сгинуть. Ведь он уже подарил надежду — островок.

Утром солнце хотя и рано выглянуло из-за отрога, сам островок осветило только к полудню. И сразу будто чья-то теплая, ласковая рука согрела съежившегося на угловатых камнях человека. Уняв дрожь, Корней еще раз с надеждой прощупал цепким взглядом отвесные берега озерца и в очередной раз убедился, что самостоятельно отсюда не выбраться.

Перед его мысленным взором неожиданно возник скромный букетику креста. Ведь кто-то положил его туда! И совсем недавно! Корней принялся еще истовей просить Бога ниспослать ему в помощь того ангела или человека, который оставил цветы, но мир оставался безучастным к его мольбам.

Все требовательней заявлял о себе голод. Его когти раздирали пустой желудок на части. Темноспинные рыбины, как бы дразня скитника, то и дело подплывали к островку. Сноровистому Корнею удалось камнем оглушить одну из них. Сырое мясо чувство голода притупило, но ненадолго. К вечеру зарядил дождь. Он лил то ослабевая, то набирая силу почти сутки. Корней продрог настолько, что уже не был в состоянии не только бросить, но и поднять камень — беспрестанная дрожь сотрясала скрюченное на островке тело…

* * *

Властелин неба — громадный золотистый беркут, широко распластав крылья, парил в промытом дождями лучезарном поднебесье, наслаждаясь своей способностью подниматься выше самых высоких пиков, не прилагая к тому усилий. Рыжик обожал эти полеты в последние погожие дни скоротечного лета.

В овальном зеркале озерца рядом со своим отражением беркут увидел островок, которого прежде не было, и лежащего на нем человека. Острое зрение позволило орлу даже с заоблачной высоты признать в нем своего спасителя и друга — Корнея.

Рыжик радостно заклекотал и, камнем спикировав, сел рядом. Как всегда, подергал клювом за волосы. Человек приоткрыл глаза, но и это напряжение оказалось для него чрезмерным: воспаленные веки тут же сомкнулись. Подождав немного, беркут повторил попытку разбудить приятеля, но ответом был едва различимый стон.

Сообразив, что друг в беде и ему необходима помощь, добропамятливый орел решительно расправил крылья и одним великолепным взмахом поднялся в воздух. Расстояние до скита он одолел за несколько минут.

Шумно опустившись перед Ольгой, занятой выделкой оленьих шкур, птица ухватила клювом подол ее юбки и дернула на себя.

— Что, Рыжик? Проголодался? — Ольга вынесла с ледника мяса, но беркут, не обращая на угощение внимания, тревожно клекоча, задергал еще требовательней. Отлетая и вновь возвращаясь обратно, он как бы звал ее за собой. Такое необычное поведение встревожило женщину.

— Неужто с сыном что стряслось? — подумала она и кликнула мужа. Рыжик сразу переключил свое внимание на вышедшего из избы Елисея и стал тянуть его за штанину. Было очевидно, что Рыжик просит следовать за ним. Сердца родителей сдавил обруч недоброго предчувствия.

Позвав соседа Прокла с сыном Матвейкой, Елисей, спешно побросал в котомку еду, котелок с кружками, связку веревок, сплетенных из сыромятины. За кушак сунул топор. Когда мужики смекнули, что беркут ведет их в сторону запретных пещер, они несколько оробели и замедлили шаг. Но птица настойчивым клекотом требовала продолжать путь.

С опаской поднявшись на уступ — террасу в полутора верстах правее пещер, люди увидели, что беркут сидит на шпиле невесть откуда взявшейся часовни у самого подножия вздыбленных скал. Потрясенные скитники, не сговариваясь, бухнулись на колени и принялись истово креститься, класть поклоны.

Рыжик тем временем слетел с часовни и скрылся в траве.

Мужики переглянулись, но, пересиливая страх, осеняя себя крестным знамением, двинулись к тому месту, где исчез беркут, и вскоре уперлись в лежащие на траве вещи Корнея. За травой их взору открылся провал, заполненный водой. Посреди недвижимой глади на камнях лежал, свернувшись калачиком, раздетый Корней. С берега казалось, что он спит, положив ладошки под щеку. Рядом сидел Рыжик.

Елисей скинул одежду, достал моток веревок и, передав один конец Проклу, спустился к воде. Доплыв до островка, он обвязал бесчувственного сына и, поддерживая его, погреб обратно. Стоящие наготове Прокл с Матвейкой вытянули наверх сначала Корнея, а следом и самого Елисея.

Влив в рот горе-путешественника живительный настой золотого корня, скитники долго растирали окоченевшее тело. Наконец на лбу парнишки выступила испарина. Он задышал глубже и приоткрыл глаза.

— Слава богу! Ожил!

— Тятенька, Матвейка?! Откуда вы?

— Помолчи, родимый! — произнес Елисей и в приливе нежности, крепко прижав к груди силящегося улыбнуться сына, порывисто поцеловал. Елисей безмерно любил старшего сына, но внешне чувств никогда не проявлял. А тут прорвало. Скупые слезы катились по загорелым щекам в густую бороду. — Доброе сердце у тебя, Корнюша, вот и послал Господь за нами твоего спасителя — Рыжика… Кабы не он, не свиделись бы, пожалуй, боле на этом свете.

Покормив Корнея и беркута, счастливые скитники долго возносили Царю Небесному молитвы за чудо деяние, не стесняясь изливать любовь к Нему.

— Корнюша, а что это за чело[45] в бреге? Мне поблазнилось даже, что там лестница лежит, — вспомнил Елисей, когда они уже спускались во Впадину.

— Какое чело, тятенька? Я ничего такого не приметил.

— И то правда, его с воды, пожалуй, и не видно… Похоже, озерцо-то не простое, — задумчиво пробормотал себе под нос отец.

Корней хотел было рассказать отцу про букетик свежих цветов на камнях возле креста, но, памятуя обет, данный деду, промолчал.

ГОРБУН

В скиту было много пересудов. Каждый на свой лад толковал происхождение часовни, креста возле нее. Дивились необычайным обстоятельствам спасения Корнея.

— Смотри-ка, птица, а и та с понятием! Добро помнит! — хвалили они Рыжика.

Братия справедливо полагала, что после столь сурового урока непоседливый Корней наконец угомонится. Некоторое время он и впрямь далеко не отлучался, а работы по хозяйству исполнял с особым усердием и рвением. Но душа кочевника не терпит длительного однообразия. Да тут еще слова отца о черной дыре разбередили воображение. Остроконечные горные пики пуще прежнего влекли к себе.

Природа тем временем обильно рассыпала по склонам отрогов осенние самоцветы — яркие костры увядания, щедрый дар бабьего лета перед зимним сном. В эту благодатную пору у Корнея, как и у перелетных птиц, всегда возникало неодолимое желание к перемене мест, и он отпросился у отца на несколько дней к деду под благовидным предлогом помочь тому по хозяйству в преддверии холодов. На самом же деле с тайным намерением осуществить давно вынашиваемый план восхождения на самый высокий пик Северного хребта.

К хижине отшельника молодой скитник подходил в темноте. Из оконца приветливо струился мягкий золотистый свет. И таким уютным и желанным показалось ему дедово пристанище! Сколько счастливых воспоминаний таилось там, за мутным пузырем, натянутым на крепкую раму.

«Сейчас дедуля, наверное, записывает глухариным пером, под тихое потрескивание фитиля в плошке, в лежащую на коленях[46] тетрадь свои памятки», — предположил Корней и не ошибся.

— Здравствуй, радость моя, — встретил его дед, поднимаясь с топчана с мохнатым пером в руках. — Ты как будто мысли мои прочел. Помощь твоя нужна. В «Травознаях» вычитал про одну многополезную травку. Судя по описанию, в наших горах тоже должна расти. Посмотри, вот она на картинке изображена. Надобно сыскать ее.

Корней остолбенел… Всю дорогу он придумывал убедительный повод для отлучки, а тут на тебе — дед сам отправляет в горы! И уже на второе утро, спозаранку, несмотря на то, что весь гребень Северного хребта за ночь покрыл снег, отправился в путь. Солнце в этот день взошло в плохом настроении: кроваво-красное, словно сердитое на то, что его так рано подняли с опочивальни.

Достигнув злополучного провала, скитник обошел его и, вглядевшись в неровные стены, обнаружил на одной линии с часовней и лиственным крестом зияющую дыру. Но как ни напрягал Корней зрение, так и не разглядел в ней ничего похожего на привидевшуюся отцу лестницу. Зато обратил внимание на то, что трава над ее челом почему-то редкая, как бы вытоптанная. Корнея так и подмывало внимательно обследовать это место, но понимая, что сегодня дорога каждая минута, он сразу начал подъем к далеким белоснежным пикам, сгрудившимся на головокружительной высоте. Узловатые, низкорослые, перекрученные ветрами и морозами лиственницы, отважно карабкавшиеся вместе с ним по камням, вскорости отстали. Дальше путь пролегал по обнаженным скалистым склонам с небольшими вкраплениями кедрового стланика. Корней, предусмотрительно обходя сомнительные участки и расщелины, к вечеру достиг лишь кромки снежного покрова.

Солнце, вывалившись из щели между туч, повисло алой каплей над проломом, сквозь который убегала из Впадины речка Глухоманка. Низ котловины уже заливали сгущающиеся сумерки. Пора было позаботиться о ночлеге, но сказочная красота расцветавшего заката поглотила путника целиком. Завороженный, он смотрел, как вершины и склоны неуловимым образом воспламеняются в разряженном воздухе нежнейшими переливами алого и багряного цветов, плавно темнеющими, по мере погружения солнца за горизонт, до темно-лилового, вплоть до фиолетового. Купол неба при этом излучал роскошное, медленно густеющее, зеленоватое свечение. Такой переменчивой игры красок Корнею прежде не доводилось созерцать. Снизу, со дна Впадины, все выглядело гораздо бледнее.

Душа и сердце скитника еще долго не могли успокоиться от восхищения перед этой потусторонней красотой. Мысленно отметив место, где скрылось солнце, скитник с трепетной надеждой подумал: «Может, завтра с вершины удастся глянуть на почивальню светила».

Унося последние отголоски дня, по небу проплыл запоздалый клин красных, от лучей невидимого уже солнца, лебедей. В сгущающейся тьме растворялось, исчезало неисчерпаемое богатство пиков, ущелий, отрогов. Зеленоватое небо почернело. Вызрели первые звезды. В тишине отчетливо различался звон невидимого ключа…

Вместе с рассветом на горы сплошным войлоком наползли низкие тучи, но путник не сробел — стал упрямо карабкаться к укутанным молочной мутью вершинам хребта. Поднимаясь все выше и выше, он с волнением ожидал момента, когда сможет дотронуться до серых туч: вдруг они такие плотные, что сквозь них невозможно будет пройти?

Достигнув бугристых облаков, Корней, со смешанным чувством облегчения и разочарования одновременно, открыл для себя, что они — обычный туман, только намного гуще.

С предосторожностями, на ощупь, долго и упорно продираясь сквозь него, он, наконец, увидел невероятно синее небо и слепящий диск на нем. А под ним простиралось во все стороны серое покрывало. Из него островками торчали заснеженные пики хребтов. Корней стоял на подступах к самому высокому горному массиву, состоящему из трех пиков.

Дальше, на севере и северо-востоке, просматривались ряды еще более величественных хребтов, сиявших серебром зубчатых корон. Своим видом они напоминали белопенные гребни речных шивер[47]. Когда-то мать рассказывала Корнею, что, по эвенкийским преданиям, за этими горами, через много дней пути — Тундра: ровная земля с бесчисленными стадами оленей, а еще дальше — Край суши, обрывающийся в Соленое море покрытое полями льдов и торосов.

— Эх, побывать бы и там! — мечтательно вздохнул паренек…

По мере того как Корней поднимался к заветным вершинам, хрустальный купол неба вопреки его ожиданиям не приближался, а, напротив, темнея, удалялся, становясь еще более недосягаемым. Корнею трудно было представить, что внизу, под сугробами облаков, сейчас пасмурно — так ярко полыхало здесь солнце, слепил глаза снег. «Вот он — мир ангелов и архангелов! Может, где-то поблизости и Божья обитель», — с благоговейным трепетом подумал он.

Горный массив, к которому он поднимался, оказался не трех, как виделось снизу, а пятиглавым. Невесть откуда возникший ветер погнал по перемычкам, соединяющим вершины, седые пряди поземки. Колючие вихри крепчали. Встречный снег слепил глаза, сбивал дыхание. Дивясь тому, как быстро переменилась погода, Корней зашел под защиту суставчатых скал-останцев, частокол которых, словно вешки, указывал дорогу к намеченной цели — самому высокому пику. Глянув на уходящую вверх ложбину, он застыл от удивления: поперек ее медленно двигалось черное существо, похожее на человека. В этот миг налетел мощный шквалистый вихрь, и все видимое пространство потонуло в белой мгле. Когда порыв ослабел и видимость улучшилась, скитник с удовлетворением отметил, что видение исчезло.

«Пожалуй, лучше пережду, а то мерещиться всякое стало. Да и подкрепиться пора», — решил он и заполз в нишу под скалой. Метель тем временем разыгралась не на шутку. Вскоре даже ближние скалы растворились в снежной круговерти. «Как бы не пришлось возвращаться», — подумал Корней и привалился к податливому надуву: усталость, а главное, непривычность к высоте все же давали о себе знать.

Под завывание ветра незаметно подкралась дрема, сладостная и неподвластная воле человека. Веки смежились. Корней почувствовал, что теряет вес. Тело стало легким, почти невесомым, и он полетел… В тающем тумане проступил высоченный снежный пик и солнце прямо над ним. Корней опустился на заснеженную вершину почему-то босиком и, высоко поднятыми руками, прикоснулся к сияющему шару.

«Хорошо-то как! Ох, как хорошо! А светило-то, оказывается, вовсе и не жгучее, а, напротив, теплое и ласковое!»

Скитник осторожно приподнял и понес светило, ступая босыми ногами по обледенелой кромке гребня, но от нестерпимой боли в ступнях… проснулся.

Над ним склонилось волосатое чудище с выставленными вперед, словно напоказ, желтыми зубами. Оно растирало ступни его ног ладонями, покрытыми жесткой, грубой кожей.

Мелькнула мысль: «Неужто я у пещерников?!»

«Пещерник», заметив мелькнувший по лицу парнишки испуг, поспешил успокоить:

— Не робей, это я, Лука-Горбун… Не признал, что ли?

По тому, как медленно и отчетливо человек выговаривал слова, было понятно, что он давно не говорил вслух.

Перед глазами Корнея ожила картина из детства: горбун, с выставленными зубами и длинными, висящими до земли руками, рассказывает ему сказки. Корней мало что понимает в них, но крупные желтые зубы невольно притягивают взор. Он не осмеливается отвести от них глаз. Боится: вдруг они выпрыгнут изо рта и укусят?

— Да, да, дядя Лука, признал! — облегченно вымолвил скитник. — А мы думали, вы утопли… Простите, Христа ради, попервости за пещерника принял — уж больно вид у вас одичалый.

Согревшись, паренек огляделся. Они находились в сухом, теплом гроте. Саженях в семи выход, за которым свирепствовала пурга. Вдоль неровных стен угадывались очертания хозяйственной утвари, вороха сена. Колеблющееся пламя светильника гоняло по шероховатому своду длинные причудливые тени. Очага не было. Озадаченный, Корней поинтересовался:

— Дядя Лука, а отчего у вас так тепло?

— Ишь, пытливый какой… Ноги-то отошли, что ль? Пойдем, покажу…

Лука запалил от светильника факел, и они перешли в другой, еще более теплый зал. То, что увидел там Корней, на некоторое время лишило его дара речи. Сверху, с края арочного выступа, ниспадал волнистый, с молочными переливами, каменный занавес. С потолка свисали перламутровые сосульки, а с пола, навстречу им, тянулись остроконечные шпили белого цвета. По шероховатому своду местами высыпала «изморозь» из хрупких кремовых и розовых игл. Стены в извилистых, напоминающих щупальца невиданных животных, влажных наплывах, обрамленных букетиками из искрящихся кристалликов. Пожалуй, в воображении даже самого гениального художника не могла родиться картина такой красоты.

Справа, из трещины в плитняке, била струя парящей воды. Под ней образовался водоем, на дне которого лежали гладко отполированные, с янтарным свечением шарики разной величины: от ячменного зерна до перепелиного яйца.

— Боже, а это что?

— Пещерный жемчуг! Нравится? То-то!.. Мне тоже… Каждодневно созерцаю их…

Вернувшись в жилой грот, Лука нарезал ломтиками мороженное мясо куропатки и зачерпнул из выдолбленного в каменном полу «котла» полную чашу брусники. Ели молча: по старому завету за трапезой говорить не можно… Грех…

И только после того, как все было съедено и убрано, Корней поведал Горбуну обо всех значимых событиях, произошедших в скиту за последние годы. Закончив рассказ, и сам полюбопытствовал:

— Дядя Лука, а как вы отыскали меня в такую метель? Ведь не видно было ни зги!

— Трудно объяснить… На все воля Божья… Мне иное удивительно: как я тебя, такого детину, дотащил сюда…

— Храни вас Бог, дядя Лука! Всю жизнь буду молиться за здоровье и спасение души вашей. Отвели от смерти.

По слегка побледневшему выходу пещеры собеседники поняли, что снаружи светает, но пурга не утихала.

— Экий ветрина. Еще дня два покрутит, — определил Лука.

— Неужто так долго! — расстроился Корней.

— Нашел с чего горевать… Поживешь пока у меня в тепле и сытости…

— Не можно мне. Деда изведется.

Корней подробно рассказал Горбуну о своих недавних злоключениях на озерке и о чудесном спасении. Когда черед дошел до привидевшейся отцу лестницы, Лука загадочно заулыбался:

— Путь твой к вершине многотруден неспроста… Господь тебя испытует… Слабый человек давно бы отрекся от этой затеи, а ты не отступаешь, сызнова пошел. Молодец!.. Ну что ж, ежели нельзя задерживаться — собирайся… Провожу…

— Вы же сказали, что еще дня два покрутит. Как мы в непогодь пойдем?

По лицу Горбуна вновь скользнула загадочная улыбка:

— Там, где пойдем, — пурги не бывает.

Вконец растерявшийся скитник надел котомку. Горбун запалил факел, три запасных передал Корнею и направился… в глубь пещеры.

За поблескивающим от света пламени скальным выступом открылась полого уходящая вниз галерея. Ее стены покрывали натечные складки, трещины, бугры. Шли по ней довольно долго, сворачивая то влево, то вправо, то поднимались, то опускались. Потом галерея разделилась. Более широкий рукав сворачивал вправо, но Горбун повел прямо.

— Дядя Лука, а куда правый ход?

— Тебе-то что? Иди куда ведут, — недовольно промычал тот.

И хотя Корней не получил вразумительного ответа, он не сомневался, что это ответвление ведет в пещерный скит.

Свод галереи опускался все ниже и ниже. Рослому парню теперь приходилось идти согнувшись, и он, из-за света факела, не сразу заметил, что тьма понемногу отступает. Лишь когда Лука загасил пламя и устало присел на корточки подле лежащей на каменном полу лестницы из жердей, молодой скитник сообразил, что они достигли цели.

Корней подошел к выходу. Нестерпимо яркий свет сек глаза, паренек невольно зажмурился.

— Смотри, еще раз не утопии, — засмеялся Лука.

Осторожно выглянув из лаза, Корней обомлел: под ним лежало памятное озерко. В прозрачной глубине, среди камней, шевелили плавниками старые знакомцы — темноспинные рыбины.

«Так вот откуда чело в стене, — сообразил парень, — и лестница отцу, стало быть, не привиделась. Теперь понятно, отчего вытоптана трава на берегу и кто положил цветы у креста».

Лука закинул Г-образную лестницу на край обрыва. Выбравшись на плато, они молча подошли к часовенке. Помолились, каждый о своем: удивительно, но здесь, несмотря на облачность, ни ветра, ни снега не было.

— Дядя Лука, может, вместе в скит? Вот радости будет!

— Не могу… Обет Господу дал на полное отречение от мира, ради милости Его к вам каждодневной. Да и привык уж к уединению. Здесь в горах особая мыслеродительная среда… Думается хорошо, на душе благодать неизбывная… Своему многомудрому деду передай от меня вот это, — Лука протянул довольно увесистый комок горной смолы. — Сгодится ему для лекарственных снадобий. Скажи, что молюсь за многие лета нашего благочестивого скита денно и нощно. Моя обитель намного ближе к Божьей сфере и, стало быть, мне сподручнее с Создателем нашим милостивым и непогрешимым общаться… Обо мне более никому не сказывайте. Коли надумаешь проведать — приходи, порадуй старика.

— Великое спасибо вам, дядя Лука, за доброту и участливость. Бог даст, наведаюсь.

Травянистая поляна, уступами спускавшаяся во Владину, вывела Корнея к знакомой тропке, ведущей к хижине деда. Справа по склону чернели сотами лазы таинственного пещерного скита…

КОСОЙ

Заяц наступление непогодицы почуял загодя. «Надо бы до снегопада перекусить», — решил он.

Робко привстав на широко опушенных задних лапах, беляк пошевелил ушами, покосил по сторонам глазами. Все покойно. Выпрыгнув из снежной ямки, мягкими скачками, потешно вскидывая зад, он поскакал по натоптанной тропке в осинник лакомиться сочной горько — ватой корой.

Там уже столовалось немало окрестных приятелей. Обглодав с веток недавно поваленного ветром дерева осиновую кору, повеселевшие зайцы принялись играть в догонялки, а под утро разбежались кто куда. Наш косой направился к укрытому снегом многоярусному бурелому.

Пробежав по нему несколько раз туда и обратно, он сделал скидку, петлю, затем снова скидку и вдруг громадным прыжком сиганул в сторону, целиком погрузившись в снег между валежин. В это время сбоку звонко щелкнул промороженный ствол. Заяц хоть и привычен был к таким прострелам, все же трусливо вздрогнул, но быстро успокоился и даже задремал, невзирая на крепкий мороз. От горячего дыхания снежинки перед носом и длинными белыми усами быстро растаяли и не мешали дышать.

Надеясь вновь повстречаться с приглянувшейся ему в прошлом году кокетливой рысью, Лютый частенько посещал эти места и еще издали приметил предательски торчащие из снега кончики ушей. Услышав легкое похрустывание снежинок, сминающихся под лапами крадущейся рыси, заяц выскочил из убежища и так припустил вниз по склону, что за ним потянулся белый шлейф. Кот был сыт, но, повинуясь инстинкту, бросился следом.

Косой домчался до обрыва и кубарем покатился вниз. Внезапно, пронзительно вереща, он вытянулся на снегу.

Налетевший Лютый занес когтистую лапу. Заяц, ежась от ужаса, тоненько и жалобно запричитал. Кот, вспомнив, как спасали заваленную камнями лису, желая заслужить похвалу Корнея, взял косого в пасть и понес в скит. Трусишка, оцепенев от страха, только изредка всхлипывал.

Увидев Лютого, несущего живого беляка, Корней сразу догадался, что косой нуждается в помощи. Осторожно ощупав его, скитник обнаружил вывих задней лапы.

— Ну ты, Лютик, молодец. Никак в лекари метишь?! — похвалил Корней и одним движением руки быстро вправил сустав на место, что косой даже не успел пикнуть. Удивленно повертев головой, он через секунду помчался со всех ног прочь от спасителей.

Кот раскатисто заурчал. По его морде блуждала довольная улыбка.

ПОКАТАЛИСЬ

Этой же зимой произошло событие, заставившее скитников изрядно поволноваться. Зато его благополучное завершение прибавило авторитета не только Корнею, но и его верному другу — Лютому.

Началось все с безобидной вылазки ватаги ребятишек на Лысую горку. По своим старым следам детвора споро добралась до нее и с гиканьем принялась кататься на салазках, не обращая внимания на снегопад и все усиливающиеся порывы ветра. Забыв обо всем на свете, ребятня без устали взбиралась на горку и вновь скатывалась с нее, соревнуясь, кто выше взлетит на ухабах и чьи санки укатятся дальше всех.

Самый старший из них, Егорка, желая щегольнуть перед малышней, сиганул с самого крутого откоса. Разогнавшиеся салазки, наехав на бугорок, взлетели так высоко, что встали дыбом, и Егорка рухнул на торчащую из снега сучкастую ель, сильно изранив ноги.

Дети помогли парнишке подняться, но идти он не мог. Связав двое санок, ребята уложили на них товарища. Пурга тем временем разыгралась в полную силу. Впрягшись в лямки, дети двинулись по заметаемой на глазах тропе, но не по той, что следовало. Когда сообразили, что ошиблись, совсем стемнело. Хорошо еще, что у старших хватило ума не плутать дальше в потемках, а сразу забраться под густые лапы огромной ели и, обнявшись, дожидаться там рассвета.

Вечером, поскольку никто из ребят в скиту не объявился, взрослые поняли, что что-то случилось. Мужики, не мешкая, разошлись на поиски. В темноте обшарили окрестности Лысой, но даже следов не нашли — все замело. С рассветом обнаружили в глубине леса наполовину занесенные снегом салазки. Дальнейшие поиски сосредоточили в той стороне, куда смотрел их передок.

Женщины и старики, оставшиеся в скиту, истово молились и отбивали без устали поклоны, прося у Господа милости и сохранения жизни их любимым чадам.

Ель, под которой лежали в обнимку дети, разыскали вскорости и не кто иной, как Корней, правда, по подсказке Лютого. И, слава богу, не опоздали — все были живы, хотя и пообморозились изрядно.

ПЕРЕЛОМ

Закончилась еще одна студеная, долгая зима. Бурливая, клокочущая весна-краса незаметно сменилась размеренным летним покоем.

В один из июньских дней неутомимый Корней отправился к озеру, затаившемуся между трех холмов в юго-восточной части Впадины. Он обнаружил его в прошлом году, в пору массового пролета птиц. В скиту весть о существовании озера вызвала изумление: «Сколько лет живем, а не ведаем!» И в самом деле, если учесть, что водоем имел почти полверсты в поперечнике, было удивительно, как до сих пор никто не наткнулся на него. Корнею же помогла природная наблюдательность: собирая на моховом болоте перезимовавшую клюкву, он заметил, что стаи птиц то и дело вылетают из-за ближнего холма. Когда заинтригованный скитник поднялся на его макушку, до него донеслись крики множества пернатых. Внизу блеснула водная гладь с небольшим островком посередке. Корней, чтобы получше разглядеть открывшийся водоем, спустился к нему. Озеро кишело жизнью. Мелководье бороздили утки всех мастей: степенные кряквы, юркие чирки, горластые клоктуны. Места поглубже облюбовали важные гусаки, особняком — лебеди. Одни птицы резвились в воздухе, выделывая замысловатые пируэты, закладывая крутые виражи, другие куда-то торопливо улетали, третьи возвращались. Пернатых было такое множество, что от их криков, гогота и хлопков крыльев даже сам воздух воспринимался радостно-ликующим стоном. Галдеж и плеск воды не прекращались ни на минуту. Все славили начало нового круга жизни…

Сейчас же вода в озере с затонувшими в нем облаками блестела, как полированная: основная масса птиц улетела на север, а оставшиеся, пережив радость встречи с родиной, погрузилась в тихие заботы по высиживанию потомства — не до разговоров.

Корней шел по обрывистому берегу, когда из чащи донесся и стал быстро надвигаться подозрительный шум. Чтобы понять, кто это так смело ломится по тайге, парнишка остановился. Среди деревьев мелькнули рога сохатого. Снежок?! Увы, нет. Зверь выскочил на берег и бросился в воду, поднимая веер хрустальных брызг. Следом, высунув языки выбежали волки. Лось зашел поглубже и высокомерно вскинул голову. Посрамленные волки не стали даже подходить к воде — лось теперь может простоять здесь, питаясь водорослями, не один день. Не тратя время попусту, серые развернулись и растворились в глухолесье.

Удовлетворенный Корней продолжил путь, невольно поглядывая на то место, где только что стояли волки. Неожиданно прямо перед ним с шумом выпорхнула сидевшая в гнезде куропатка. Чтобы не наступить на кладку с пестренькими яичками, скитник шагнул в сторону, но, угодив ногой в свежую медвежью лепешку, поскользнулся и, не удержав равновесия, полетел с обрыва. Вставая, он вскрикнул от острой боли: левая голень искривилась, так, словно в ней появился дополнительный сустав. Перелом!!!

Корней сел на землю, лихорадочно соображая: что делать?

В надежде, что Снежок или Лютый где-то поблизости, он поулюлюкал, оглушительно посвистел, скликая приятелей. Окружавшие озеро холмы ответили многократным эхом, не выпустив призыв о помощи за свои пределы. Повторяя свист в течение получаса, Корней так никого и не дождался. Рассчитывать оставалось только на себя.

Дед как-то рассказывал ему, что одна сметливая лиса, сломав лапу, закопала ее в мягкий грунт и терпеливо лежала несколько дней, дожидаясь, пока кость срастется.

«Надо и мне попробовать», — решил скитник и, превозмогая боль, сполз поближе к воде. Снял чуни, смотал опорки. Выкопал рукой в жирном иле канаву и бережно уложил туда сломанную ногу. Стиснул зубы и, превозмогая боль, на ощупь состыковал кость. Переведя дух, завалил ногу илом, ладонями утрамбовал его. А чтобы удобнее было лежать, нагреб под спину сухой береговой хлам, под голову сунул котомку с припасами. Наконец, взмокший от напряжения, вытянулся на устроенном ложе. Теперь оставалось вооружиться терпением и ожидать подмоги.

Скитник огляделся. За спиной, в пяти-шести саженях, поднимался ощетинившийся перестойным лесом крутояр. На обломанную верхушку толстой лиственницы, словно шапка, нахлобучено гнездо скопы — заправской рыбачки. Слева и справа небольшие заводи, поросшие осокой. Чуть колыхнет ветерок, и тут же кольчужная рябь широкими разводьями пробегает по ним.

Корней на всякий случай еще несколько раз посвистел, призывая друзей, но кроме двух грузных, блестящих, словно дегтем намазанных ворон, алчно вглядывающихся в беспомощное существо, да подтянутого куличка, беззвучно семенившего по влажному илу, на его призыв никто не обратил внимания.

Прикованного к одному месту Корнея стало донимать серым нимбом колышущееся над головой комарье. Они набрасывались на парня с таким остервенением, что складывалось впечатление, будто в окрестностях, кроме него, не осталось ни единого живого существа. Слава богу, Корней всегда носил в котомке берестяную кубышку вонючей дегтярной мази с какими-то добавками, приготовленной дедом. Достав ее, он натер руки, шею и лицо. Кровопийцы с сердитым писком закружили вокруг, но кусать перестали. Под их докучливый звон Корней даже задремал.

Проснулся от влажного толчка в щеку.

— Лютый, ты?

В ответ шершавый язык лизнул.

Скитник обнял поджарого друга, потрепал за пышные бакенбарды, взъерошил дымчатую, с коричневатым крапом шерсть.

— Умница! Нашел-таки! Давай, брат, выручай! Видишь, я не ходячий. Беги в скит, приведи отца… Давай, иди… Чего стоишь — ну, иди же…

Лютый в ответ демонстративно отвернул морду и стал бесстрастно наблюдать за носившимися над озером стрижами…

После стычки с Маркелом кот в скит не ходил. Хотя то, что между ними произошло, и стычкой-то назвать трудно. Так, небольшое недоразумение…

В самом начале весны Маркел, истосковавшийся по солнцу и теплу, вышел на крыльцо. Сел на припеке и, водя узловатым пальцем по строчкам, стал перечитывать любимые «Златоструи». Эту книгу старец берег пуще других, даже в руки никому не давал. Положив ее на скамью, он зачем-то отлучился в дом. Лютый, лежавший на ступеньке, прищурившись, какое-то время наблюдал за медленным бегом переворачиваемых ветром страниц книги. Когда те побежали, по его разумению, слишком быстро, кот, пытаясь остановить их, махнул когтистой лапой и невзначай порвал одну.

Маркел все это видел. С расстройства он схватил стоящую у двери метлу и огрел Лютого.

Кот от возмущения — ведь он не сделал ничего плохого — оскалился и, обдав старца леденящим взглядом, удалился. С того дня в скиту его ни разу не видели. К одному Корнею только и сохранил расположение…

— Ну, ладно. Не хочешь идти в скит, так хоть напиться помоги. Уже невмоготу терпеть… Придумай что-нибудь, Лютик!

Выслушав просьбу с самым глубокомысленным видом, кот зашел в трепещущее на волнах отражение леса и, энергично шлепая лапой по воде, забрызгал Корнея по грудь.

— Спасибо, дружок, но я пить хочу, а не купаться, — Корней изобразил, как он глотает воду и как ему от нее становится хорошо.

Лютый отряхнулся и озабоченно забегал по берегу. Заскочил на обрыв, спустился обратно и вдруг усердно заскреб когтистыми лапами податливый ил. Корнея, внимательно наблюдавшего за котом, осенило. Он углубил и расширил ямку. Когда добрался до песка, со дна выступила вода. Парень смочил лицо и, дождавшись, пока муть немного осядет, попил, черпая воду ладошкой.

— Ну, ты голова! — с восхищением произнес скитник и прижал кота к груди, готовый от счастья тоже замурлыкать.

На морде рыси заиграла улыбка: Лютый умный — всегда что-нибудь придумает.

Надо сказать, что кот был хоть и независимым, но в тоже время на редкость ласковым существом. Он проявлял свои чувства приглушенным рокотом и покусыванием. Иногда даже обнимал передними лапами. Но если Корней сам начинал тискать его, то независимый характер Лютого тут же давал о себе знать: он отходил в сторону и взгляд его становился холодно-отрешенным, смотрящим как бы сквозь.

Сейчас же кот, растянувшись во весь рост, прилег рядом с другом. Корней благодарно почесывал и поглаживал пышные бакенбарды приятеля. Лютый от блаженства неумолчно порокатывал. Солнце, отсияв над Впадиной весь длинный июньский день, опустилось за зубчатый гребень гор. Как только наползающая с востока ночь погасила алое свечение одиноких облаков, а на небосклоне светлячками замигали первые звездочки, кот поднялся и удалился в лес.

Первый день невольного заточения завершился. Сколько Корнею еще предстоит пролежать так на берегу? Самолюбивый Лютый в скит ни за что не пойдет, а отец, привычный к отлучкам сына, раньше чем через дня три его не хватится. Хорошо еще, что Корней сказал ему, куда отправляется.

Почувствовав голод, скитник достал из котомки кусок вяленой, приятно пахнущей дымком оленины и стал медленно, растягивая удовольствие, жевать.

Мир, погруженный во мрак, казался пустынным и безжизненным. Лишь звезды, просвечивающие сквозь ткань размазанных по небу облаков, ободряюще подмигивали. Озеро тоже будто уснуло: лежало неподвижное, маслянисто-черное. Но Корней прекрасно знал, что окружающие его покой и тишина обманчивы.

С приходом темноты жизнь замирала только у дневных животных и птиц. На смену ей постепенно пробуждалась несуетливая жизнь ночных обитателей, кажущаяся таинственной и непонятной лишь из-за того, что недоступна взору человека. Вообще же, она мало чем отличается от жизни дневных животных: кто-то выслеживает добычу, кто-то резвится, кто-то чистит логово, но в лесу при этом тихо. Ночная тайга любит покой и неприметность.

Когда из-за холма выполз круглый, с ямочками на щеках, медовый лик луны, Корней, неплохо видевший в темноте, стал различать в ее призрачном свете шныряющих в прибрежной траве крепко сбитых лесных мышей. Интересно было наблюдать, как крохотные шарики, неслышно перебирая лапками по земле, играли в игры, понятные только им. А вот с вершины громадной ели сорвался сероватый лоскут. Распластавшись в воздухе, он спланировал на ближнее к Корнею дерево и с любопытством уставился на лежащего человека. Близость белки-летяги приободрила парня — у скитников существовало поверье, что эти зверьки приносят счастье и удачу.

Немного погодя до Корнея донесся плеск воды, хруст сочных водорослей, аппетитное чмокание, плеск воды. Это забрели в заводь лоси. Парнишка, в надежде, что среди них есть его друг, окликнул Снежка, но сохатые испуганно шарахнулись, поднимая снопы брызг отбежали подальше. В траве испуганно запричитала утка…

Ночь на исходе. Мрак стал рассеиваться, в воздухе замерцал свет пробуждающегося утра. Где-то вдали, на другой стороне озера, загоготали дикие гуси. Застелился над глянцевой водой молочными лохмотьями туман. Незаметно густея, он, еще до восхода солнца, затянул поверхность водоема волнистым покрывалом. По мере того, как разгоралась заря, туман отрывался от воды и белым привидением поднимался по склонам холмов. Вскоре проявились зыбкие очертания скалистого островка. Они менялись на глазах. Казалось, что островок, прячась от горячих лучей, перемещается, то исчезая, то вновь воскрешаясь в белых клубах.

Когда солнечный сквозняк окончательно развеял туман, появился Лютый. Привалился рядом с другом и, мусоля лапы, стал усердно умываться. Потом, немного погуляв по берегу, опять исчез.

Лютый в течение дня еще несколько раз наведывался, ложился поблизости, мурлыча лесные новости, и пропадал, когда заблагорассудится. В один из таких визитов он принес куропатку. Тронутый заботой, Корней нежно потрепал кота за крепкую, мускулистую шею и чмокнул в прохладный нос. Подтянув суковатой палкой валявшийся по берегу хворост, он запалил костерок и, сняв чулком шкурку с перьями, испек угощение.

Вынужденное заточение имело и свои достоинства. Никогда прежде скитник в течении одного дня не видел столько потаенных сцен из жизни обитателей тайги.

Вон на соседний мысок вышла семья: медведица, два пестуна[48] и медвежонок. Оглядевшись, они зашли в озеро. Молодежь стала с шумом плескаться, гоняться друг за дружкой. Мать, лежа в воде, умиротворенно созерцала их забавы. Накупавшись, косолапые скрылись в зарослях. Через некоторое время, неподалеку от этого места, устроили соревнование по скоростному спуску на глинистом, скользком от сочащейся воды обрыве две выдры. А после полудня из леса в озеро, откуда не возьмись, стали заходить сразу по трое — пятеро лоси и лосята: терзаемые оводом, они спасались от них стоя по шею в воде.

Не обошлось и без трагедий. Зоркий Корней ближе к вечеру разглядел сквозь редкую траву робкую мордочку зайчишки. Смешно опустив одно ухо, он с любопытством поглядывал на человека. Внезапно, расстилаясь серой вуалью, возник филин. Стиснутый смертоносными когтями, косой отчаянно завопил, но после увесистого удара клювом по темени затих. А пернатый налетчик, как бы устыдившись вероломности своего нападения, торопливо скрылся с трофеем в чаще.

Вот спустилась с обрыва старая, с облезлой сивой шерстью росомаха, косолапая, точь-в-точь как давешний медвежонок. Попила воды и принялась что-то искать, швыряясь в береговом хламе. Увидев Корнея, замерла, но не убежала, а, потоптавшись, нехотя побрела в другую сторону.

Каждое утро облетала озеро скопа. С шумом, касаясь воды, она выдергивала из нее жирных извивающихся муксунов. Изо всех сил частя крыльями, долетала до берега, бросала с высоты рыбину и тут же возвращалась за следующей. Поев богатый улов, уносила остатки в гнездо.

К концу второго дня дедова мазь кончилась, и по мере того, как с потом и ветром с кожи сходили ее остатки, все наглее и злее становились мстительные кровососы. Подтащив палкой остатки дров и листья вперемешку с травой, скитник устроил дымарь. Окуная голову и руки в едкие клубы, он на некоторое время почти избавился от болезненных укусов гнуса. Но когда над костром вместо дыма заплясали язычки пламени, оголодавшие комарье и мошкара атаковали с удвоенной свирепостью. Измученный войной с их несметными полчищами, Корней укрыл лицо снятой со сломанной ноги опоркой и впал в забытье.

Очнувшись, открыть глаза уже не смог: опухшее лицо покрывала густая, солоноватая на вкус маска. Скитник не сразу сообразил, что это сочится с изъеденной кожи кровь: опорка мешала дышать, и он, по всей видимости, сбросил ее во сне.

Над ухом кто-то горячо задышал и осторожно лизнул. С трудом разлепив один глаз, Корней увидел Лютого. Черпая пригоршнями воду, парень осторожно смыл с лица кровь и рыхлые струпья. Лицо поначалу нестерпимо зудело, но вскоре зуд стал ослабевать. На его счастье Господь прислал сильный напористый ветер, загнавший гнус вглубь леса. По растревоженному водоему запрыгали осколки солнца. Беспокойно зашумели деревья. Частые и резкие порывы раскачали крутые волны. С шипением накатываясь на берег, они уже доставали ноги скитника. Корней заволновался: не ровен час разгуляется стихия и придется тогда откапывать сломанную ногу и отползать повыше. Но велика милость Господня: до страдальца донеслись голоса людей. Корней что было силы крикнул. Самолюбивый Лютый тотчас исчез…

Соорудив носилки, мужики унесли покалеченного парня в скит. Наблюдавшие это вороны всполошились и от досады долго, недовольно кричали — не сбылись их надежды на скорую поживу.

Кость срасталась медленно. По настоянию Никодима, Корнея перенесли к нему. Лишь только к осени парень начал потихоньку вставать и, опираясь на дедов посох, ходить возле хижины.

Дни вынужденного безделья для Корнея не пропали даром. Они с дедом часто и подолгу беседовали о Боге, предназначении человека, заповедях Христа. Старец продолжал посвящать внука и в тонкости лекарского искусства. Подробно рассказывал ему о своей юности, о завещании святого Варлаама, о бесценных реликвиях, хранимых в скиту. Душевная близость, связывающая деда с внуком сильнее кровных уз, за эти месяцы общения возросла многократно. И Корней решился наконец поделиться с дедом сокровенной мечтой — повидать эвенкийскую родню.

— Ишь, чего удумал! Али забыл про то, что сколько раз наши люди покидали пределы Впадины, столько же раз Господь наказывал нас.

— Деда, я это все понимаю, но тебе лучше меня ведомо, что все равно из Впадины выйти придется: соль на исходе и взять ее здесь негде. В острог идти — только поганиться. А вот за перевалом, в долине Большой реки, там, где кочует моя родня, отец сказывал, солончаков великое множество. Я мог бы заодно соли там заготовить.

Отшельник от такого неожиданного довода задумался. И когда внук уже решил, что дед не желает обсуждать эту тему, произнес:

— А что? Пожалуй, стоит потолковать с Маркелом. Даст Бог, вымолю согласие.

Но наставник был непреклонен: «Гляди-кась, чего удумали. Забыли, чем все это кончается?!» Отчитав назидательно прежде Елисея, призвал он к себе для вразумления неугомонного крестника.

Когда тот вошел в горницу, Маркел движением величественной головы подал знак садиться:

— Сказывали мне про твое желание навестить родню кочевую… Что скажу — предков грех забывать, но твое благое намерение может обратиться на пагубу всей общине.

— Так я ж не к нечестивым острожникам, а к непорочным детям леса прошусь, на восполнение запасов соли для скита… Батюшка, Господь милосерден, будьте и вы милостивы! Не откажите в моей просьбе добавить пользу общине.

Маркел сурово отрезал:

— Похоже, ты забыл, что послушание и покорность не только перед Богом, но и наставником, и всеми старшими в нашей общине святы? Ступай! Не зрел еще!

Корней смиренно выслушал и, попросив прощения за дерзость, со слезами на глазах направился к выходу. Удовлетворенный старец неожиданно остановил его:

— Повремени. Я испытывал твою благочинность, ибо в писании сказано: «Искуси и познай».

Тут Маркел умолк, как бы раздумывая. Поколебавшись, все же продолжил:

— Было мне давеча во время вечери видение. Явился святолепный Варлаам и молвил: «Ступайте и несите имя Божье иноплеменцам лесным! Молодыми укрепится скит ваш». И помыслилось мне, что неспроста сие сказано. Стало быть, не грех нам общаться с местными инородцами. Похоже, тебя сам Господь надоумил к эвенкам проситься. А теперь ступай и хорошо подумай, кого возьмешь в напарники. Одного не пущу… Да позорче выбирай.

Наставник встал, взял образ в богатом окладе и благословил Корнея.

Маркел, твердый и непреклонный в вере, в жизни был человеколюбив и правосуден. Скитники любили наставника не только по долгу, им привычному, но и из святой благодарности за ладно устроенную жизнь, умение решать проблемы без обиды, по совести. Никогда не возвышал он голос, не бранил грубо, но невозможно было не устыдиться взгляда его и немого укора.

Из всех дворов в скиту ровней Корнею было только шестеро ребят. Остальные либо много старше, либо совсем еще отроки.

У самого близкого друга Матвейки недавно народилась двойня, и ему недосужно отрываться от семьи. Посему Корней сговорился идти за солью с внуком Марфы — Захаром, рослым увальнем, полной противоположностью своей шебутной бабке.

Строгая, обособленная жизнь скита не давала возможности братии расслабиться даже зимой. Хозяйственные дела требовали много сил и времени. Корнею с Захаром с трудом удавалось выкраивать время для подготовки к дальней дороге. А тут еще, как только морозы немного поутихли, их с тремя самыми дюжими мужиками отправили на заготовку леса для новых построек ремонта обветшавших ворот.

Чтобы за короткий день успеть сделать поболее, лесорубы ночевать оставались в зимушке, сооруженной прямо на деляне.

Работали усердно. Безостановочно валили, шкурили деревья. К несчастью, одно рухнуло на бурелом в котором медведь устроил берлогу. Разъяренный тем, что его так бесцеремонно разбудили, косолапый с ревом выворачивая глыбы снега, вылез наружу; поднялся во весь рост и, вскинув когтистые лапы, двинулся на оказавшегося ближе всех Захара.

Слава богу, Корней не растерялся и столь ловко и крепко саданул обухом топора по лобастой башке, что оглушенный зверь повалился на снег. Убивать медведя без благословения Маркела не полагалось, да и пост не кончился. Поэтому мужики, от греха подальше, пока косолапый не очухался, воротились в скит, тем более что приспела пора мыться в бане.

Очнувшись, медведь походил по кругу, осмотрелся и, успокоившись, забрался обратно в берлогу. Начавшийся к вечеру снег укрыл ее пухлым, теплым одеялом.

После снегопада лесорубы вернулись на деляну. По чуть приметной струйке пара, слабо курившейся над берлогой, и инею на сучьях бурелома они поняли, что потревоженный лежебока спит. Жалеючи зверя, мужики стали валить лес с другой стороны зимушки, на значительном удалении от берлоги.

ПЕРВОЕ СТРАНСТВИЕ

Когда ворвавшийся во Впадину ветер весны пробудил ее от сна, а зима дружной капелью оплакала свою кончину, ребята уже были готовы к походу. Но отправились в путь лишь в начале лета, после того, как спала талая вода и подсохла земля.

Едва заметная звериная тропа повела их на восток, к месту, где смыкались Южный и Северный хребты, мимо скрытого холмами озера, каскада водопадов и дальше, через перевал, к Большой реке. Всю их поклажу нес на себе Снежок, но как только горный склон пошел круто вверх, он остановился, так как не намеревался покидать родную Впадину. Разгрузив лося, ребята поделили поклажу между собой равным весом и дальше пошли одни.

Чтобы быстрее взойти на перевал, молодые скитники по неопытности решили подниматься напрямки, через красивые, ровные и, казалось, очень удобные для прохождения, поля зеленокудрого кедрового стланика. Вскоре, правда, выяснилось, что для путника они являют собой сущее наказание. Ноги то и дело цеплялись за ветви или проваливались в коварные пустоты между камней, незаметные под густым, зеленым ковром. Кляня себя за опрометчивое решение, ребята несколько часов продирались через эти труднопроходимые заросли. Отец Корнея, прежде ходивший здесь, не мог предупредить ребят об этих неприятных особенностях кедрового стланика, так как проходил здесь в ту пору, когда он укрыт снегом.

Перевальной седловины скитники достигли только во второй половине дня. С нее открывались новые волны хребтов с девственными лесами и голокаменными, а кое-где и заснеженными, вершинами. Лишь на юге они были сплошь зелеными. А на севере и сразу за широкой лесистой долиной, на востоке, вздымались друг за другом зубчатые цепи неприветливых громад, вообще лишенных какой бы то ни было растительности.

— Боже милостивый! И здесь горам нет конца! — воскликнул Корней, увидев новые ряды вздыбленных хребтов, тысячелетиями противостоящие морозам, ураганам, льду, разрывающим их каменную плоть так, что на ней образуются раны, покрытые струпьями из угловатых глыб.

Захар же вообще от этой, впервые виденной им, картины онемел. Стоял, разинув рот и выпучив от восхищения глаза.

— Это еще не самое дивное диво. Иной раз на закате в горах так заиграют, что моргнуть боишься, — заметил с видом бывалого человека Корней.

Приятели еще долго стояли в безмолвии, размышляя каждый о своем. Первым прервал затянувшееся молчание Захар.

— Корней, мне здесь так легко и благостно. Прямо душа поет. Отчего бы это?

Корней, вспомнив Луку, ответил его словами:

— В горах души праведников да святых обитают и к Господу как-никак ближе. А все земное, суетное далеко внизу. Потому и благодать здесь нисходит на человека.

В высокогорье лето приходит с опозданием. В долинах уже темнеет трава, грубеет на деревьях листва, а тут жизнь только пробуждается, в иных расщелинах снег лежит до середины лета. Корней остановился над одним-единственным княжиком[49], обвившим серый курумник[50], не в силах отвести взгляд от желтовато — белых мужественных цветков: он словно еще раз повстречался с ушедшей весной. Растительность на перевале крайне скудная. Причудливыми пятнами растекается кое-где кедровый стланик; жадно цепляется за скальный грунт карликовая береза, где-нибудь в затишке можно увидеть невысокую, скрюченную студеными ветрами лиственницу.

Прямо напротив ребят, на гребне увала, среди огромных валунов и отвесных скал паслась семейка снежных баранов. Вожак, высоко подняв голову, с круто загнутыми мощными ребристыми рогами, смотрелся на фоне голубого неба очень живописно. Сколько гордой силы в его напряженной фигуре! Рядом с вожаком две овечки, такие же высокие и бурые. Их головы украшают маленькие дугообразные рожки. Тут же и ягненок, едва по колено отцу. Он повторяет все движения родителя. Тот притопнул ногой, и малыш тоже. На перевальной седловине и уходящем вниз склоне угадывались хорошо заметные даже на камнях бараньи тропы.

Скитники, видевшие этих животных впервые, наблюдали за ними, затаив дыхание, до тех пор, пока они не ушли за утес.

Покамест разожгли костер, заварили из чаги чай, поели вяленного мяса, у горизонта, там где дыбились облака, тихо разгорался закат. Подступавшие с востока сумерки сглаживали зубчатые контуры хребтов, заливали серой мглой ущелья, деревья.

Переночевав в безветренном скальном кармане, с первыми лучами солнца ребята продолжили путь. Им необходимо было спуститься в ущелье, ведущее к пойме Большой реки, где вверх и вниз по течению тянулись оленьи пастбища Корнейкиного деда — Агирчи.

Нисходить по крутому склону, испещренному серыми языками осыпей, приходилось частыми, скользящими шажками, так как мелкие остро ограненные камни, едва на них ступала нога, сползали вниз, так и норовя увлечь путников с собой.

Чем ниже спускались молодые скитники, тем чаще встречались деревья: елочки, пореже березки. Некоторые прилепились прямо к голым скалам. Скитники с уважением взирали на этих неприхотливых храбрецов, вцепившихся корнями в каменную плоть. Причудливо изогнутые стволы тянулись в небесную высь, бодро топорщились хвоей и не горевали, что так неказисты и уродливы. Ближе ко дну ущелья стали появляться крупноствольные ели.

Смеркалось. На небе вызревали первые звездочки. Опустившаяся на землю тьма потушила кровавые сгустки заката. Горы помрачнели и взирали угрюмо, неприветливо. Дохнуло холодом. В тишине все отчетливей звенел прыгающий с уступа на уступ ключ.

Пока Захар рвал ягель для постели, Корней собрал сушняка, достал трут, высек кресалом искру, запалил костер. В колеблющемся свете деревья то выбегали из темноты, то вновь скрывались в ней. Хотя Корней родился и вырос в старообрядческой семье, эвенкийская кровь давала о себе знать. И не удивительно, что полыхающий костер представлялся ему живым существом, детенышем жизнь творящего солнца. Когда языки пламени обдавали его жарким дыханием, Корней чувствовал себя уверенней и покойней.

В предвкушении встречи с этим незаменимым другом, парень разжигал костер всегда с особым трепетом. После того, как огонь расползался по сучьям весело приплясывающими язычками и, лаская, согревал все вокруг, Корней погружался в состояние блаженства и тихого счастья.

Вот и сейчас, уткнув подбородки в колени, Корней с Захаром, вспоминая события минувшего дня, умиротворенно наслаждались теплом и наблюдали за чарующей игрой язычков пламени. А вспомнить было что: сегодня они впервые видели снежных баранов, полюбовались панорамой величественных хребтов и безмятежным покоем обширной долины, по которой когда-то кочевала мать Корнея.

— У костра главное назначение — обогревать и освещать, а в чем назначение человека?.. Может, в познании нового, ранее не веданного, — раздумчиво произнес Корней, глядя на жарко трепещущее полотнище. Костер, словно соглашаясь с ним, одобрительно протрещал, выстрелив в черную бесконечность сноп искр.

— А я как-то и не задумывался, над этим. Живу просто по вере и совести, чего уж мудрить тут, — откликнулся задремавший было Захар.

Сняв с огня котелок, парни перекрестились на восток и принялись за похлебку. После ужина Корней, усевшись поближе к огню, принялся латать порванные в кедровом стланике штаны…

Проснулся он от предрассветного холода. Захар еще спал. Слабые, синюшные светлячки устало блуждали по почерневшим головешкам. Во мгле еще дремали горы, а сквозь ткань туч проглядывала последняя звездочка. Корней подкормил костер хворостом, послюнявил указательный палец, макнул его в теплую золу и принялся энергично чистить белые, как перламутр, зубы. Потом по траве, окропленной утренней росой, спустился к ключу и, хватая пригоршнями ледяную воду, умылся, фыркая от удовольствия. Вернувшись, просушил мокрое лицо и руки у разгоревшегося костра. Разбудил сотоварища.

Подкрепились сладковатыми сухарями из высушенной крови, упаковали котомки, окинули хозяйским взглядом стоянку — не забыли ли чего и тронулись. Солнце, заливая все вокруг живительным светом, всходило из-за гор. Пробудившийся ветерок принес свежесть хвойного леса и терпкий запах багульника.

По дну ущелья идти было легче — мотаясь от одного ската к другому, по нему вилась торная звериная тропа. Правда, иногда ее перегораживали свежие осыпи или остатки еще не растаявших наледей, но они почти не затрудняли ходьбу.

К вечеру скитники достигли широко раскрытого устья ущелья, выходившего на пойму реки. Корней оценивающе глянул на зависшее над горизонтом светило: успеет ли до темноты подняться на ближний отрог, чтобы с его высоты отыскать на широкой долине столбы дымокуров дедова становища?

«Если поторопиться, то успею», — прикинул он и, наказав Захару развести костер и готовить ужин, побежал к ближайшему утесу по тропе, тараня прибрежные кусты. Вдруг земля под ногами исчезла и, не успев что-либо сообразить, Корней с головой погрузился в воду. Отчаянно работая руками и ногами, он вынырнул на поверхность, стащил с себя заплечную котомку. Увидев, что та не тонет, обхватил ее левой рукой и, загребая правой, поплыл к более пологому берегу. Но мощное течение несло вниз.

Впереди показалось ветвистое дерево, застрявшее посреди реки. Через несколько мгновений пловец врезался в зеленую гущу. Цепляясь за гибкие ветви, он с кошачьей ловкостью взобрался на вибрирующий под напором воды ствол.

— Господи, как Ты добр ко мне, торопыге! Благодарю Тебя за бесконечную милость! — прошептал Корней и перебрался по толстой боковой ветви поближе к отмели. По ней достиг берега и, убедившись, что тельник[51] на месте, первым делом высыпал на землю содержимое котомки. Слава богу, молодой, но уже опытный таежник не зря паковал боящиеся влаги вещи и продукты в специально выделанные и отмятые мочевые пузыри оленей, лосей и туго завязывал их горловины сухожилиями — все было сухим, ничего не подмокло…

Уже смеркалось, и Корней поторопился вернуться к Захару.

ЭВЕНКИ

Поутру их ожидал сюрприз: из-за реки долетел отдаленный лай собак, следом вездесущий сплетник ветер нанес запах дыма вперемежку с едва уловимым ароматом вареного мяса. Найдя брод, ребята пошли на запах. Вскоре показались остроконечные жилища эвенков — чумы, понурые олени возле дымарей.

Собаки, а среди них были и настоящие волкодавы, первыми учуяли чужаков и бросились навстречу, устрашающе рыча. Корней с Захаром, не останавливаясь, прошагали к чуму, возле которого стояли пустобородые тщедушные эвенки в оленьих рубахах с коротко, по-летнему, остриженной шерстью и сыромятных ичигах на ногах. Их лица выражали изумление от внезапного явления огромных лучи с поклажей на спинах.

— У-у, совсем бедные — даже одного орона[52] для вьюков купить не могут.

— Совсем бедные, ружей нет, просто палки, — толмачили они промеж собой, пуская из коротеньких трубок клубы дыма, пока незнакомцы шли к ним.

За несколько шагов скитники остановились, поклонились в пояс и поприветствовали кочевников по-эвенкийски:

— Дорова![53]

Те дружно откликнулись:

— Дорова! Дорова, хэгды лучи![54]

Окружив путников и возбужденно лопоча по-своему, они осторожно трогали пришельцев за рукава курток.

Скитникам показалось чудным, что эвенки похожи друг на друга, как братья: у всех продубленная смуглая кожа, узкие разрезы глаз, широкий, как будто с продавленной переносицей нос и одинаково приветливая улыбка.

Вдруг седой старик с быстрыми, живыми глазами, вытянув сухую морщинистую шею, возбужденно закричал, точнее, почти заверещал:

— Есейка! Есейка! Смотрите! Мой кутэ[55] Есейка пришел!

Не доставая до плеч, он обнял Корнея за пояс. Тот, догадавшись, что перед ним его дедушка, подхватил старика и закружил его, как пушинку.

— Уу, какой сильный! Настоящий луча хомоты[56]! Как моя дочь? Почто с собой не взял?

— Амака[57], я ведь не Елисей, а внук твой. Корнеем меня кличут.

— И то гляжу, молодой больно. Я старел, а кутэ не старел. Вот глупый, ум терял, страшное дело. Внук, однако, тоже хорошо!.. А это кто?

— Наш скитской. Захарка.

— Родня, стало быть. Духи правильно сказали олешка варить. Пошли! Встречу отмечать будем, страшное дело!

Согнувшись, по очереди вошли в чум. Крепко пахнуло шкурами, дымом и аппетитным варевом. Друзья осмотрелись. Посреди чума очаг, над ним большой котел. Дым поднимается прямо вверх, в отверстие. Берестяной летний свод чума опирался на каркас из жердей, скрепленных кожаными ремнями-веревками. Под сводом на поперечинах развешаны вещи, вялится мясо, рыба. На земле, вдоль стен — сундуки, домашняя утварь, посуда. Спальный угол загорожен пологом из оленьих шкур. Оттуда поблескивают любопытные глазенки ребятни.

Гостей усадили у низкого столика со светильником — каменной чашей с жиром, посреди которого пылал фитиль из скрученного мха. Эвенки расселись вокруг на камаланах — маленьких меховых ковриках, скрестив ноги.

Старшая дочь Агирчи, женщина с густым брусничным румянцем на щеках, в опрятном платье с широким подолом и шароварах, заправленных в легкие, из мягкой замши, ичиги, подала большое берестяное блюдо с грудой светящегося янтарным жиром мяса и мозговых костей.

Во время еды никто не проронил ни слова. Мерно работали челюсти, мелькали длинные, узкие ножи, ловко отсекавшие мясо кусок за куском прямо у рта. Довольно урчали желудки, почмокивали губы, хрустели обгладываемые кости: культ еды воцарился в чуме. Масленые от сытости и удовольствия глаза эвенков сладко щурились и превратились в совсем узкие щелочки. По губам и подбородку стекал жир.

Корней с Захаркой, заразившись поэзией первобытного довольства, покорились стихии чревоугодья. Им, как почетным гостям, на отдельном подносе подавали самые лакомые куски, включая олений язык и сладкие, сочные губы.

Блюдо уже несколько раз заполнялось вареной олениной доверху, но Агирча ласково просил у женщин еще. Наконец все наелись, и на месте медного таза с обглоданными костями появился большущий, закоптелый чайник. Пили ароматный напиток неторопливо, растягивая удовольствие. Обливаясь тройным потом, эвенки прижимали к груди жиденькие бороденки и, отхлебывая понемногу, смаковали вкус крепко заваренного плиточного чая. Покрякивая от наслаждения, отирали со лба рукавом крупные капли пота. Корней, распробовав живительный настой, тоже опорожнил несколько чашек.

И только после окончания чайной церемонии, когда эвенки набили трубки табаком, хозяин, сладко затянувшись и одновременно поправляя угли открытого очага, обратился к внуку:

— Теперь говори, как живете. Все говори. Страшное дело, много говори.

Корней, передав в подарок хозяйственную утварь из бересты, подробно поведал про мать, отца, сестренку. Про ладный быт, про большой, теплый дом, в котором они все вместе живут.

— Пошто старика забыли? Так долго не ходили?

— У нас устав строгий, не дозволяет из Впадины отлучаться, дабы никто не проведал, где мы хоронимся. Особливо острожники.

— Э-э-э, острог теперь нету. Сгорел, страшное дело. Одни мы тут кочуем. Ниже род Сапкара кочует. Лучи совсем нет. Худо стало нам. За припасом далеко ходи. Страшное дело.

Миновал полдень, когда наевшиеся ягеля олени волнистым, серо — бурым потоком потекли сквозь лес к реке передохнуть на ветре от комаров. Далеко неслось их шумное дыхание, шлепанье копыт, густое похрапывание важенок. Шерстистые, мягкие летние рога вскидывались и опускались, напоминая раскачиваемые ветром ветки кустарника, опушенные инеем.

При виде такой лавины Корнея охватило восхищение и гордость за деда, который легко управлял этой несметной ратью. Агирча, довольный произведенным впечатлением, сиял:

— Своим скажи: куда как хорошо живем… А у вас много оронов?

Узнав, что у зятя до сих пор нет собственного стада, старик помрачнел. Морща широкий лоб, он то и дело огорченно приговаривал:

— Бедный хутэ[58], бедный, ой бедный!

Корней принялся успокаивать деда, объясняя, что домашние олени им ни к чему — ездить на них некуда, а для пропитания во Впадине в избытке диких.

— Э-э-э… — старик несогласно махнул рукой, — люди без оленя хорошо не живи, пропадай быстро. Моих оленей бери, хорошо живи.

Тронутый заботой и добротой, Корней не стал спорить с дедом.

Ягельные поля вокруг стойбища истощились, и эвенки через три дня свернули закоптелые берестяные покрышки с жердей чумов, сложили их на грузовые нарты. Женщины упаковали утварь в кожаные и берестяные вьюки, водрузили на спины верховых оленей седла — мягкие подушечки, крепко притянули к бокам сыромятные подпруги. Навьюченные грузовые олени вытянулись в длинную шеренгу. Среди них выделялись два с люльками, из которых поглядывали самые младые представители кочевого племени.

Агирча взял поводной ремень, привязанный к шее вожака — самого крупного быка, и, ловко оседлав его, с криками «От! От!», повел караван к месту новой стоянки. Откочевали верст на семь вниз по реке. Как раз к тому месту, где находились мощные солончаки. В дороге повстречали бурого медведя. Агирча уважительно поприветствовал его:

— Дорова, брат!

А Корнею пояснил:

— Хомоты тоже люди. Только рубаха другая. Иногда сердится, — при этом старик поднял вверх волосы и обнажил на затылке красный от уха до уха, бугристый шрам — след от медвежьих когтей.

Подъезжая к стоянке, Корней уже издали увидел высокие скелеты чумов, черное огнище посреди каждого: эвенки на излюбленных местах, каркасы чумов делают на многие годы и при перекочевке снимают только берестяные покрышки. Добравшись до места, женщины занялись обустройством становища, дети натаскали сырых веток и разложили несколько дымокуров, а мужчины ушли искать отставших телят. Надо поторапливаться — на их тревожный крик могут примчаться волки и тогда быть беде…

Прошло дней десять. Все это время тридцатилетний сын Агирчи — Бэюн помогал гостям заготовлять соль. Набрали около шести пудов. Скитники, готовясь к возвращению, паковали груз в кожаные сумки. Женщины к этому времени закончили шить рукавицы — подарки русской родне. Агирча, после долгих споров, убедил все же внука взять трех оронов, чтобы тяжелую соль везли они.

В последний вечер перед отъездом Корней и Захар долго совещались и решили, что, поскольку груз понесут олени, Захар в скит отправится один, а Корней останется на пару недель в стойбище, чтобы долечить хворых оленей.

Утром, узнав об этом, Агирча даже расплакался от радости:

— Хороший внук. Добрый. Любит Агирчу. Страшное дело.

Совсем освоившись с жизнью в стойбище, Корней старался как можно больше помогать родне и не только врачевал оленей, но и, к восторгу кочевников, научился ловить арканом важенок, править упряжкой; ставить вершки на хариусов и ленков; по ночам вместе с Бэюном ходил лучить тайменя с доски, выступающей с носа лодки. На дикого зверя почти не охотились, так как Агирча, помешанный на оленях, имел огромное стадо и недостатка в мясе кочевники не испытывали, да и времени на охоту не оставалось — уход за стадом занимал все дни.

Больных животных Корней выхаживал, используя те же снадобья, что и дед при лечении людей. Эвенки, видя, как быстро хромые, вялые или худые олени преображаются в лесных красавцев, прониклись к гостю особым почтением и стали величать его на свой лад — шаманом.

Гордый Агирча, похлопывая себя по засаленным штанам, с важным видом пояснял всем:

— Мой внук ученый, страшное дело! Большой шаман.

Вечерами, когда соплеменники собирались у костра, Корней рассказывал им о Боге, о православной вере, жизни Христа, его заповедях. Кочевники слушали и одобрительно кивали: «Ая Христос илэ[59]. Пожалуй, эвенком был».

Подошла пора и Корнею возвращаться домой. Но на небесах спутали его планы. Ночью на стадо напали волки, и, когда Бэюн стрелял в них из берданки, один патрон дал осечку. Утром он сел выковыривать шилом негодный капсюль, а тот, как на грех, воспламенился, и заряженный патрон выстрелил, вогнав картечь в пах оленевода.

Рана, к счастью, оказалась неглубокой, но весьма болезненной: бедняга не был в состоянии даже шагнуть. В такой ситуации Корней не мог покинуть стойбище. Прежде следовало поднять дядю на ноги, одновременно исполняя его обязанности по уходу за стадом.

Агирча в тот же день забил рогача и повез его голову на родовое святилище, чтобы добрые духи помогли сыну побыстрее оправиться от ранения. За многие десятилетия на капище собралась целая гора ветвистых рогов с белыми черепами…

Пока у Бэюна затягивалась рана, эвенки еще два раза откочевывали на свежие пастбища. Все народившиеся весной оленята — тугутки выжили и заметно подросли. Да и среди взрослых оленей не пало ни одного, хотя волки порой крепко досаждали, но собаки и оленеводы всегда были начеку и стадо в обиду не давали.

Когда хвою лиственниц подернуло золотом, кочевье вышло на южную границу пастбищ Агирчи. Дальше простирались владения его свата Сапкара. Здесь оба рода каждый год встречались и несколько дней пировали или, как говорил Агирча, «отмечали дружбу».

От Сапкара они узнали, что главного русского начальника — царя Николая убили и сейчас вместо него правит какой-то Совет. Что люди на Большой Земле разделились на «красных» и «белых», и они смотрят друг на друга через прицел винтовок, повсюду льется кровь. Многие южные эвенки и якуты, спасая жизни, откочевали на север, где, слава богу, все текло своим чередом, по-старому.

«Опять раскол, — тревожно подумал Корней. — Благодарение Создателю, что никому неведом наш скит. Старцы-то ох как правы. Нельзя общаться с миром. Одно зло в том миру».

Агирча втихаря завидовал соседу Сапкару. Дело в том, что у него было пятеро дочерей и всего один-единственный сын — Бэюн, тогда как у Сапкара наоборот — аж пятеро сыновей и лишь одна дочь.

Старший из них, жилистый, высокий, с глазами цвета густого чая, темными, как безлунная ночь, волосами и неподвижным, без тени улыбки, скуластым лицом, казался среди соплеменников настоящим великаном. И имя у него было соответствующим — Хэгды[60]. Одет он был в потертые лосевые штаны и такую же рубаху. Не оленевод, а охотник-промысловик, в стойбище он приезжал только ночевать. И сейчас, целыми днями разъезжая на упряжке, парень промышлял зажиревших за лето гусей и уток.

Услышав свист крыльев, Хэгды вскидывал ружье и стрелял без промаха, ориентируясь лишь на звук. Обученная лайка находила сбитую дичь и ложила ее прямо в нарты. Для промысловика это в общем-то обыденное дело, но меткость Хэгды восхищала, потому что он был слепым. С пятилетнего возраста зрение у него стало ухудшаться, и сейчас Хэгды вообще не видел. В стойбище говорили:

— Его уши и руки видят лучше наших глаз.

У незрячего охотника, как и у Корнея, тоже был пернатый друг, только не беркут, а сокол сапсан.

Когда утром Хэгды выходил из чума, тот, взмахнув сильными серповидными крыльями, тут же слетал с дерева и садился ему на плечо. Водил по сторонам головой, зорко осматривая немигающими, с желтым окаемом, глазами окружающий лес. Затем доверительно приспускал крылья и тихо клекотал что-то в ухо Хэгды. Охотник ласково гладил птицу по спинке и командовал:

— Дэги гэлэктэдеми[61].

В ответ сокол, со свистом рассекая воздух, проносился над кочевьем и скрывался в выбранном направлении. За ним, радостно взлаивая, убегала собака, а следом на упряжке, запряженной оленями, мчался охотник. Возвращались они тоже вместе, обычно под закат и всегда с добычей.

Корней с Хэгды быстро сдружились и засиживались у костра порой до полуночи. Стремясь поглубже проникнуть во внутренний мир своих новых друзей, любознательный Корней расспрашивал приятеля обо всем, чтобы понять представления эвенков о жизни.

Хэгды был убежден, что все на земле происходит по воле Духов.

— Есть Добрый Дух и есть Злой Дух. Добрый Дух весну, лето на землю посылает. Кормит всех. Ягоде, орехам помогает уродиться, зверям детенышей растить. А Злой Дух холодную зиму на землю шлет, реки сушит, тайгу сжигает или, наоборот, все водой заливает. Добрый и Злой Духи друг дружке не уступают: то один верх возьмет, то другой. Никак Добрый Дух пока не одолеет Злого, — объяснял он.

— В мире всего должно быть поровну. Добра и зла в том числе. То, что не встречает противления — не живет. Либо сразу гибнет, либо постепенно хирея, — добавил Корней.

— По-твоему получается, что Добрый Дух, или, как ты называешь его, Бог так и не сумеет одолеть Злого?

— Думаю, что вряд ли — они равны по силе.

— Выходит, все равно кому служить?

— Не скажи. Богу служить — в раю жить, диаволу — в муках ада в преисподней корчиться. Кстати, этот самый диавол в стародавние времена был главным ангелом, сотворенным Богом. Но обуяла его гордыня, захотел сам стать Богом. За то и был свержен на землю. Следом пустили в него с небес громовую стрелу, от которой диавол провалился в преисподнюю и оттуда свое зло теперь творит.

— Ты, Корней, настоящий шаман — все знаешь и умно говоришь.

Такого рода беседы случались у друзей довольно часто. И не удивительно, что Хэгды стал первым из рода Сапкара, решившим принять православие. Растроганный Корней даже подарил ему образок по этому случаю. Узнав о том, что сын крестился, Сапкар отчитал сына:

— Бог далеко, ему нас не разглядеть. Наши Духи живут в тайге и все видят. Когда надо, помогают эвенку.

Но постепенно смирился и бранить перестал. И на всякий случай, тайком, перед важным делом, крестил себя двумя перстами: коли местные Духи оплошают, глядишь, Бог подсобит.

ПЕРЕКОЧЕВКА

Морозы ударили рано. Красное, будто стыдясь, что плохо греет, октябрьское солнце плыло над рекой в ожидании ледостава. Шурша и позванивая, шуга — лоскутки обмороженной воды — двигалась сплошной массой, с каждым часом замедляя свой бег. Кружевные просветы воды зябко парили. Все медленнее и медленнее движение белых лепешек, и наконец все замерло — река, дыбясь в местах сужения невообразимым нагромождением льдин, встала!

Обратно на верхние малоснежные пастбища род Агирчи возвращался уже по занесенному снегом льду. От сильного мороза тайгу накрыло дымчатой вуалью, сквозь которую все вокруг казалось торжественным и загадочным. Провожать давних, добрых соседей вышло все кочевье Сапкара. Люди стояли на берегу и, выкрикивая — «Аят бикэллу!»[62], махали руками, до тех пор, пока не скрылась за извивом реки последняя упряжка. Следующая встреча лишь через год…

Караван, подстегиваемый морозом, резво поднимался по руслу, оконтуренному ожерельем ледового припая, в клубах пара, вырывавшегося из оленьих ноздрей, и мраморной пыли, брызжущей из-под полозьев и копыт. На шее хорея[63] побрякивали гирлянды из белых костей. Накрыв голову меховым капюшоном, Корней вглядывался в проплывавшие лесистые берега и скаты гор, пытаясь найти признаки жизни, но напрасно. Все живое словно вымерзло. Однако это было обманчивое впечатление. Жизнь продолжалась, только стала неприметней для беглого взгляда.

Вот туманной тенью пробежал заяц-беляк, за ним, сверкнув серебристой изморозью меха, неторопливым галопцем проследовал соболь. А вон посыпалась с ветвей снежная кухта. Это пронеслась белка. Под береговым надувом едва приметные следы горностая, возле его норки рубиновые капли застывшей крови. Неожиданно оглушительный треск расколол безмолвие: это лопнул от мороза лед. Соболь, мышковавший под сугробом, испуганно вынырнул из рыхлой толщи и, совершив громадный прыжок, вскочил на седую ель и скрылся в густой хвое. В морозной тишине было даже слышно, как царапали сухую кору его острые коготки. Раскатисто крукая, торопливо пересек реку таежный вещун — ворон. Провожая его взглядом, Корней невольно вспомнил родителей. «Поди, заждались меня. Обещал-то вернуться вслед за Захаром…»

Неглубокий белый саван, покрывавший лед, не мешал быстрой езде, и кочевники добрались до места, несмотря на частые остановки на ягельных полях, за пять дней. Не успели они обустроиться, как от Сапкара, откочевавшего в таежное глухолесье промышлять пушнину, примчалась упряжка.

— Хэгды крепко заболел. Отпусти, Агирча, внука. Жалко Хэгды. Молодой умирать, — чуть не плача просил белый от куржака гонец.

— Зачем так много говоришь? Главный закон эвенков — помогай в беде, — ответил старик.

Мигом снарядили Корнея, и нарты понеслись обратно.

Сильный, пронзительный ветер гнал по руслу облака снега, которые, казалось, в ужасе убегая от упряжки, спотыкались о повороты реки, завалы и ледяные торосы, прятались в сугробы. Путники обморозили щеки и носы, но до стойбища Сапкара добрались в небывало короткий срок.

Травами и кореньями, заговорами с крестом да молитвою юный лекарь за неделю поставил на ноги друга.

Счастливый Сапкар, обнимая спасителя сына, уговаривал Корнея:

— Оставайся до весны. Кормить будем жирным мясом, чай у костра каждый день пить. Что лучше есть в жизни!

Корней вежливо отказывался.

— Тогда возьми мою лучшую упряжку из пяти оронов.

— Спасибо, Сапкар, щедрый вы человек, но дары не приму. Мы всегда в беде друг другу помогаем. И у эвенков ведь тоже такой обычай.

Сапкар соглашается, но настаивает:

— Возьми для дороги. К амаке вернешься, оставишь оронов ему. Когда будем дружбу отмечать, их зарежем. Тебя благодарить будем.

Провожали Корнея с великим почетом. Уже привычный к оленям, скитник гаркнул: «Геть, геть!» Объезженный хорей прижал уши, куснул нерадивую пристяжную, и нарты стрелой понеслись по реке, по твердому от постоянных ветров снегу, обстреливая Корнея белыми комьями, вылетавшими из-под копыт.

На второй день пути нарты пересекли странный след. Скитник остановился. Характер вмятин с правой стороны свидетельствовал о том, что прошел медведь, но слева тянулась, непонятно от чего возникшая, глубокая борозда.

Раздираемый любопытством, Корней пошел вдоль следа вверх, по склону увала. Вот здесь зверь долго стоял. Четкие, оледеневшие отпечатки правых ступней не оставляли сомнений — точно, медведь. Медведь-шатун! В этом не было сомнений. Что же он так упорно тащит за собой? В это время со стороны реки раздались громоподобный рев и хорканье оленей.

Путник бросился назад, но когда подбежал к месту, где оставил упряжку, ее там уже не было: перепуганные шатуном олени умчались в сторону стойбища Сапкара. Судя по следам, и косолапый поковылял за ними.

К счастью для Корнея, нарты при резком развороте перевернулись, и котомка с лекарскими снадобьями и провиантом, вывалившись, осталась на снегу.

Как быть? Скитник оказался перед затруднительным выбором: возвращаться за оленями в стойбище Сапкара, или продолжить путь к стойбищу деда?

До дедова кочевья было ближе — верст сорок, если считать по извивам реки, а напролом, через горы, так и вовсе не более двадцати. Одолеть сорок верст по сугробам без снегоступов даже выносливому Корнею было не под силу, и он выбрал дорогу через невысокий с виду отрог.

Оторвав рукава оленьей кухлянки, скитник надел их на торбаса, чтобы увеличить площадь опоры и меньше проваливаться в снег. К тому же жесткие волосы оленьего меха, играя роль камуса[64], должны были облегчить восхождение…

День уже покинул долину и был осязаем лишь по отсветам заката, а скитник все шел и шел без остановок в звенящей от стужи тишине. Первые версты дались легко, но, когда начался подъем к изголовью распадка, много сил и времени отнял ледопад, покрывавший его дно мраморными наплывами. Из них на всем протяжении сочилась, клубясь паром, грунтовая вода. Обойти ледопад было невозможно, так как распадок сжимали крутые скаты.

Чтобы одолеть неожиданное препятствие, Корнею пришлось вырубать топором во льду ступеньки. Меховые «рукава-снегоступы» от парящих повсюду родничков оледенели, и при любом неверном шаге скитник мог скатиться вниз, и тогда подъем пришлось бы начинать сызнова.

Пройдя ледопад, путник сбил со «снегоступов» смерзшиеся комья и продолжил восхождение — до гребня отрога было уже рукой подать, но возникла новая проблема — спаянный льдом мех скользил на снегу. Каждый шаг давался с трудом. От неимоверного напряжения парень взмок. Вокруг деревья трещат от мороза, шапка и воротник забелели от инея, а от Корнея пар валил так, словно он только что выскочил из жарко топленной бани.

Моля Господа о милости, парень шел и шел, изредка останавливаясь, чтобы восстановить дыхание. Лучистые бриллианты звезд на черном небосклоне, восхищенно перемигиваясь, дивились упорству человека. «Зачем он поднимается к нам? Чего ему от нас нужно?» — должно быть, недоумевали они.

Взобравшемуся на отрог Корнею показалось, что подъем длился целую вечность. На востоке проступили первые признаки рассвета. Мохнатые снежинки звезд постепенно таяли на светлеющем небе, и вскоре настал черед подивиться восходящему солнцу — навстречу ему, вздымая ногами снежные вихри, несся, восседая на кухлянке, как на санях, человек. Лавируя между деревьев и кустов, он лихо скатился на пойму. Отсюда уже рукой было подать до дедова стойбища.

Эвенки, пораженные тем, что луча сумел вернуться к ним пешком, через горы, долго цокали языками и качали головами, разглядывая то, что осталось от кухлянки.

— Внук мой не только шаман, он лось, страшное дело, — хвалился, гордый необыкновенной выносливостью и находчивостью Корнея, Агирча.

За время отсутствия скитника, Бэюн с зятем уехали на оленях далеко на юг к богатому якутскому купцу за мануфактурой и огнестрельными припасами.

Практичный Агирча, чтобы задержать внука, предложил ему дождаться их, с тем чтобы возвращаться в скит не с пустыми руками. Поразмыслив, Корней решил, что в этом предложении есть резон и, как ни тосковал по милой Впадине и родным, согласился.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КЕДРОВУЮ ПАДЬ

Подобревшее весеннее солнце щедро раздаривало накопленное за долгую зиму тепло. Под жаркими лучами оседали, таяли сугробы, гремели ручьи. Обнажалась мягкая сверху, но еще мерзлая внутри земля. Собирая талую воду, набухшая река готовилась сбросить тяжелый панцирь, защищавший ее от стужи всю зиму. С шумом рушились мощные торосы, ледяные поля местами уже разошлись трещинами, зашевелились, расталкивая соседей, — «проснитесь».

Подтаявшая вдоль берегов «броня» не устояла и, подхваченная течением, чинно тронулась, потянулась вниз по реке, но в сужении перед излучиной ее ход застопорился. Что тут началось! Врезаясь в возникший затор, зеленоватые льдины наезжали, крошили друг друга, переворачивались, бултыхались в воде, как расшалившиеся звери, а вновь подошедшие к ледяному валу, вставали на дыбы, громоздя хрустальные замки, истекавшие на солнце обильными слезами. Подплывавшие сверху свежие льдины выжимали битых-перебитых «старичков» на берег. При этом те, что потолще, срезали, словно ножом, все, что стояло на их пути, тонкие же крошились, как стекло, на мелкие осколки.

Купаясь в ласковых лучах, летели на родину первые вереницы крылатых странников. Радость и ликование звучали в их надсадном крике, бередившем сердце Корнея. Как бы он хотел сейчас улететь вместе с ними в родную Впадину!

Когда река вернулась в привычное русло, скитник, провожаемый всем стойбищем, переправился на свой берег и зашагал знакомой звериной тропой вдоль речушки, вытекавшей из широкого ущелья. Его морщинистые склоны, по мере приближения Корнея к перевалу, сходились все теснее и теснее, ниспадая почти отвесно. В глубоких каменных складках еще лежал длинными лентами снег. От него веяло холодом, промозглой сыростью.

Дорога домой всегда короче, чем из дома.

Не трудно представить, какое ликование в скиту вызвало возвращение всеобщего любимца, сколько было разговоров и радости. Весть о том, что казачий острог опустел, всех удивила, но вместе с тем и успокоила. А в то, что царя убили и теперь правит не божий помазанник, а какой-то Совет, не поверили.

— Брешут всякое. И ране царей убивали, но заместо убиенного всякий раз другой садился. Как же без царя? Рассеи без царя беда!

Больше всех, не считая, конечно, родных Корнея, радовались его возвращению женщины и охотники. Для первых он принес нитки, иголки и прочую мелочь, а для вторых — бесценные огнестрельные припасы. Луки хороши, когда сухо, а при влажной погоде тетива вытягивается, слабеет, да и сама дуга теряет упругость.

Но никто не подметил, что возвращение Корнея сделало самым счастливым человеком русоволосую девушку по имени Даренка, с малых лет тайно вздыхающую по недогадливому парню…

Святолепный старец Никодим сидел под деревом и глядел на тропинку, когда на ней вдруг показался любимый внук. Сразу посветлев лицом, он поднялся и шагнул навстречу:

— Здравствуй, радость моя! Красно солнышко! Чуял, что сегодня явишься…

— Доброго здоровья и долгих лет жизни тебе, деда.

Никодим слегка отстранил внука и, внимательно оглядев, пожурил:

— Ну и погулял же ты, голубчик. Заставил всех поволноваться… Истомились в неизвестности. Следовало бы тебя в назидание на суточные поклоны поставить.

Сказал это старец вроде с внушением, а глаза сияли от радости, радости безмерной.

— Прости, деда, не мог раньше возвернуться, а весть дать не с кем было. Кстати, эвенки тебе премного благодарны, кланяться велели.

— За что же честь такая?

— За премудрости лекарские, которым меня обучил.

— Спасибо за доброе слово. Оно и мне, старику, душу укрепляет, дает усладу и силы. Отрадно, что познания мои и инородцам на пользу пошли.

Что-то мягкое, теплое коснулось ноги Корнея. Простак! Уже стоит рядом, легонько бьет хвостом и заглядывает в глаза. Корней принялся ласково поглаживать пса, счастливо вздрагивающего от каждого прикосновения. При этом глаза Простака светились блаженством и такой бескорыстной преданностью, которая свойственна лишь собакам.

— Тоже послушать нас хочет. Мы тут с ним за зиму летопись общины дописали. Все главы ему прочитал. Так что Простак у нас теперь дюже просвещенный пес. А как он чувствует и улавливает мотив?! Совсем как человек. Запою псалмы, так он нота в ноту подвывает. Чисто дьякон выводит!.. Зимой к нам Лютый приходил. Простак поначалу не признал, чуть было не сцепились. Здоровенный котяра, но что-то исхудал больно. Хотел покормить, так он ни крошки не взял. Ушел, не поев. С тех пор его не видел, даже следов не попадалось… Да что я все говорю да говорю. Давай-ка, голубчик, сам рассказывай.

Внук подробно, день за днем поведал старцу о ненароком затянувшемся гостевании.

— Молодец, сынок. Рад, что ты употребил время для доброделания, — похвалил Никодим, — без доброты и любви человек не может зваться человеком.

Корней пробыл в пустыни всего один день, но и этого времени хватило, чтобы заметить, как сильно сдал дед за год. Говорить стал совсем мало. Скажет слово и молчит, улыбаясь, как будто продолжает с кем-то беседовать. И выражение глаз переменилось. Стало просветленно-детским. А в глубине их залучилось нечто особенное, возвышенное, молодым недоступное.

Обратно в скит Корней уехал на Снежке, наконец явившемся на призывный свист. А Лютый так и не объявился…

ВТОРОЕ СТРАНСТВИЕ

Жизнь в общине текла своим чередом. Впадина, как огромная неиссякаемая чаша щедро кормила скитников и зимой и летом. Не было такого года, чтобы староверы бедствовали от голода. Ежели скудели оленьи стада, гусиные стаи, то в избытке плодились глухари, тетерева, либо зайцы. Коли не родились кедровые орехи, то болотины усыпала брусника с клюквой.

В будничных хлопотах прошло еще два года. Тяга к странствиям по-прежнему терзала его сердце и будоражила воображение, не давала покоя. Он жил мечтой вновь отправиться в неведанные края: пределы Впадины давно были малы для его вольной, неугомонной души.

В скиту тем временем назрела и требовала срочного разрешения новая проблема. В первые годы жизни в Кедровой пади скитские бабоньки почему-то рожали большей частью пацанов, и теперь для подросших ребят не хватало невест. Посему на общем сходе порешили во что бы то ни стало найти поселения одноверцев и сосватать невест оттуда. О том, что такие селения есть где-то на юго-западе, старолюбцы были наслышаны от инородцев.

Начали было обговаривать, кому поручить столь ответственное дело, но поскольку лишь Корней знал эвенкийский язык, что для успеха замысла могло сыграть решающую роль, чаша весов сразу склонилась в его сторону.

— Пора бы и тебе, Корнюша, — напутствовал отец, — хозяюшкой обзавестись. Вона и борода у тебя скоро с моей тягаться зачнет…

Рассвет чуть забрезжил, а Корней, сопровождаемый веселым пересвистом рябчиков и поклонами малиновых метелок кипрея, уже переходил речку по окатышам, с хрустом расползавшимися под его ногами.

Идет парень, а в груди непривычное волнение поднимается: перед его мысленным взором стояло зардевшееся, как маков цвет, лицо Даренки. Она только что нагнала его и смущенно сунула в руку вышитый рукодельный платочек. Не проронив ни слова, глянула ему в очи так, что обожгла сердце, и тут же убежала, демонстрируя дивную стать, обратно в скит.

«Господи, неужто это та самая худющая, нескладная девчонка, которая, стоя у скитских ворот, дрожа от холода, пялила на меня серые, огромные, немного навыкате глаза, когда я возвращался от Горбуна. До чего стройна и пригожа стала! И когда это она успела так расцвести! Живет по соседству, а я не примечал?!» — не переставал изумляться парень.

У подножия Южного хребта, более приземистого по сравнению с Северным, путник притянул поплотней к спине котомку, поглубже заткнул за пояс топор и начал подъем по ущелью, покрытому торчащими в беспорядке скальными обломками.

С противоположной стороны хребта, навстречу ему, спешило отдохнувшее за ночь солнце. Ущелье, воздвигая на пути скитника поваленные стволы и груды серых глыб, как будто умышленно оттягивало время их свидания. Наконец, Корней и солнце увидели друг друга и их лица засияли от радости долгожданной встречи.

Выскобленный ветрами и иссеченный тропами снежных баранов водораздел покрывала мелкая щебенка. В отличие от округлых речных окатышей она была угловатой, с шершавой поверхностью, местами покрытой узорчатыми разводьями лишайника. Представшие взору южные склоны хребта рассекали глубокие, словно следы от ударов гигантского меча, прорези ущелий. По ним мчались белопенные ручьи.

Не успел Корней оглядеться и решить, по какой расщелине легче и удобней будет сойти на нижнее плато, как с востока черным вороньем надвинулось скопище брюхатых туч, стремительно поглощавших все вокруг. Выбора не было: пришлось спускаться по ближнему разлому.

Мрачные тучи, проседая от скопившейся влаги все ниже и ниже, пропитывали воздух сумрачностью и растущей напряженностью. Дно ущелья покрывали острые шаткие камни, и Корней, прыгая по ним, рисковал в любой момент сломать не только ноги, но и шею. Тем временем провисшее брюхо одной из туч настигло его. Путник определил это по сырому, плотному туману, появившемуся перед лицом. Корней пригнулся и почти побежал по еще различимым камням вниз, рассчитывая вырваться из мути и найти укрытие от неминуемой грозы. Но туча не отставала. Продвигаться приходилось уже почти на ощупь, ориентируясь на шум ручья. Корней понимал, что дальше идти не только бессмысленно, но и смертельно опасно. Тут весьма кстати проступила из тумана глубокая ниша. Он забрался в нее, чтобы переждать грозу и нашествие туч, поглотивших все вокруг.

Собрав нанесенный весенним паводком древесный хлам, Корней достал из котомки прядь сухого мха. Ударом кресала о кремень высек искры и запалил костерок. Робкие язычки, разгораясь, побежали, затрещали по сухим веткам и через минуту слились в трепещущее рыжее солнышко. Корней осмотрелся. Ниша была довольно просторной. Дно имело заметный уклон в сторону ручья. Поблагодарив Господа за предоставленное убежище, скитник, обращаясь к неутомимо ворочающемуся в хворосте другу-огню пробормотал:

— Извини, брат, что-то притомился я, — и свернувшись калачиком, тут же уснул.

Но то, что вскоре началось, подняло бы на ноги даже мертвого. Дело в том, что скитника угораздило расположиться прямо в самом центре вызревшей к тому времени грозы.

Первые же раскаты грома, усиленные многократным эхом, были настолько мощными, что оглушили Корнея. Вскочив на дрожавший под ногами гранитный монолит он ошалело завертел головой.

— Господи, сохрани и помилуй, — перепуганно зашептал он, защищаясь крестным знамением.

Непроницаемая тьма то и дело озарялась мутно-белыми всполохами сатанинского сияния. Они следовали один за другим: то ослепительно яркие, то чуть видимые. Канонада не утихала ни на секунду. Ущелье накрыли потоки воды. Застучали, срывавшиеся от раскатов грома и ударов молний, камни.

Внезапно черноту расколол слепящий ствол. Корнея подбросило. Кромка ниши, куда пришелся удар молнии, на глазах покраснела и застывающей лавой сползла вниз. Все это сопровождалось столь резким и сильным треском, что парень на какое-то время вообще перестал слышать.

Вакханалия света, грома и воды длилась, казалось, бесконечно. Наконец, утробно порыкивая, гроза пошла на убыль, но ливень не ослабевал. Раскаты грома теперь заглушал клокочущий рев ручья, превратившегося в неукротимый поток. Корнея стали обдавать брызги подступавшей воды. Он невольно поежился: не ровен час, смоет и так измолотит о камни, что даже воронам ничего не останется. Нет! — пока не поздно, надо выбираться из этой ловушки!

Надев котомку, Корней осторожно сделал шаг, другой и остановился. Невидимый поток зарыл выход. Скитник, не отрывая ступней от покатого дна и одновременно упираясь рукой в потолок ниши, двинулся дальше. Пока вода была до колена, он уверенно противостоял ее натиску, но бесконечная стенка принуждала скитника заходить все глубже и глубже. Еще чуть-чуть — и поток воды вместе с несущимися камнями собьет его с ног. Но Господь, наконец, смилостивился: боковина ниши, плавно загибаясь, открыла человеку проход на склон ущелья.

Ощупывая в кромешной тьме каменные выступы, скитнику удалось подняться на несколько саженей. Выше не стал — опасался сорваться в темноте с почти отвесной стены. Здесь, на крохотной площадке, Корней простоял, вслушиваясь в надсадный рев ручья, до утра. Стоял и без устали повторял слова молитвы:

— Отче наш Всемогущий! Молю тебя о милости Твоей! Ты, Господи, столько раз посылавший спасение рабу Твоему, обрати взор Свой на раба Твоего. Не о себе молю, а лишь о братьях и сестрах, пославших меня в дальнюю дорогу с единственной надеждой найти других сестер и братьев, столь же крепких в нашей вере. Молю Тебя о милости: помоги пройти этот трудный путь, не дай погибнуть рабу Твоему, приведи к тем, кого ищу. Укрепи мой дух! Помоги мне, Господи, исполнить волю братьев моих! Вера моя крепка и нерушима! Аминь!

В голове гудело от рокота воды, раскатов грома ноги подкашивались от напряжения, но Корней продолжал молиться.

Светало. Ливень утих, тьма рассеялась. Оглядевшись вокруг, парень пришел от увиденного в ужас. Он находился в расщелине, склоны которой, смятые в огромные складки, дыбились почти вертикально.

А вот и солнце! О, это Великое Живительное Солнце! Как ты преображаешь все вокруг и меняешь настрой чувств и мыслей человека!

Сразу воспрявший духом, Корней даже подумал: «Не так уж и худо все! Главное, что живой. Как-нибудь выберусь».

Пережив за свой короткий век уйму разных опасностей и приключений, он воспринимал их как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. Если иному человеку происшедшее за эти сутки могло отбить охоту к странствиям на всю жизнь, то для Корнея эта ночь была памятным, захватывающим дух происшествием, о котором потом вспоминают с улыбкой и восторгом…

Внизу по-прежнему надсадно ревел, злобился бурный поток. Скоро его грозная мощь, конечно, иссякнет и вода пойдет на убыль, но стоит ли ждать, когда этот строптивец утихомирится? Пожалуй, разумней попытаться прямо сейчас выбраться наверх.

Эта мысль понравилась Корнею, и он, карабкаясь по уступам, словно горный козел, сумел одолеть почти неприступную стену и выбраться на плато, от края до края покрытое густой хвойной тайгой, пропоротой местами суставчатыми перстами скал.

Сквозь еловые лапы солнечные лучи почти не проникали, поэтому здесь стоял вечный полумрак и не росла трава, но зато сколько пухлых мхов и лишайников! Изумрудными коврами устилали они землю, седыми прядями поднимались по стволам, свисали с ветвей.

Деревья после грозы стояли тихо, неподвижно, словно ошеломленные разгулом стихии. Все вокруг было пропитано влагой. На кончиках иголок трепетали капельки воды, в которых редкие, сумевшие пробиться сюда лучи зажигали мерцание драгоценных камней. Ноги утопали в толстом моховом ковре, скользили по сырым мускулистым корням. Тихо и безжизненно было в этой глухой чаще. Только кабарожкам, небольшим, сгорбившимся, будто от страха, олешкам мила сумрачность и сырость ельников. Темные силуэты этих пугливых созданий и их негромкие вскрики «чиф-фый» оживляли угрюмую тайгу.

Целый день продирался Корней сквозь нее, то и дело пригибаясь и разводя руками колючие лапы. Наконец, тайга расступилась и выпустила путника на открытый простор: лесистое плато поднимаясь ступенчатыми уступами перешло в безлесное нагорье, окруженное лысоватыми горами. Редкие лиственницы, карликовые березы, чахлые кустики багульника только подчеркивали безжизненность этих мест.

Пройдя за день нагорье и перевалив щуплый, изогнутый дугой хребет, Корней спустился на обширную, холмистую равнину, покрытую ярко-зелеными травами и блюдцами воды. Воды черной, маслянистой. На широком поле равнины нашли приют и несколько больших озер. Из одного вытекала полноводная речушка.

«Буду держаться русла — люди всегда селятся по берегам», — решил Корней и пошел по звериной тропе вниз по течению. И правда — на следующий день на возвышениях стали попадаться кострища, ямы, кучи песка вперемешку с галькой. (Будь Корней знаком со старательским промыслом, он бы сразу смекнул, что здесь мыли золото). Выходит, он угадал — люди где-то поблизости?!

До скитника донеслись необычные, шваркающие звуки и плеск воды. Бесшумно подкравшись, Корней увидел невысокого, широкого в кости, загорелого старика с седой копной спутанных волос, покрывавших даже плечи, и разлохмаченной на всю грудь бородищей, в холщовых засаленных штанах, линялой рубахе. Мурлыча что-то под нос, усыпанный оранжевым крапом неистребимых веснушек, старик, держа корыто над водой, покачивал его круговыми движениями, одновременно понемногу сливая то, что в нем находилось. Скитник подошел ближе и, осторожно крякнув, поприветствовал:

— Бог в помощь, мил человек!

— Благодарствую, любезный, коль не шутишь, — весело ответил корытник, ничуть не удивившись внезапному появлению Корнея. — Не зря ворон встречь летел, вот и гости! Откель явился, ангел божий? Подобру ль, поздорову?

— Издалече, — ответил Корней и неопределенно махнул рукой.

— Ладно, паря, не темни. Ты, верно, из Варлаамовой общины будешь. Колодка твоя мне знакома. Никодимова порода.

Ошарашенный путник не знал что и сказать. Безотчетно осенил себя крестным знамением, попятился.

— Да не пужайся. Знакомец я. Мужикам вашим, почитай, жизнью и волей обязан. До Бешеных порогов с ними хаживал.

Тут Корнею припомнился рассказ деда о шебутном, бесшабашном старателе, оставшемся на богатых россыпях золота Глухоманки.

— Уж не Лешак ли вы, дядя?

— Вот видишь, и ты меня знашь! — обрадовался старик. — Один мудрец говорил: «Свиделся раз — товарищ, свиделся два — приятель, свиделся три — друг». Так што я вашей братии таперича в друзья гожусь. Велика мать-тайга, однако ж тропы нет-нет да пересекаются.

Действительно, надо же такому случиться, чтобы свел Господь Вседержитель этих двоих, возможно единственных на сотни верст людей, на этом неприметном ручье. «Неспроста все это», — невольно подумалось Корнею.

Старатель, словно читая его мысли, с явной радостью произнес:

— А ты ведь, голубчик, тут не случайно. Тебя мне Господь пожаловал. Дело есть. Подсобишь?

— Отчего ж не подсобить, дедушка, ежели дело богоугодное.

— Дело по твоим понятиям, пожалуй, и не совсем богоугодное, но управиться с ним может тока божий человек. А ты, сразу видать, душа непорочная, пред Богом чист, яко младенец, тебе все врата открыты. Так вот: обнаружил я тут недалече, в брошенном староверческом монастыре, тайник, но один остерегаюсь спускаться в него. Моего напарника, прости, Господи, грешника, давеча у входа враз завалило, но с тобой дело, думаю, сладится. Айда, прямо счас разведаем, штой-то там схоронено.

Лешак повел на вершину холма, где в окружении громадных деревьев, стояла за стенами из дикого камня монашья обитель — приземистое строение казарменного вида с узкими бойницами-прорезями окон. К нему примыкало несколько построек поменьше. Напротив них — часовня, а позади обложенные дерном ледники, кузня, сушильные навесы — вот и все хозяйство.

Зайдя в крепкий пристрой, Лешак взял кирку, загодя приготовленный факел и подвел Корнея к заваленному входу, ведущему под монастырское строение. Расчистив проход, они помолились и, запалив огонь, вошли внутрь. Пройдя шесть-семь саженей уперлись в каморку квадратной формы. Стены ее были выложены плитняком с прожилками льда между ними, на полу несколько пустых кованых сундуков. Старатель передал Корнею факел, а сам, долго не гадая, стал бить киркой по полу. После одного из ударов она чиркнула о металл. Сняли слой земли и, подняв лиственные плахи, увидели яму, в которой стояли четыре пузатых медных сосуда, похожих на самовар и три кадушки. Все такие тяжелые, что с трудом вытащили наверх. Открыли один из «пузачей». В нем лежала дорогая церковная утварь стародавних времен. Два других доверху заполнены золотым песком вперемешку с самородками, а четвертый монетами, золотыми и серебряными вперемешку. Облитые воском бочонки вскрывать не стали. По весу и так было ясно, что не пустые.

— Не пойму во сне это аль наяву, — прошептал обалдевший от восторга, старатель. — Бери, бери, паря, сколь хошь!

— Нам не можно чужого. Тем паче, что злато создано диаволом для растления душ. Через него многие слезы на земле льются, а душа, по завершению земного пути, в преисподней мучается.

— Это верно. Нет в нем счастья. Вот сколько уж лет бьюсь, бьюсь, мою, мою и что с того? В одном кармане клоп на аркане, а в другом блоха в кафтане. С Бешеных порогов когда выбирался, с пуд рыжухи утопил… А сколь обманывали, грабили — не счесть. Видать, непутевая у меня башка. От того Господь и не дает мне счастья. Вот у вас все строго по чести. По нерушимому порядку и твердым правилам живете. Без обид трудитесь на общее благо. За то Он вам и помогает!

— Так отчего ж не бросите свой бедовый промысел?

— Что ты! Это ж самое интересное занятие! Чирей ему в ухо!

— Жаль мне вас, дедушка.

— А пошто жаль-то?

— Чудной вы и мозги у вас набекрень. Сами говорите, что злато счастья не приносит, а всю жизнь липнете к нему.

— Понимаешь, это вроде хвори, холера ей в дышло. Знаю, што бедовое то дело, а совладать, бросить не могу. Темная сила в злате скрыта… Оно и вправду видать душу в ополон берет, чирей ему в ухо… Было время, баял в Расею, на матёру землю, в жилуху вернуться. Явиться в родную деревню одетым по-барски, в рессорном экипаже с тремя жеребцами и кучером, да устроить гулянье на всю округу. Штоб знали, што Лешак не пропащий человек и што душа у него щедрая!.. Землицы выкупить, зажить, как все люди. Да, видать, уж не суждено. Злато не отпускает, приворожило насмерть… Чирей ему в ухо!

— Дядя Лешак, вы ведь тут, поди, всю округу излазили. Наверное, знаете, где какие поселения имеются?

— А тебе они пошто?

— Я ж не от скуки здесь брожу. По делу община послала. Одноверцев велено найти.

— Не знаю, што и сказать?.. Есть скиты, да все, как и сей монастырь, пустынны. Людей ни в одном не встречал… Однако хватит, паря, язык о зубы попусту точить. Пошли в мои хоромы, попотчую. Тама и поговорим досыта.

— А злато как же?

— Опосля сам перенесу. Тута никто не тронет.

Они прошли к постройке, где прежде, по всей видимости, располагались трапезная со стряпушной. Посреди нее громоздилась закопченная печь, на длинном столе, красовался позеленевший от древности медный самовар, на полу широкая скамья.

— Тута я и живу. Зимой прямо здеся на печи сплю, кости грею.

Лешак залил в самовар воды. Медные бока сразу густо запотели и мелкие капельки, сливаясь друг с другом, медленно скатываясь стали падать на столешницу. Бросив в трубу горящий завиток бересты, старатель набил ее доверху сухими шишками лиственниц. Пока закипал самовар, достал из еще теплой печи чугунок с душистой грибной похлебкой. Из ледника принес увесистую оленью лопатку, настрогал с промороженной мякоти аппетитные алые завитки.

— От сырого-то вся сила и идет, — пояснил он. — Особливо от сырой печенки. Ежели с утра ее поешь, так цельный день ходи — не стомишься. От сырого всегда так…

Трапезничали с удовольствием. Расщедрившись, старатель принес еще к чаю душистого меду. Возбужденный встречей, он говорил без умолку. Вспоминал, как Маркел с Колодой спасли его. Как плыли по реке, надрывались в порогах. Без устали восхищался умом и начитанностью Никодима.

— А вы знаете, Колода-то утоп, еще до моего рождения.

Лешак помрачнел и, перекрестившись, пробормотал:

— Вот так всегда! Сведет судьба с путным человеком, ан его уж и нет…

Переночевав, Корней стал собираться в дорогу.

— Своим кланяйся. Передай, што поминаю добром! Я тута с год ишо поживу. Там видно будет. Ну а ты, паря, што надумал? Куда таперича двинешь?

— Эвенков поищу, может, у них что выведаю.

— Иха братия в той стороне, вон за теми горами шастает, — Лешак махнул рукой на юг. — Ну, давай, с Богом. Хотя постой — не могу я тебя просто так, с пустыми руками, отпустить. Возьми хоть образок в дорогу… Тута их много.

— Сие можно. Такое даренье в радость, тем паче от чистого сердца.

— Диковинные вы люди… Погоди, возьми ишо чего. Не хошь злата, так вон из хозяйственной утвари че надобно выбери, али соли отсыпь — ее тута в монастырской кладовой с избытком припасено.

— Вот от соли не откажусь. Наши премного благодарны вам за нее будут. Только ведь несподручно мне с нею по тайге ходить будет.

— Так ты на обратном пути захаживай. Тогда и возьмешь сколь под силу.

СКИТЫ-ПРИЗРАКИ

Путь к синеющим сквозь дымку окаменелым волнам пролегал через старую гарь. Обугленные стволы еще торчали кое-где черными перстами, но земля уже покрыта брусничником; стайками кудрявились кустики голубики. Более высокие места облюбовали радующие глаз заросли кипрея с яркими султанами розовых цветков, источавшим густой медовый дух. Кое-где поднялась березовая поросль — извечный пионер лесных гарей. Под их сенью скоро начнут пробиваться махонькие сибирские кедры и елочки. С годами они, обогнав своих покровительниц, вытесняет их. А следом теневыносливые разлапистые ели заглушат и светолюбивых подружек: мало кто может выжить в плотной тени елей. В итоге через многие десятки лет на месте веселого смешанного леса встанет сумрачный еловый.

За гарью началась зыбкая, кочкастая низина, по которой, сонно петляя, текла речка, вернее, ее бесчисленные мелководные рукава, перемежавшиеся болотцами с черной, подернутой рыжими разводьями, водой. Белобрюхие кулики, попискивая, вылетали из мокрых трав и с криком кружились над путником, окутанным черной пылью несчетного гнуса.

Поначалу Корней шел осторожно, но вскоре понял, что топь совершенно безобидна — монолит вечной мерзлоты не давал провалиться выше паха. Приятней всего было идти было по участкам, покрытым травостоем, — под ним образовалось сплошное переплетение корней и отмерших стеблей, что ноги почти не проваливались.

Через пару верст началась болотина, густо утыканная кочками невообразимых размеров. Иные были столь велики, что достигали сажени в обхвате. Их макушки покрывал веер скользкой травы. Поскольку прыгать по таким кочкам было рискованно, приходилось петлять между ними, по чавкающей воде, но, к счастью, недолго: болотина закончилась и Корней выбрался на сухую гряду — погост, уставленный скелетами засохших лиственниц.

Дойдя до предгорий, Корней стал подниматься по берегу ключа, в журчание которого красиво вплеталось пение птиц, гнездившихся в окрестных зарослях. Ключ был так пригож и так жизнерадостно звенел, что и скитник повеселел. Из-под ног то и дело выпархивали потревоженные птицы, упруго извиваясь, уползали под камни змеи, весело попискивая, проносились бурундуки.

Принесенный ветром запах протухшей рыбы известил его о том, что где-то поблизости столовая выдры. И точно: вскоре путник увидел ее — плоский валун под небольшим утесом. На нем лежали две кучки с внутренностями каких-то рыбешек и недоеденная голова. По пузырчатому следу, бежавшему по воде, Корней легко обнаружил и саму симпатичную рыбачку. Вот она выставила на мгновение нос, вдохнула, и вновь скрылась. А через полминуты вынырнула уже с хариусом в зубах и, забравшись на валун, принялась есть добычу с хвоста.

Замерший в кустах Корней получил прекрасную возможность внимательно разглядеть ловкое и красивое тело выдры, покрытое густым темно-коричневым мехом с восхитительным серебристым налетом на шее, груди и брюшке. Приплюснутая голова с маленькими ушками, короткие лапы с перепонками, длинный мускулистый хвост идеально соответствовали ее полуводному образу жизни.

Покончив с хариусом, она, посвистывая, проскакала по лежащей поперек ключа лесине на другой берег и развалилась на теплом песке погреться. Корней вышел из укрытия. Застигнутая врасплох речная разбойница нырнула в воду, а парень продолжил подъем на хребет.

Притомившись, он присел возле изогнутой коленом березы подкрепиться росшей здесь, в изобилии сочной янтарной морошкой. Пока лакомился, к ручью вышли олени. По очереди поднимая головы и оглядываясь, они принялись жадно цедить мягкими губами залитую солнечными бликами воду. Напившись, легли на белый песок, вскипавший крохотными облачками, бьющих со дна родничков. Насладившись прохладой, рогачи встали и ушли, на ходу пощипывая травку.

Не успел песок, поднятый копытами оленей, осесть, как к водопою выбежала пара волков. Предупреждая оленей об опасности, Корней гикнул. Те, будто подхваченные ветром, в мгновение ока скрылись в чаще. Волки, взбивая брызги, кинулись следом.

Заночевал путник в сухом дупле на мягкой подстилке из осыпавшихся гнилушек. Утром его разбудил яростный стрекот. Выглянув из убежища, Корней увидел последствия дикого побоища. Между кустов на примятой траве лежали окровавленные глухари — взрослая глухарка и два едва оперившихся птенца. Одного из них терзал рыжий колонок. Корней знал, насколько отважен и до невероятности ловок этот маленький хищник, но никак не предполагал, что он способен совершать такие опустошительные набеги.

В памяти тут же всплыл испуг, перенесенный им в детстве, когда в морду их собаки вцепился колонок. Пес, визжа, мотал головой, бил лапами, катался по земле, слепо тыкался по сторонам, а рыжий удалец, пронзительно стрекоча, терзал, рвал когтями его нос и глаза. Подоспевший отец точным ударом посоха лишил жизни рыжего дьяволенка. Вот уж злюка так злюка! Но как смел и дерзок!..

Пологий подъем на хребет закончился, и с линии водораздела Корнею открылась новая, тучная долина. Глядя на пестрящие цветами поляны, зеленокудрые сосновые боры, островки светлых, как невесты, березняков, языки серых осыпей на склонах гор, окружавших долину, пасшиеся там и сям табунки северных оленей, путник замер от восторга.

В конце июня на тайгу всегда любо смотреть, но здесь красота была особенной — светлой и торжественной. Золото солнечных лучей, переплетаясь с мозаикой полевых цветов и зеленью леса, соткало чарующий узор. Было тепло, даже жарко, где-то вдали за горами прокатывался гром, а здесь, над долиной, висели округлые облака, похожие на огромные пухлявые одуванчики; четко отсчитывала, непонятно для кого, годы жизни кукушка.

Скитник спустился в долину и увидел, кстати уже не первый раз, на лиственном колу побелевший от солнца череп медведя. Пустые глазницы, как всегда, смотрели на восток. Вид черепа не удивил Корнея. Он знал, что эвенки, добыв медведя, в первую очередь варят голову и, очистив от мяса, насаживают ее на высокий кол. Тогда дух медведя быстро находит свой дом и не мешает охотникам выслеживать добычу.

Вскоре путник вышел на свежую тропу. Послышался перезвон бубенцов. Слева и справа показались, пасшиеся разрозненными табунами, олени и заметная тропа привела его прямо к эвенкийскому стойбищу, состоящему из трех островерхих чумов. Над двумя поднимался легкий, почти прозрачный дым. Сквозь берестяные покрышки доносился визг, смех детей, говор, стук посуды. Из чума вылез черный от копоти очага и светильника эвенк.

Увидев огромного, лучи, он поначалу насторожился. Но, когда Корней поприветствовал его на родном языке, успокоился и кликнул домочадцев. Обступив Корнея, они оживленно расспрашивали: кто он, откуда и куда путь держит. Узнав, что пришелец — внук Агирчи, стали оказывать ему всяческие почести: даже до них уже докатилась молва о шамане луча — хомоты.

«Молодой и всемогущий шаман излечивает оленей от любой болезни. Он вернул из „царства верхних людей“ сына Сапкара — Хэгды и подарил ему чудотворящую картинку Доброго Духа. Теперь Хэгды много знает и понимает. Теперь все ходят к нему просить совета», — так гласила последняя молва про деяния Корнея.

Гостеприимные эвенки уговорили знаменитого соплеменника заночевать у них. К этому времени к стоянке пастбища пригнали оленей. Они встали, пережевывая жвачку. Дети быстро соорудили для них дымокуры из веток с зелеными листьями.

Перед Корнеем выложили на широкий лист бересты куски сочного, жирного мяса, и пока парень ел, обитатели стойбища занимались каждый своим делом. Чай пили уже все вместе у костра. После чаепития мужчины раскурили трубки. По ходу неторопливой беседы скитник выяснил, что в этих краях русские поселения есть только за кряжем на юго-востоке. Когда позапрошлым летом эвенки аргишили[65] там, видели бородатых лучи, но подойти побоялись. Слух как раз прошел, что в тех краях большая битва была. Красное и белое войско бились. Белое крепко громили, и те, кто уцелел, как раз там прячутся.

За разговорами засиделись за полночь. Лесные кочевники, осмелев, стали допытываться, в чем сила «картинки», которая делает Хэгды таким умным.

Корней достал образок, взятый в монастыре. Седая, крепкая старуха, взглянув на изображение Христа, произнесла:

— Сразу видно, добрый лучи. А он всем помогает или только Хэгды?

Корней объяснил:

— Его зовут Исус Христос. Он сын Бога. Он помогает тем, кто любит и верит ему, кто живет по его заповедям: люби ближнего, почитай родителей, не убивай, не воруй, не клевещи, не завидуй.

— Оставь его нам. Мы всегда так жили. Мы будем любить его.

Когда умерла последняя утренняя звезда, каждый двинулся в свою сторону: эвенки погнали оленей на пастбище, Корней пошел к каменистому, покрытому кое-где пятнами кедрового стланика, скалистому кряжу.

Взобравшись на него, скитник прилег на траву перевести дух. Отдышавшись, вскарабкался на стоящую поблизости скалу, чтобы получше осмотреть новую местность. Расстилавшаяся перед ним широкая, таежная долина, со слюдянистыми извивами речушек, была со всех сторон защищена от ветров хребтами и сильно походила на его родную Впадину. Облака, проплывавшие над ней, своими тенями то усиливали сочность красок, то приглушали их. Наметанный взгляд Корнея сразу зацепился за нечто странное, возвышавшееся над деревьями посреди впадины. Пригляделся — крест. Родимый восьмиконечный! Неужто поселение староверов?! Сгорая от нетерпения, парень побросал в котомку нетронутую еду и почти съехал по мелкому, сыпучему курумнику вниз… Точно, вон часовня с шатром и любезным крестом, торжественно взметнувшимся в молчаливое небо! Вскоре Корней уже стоял у бревенчатого частокола, окружавшего селение. За ним, среди тучной, нехоженой травы, две дюжины серых, почерневших изб.

Сердце возликовавшего было Корнея сжалось: а где же люди? Зашел в одну избу, в другую: на нарах лежали… полуистлевшие мумии в хорошо сохранившихся одеждах. По малому росточку одних и седым волосам других, скитник понял, что покоятся здесь только дети и древние старухи со стариками. Домашняя утварь на месте. У печей груды березовых поленьев. В самом большом доме на продолговатом столе лежал овальный камень размером с глухариное яйцо. Корней осторожно вытер с него пыль полой рубахи.

В полупрозрачном окаменелом молочном желе угадывались слои, напоминающие странички книги. С первой глядело голубое око, окруженное, словно нимбом, серыми, жемчужного блеска кругами. От него исходил необыкновенный магический свет.

Корней поднес камень к лицу, чтобы получше разглядеть рисунок. Неожиданно перед глазами поплыли радужные круги и сквозь лазоревое свечение проступили невиданные им прежде картины…

… Зима. У знакомой часовни уйма народу. Все угрюмо слушают человека в папахе. За ним стоят вооруженные люди, тянется цепочка саней, запряженных большими безрогими оленями с длинными гривами на шее. Череда этих картинок стала меркнуть, а следом проступила бревенчатая стена, стол, человек, лежащий на лавке. В скрещенных на груди руках горит свеча. Она, порывисто мигая, гаснет, все вокруг тускнеет и Корней вновь видит свою ладонь и камень на ней…

Оторопевший юноша осторожно положил «всевидящее око» обратно на стол и трижды перекрестился…

В часовне, из угла с потускневшим от старости иконостасом, сквозь паутину с высохшими мухами на скитника воззрились огромные скорбные глаза Исуса Христа и суровые лики святых угодников в запыленных окладах. В паутине что-то шевельнулось. Приглядевшись, Корней различил единственного живого обитателя часовни — большого коричневого паука, с крестом на спине. При приближении человека он уполз за опутанную паутиной лампадку.

За дни, проведенные в долине, Корней обнаружил еще шесть скитов-селений поменьше, с одним — двумя десятками изб, выглядевшими толпой призраков на погосте. Они соединялись между собой зарастающими тропами. В первых трех он также увидел истлевшие тела: одни на лежанках, другие на полу. В остальных же скитах их не было. Но вещи и посуда во всех этих избах так же, как и в первом скиту, были на месте. Похоже что те, кто остался в живых, покинули дома в одночасье, не успев взять с собой даже самого необходимого. В сенях одной из изб Корнея озадачили несколько длиннополых одежд, с золоченными нашивками на плечах, висящих в ряд на деревянных гвоздях. Откуда в староверческом поселении взялась казенная одежда?

Но более всего парня терзал вопрос: отчего такие крепкие, ладно обустроенные селения вдруг обезлюдели? Что здесь произошло? Отчего среди умерших только старые да малые? Куда подевались взрослые?

Покосила страшная хворь или еще какая напасть случилась? Для Корнея это оставалось пока загадкой…

Брошенные пашни, разделявшие поселения, покрывали такие высокие травы, что достигали пояса, а местами и выше. Особенной мощью выделялся борщевик. Судя по следам-траншеям, медведи постоянно приходят сюда кормиться его мясистыми стеблями: повсюду валялись огрызки, измочаленные зубами зверей. Корней срезал и с удовольствием стал жевать сладковатую, сочную мякоть. В это время из зарослей показалась симпатичная мордашка медвежонка. Он с любопытством разглядывал человека, но парень, понимая, что медведица, которая наверняка где-то поблизости, вряд ли одобрит его соседство, поспешил удалиться.

На южной окраине долины, в седьмом по счету скиту-призраке, Корней обнаружил свежевытоптанные тропки, ведущие к одной из изб. С радостной надеждой юноша подбежал к крыльцу и отворил дверь. На скамье сидел седогривый, но на вид не старый мужчина с высоким, чистым лбом и аккуратной окладистой бородкой под ястребиным носом с красными прожилками. Его благородная внешность никак не вязалась с той обтрепанной, латаной одеждой из самотканого сукна, в которую он был облачен. Мужчина читал хрипловатым баском книгу сидящему рядом подростку с вопрошающими глазами на неестественно взрослом лице. Увидев Корнея, человек отложил фолиант и начал истово креститься двумя перстами, не сводя изумленно-перепуганных глаз с вошедшего.

Корней, смекнув, что его приняли за восставшего из мертвых, сдерживая волнение, произнес:

— Доброго здоровья вам. Не пужайтесь. Странник я, тоже из старообрядцев.

Улыбаясь сквозь слезы радости и счастья, мужчина кинулся горячо обнимать гостя:

— Милости просим. Какими судьбами?

Вскоре братья по вере знали друг о друге многое. Беседа их, перемежавшаяся молитвами, затянулась, как водится в безлюдных краях, до утра. Выяснилось, что этот благообразного вида человек по имени Григорий, выходец из Костромской губернии, из состоятельной семьи, живет здесь с прошлой осени. При царе преподавал в Иркутске богословие и старославянский, имел высокое ученое звание профессора. Не желая принимать насаждаемые новой властью порядки, он нашел приют в загородном монастыре. Но вскорости в святой обители разместили кавалерийский полк, а изгнанные монахи разбрелись по окрестным деревням. Григорий с одним из иноков, купив лодку и необходимые житейские потребы, отправились на север, подальше от мест, пораженных революционной заразой.

Сплав по реке не был утомительным, и даже нравился профессору, но на третий день неудачно наскочившая на валун посудина перевернулась. Вывалившийся в воду Григорий успел ухватиться за корму. Когда течение вынесло лодку на поросшее тальником мелководье, он выбрался на берег, вытянув за собой и лодку. Потом долго искал, кричал своего спутника, но безуспешно. Тот не умея плавать, скорее всего, сразу утонул.

Проблуждав по тайге несколько дней, изголодавшийся странник наткнулся на стоянку эвенков. Инородцы накормили его, и уложили спать на шкуры. Совершенно не приспособленный для жизни в тайге ученый так и прижился у них. Чтобы не быть добросердечным эвенкам обузой, он выполнял любую посильную работу, но в основном заготовлял дрова и помогал женщинам выделывать шкуры.

Быстро освоив несложный язык лесных бродяг, Григорий узнал, что дальше на северо-востоке имеется немало потаенных селений старообрядцев, и по весне в одиночку двинулся на их поиски. А когда наконец нашел их, то увидел ту же страшную и печальную картину, что и Корней.

А остался он здесь, чтобы исполнить христианский долг — предать земле умерших единоверцев. Переходя из скита в скит, профессор хоронил их останки. Однажды вечером дверь в избу, где он ночевал, тихонько отворилась и в образовавшуюся щель просунулась патлатая голова. Григорий молча смотрел, что будет дальше. А «голова» с ходу предложила: «Давайте вместе жить. Со мной не пропадете». — И положила на стол двух рябчиков.

«Господи, откуда ж такой объявился», — подумал профессор, а вслух сказал:

— Ну что ж, я согласен. Давай, голубчик, знакомиться. Меня зовут Григорием. Я здесь живу, а ты где?

— Нет, дядя, это я здесь живу. А вы пришлый. Я за вами давно смотрю. Поначалу боялась, думала, тоже грабить будете. Но когда вы стали хоронить наших, поняла — вы не такой, вы хороший.

— Так ты, выходит, девочка?!

— А то! Ефимия я, а попросту Ефимка.

По Божьей милости, так и зажили вместе: профессор и чудом уцелевшая юная дева.

— Скверно нынче в России, — сетовал Григорий, — смута после заговора антихристов великая, бесчинье небывалое. Дошли до братоубийства. Дети супротив отца пошли. Полное светопреставление!

Узнав, что Корней из по сей день здравствующей Варлаамовской общины, Григорий просиял:

— Слыхал про ваш благочестивый скит от эвенков, и про тебя от них знаю. Крепко схоронились вы — никто не ведает дороги к вашему прибежищу.

Продолжать поиски жилых селений дальше на юге не имело смысла — там уже властвовали антихристовы советы.

Григорий предложил поискать в восточных районах, но Корней знал от эвенков, что там поселений вообще нет. Решили возвращаться во Впадину. Утешением было то, что возвращаются втроем. Но прежде следовало захоронить оставшихся в трех скитах братьев по вере.

Когда зашли в дом, где на столе лежал странный камень, Корней вспомнил про видение и, в надежде, что профессор увидит то же, что и он, положил камень ему на ладонь.

— О, агат! Да какой красивый! — с восхищением произнес Григорий.

Корней внимательно наблюдал за выражением лица спутника:

— Вы больше ничего в нем не видите?

Профессор еще раз внимательно оглядел агат и вопросительно посмотрел на парня.

— Дядя Григорий, не знаю, как объяснить. Может, это и наваждение было, но когда я смотрел на камень в первый раз, то мне явились движущиеся картинки, — и скитник словами обрисовал видение.

— Корней, да ты провидец или святой! — воскликнул Григорий потрясенно. — То-то ни в одной избе, ни в одном амбаре, ни в одном погребе нет припасов. А люди, которых ты видел в папахах, — это и есть представители новой власти. Взрослых они, выходит, с собой увели, а старые и малые с голода поумирали.

— Выходит, они весь провиант изъяли? Оставили людей в зиму без крошки… Новая-то власть, похоже, не лучше старой, — расстроился Корней.

Когда предали земле последнее тело и, собрав пожитки, пошли в сторону далекой Впадины, путникам почудилось, что за ними кто-то идет. Обернувшись, никого не увидели. Перекрестились и двинулись дальше, но через некоторое время до них явственно донеслось жалобное поскуливание. Люди остановились, прислушиваясь. На тропе показался худой запыхавшийся медвежонок. Прыгая через примятые пучки травы, он изо всех сил старался догнать путников. Корней вытащил из котомки запеченного гольца и, покормив с руки, легонько подтолкнул малыша обратно в сторону скитов. Но повеселевший доходяга уходить не собирался.

— Дядечка Корней, это мой друг Потапушка. Он тоже сирота. Мать его, еще когда черемуха цвела, околела. Давайте возьмем его с собой.

— Ефимья дело говорит. Грешно бросать несмышленыша, пропадет, — поддержал профессор.

Корнею по душе пришлись слова сотоварищей и он предложил:

— Понесем пока на руках, пусть отдохнет.

Всю обратную дорогу путников мучила установившаяся после недавних дождей духота. Долгое в эту пору солнце и безветрие превратили насыщенный влагой лес в парную. Когда светило достигало высшей точки на небосклоне, прогретая в полную меру тайга, разомлев, наполнялась такими густыми испарениями, что людям становилось невмоготу. Еще неделю назад сухой и ломкий ягель стал упругим, мясистым. Он рельефно выделялся на земле ковре узорчато-желтой пеной.

Шли мокрые от пота и влаги, пропитавшей воздух. Дышали часто и тяжело, то и дело откашливая мошку, залетавшую в рот. Ветер, едва живой, застревая в верхнем ярусе веток, вниз вообще не просачивался. Путники большей частью молчали: слова, произнесенные вслух, отнимали много сил. Только сопение Потапушки, стоически переносившего духоту, нарушало вязкую, липкую тишину.

Питались чем придется. Заходя освежиться в озеро или заводь, они, наученные Ефимкой, надергивали там связки тонких стеблей с висящими на них фигурными водяными орехами. Обрывали черные плоды с острыми рогами и, расколов кожуру, ели сытную белую мякоть. Для разнообразия вечером запекали водяной орех в золе. Испеченный, он был еще вкусней.

Как-то вышли на старую гарь, сплошь заросшую малинником. Ягод было так много, что иные ветви сгибались под их тяжестью до земли. Алые, сладкие, с сочными шаровидными пупырышками они сами просились в рот. Путники, сняв котомки, ели, срывая пальцами ягоду за ягодой, еще и еще. Наконец наевшись, они, вдыхая витающий над кустами нежный аромат, стали наблюдать, как ловко управлялся с малиной ненасытный Потапушка: наклонит к пасти самую плодоносную ветвь и губами быстро обрывает спелые ягоды.

Наконец вышли к брошенному монастырю. Занедуживший Лешак недвижимым пластом лежал на печи.

— Ах ты, Господи! Каких гостей мне даровал! Многие лета вам здравствовать! Простите, Христа ради, што вот так встречаю. Угораздило старого дуралея спину вчерась на рыбалке застудить. Зато гольцов наловил. Холера ей в дышло. А ты, паря, я вижу, не зря ходил. Нашел-таки, кого искал, — похвалил он Корнея.

— Да не совсем так, дядя Лешак. Скитов сыскал много, да людей в них нет. Только эти двое. Познакомьтесь: Григорий и Ефимья.

— Мне блазнится, что старшой по лицу вроде как из бар.

За Григория ответил Корней:

— Зоркий у вас глаз. Ученый он. Профессор богословия. Нашей к тому же веры человек, а вот Ефимья — из местных, скитских. Чудом уцелела. Остальных Господь прибрал после греховных деяний антихристовых слуг.

— Хорошо, хоть этих сыскал. Все вам прибавка. Я тут ишо кое-што для тебя приготовил. Прошлый раз забыл совсем. В кладовой запасы пороха и свинца имеются. Это-то, поди, вам можно в даренье принять?

— Благодарствую. От этого не откажемся.

— Да вы седайте к столу. Откушайте малосолоного тайменя, — спохватился Лешак. — Позавчерась поймал на мышь. Специально ходил на ямы в горное верховье его рыбачить. Вона в котле под гнетом, нарезанный ломтями лежит. До чего жирный, зараза, — янтарь янтарем. Ежели рыба не по нраву, в леднике еще студень из лосятины есть. Он с солеными грибами особенно хорош. Только извиняйте: как-нибудь сами об еде хлопочите. Я нынче не работник.

Сердобольная душа Корнея не могла оставить хворого Лешака без помощи.

— Немного задержимся — поднять старика надо, — объявил парень спутникам.

Григорий с Ефимьей, непривычные к длительным переходам, даже обрадовались возможности передохнуть. Те несколько дней, пока Корней занимался старателем, были использованы ими с большой пользой. Профессор безвылазно просидел в монастырской библиотеке, где обнаружил несколько очень редких богословских книг. А Ефимья излазила все закутки и чуть ли не каждый час прибегала к друзьям демонстрировать найденные ею «сокровища»: сломанный нож, маленькую железную коробочку, кованый гвоздь, монетку с двуглавым орлом и тому подобное.

Наконец, изрядно нагрузившись (два мешочка с шестью фунтами свинца приладили даже Потапушке)[66] гости поблагодарили Лешака за щедрость и продолжили путь.

Когда они поднимались на Южный хребет по валунам, устилавшим дно пенистого ручья, многодневная духота стала спадать и отступила вовсе, как только они оказались на продуваемой всеми ветрами широкой седловине в верстах двух от того места, где Корней совершал памятный спуск в ущелье, спасаясь от грозы. Здесь низкорослый лес чередовался с горными луговинами, а скальные участки покрывали не лишайники и мхи, а ползучий можжевельник.

ВСТРЕЧА

После изматывающей дороги, с ночевками в тучах гнуса, вид Впадины, в зубчатой оправе Северного хребта, и смехотворно маленького отсюда скита растрогал молодого скитника до такой степени, что он был готов бежать, не щадя ног, к чуть различимому отсюда родительскому дому. Его волнение, по всей видимости, передалось не только товарищам, но и медвежонку. Тот, не дожидаясь команды, почти покатился вниз. Люди бросились следом.

Когда переходили Глухоманку, их заметил паривший в поднебесье Рыжик. Он сразу признал Корнея и крутыми виражами пошел на снижение. Черным вихрем пронесся перед путниками и, сложив огромные крылья, сел на галечный берег. Счастливый Корней подбежал к беркуту и прижал к груди так, как прижимают самое дорогое существо: нежно, с любовью. Отпустив, погладил по спине:

— Ну и глазастый же ты, Рыжик. Молодчина!

Не смея нарушить устав, Корней первым делом повел профессора к дому наставника. Маркел сидел на чурке под высохшим кедром, оставленным посреди скита еще в пору его строительства.

Выбеленный солнцем, ветрами, мощный скелет таежного патриарха с перекрученными кряжистыми сучьями возвышался над зелеными собратьями на пять-шесть саженей. Сколько помнил себя Корней, столько и стоял этот кедр здесь, седоствольный и летом и зимой. Вокруг многое изменилось, а он, растопырив корявые сучья, стоял как символ несгибаемого, мудрого старца, неподвластного времени.

Сложив возле крыльца котомки, путники подошли к наставнику. Отвесили земные поклоны. Узнав, что Григорий преподавал в государевом заведении, Маркел сразу насторожился. Однако вскоре у обоих глаза потеплели от симпатии друг к другу. Наставник был зачарован образованностью и глубиной познаний профессора в части старозаветного православия.

Душеполезная беседа грозила затянуться, но пришел Елисей и позвал путников очистить жаром да паром плоть свою. Спускаясь к курной бане, Корней издалека приметил Даренку, несшую с речки корзину стиранного белья.

— До чего пригожа. А очи, как уголья, так и искрятся, — как бы невзначай обронил отец. — Женихов нынче полно. Как шестнадцать стукнет, так поди в очередь сватать начнут, — лукаво глянув на сына, добавил он.

Корней вмиг покраснел до кончиков ушей. Подошедшая Даренка, стрельнув взглядом, смутила еще сильней. Поклонившись всем, она горделиво проплыла мимо, кокетливо поправив на ходу косу.

Баня, натопленная березовыми дровами, успела прокалиться, выстояться, пропитаться духом свежезапаренных трав и дегтярного дыма. Пол в предбаннике с широкой лавкой устлан пахучим лапником. Пышущая жаром печь завалена горой раскаленных до красного свечения валунов. В лохани томились благоухающие травы: мята, чабер, донник. В углу, в самом низу, большая лиственная бочка с холодной зольной водой. Рядом с каменкой — другая — с горячей, нагретой калеными валунами.

Запарили березовый, вперемешку с багульником, веник. Отец Корнея черпанул ковшом и плеснул горячий духмяный настой на каменку. Пар словно огнем объял тела. Вскорости мужиков проняло так, что ручьи потекли на обжигающий полок.

Не спеша поддавая парку, разогрели баньку до того, что засмолились черные стены и потолок: здесь любимым на Руси осиновым баням предпочитали сосновые. Сучки прокопченных потолочных плах увлажнились навернувшимися слезинками тягучей смолы.

Хлестались изо всей силы жгучими, как огонь, душистыми вениками.

— О-о-ох! Хорошо-то как! Поддай, поддай еще! — в восторге просил тятю Корней.

Разогревшись до нутра, парень соскочил с полка и, стремглав вылетев из бани, прыгнул в ямину с ключевой проточной водой. Поостыв, вбежал назад и принялся хлестаться пуще прежнего.

Распарившись, помылись, стирая мочалом скопившуюся грязь.

Выйдя из парилки, все выпили брусничной настойки. Долго сидели на лавке в предбаннике, без конца вытирая обильно проступавший пот. Еще выпили бодрящий настой. И еще потели. И все легче дышалось телу. Оделись во все чистое.

— Нет пуще услады на белом свете, чем баня! Чувствуешь себя после нее словно ангел! — заключил профессор, выходя во двор.

После вечери в чисто выдраенную поташем горницу Маркела потянулась братия.

Корней в деталях рассказал собравшимся о том, что повидал. Всех опечалила весть о безлюдстве и запустении южных староверческих поселений. Григорий, дополняя, поведал, что династия Романовых иссякла, о новых порядках, насаждаемых в России, о небывалом даже при царе-антихристе притеснении и хуле церкви, вселенском разброде и крушении вековых устоев.

— Это все отголоски раскола. Если б не раскол, то и смуты нынешней не случилось! Ведь до раскола все мы были вместе, как един кулак, а Никоновы новины брожение да шатания в народе посеяли. Вот и разладилось все, — с болью заключил наставник.

— Скорбно и печально было мне зреть прежде повсеместное падение благочестия, а у вас тут благодать и согласие. Вижу великую к вере ревность и многие добродетели забытые. Народ опрятен, чист, и не только в одеждах, а и в мыслях. Но более всего меня в вашей общине восхитило уважительное отношение к старикам, — продолжал профессор. — В городе, к сожалению, это давно утеряно.

— Мы, конечно, не святые. Яко все человеки согрешаем, но в службах у нас все по первоисточным неправленым книгам. Без единого упущения, — ответил польщенный Маркел.

Горестные новости, конечно, огорчили братию, но несколько утешило то, что у них появились новые сотоварищи. А еще все были рады редкостным книгам, огневым припасам и новой партии соли.

Стариков приятно изумило, что Лешак жив и с благодарностью вспоминает о них.

— Батюшки, а я был уверен, что он давно сгинул!

— Эта бестия крепкого покроя. Он еще нас переживет!

Григорий, с дозволения Маркела, прочитал замечательную проповедь об огнепальном богатыре духа — протопопе Аввакуме. Чем еще паче расположил к себе старцев. От свежезаваренного земляничного чая ученый вежливо, но твердо отказался:

— Вареная вода только в бане хороша!

При виде столь строгого соблюдения уже забытых правил собравшиеся окончательно признали ученого мужа своим. Кто-то из стариков деликатно осведомился у него о происхождении.

Выяснилось, что род Григория возник во времена давние, в летописях теряющиеся. Но самым поразительным было то, что его мать приходилась двоюродной сестрой князю Константину. Повспоминали по этому случаю давно покинутый Ветлужский монастырь, своих единоверцев, оставшихся там. Здравствует ли кто из них еще, или тлен уж косточки выбелил?

Ночью Корнея разбудила неясная тревога. Поначалу смутная, словно невнятный шепот, но чем ближе к утру, тем все более явная и отчетливая.

— Неужто с дедом что случилось?!..

К его хижине Корней бежал что есть мочи. Следом трусил Потапушка. Ветер, будто торопя их, дул все время в спину.

Простак поднялся навстречу тяжело и неуклюже. Приличия ради, вяло махнул хвостом и тихонько проскулил.

Старец лежал на топчане со сложенными на груди руками. Костяшки суставов резко выделялись на худых кистях. Глаза, казалось, утонули в кустистых, до сих пор не тронутых сединой, бровях. Белые волосы и длинная борода ярко светились под лучами солнца, падавшими на них сквозь раскрытый дверной проем. Корней пощупал лоб — холодный.

— Опоздал!!! Что ж ты, деда, не дождался?! А я ведь привел в скит двоюродного племянника столь любимого и почитаемого тобой князя Константина.

В лачугу осторожно протиснулся пес. Потерся тусклой шерстью о ноги Корнея и, переводя грустный взгляд то на лежащего хозяина, то на гостя, вновь заскулил. «Плохо мне, ой как плохо», — говорили выразительные глаза собаки. Тут в хижину буквально вкатился лохматый медвежонок. Подскочив к лежащему старцу, он лизнул ему лицо. Веки у Никодима вздрогнули. Он приоткрыл глаза и узрел перед собой… клыкастую пасть:

— Господи, неужто я в аду?

Старец осторожно приподнял голову и, увидев стоявшего рядом Корнея, чуть слышно прошелестел:

— Здравствуй, радость моя!

Корней бросился к деду, обнял его, трижды поликовался с щеки на щеку и, захлебываясь от нахлынувшего теплой волной счастья, стал восхвалять Создателя за свершенное чудо. Потом они посидели, прижавшись друг к дружке, на топчане. Несколько оправившись, Никодим ласково погладил внука:

— Ну что, чадо любезное, рассказывай… Хотя погоди. Дай мне сказать, а то еще не успею, Господь призывает настоятельно… Прошу тебя, Корнюша, сохрани мои записки: летопись общины, полный травник и особливо лекарские наставления. Священные писания неправленые, первоисточные к Маркелу снеси. Простака не бросай. Стар он, да и служил верно… Жизнь впереди у тебя, даст Бог, долгая. Всяко может повернуть, но куда бы тебя ни бросало, будь великодушен и милосерден… Не укоряй людей даже при сильной обиде… Выпадет доля терпеть — терпи, как бы трудно ни было… Мой главный наказ тебе таков: в вере будь несломимым. В вере спасение… Коли иссякнет вера, жизнь померкнет… Как умру, сними с нательного креста ладанку, да осыпь меня сохраненною в ней землей с Ветлужского края…

Заметно было, что дед утомился. Он вытянулся на шкурах, прикрыл очи и долго лежал так, не шевелясь. Корнею даже показалось, что старец задремал.

— Деда, — тихонько позвал он.

Никодим приоткрыл глаза, вопрошающе поглядел на внука.

— Знаешь, кого я повстречал за Южным хребтом? Ни за что не угадаешь! Твоего давнего знакомца Лешака! Кланяться тебе с почтением велел.

— Боже мой! А я уж, грешным делом, думал, давно пропала его головушка. Уж больно отчаянный был. Прелюбопытнейший человече!

— Чудной он какой-то.

— Поживешь столько лет один — поневоле чудить начнешь.

— Так это не все новости. Я привел в скит, не поверишь — двоюродного племянника князя Константина!.. Вот тебе истинный крест. Дюже благочестивый и даровитый человек. Веру нашу знает и почитает необыкновенно.

— Вот обрадовал. Сие добрый знак! …Эх, Корнейка, так хочется встать и выйти на простор, под яркое солнце, свежий ветер. Пожить бы еще годка два. Да не суждено, похоже… Итак, слава Богу, летами не обижен…

На щеку старца выкатилась крупная слеза…

— Корнюша, все припоминается в последнюю минуту… Тяжело умирать без покаяния… Душно мне, дружок… прости, ежели что не так…

Сказал и отошел в мир иной. И, странное дело, даже ветер стих, словно уловил, что произошло горе великое, и смирением своим следует выразить сострадание.

Скорбел Корней безмерно, ибо любил деда всем сердцем. Любил нежно и глубоко. Он потерял человека, близкого не только по крови, но и по духу. Потерял мудрого учителя, лучшего друга.

Оглушенный горем, парень долгое время никого не хотел видеть, ни с кем не желал разговаривать. Как вспомнит деда, так сердце в клочья рвется.

Пытаясь отвлечь сына, Елисей увещевал:

— Не кручинься, сынок. Плоть бренна, дух вечен. Настанет время, коли будешь жить по совести и чести, с дедом на небесах, даст Бог, опять свидишься. А сейчас надо побороть дух уныния и скорби, ибо в таком состоянии сердце человека слабеет и может попасть под власть диавола, внушающего, что ты оставлен Богом. От этих мыслей человек теряет силы… Недаром говорят «Железо ржа поедает, а сердце печаль». Сходил бы ты к водопадам. Сам знаешь — вода облегчение душе и живость телу дает.

Добравшись до ревущего каскада, Корней поднялся на скалистый мыс. Порывы ветра обдавали влажной пылью.

Сбегавший с гор прозрачный поток, достигнув отвесного уступа, срывался вниз жемчужной лентой, распадавшейся в воздухе сначала на крупные, а чем ниже, тем все более мелкие искристые гроздья. Исчезнув в клокочущем котле, они выныривали уже белопенными хлопьями и с панической торопливостью устремлялись к следующему сливу. Некоторые, по воле затейливого течения, заходили в заливчик, где, сбиваясь в большие и малые флотилии, важно кружились друг за другом. Иные «парусники» вновь выплывали на основную струю, и неслись дальше. А сверху на смену беглецам спешило свежее подкрепление.

Размеренное круженье хлопьев пены притягивало, завораживало взор. Корнея вдруг осенило: ведь и в жизни во всем так. Одни уходят, на смену им приходят другие. Рушатся на землю старые деревья, а на сдобренной ими почве поднимается еще более сильная и густая поросль. Так устроен мир. И ничего в этой череде не изменить, у каждого своя судьба, свой час. От этой мысли ему как-то сразу полегчало.

Корней разделся. Но не поплыл, как обычно, а, пройдя под уступом, встал под слив. Низвергающаяся вода сотрясала тело, массировала каждую мышцу, наполняла силой. Хлесткие, упругие удары как бы выбивали, выдавливали из него горесть и печаль. Они, казалось, стекали вместе с эластичными струями на каменное дно, а взамен им со свежей водой вливалось острое желание жить.

После такого омовения Корней почувствовал себя заново рожденным. Он понял, что жизнь не остановилась, что нужно действовать и что лучшей памятью о деде будет продолжение начатых им дел.

По дороге в скит Корней решил просить отца засылать сватов к родителям Даренки.

ЗАВЕЩАНИЕ МАРКЕЛА

Шли годы. Спустился с гор и вскоре помер Лука-Горбун. Из первооснователей, выходцев Ветлужского монастыря, в живых оставался лишь высохший до невесомости самый молодой из них Тихон и согбенный бременем старости длиннобородый, с облысевшим черепом Маркел. Большую жизнь Царь Небесный ему даровал — хранил старца уже восемьдесят седьмой год. А из собранных в Сибири молодиц-супружниц кряхтела на этом свете одна Марфа — теперь уж древняя старуха.

Женился на Даренке и обзавелся ребятней Корней. Григорий с Ефимьей поселились в пристрое к дому наставника. Вскоре и профессор ввел в дом хозяйку — овдовевшую тетку Корнея, бойкую, юркую и всегда веселую Анастасию. Выросла и стала невестой проворная охотница — Ефимья.

Маркел, совсем ослабевший глазами, частенько просил домочадцев почитать вслух книги, в том числе из монастыря принесенные и Никодимом писанные. Слушая последние, старец невольно изумлялся, сколь подробно и верно описал его друг историю общины, сколь глубоки и точны его умозаключения и наблюдения.

Предания и заветы старины в скиту хранились по-прежнему бережно. Послушание старшим не ослабевало и даже, наоборот, укреплялось. В душах молодых не было места сомнениям, колебаниям. Истины веры они впитывали с молоком матери, и никто и ничто не могло их пошатнуть. Жили, одним словом, по заветам истинного православия, оберегавшим их от соблазнов и недугов. Довольствовались, как и повелевал Создатель, малым.

— Воля старцев — святая воля, — считали в общине.

Но время неумолимо. Зимой, после Рождества Христова, слег-таки белобородый Маркел. Изрытое морщинами лицо старца еще более сморщилось, туман просочившейся смерти погасил взор. Иногда наставник приоткрывал глаза и начинал говорить слабым, но внятным голосом находившимся при нем неотлучно Григорию и Ефимье:

— Ухожу из этой жизни счастливым: с Божьей помощью все наказы святого великомученика Константина исполнил, не отступил ни на шаг. И людей через Сибирь провел, и скит основал, и реликвии заповедные сберег. И живем мы в мире, согласии. Рад также, что могу передать общину в руки надежные. Полагаю, тебя, Григорий, братия определит наставником.

Профессор от таких слов несколько сконфузился:

— Спасибо, отец Маркел, на добром слове, но верно ли то будет? Знаю, что люди не считают меня чужим, но в общине и кроме меня есть немало достойных.

— Спорить не будем. Братия сама решит. Но я так долго живу, что наперед все вижу. И люди не слепые… Хорошо, что вы дружны с Корнеем. Он, конечно, бывает, чудит, но более верного человека не сыскать…

Порой старец замолкал, и лицо его то расплывалось в улыбке, то вдруг становилось озабоченным, брови сдвигались так, что между ними пролегала глубокая морщина. Григорий понимал, что настоятель в такие минуты уносится в своих мыслях далеко. Подтверждая его догадку, Маркел, ни к кому не обращаясь, тихо с чувством произнес:

— Слава Создателю, дозволил пожить полный срок!.. Во всем ли я поступал верно?..

— Видит Бог, много испытаний ваша община претерпела, но не зря вы жили в строгости, — вклинился в размышления старца профессор. — Вам ведь неведомо, а я зрел, как красные богоненавистники кресты сбивали, богохульствовали, прах прародителей оскверняли. Дошли до разрушения храмов Божьих. Почтительную речь славянскую изгадили словами постыдными, охальными… Не может Господь бесконечно терпеть такого блуда в умах детей своих. Боюсь, дорогой будет расплата.

— Истину молвишь, — прошептал старец. — Верую, что первородное православие станет скоро близко и понятно сердцу каждого россиянина. Придет час, встанут на путь праведный заблудшие по неведению и возродится первоисточное православие на всей многострадальной земле российской… Помните, что покуда Чудотворная икона Святой Троицы в нашем скиту хранима, до той поры и мы будем хранимы Создателем. Берегите ее. Чую, глас Божий грядет, и от него утверждение старой веры праотцов наших последует…

Высказавшись, Маркел оправил разлохматившуюся бороду и расслабленно вытянулся на шкурах.

Ближе к вечеру старец послал за своим крестником Корнеем. Тот явился немедля и, отряхнувшись от снега, встал подле лежанки.

Маркел подслеповато улыбнулся:

— Это ты, Корнюша? Послушай мое отеческое слово. Сказать много хочу, но смогу ли?.. Пора настала и мне предстать перед Божьим судом… С дедом твоим достойно вели мы общину сквозь все испытания, во славу Господа. Теперь настает ваш черед… Прости, коли чем обидел вольно иль невольно… Строг был потому, что отвечаю за вас перед Богом…

Осенив Корнея с Григорием двумя перстами, старец, смиренно глядя на лик Христа, замер, готовясь к праведной кончине. Лоб увлажнился и он подал голос напоследок, языком уж чуть ворочая:

— Обо мне не скорбите. Ежели окажет Создатель милость — примет в рай, буду пред Ним вашим ходатаем… Коль придет беда — не сдавайтесь. Боритесь до последнего вздоха… Праздность растлевает… Избегайте ссоры и вражды…

В этот миг по лицу наставника пробежала тень смутного беспокойства. Он силился вспомнить и сказать еще что-то очень важное, но мысль ускользала от него, как вода сквозь пальцы. Глубокие морщины расправились, и на лик праведника легла печать особой, свыше данной благодати…

Все имеет свой конец. Рождение — дело случая, а смерть — закон. Смерть же праведника — это еще и шаг в бессмертие.

* * *

Как и предвидел достопочтенный Маркел, братия единодушно определила Григория своим наставником. Преемник строго следовал заветам старца и ладно вел скитское хозяйство в нетронутом заповеднике старой веры. Нарушить установленный порядок было для него невозможным делом. Ни одна неприязненная мысль, ни одно ядовитое слово ни разу не коснулись старолюбцев. Старикам, детям первоскитников, разменявшим кто шестой, а кто и седьмой десяток, утешительно было видеть усердие нового праведника к делам общины и почтение к ее основателям.

Шел 1935 год…

ЗОЛОТО АЛДАНА

Старообрядцам с почтением

и любовью посвящаю

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Рай там, где вера

ИСПЫТАНИЕ

Отшумела, отцвела весна 1935 года. Минуло шестьдесят пять лет с той поры, как семнадцать молодых иноков, оставив Ветлужский монастырь и, одолев немереные, безлюдные пространства, устроили в глухомани Забайкалья староверческий скит. Но довольно скоро вынуждены были покинуть его и перебраться в глушь Алданского нагорья. Здесь, под защитой непроходимых дебрей, основав новое поселение, старолюбцы хранили отеческие устои православия и один из главных символов — образ Божьей Матери из покоев самого Владимира[67].

За эти годы упокоились с миром основатели общины, поседели их дети, возмужали внуки, народились правнуки. Почернели стены домов, порос понизу мхом бревенчатый заплот вокруг скита. Но все так же, словно породнившись со Временем, у которого нет ни начала ни конца, сияли беловерхие пики Северного хребта, все так же темнели на склоне Западных гор Впадины лазы в запретные пещеры, все так же несла мимо них свои воды Глухоманка, унося дни, недели, годы безмятежной жизни.

Благоденствию скита способствовали царившее в общине необыкновенное трудолюбие, неколебимость в вере, дух согласия и то, что почитание старших соблюдалось как наипервейшая заповедь.

«Та община сильна, где старость в почете», — любил повторять в проповедях наставник Григорий, отличавшийся крайней требовательностью по отношению к себе и безграничной любовью ко всем остальным скитожителям. Он следил за неукоснительным соблюдением всех правил Устава, писанного благочестивым праведником Варлаамом на основе Домостроя[68]. Не забывал регулярно вносить записи в скитскую книгу, начатую еще его предшественником, старцем Маркелом, в 1873 году.

Помимо сведений о брачевании, рождении и смерти, в нее вписывались и иные значимые события. У него же хранились и труды пустынножителя Никодима. В совокупности все эти рукописи довольно полно отражали нестяжательную жизнь уединенной общины.

На исходе духовитого июльского дня, в канун Иоанна Предтечи, братия собралась у молельни на вечернее правило и поджидала наставника, наблюдая заодно, как в лучах закатного солнца тихо тлеют, чуть дымясь, облака. Казалось, ничто не может нарушить сопутствующий всякому летнему вечеру умиротворяющий, льющийся с небес покой, как вдруг земля под ногами дрогнула. Люди, кто удивленно, кто настороженно переглядываясь, спрашивали друг дружку: мол, было что, али поблазнилось? И тут последовали толчки, один сильнее другого. Под конец же тряхануло столь изрядно, что все вокруг пришло в движение: закачалось из стороны в сторону било, стукнула входная дверь, внутри молельни что-то с грохотом упало. Даже могучие кедры встрепенулись, взмахнули патлатыми ветвями. С крутояра обрушился, подняв волну, пласт земли. Скитники вразнобой забормотали крестясь: «Защити и спаси, святой угодник Николай Чудотворец, укрой и оборони подопечных своих…», «Отче наш! Иже еси на небесих…»

Подошел запыхавшийся наставник Григорий. Его голос на фоне всеобщего замешательства звучал на удивление спокойно и уверенно:

— Братья, не страшитесь — это землетрясение. Коли толчки не повторятся, бог даст, начнем службу. А пока, Демьян, возьми ребят и вынесите из избы, от греха подальше, болящую Марфу. Анастасия с Ефимьей уже побежали к ней.

В ожидании «тряхнет, не тряхнет?» мужики нервно трепали бороды, покусывали усы. Прошло с полчаса — толчков не последовало. Успокоившись, осторожно вошли в молельную. То, что они увидели, повергло в ужас — икона Божьей Матери в вызолоченном окладе лежала на полу ликом вниз.

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Беда-то какая! — запричитал седой как лунь Тихон.

— Худой знак, похоже, Божья Матерь серчает на нас, — осевшим голосом произнес тоже не на шутку встревожившийся наставник. — Кабы беда не грянула. Надобно большой умирительный молебен отслужить. Да поможет нам пречестный Животворящий Крест Господень! — добавил он, бережно поднимая образ Богородицы.

* * *

Ефимия, спустившись к реке за водой, первой заметила, что Глухоманка поднялась. Поначалу значения этому не придали. Обеспокоился народ, лишь когда затопило мостки, на которых бабы стирали белье.

— Похоже, от землетряски где-то реку запрудило, — продребезжал сквозь завесу усов дед Тихон. — Надо бы поискать да ослобонить проток.

Наставник одобрительно кивнул и велел мужикам обследовать русло.

Шагая по затянутой липкой паутиной береговой тропе, скитники отмечали, что уровень воды становился все выше и выше. Местами деревья стояли уже наполовину затопленные. Но лишь подойдя к скальным воротам, через которые Глухоманка убегала к Большой реке, обнаружили причину затопа: высокую плотину, образованную отколовшейся и рухнувшей поперек русла частью склона. Здесь вода уже залила почти всю пойму, и к завалу пришлось пробираться гривкой.

Процесс разрушения «ворот» все еще продолжался. По оголившемуся сколу, потрескивая, расходились змейки трещин, из которых то и дело сыпалась мелкая крошка. Пока обследовали завал, сверху сорвалось несколько обломков, не причинивших людям вреда по чистой случайности. Один из них упал в воду и обдал мужиков зернистыми брызгами.

— Кабы еще шибче не закупорило. Пришла беда — отворяй ворота, — опасливо поглядывая наверх, промолвил Матвей, отряхиваясь от воды.

— Да туточки, паря, все наоборот. — Ворота-то как раз закрыли, — пошутил стоявший рядом Демьян, но его шутку никто не поддержал — вода прибывала на глазах. Мужики заторопились обратно.

* * *

Выслушав Корнея, обеспокоенный наставник отложил лестовку[69]:

— Эка напасть! — сокрушенно вздохнул он. — Что делать будем? Может, собор созвать?

— На собор времени нет. Да и сколь ни бей языком о кремень — огня не будет. Вода того и гляди в скит зайдет! Пока не поздно, надобно дома разбирать и на верхний уступ переносить, либо еще чего измыслить. Вон моя Дарья предложила выйти всем миром да попробовать раскопать тот завал.

— А что, дело говорит! Какой он высоты?

— Саженей пять-шесть с дальнего края. А ближе к склону, пожалуй, все восемь будет.

— Не шутейная работа, но как говорят: глаза боятся, руки делают. Сзывай народ, помолимся и, не мешкая, выйдем.

* * *

Вскоре все работоспособное население скита — сорок семь душ — шло к Воротам. Становище разбивали уже в сумерках неподалеку от плотины. Тщательно обследовав завал, установили, что основанием ему служит отколовшийся скальный монолит, легший точно поперек русла, не достигнув, к счастью, противоположной стенки. Там завал состоял из спрессованной мешанины осадочных пород. Было очевидно, что копать траншею возможно только на этом участке.

На следующий день, как только солнечный луч поцеловал вершины окружавших Впадину гор и те благодарно просияли, скитники дружно принялись грузить землю в корзины, сплетенные из тальника, выковыривать из грунта камни, переносить их на противоположный от водоема край плотины и сбрасывать вниз. Чтобы поменьше докучало комарье и слепни, разложили несколько дымокуров. Наплывавшие волны ветра подбирали сизые клубы и разносили по завалу. Люди кашляли, глаза слезились, но все терпели.

Поначалу дело шло медленно. Скучившись в беспорядочную толпу, больше мешали друг другу. Сметливая Дарья предложила выстроиться в две цепочки. Работа сразу заспорилась. Раскоп ширился и углублялся с каждым часом.

Чем ниже опускалось его дно, тем тяжелее дышалось землекопам — не хватало воздуха. Взопревшие мужики поснимали с себя рубахи-косоворотки и штаны — остались только тельные пояски[70] и подштанники. Пытаясь поднять обкопанную глыбу, Демьян так напрягся, что они лопнули в самом неподходящем месте. Мужики застонали от хохота, а смущенные женщины густо покраснели и стыдливо отвернулись.

— Чего скалитесь, кони стоялые? Яйца не видели? Подсобили б лучше, — огрызнулся Демьян.

Этот конфуз махом приподнял настроение притомившимся людям. Работать стало легче и веселей.

За три дня удалось прокопать довольно глубокую канаву — не менее четырех саженей. Дальше не получалось: нижние камни вмяло в грунт столь плотно, что, как ни старались, не могли их даже пошевелить.

Вода все это время поднималась и уже наутро, после завершения работ, она, курчавясь мелкими воронками, хлынула в рукотворный канал.

Затопление прекратилось. К этому моменту западная оконечность Впадины почти вся оказалась под водой. Наставник, работавший наравне с братией, тут же на плотине, радостно целуя землю, воспел псалом благодарения Спасу и матери его Пресвятой Богородице. После этого все помылись в речке и отслужили молебен с земными метаниями[71]. Люди ликовали. Еще бы — спасли скит!

Корней обнял Дарью:

— Какая ты у меня умница!

Женщина просияла и легонько прижалась к мужу. Уже тринадцать лет, как живут они вместе. Дарья с годами хоть слегка и пополнела, красоты не утратила. Спина прямая, шея лебединая, подбородок держит высоко. Всех восхищала ее царственная осанка, изящный поворот головы, а в особенности походка. Ходила Дарья не так, как другие. Она как бы несла себя ровно, неспешно. При этом никакой надменности или высокомерия. Со всеми была простой и приветливой, никогда не чуралась работы, даже самой грязной и тяжелой.

* * *

Уже в следующую весну на богатом кормами мелководье, усыпанном множеством островков, устроили гнездовья сотни гусей и уток. Воздух звенел от их надсадных криков до тех пор, пока птицы не сели высиживать потомство.

В середине лета, когда у гусей началась смена пера — линька, их брали голыми руками. Тут не зевай — коли успеет гусь выправить перо, он уже не твой. Двигаясь цепью и крича во всю мочь, скитники загоняли их в заранее расставленные сети. Таким способом удавалось заготовить столько гусаков, что их хватало на долгую зиму.

Не сразу, по прошествии трех лет, водоем закишел рыбой.

— Славны дела твои, Господи! — восхваляли люди Создателя за щедрость и корили себя за умственную скудость, не позволившую сразу оценить, какие достоинства таило в себе рождение «моря».

А еще через год уровень воды стал постепенно понижаться и за лето упал на полторы сажени. К счастью, это не повлияло на численность птицы и рыбы. Их развелось к тому времени столько, что хватило бы прокормить не один десяток таких скитов.

Причину нового каприза Глухоманки выяснила вездесущая ребятня, ходившая удить рыбу к Воротам. Оказывается, река, промыв в склоне хребта проток в пещеру, ушла в подземное русло, выходя, как много позже узнали скитники, мощным ключом прямо со дна Большой Реки. Старое же русло Глухоманки ниже Ворот с десятками мощных порогов обнажилось и превратилось в сухую ленту, состоящую из череды громадных валунов и каменных уступов.

ВЕРНЫЕ ПРИСЯГЕ

Настало время познакомить читателя с обитателями выросшего в семидесяти верстах от скита крохотного поселения. Для этого нам придется на время вернуться в август 1922 года…

Исковерканный колеями, копытами и тяжелыми сапогами Охотский тракт после затяжных дождей за ночь подветрило. Лошади шли ходко, хотя и тянули вполсилы. Объезжая обоз из конца в конец, краснолицый ротмистр[72] Пастухов окидывал его беспокойным взглядом маленьких зеленоватых глаз и, то и дело поторапливал служивых:

— Побойчей, братцы! Запаздываем. Коли к вечеру догоним голову, всем по чарке выдам! — при этом выразительно хлопал по притороченной позади седла суме.

Его щедрость была объяснима. Обоз отстал от головного отряда из-за его гнедой кобылы — Фроси. Та ожеребилась прямо на марше. А полковник Степанов еще в Охотске[73] всех предупредил: «Брюхатых лошадей в поход не брать». Да как оставишь боевую подругу чужим людям в столь ответственный момент? Седьмой год служила она ему верой и правдой и ни разу не подвела! Новорожденного сосунка пристроили на кошме за ящиками с патронами.

Передней подводой правил здоровущий бородач — Иван Дубов. На нем шинель Забайкальского казачьего войска с желтыми погонами, туго перетянутая портупеей, на боку шашка, на лобастой голове — темно-зеленая фуражка с желтым околышем. Черная борода такая пышная и дремучая, что в ней, на зависть многим, тонули не только губы, но и глаза. Этот тридцатидвухлетний казак обладал такой недюжинной силой, что в рукопашном бою штыком и прикладом уложил четверых германских солдат и, взвалив на себя трофей — тяжеленный станковый пулемет, принес его в свои окопы, за что и получил медаль Святого Георгия, которой очень гордился и никогда не снимал.

Рядом с ним, положив драгунку на колени, сидел бравый казак Федот Шалый: рябоватый, пухлощекий, рослый, но помельче в кости, односелец. Тоже с бородой, но пожиже, вихрастым белобрысым чубом, упрямо выбивавшимся из-под щегольски сдвинутой набекрень фуражки с треснувшим козырьком. Что-то подкупающее было в его хитровато — задорной улыбке, открытом взгляде. Оба — потомки семейских[74] староверов — первых переселенцев на мерзлые земли Восточной Сибири. Их предки уже больше двух веков жили в этих размашистых краях.

Глухая, непроходимая тайга, могучие косматые хребты, увенчанные снежными гребнями, вздымавшимися до самых небес, перекрывавшие путь из матерых российских земель к Тихому океану на протяжении шести тысяч верст, делали эти земли почти недоступными. Но перед упорством и выносливостью казаков, неудержимо торивших дороги на восток, ни горы, ни чащобная тайга не могли устоять. Они даже умудрялись волоком перетаскивать тяжеленные струги через высоченные горные перевалы.

Прокладывали по берегам рек дороги. Ставя избы, раскидывали селения. И гордость за ширящееся Отечество была для бесстрашных землепроходцев практически единственной наградой за неимоверные испытания, которые выпали на их долю в те давние времена на пути к Ламскому[75] морю.

— Ну и дорога?! Навроде нашей нонешней жизни: разбитая и покалеченная, — бубнил в бороду Дубов, сворачивая цигарку.

— Эт ты, Вань, верно подметил. Что жизнь, что дорога одинаково порушены… Дай дымнуть!.. Метится мне, что в пятнадцатом году тракт куда лучше был.

— Ты-то откель знашь?

— Мобилизованных в Охотск дважды к пароходам сопровождал. Да и к деду, что на Караульном начальствовал, в детстве с отцом ездить доводилось, — ответил Федот, то и дело настороженно поглядывая на хмаристые тучи, толпившиеся над дальними хребтами. Остроконечные пики уже пропороли самые брюхастые и из них тянулись к земле кривые мутные завесы. — Коли дождь сызнова затеется, худо нам придется, — добавил он и, с блаженством вобрав через нос воздух, остро пахнущий кисловатым конским потом, соскочил с козел и зашагал рядом с подводой, разминая затекшие ноги.

Тракт, пролегавший по хребтине увала, уперся в отрог, покрытый гранитными развалами, и стал спускаться вдоль ключа. По нему обоз должен был выйти на обширную падь, где до 1906 года располагался казачий пост «Караульный камень» с постоялым двором — желанным и гостеприимным приютом для проезжавших здесь путников. Назвали его так, по всей видимости, из-за того, что пост прилепился к щербатому утесу, по бокам которого торчали, будто часовые, каменные останцы. В 17–18 веках, когда Охотск был опорной базой для экспедиций по Дальнему Востоку и в Северную Америку, в нем вовсю кипела придорожная жизнь.

Дальше высились громады черных хребтов, похожих на застывший вал грозовых туч. Дубов глядел на них без тревоги. Даже, напротив, — с интересом. Хотелось, забыв обо всем, стать птицей и улететь туда, сесть на вершину самого высокого пика и, охватив взором бугристые швы хребтов, узорчатую вязь долин, увидеть то, что скрыто от медленно ползущего по лесу обоза.

Внезапно тишину нарушила дробь пулеметных очередей и шквал беспорядочной стрельбы. Колонна встала. Лошади беспокойно запрядали ушами. Казаки напряженно вслушивались и, с тревогой осматриваясь, то и дело бросали вопросительные взгляды на ротмистра.

Тот спешился, успокаивающе погладил норовистую кобылу по лоснящейся, коричневого цвета шее, снял фуражку с белой офицерской кокардой и, вытирая платком, пропахшим конским духом, капельки пота с громадной лысины, охваченной пушистым венчиком золотистых волос, пошел к крытой повозке. Здесь надел фуражку, зачем-то спустил на подбородок ремешок, расправил широкие, немного вислые плечи и, вытянувшись по стойке смирно, обратился к начальнику штаба — подполковнику Лосеву Олегу Федоровичу, оказавшемуся в обозе по причине внезапной лихорадки. Выслушав его распоряжения, вскочил на кобылу и сверху вполголоса скомандовал:

— Слушай приказ начальника штаба. Сворачиваем на террасу. Ехать по одной колее, след в след. Морды лошадям стянуть, чтоб не ржали, не курить, не разговаривать!

Когда с тракта съехала в лес последняя подвода, ротмистр с Шалым, пятясь, присыпали следы от колес трухой из листьев и травы. Проделали они это столь искусно и тщательно, что уже и самим не разобрать было, где же проехали телеги.

Сгрудившись за каменным развалом, отряд томительно ожидал — что дальше? Пальба прекратилась и установилась такая тишина, что было слышно позвякивание конской сбруи и чмокание жеребенка, припавшего к вымени матери.

Тут уже сам Лосев, собравшийся перед опасностью словно тугая пружина, встал на передок повозки и оглядел всех цепким ястребиным взглядом. Обветренное, безукоризненно выбритое лицо подполковника, со сталистыми, слегка навыкате глазами, высоким лбом, острым с горбинкой носом и тонкими губами, опаленное десятками сражений; напряженная осанка, скупые и точные, несмотря на болезнь, движения выдавали в офицере твердого и бесстрашного воина. На нем была подбитая беличьим мехом и крытая тонким сукном защитного цвета бекеша с серым каракулевым воротником. На ногах хромовые сапоги.

Слегка приглушив голос, он распорядился выставить дозоры, а самых опытных следопытов, Дубова и Шалого, отправил в разведку.

Потянулись бесконечно длинные минуты томительного ожидания. Всякий раз, когда от порывов ветра начинала перепуганно лепетать листва, люди настораживались и до звона в ушах вслушивались в доносившиеся звуки.

— Ку-ку, ку-ку, ку-ку (не стреляй, свои), — подала наконец парольный голос «кукушка».

— Ку-ку, ку (понял, проходи), — ответила другая.

Из густого ельника вышло пять человек. Впереди казаки, за ними — трое офицеров. Старший по званию, штабс-капитан Тиньков Николай Игнатьевич, загорелый, довольно высокий, с гвардейской выправкой, в кителе с изрядно потускневшими золотыми погонами, со скрученной бледно-серой шинелью через плечо, подойдя к Лосеву, резко вскинул руку к козырьку:

— Здравия желаю, господин подполковник! Разрешите доложить, — густым рокочущим басом обратился он.

— Докладывайте, только потише.

— При подходе к Караульному камню попали в засаду. Красные фланговым огнем из пулеметов всех положили на поляне. Я, мичман и юнкер[76] успели укрыться за буреломом. Поднимаясь в горы, встретились с разведчиками.

— Как, много красных?

— Точно сказать затрудняюсь. Судя по плотности огня, человек сорок.

— Так, нас восемнадцать… Маловато… Что с полковником Степановым? Убит?

— Убит. По нему первому и били.

— Жаль… — Лосев снял фуражку, стиснул кулак так, что пальцы побелели.

— Простите, господин подполковник, забыл доложить. Казак Дубов видел среди красных Хохлова — денщика полковника.

Лосев нахмурился:

— Вот паскуда! А врал, будто занедужил. Теперь ясно, почему поджидали и постреляли, как щенят слепых… Сие в корне меняет дело… Хохлов ведь знает, что следом идет обоз с провиантом и боеприпасами — сам подводы собирал… Ситуация непростая, а действовать надо быстро. Вижу два варианта. Первый — возвращаемся в Охотск, а там по обстановке. Второй — спускаемся по ключу к речке Юдома и по ней сплавляемся до Аянского[77] тракта. Там ожидаем группировку генерала Пепеляева. А у вас, штабс-капитан, какие соображения?

— Возвращаться — позорно. Полагаю, вариант с Юдомой оптимальный.

— Я тоже склоняюсь к нему — Юдома рядом. Если поднажать, на Аянский тракт дней за пятнадцать выберемся. Но уйти, не отомстив за товарищей, — постыдно для офицера.

— Оно, конечно, так, однако ж силенок у нас маловато…

— Согласен, с людьми не густо. Надо прибегнуть к военной хитрости. — Подполковник, преодолевая озноб, поежился и поплотнее запахнул бекешу. Переведя взгляд на Пастухова, сказал: — Господин ротмистр, подойдите, давайте вместе обсудим… Что мы имеем? В двух-трех верстах от нас отряд красных, минимум в два раза превосходящий по численности. Вопрос — как малым числом совершить акт возмездия?

Ротмистр снял фуражку и, по привычке протер лысину.

— Красные нас наверняка поджидают. Скорей всего, на том же месте. Сейчас, должно быть, с поляны убитых убирают, чтоб нас не спугнуть. Думаю, до вечера подождут, а с утра сами начнут разыскивать — основной — то груз у нас. Так давайте поможем им. Вернемся назад, к ущелью, что Щеками зовется, оставим повозки на виду, а сами сверху в скалах заляжем. Лошадей выпряжем и в лес уведем. Как только красные зайдут в теснину, так огнем из пулеметов покосим. Один поставим на входе, другой на выходе. Надо только создать видимость, будто обоз разграблен, чтобы безбоязненно подошли. Набьем несколько казачьих форм травой и раскидаем «куклы» вокруг телег — будто убитые лежат. Пару подвод распотрошим, крышки с ящиков сорвем. Одну лошадку, для убедительности, придется пристрелить. На такую заманку, думаю, клюнут!

Подполковник слушал, одобрительно кивая головой:

— А что, Щеки — западня надежная, ни один не уйдет. Сколько до ущелья отсюда?

— Верст семь, не боле.

— Всего-то два часа ходу! — В предвкушении мести Лосев даже звонко щелкнул пальцами и, повернувшись к штабс-капитану, приказал:

— Отправьте казаков обследовать дорогу в обе стороны. Да потщательней!

* * *

Перед злополучной поляной разведчики увидели поваленную поперек тракта здоровенную сухую ель с торчащими во все стороны острыми сучьями.

— Неспроста она тут! — прошептал Федот.

Бесшумной звериной поступью зашли в лес. И верно — вон трое затаились в кустах, о чем-то шепотком переговариваются.

Вернувшись к своим, казаки доложили о заломе и дозоре красных подполковнику.

— Ель с расчетом повалили. Подойдет обоз, возницы слезут, начнут ругаться, убирать — никак не прозеваешь, — догадался Лосев. — Тоже хитрят. Ну что ж, теперь можно смело ехать к Щекам и готовиться к встрече.

* * *

В ожидании скорого боя люди были возбуждены. Все горели желанием отомстить за убитых товарищей. Шалый, с любовью поглаживая смазанный и начищенный пулемет, балагурил. Дубов слушал с улыбкой и заправлял патронами одну ленту за другой. Всего их возле него лежало уже пять…

Вот, наконец, на стальных гранях штыков блеснуло выглянувшее в разрыв черногрудых туч солнце, и на дороге показались первые верховые отряда красных. Разговоры в засаде прекратились сами собой. Лица стали серьезны, сосредоточенны, в глазах — твердая решимость. Тихо, только ветерок слегка шелестит в ветвях кедров и негромко токают-переговариваются сидящие на березах тетерева.

Увидев стоящие в беспорядке подводы и лежащих в траве убитых казаков, красноармейцы остановили лошадей, сдернули с плеч винтовки. Боязливо поглядывая на нависшие скалы, двое направились к обозу. Оставшиеся с напряжением наблюдали. Вот красноармеец подъехал к «телу» казака и слегка свесился с лошади. В этот момент Лосев рявкнул: «Огонь!» Скалы ответили на команду звонким треском пулеметов и сухими щелчками винтовок. Стреляли почти без промаха, по заранее выбранным целям. Тиньков поймал в прицел ручного пулемета Шоша обезображенное страхом лицо Хохлова. От выпущенной очереди голову предателя буквально разнесло на части.

— Собаке собачья смерть! Подыхай, сука! — мстительно орал, разинув оправленный узкими усиками и аккуратной бородкой рот, разлютовавшийся штабс-капитан Тиньков и поймал в прицел кожанку, метнувшуюся к повозке.

Подсохшая земля от пуль покрылась ватными клубками пыли. Красноармейцы попытались развернуть пулеметы вверх, но один за другим, взмахивая руками, валились на землю. Некоторые успели укрыться от смертоносных струй за камни и стали метко отстреливаться. Вот затих, даже не вскрикнув, казак рядом с Лосевым. Помянул недобрым словом матушку раненный в плечо Шалый. Пули все чаще цвинькали по камням.

— Гранаты! Кидайте гранаты! — скомандовал подполковник и, сняв чеку, метнул свою. Прогремели один за другим взрывы, и в ущелье установилась нереальная после пальбы и оглушительного грохота тишина, которую неожиданно нарушил вопль ротмистра Пастухова, взобравшегося на камень и размахивающего наганом:

— Крамола кругом!

К нему подошел штабс-капитан и, осторожно вынимая из руки оружие, сказал, показывая на убитых красноармейцев:

— Успокойтесь. Зачинщики уничтожены.

Из донесения, найденного в документах одного из убитых, по всей видимости командира, узнали потрясшую всех новость — повстанческая армия корнета[78] Коробейникова разгромлена. Из Якутска в Охотск направлены два красных эскадрона и начальнику Аллах-Юньской заставы Ивару Райнису приказано в кратчайшие сроки очистить закрепленный за ним участок тракта от остатков белых.

* * *

Лосеву, лично руководившему боем и пролежавшему на холодных камнях не меньше часа, на следующий день стало совсем худо. Ротмистр убедил его забраться в крытую подводу и заботливо укутал полушубками. Но подполковника знобило даже под овчиной. Когда приступ лихорадки ослабевал, Лосев в мыслях возвращался к неожиданному известию о разгроме трехтысячной армии корнета Коробейникова.

Как могло такое случиться? В Охотске отважный корнет успел стать кумиром горожан. Еще бы — сумел собрать такое крупное соединение и освободить от красных почти всю Якутию! Рассказывали, что поначалу у него был небольшой отряд, состоявший из одних кадетов и юнкеров. Разбив летом 1921 года красных на Мае, они захватили сорок тысяч пудов провианта и боеприпасов. Это позволило принять новых добровольцев и в короткий срок стать значительной военной силой. За несколько месяцев вся область[79] перешла под контроль их армии. Красные удержались только в областном центре — Якутске.

Весной 1922 года в Охотск пришла радиограмма от Коробейникова: «Уничтожен арьергард красного экспедиционного корпуса зпт идущий из Иркутска на подмогу большевикам тчк Для их окончательного разгрома просим помощи кому дорога судьба России тчк».

Полковник Степанов, царствие ему небесное, и он — Лосев, откликнулись первыми: честь офицера не позволила им сидеть сложа руки. Собрав добровольцев, они спешно вышли в Якутск, и на тебе: отряд уничтожен, а сама повстанческая армия уже не существует. Научились красные воевать… Ничего, Пепеляев скоро задаст им перца! Умный командир. И пуля его не берет — говорят, заговоренный. Не проиграл ни одного боя, а сколько блистательных побед! Вон как Пермь в 1918 году с ним взяли — почти без потерь! Тогда для армии Колчака открылась дорога на Москву. К сожалению, в это время по всей Сибири усилились бунты крестьян, рушился, пораженный мздоимством интендантов и зверствами разномастных банд, тыл. Учитывая эти обстоятельства, адмирал так и не решился пойти на первопрестольную…

Оживление в голове колонны отвлекло Лосева от воспоминаний: обоз вышел к реке Юдома. Два дня ушло на то, чтобы напилить сухостоин, связать из них плоты. Низкое, серое небо, видимо, жалея путников, так и не распахнуло свои затворы для дождя. Даже, напротив, — снопы солнечных лучей временами пробивались в узкие разрывы туч и подбадривали радостным светом.

До Усть-Юдомы, откуда начинался сухопутный переход на Аянский тракт, сплавились без происшествий с единственной потерей — на мощном прижиме один из плотов вздыбило и в воду сорвались два ящика с патронами.

Вскоре после того как отряд Лосева добрался до села Усть-Миле, стоящего прямо на тракте, из Ляна прискакали братья Сивцовы — хозяева самых крупных табунов в округе. Они были в приподнятом настроении: дружина Пепеляева уже десантировалась с двух пароходов и готовилась выступить на Якутск. Им помогают обиженные купцы, кулаки, тойоны, возмущенные принудительной кооперацией оленеводы и почуявшие возможность прийти к власти эсеры.

Перед братьями была поставлена задача: до подхода пепеляевцев собрать в Усть-Миле табун из двухсот верховых лошадей с упряжью для кавалерийских эскадронов (транспортных оленей в дружине достаточно — тунгусы дали) и еще успеть развезти по трактовым станциям фураж, попутно скупая зимнюю одежду: полушубки, малицы[80], унты — теплые сапоги из оленьего меха.

«И в самом деле, все устраивается, — воспрял духом подполковник. — Хозяйка в тесто кладет немного дрожжей, а оно вздымается. Так и дружина генерала по дороге еще обрастет сторонниками и, как уже на Руси не раз бывало, превратится в непобедимое народное ополчение. С Пепеляевым мы всех одолеем!..»

У ЭВЕНКОВ

У Корнея с Дарьей подрастало двое справных, работящих сыновей: Изосим и Паша. Старшему, Изосиму, шел четырнадцатый год, а младшему минуло восемь.

Когда дед Елисей с бабкой Ольгой ударялись в воспоминания о жизни в стойбище, в котором она выросла, а чуть живой от обморожения дед, тогда молодой парень, впервые увидел ее, Изосим преображался: слушал затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно слово. Он давно грезил попасть в те места и увидеть своими глазами кочевой быт оленных эвенков. Его волновало все новое. Таким уж уродился по божьему замыслу. (Паша же был равнодушен к таким рассказам).

Изосим исподволь стал подговаривать родителя сходить проведать кочевую родню. Корней, и сам истосковавшийся по простодушным, гостеприимным родственникам, обещал, но всякий раз возникали неожиданные препятствия: то ветром у кого крышу завалит, то кому баню надо помочь обновить, то дрова заготовить. Да мало ли в хозяйстве дел.

Разрешилось все зимой и самым неожиданным образом.

В скиту, буквально потонувшем после многодневной вьюги в снегу, — пушистая заметь доходила до самого верха заплота, — вовсю праздновали святки[81]. Парни и девушки после обеда собирались на берегу Глухоманки на игрища, на которых молодняк украдкой присматривал себе пару для помолвки. Здесь они прогуливались, барахтались в сугробах, катались с ледяных покатушек. При этом ребята нарочно опрокидывали санки на спуске и как бы нечаянно прижимались к приглянувшейся девице.

А вечерами на утоптанной полянке у ворот, под приглядом старших, водили хороводы, сопровождавшиеся кружковыми песнями. Большинство из них имело поцелуйную концовку. По кругу двигались неторопливо, чтоб не нарушать запрет на плясания.

В эту самую пору к скиту подъезжал дядя Корнея — Бюэн, крепкий, несмотря на то что ему минуло шестьдесят лет, эвенк со смуглым, прокаленным морозом лицом. На нем чем-то инородным смотрелись опушенные белым инеем густые брови и ресницы. За спиной болталась старенькая берданка 28-го калибра. Сильно поношенная меховая парка и потертые штаны из сыромятной кожи говорили не о бедности, а о том, что этот человек просто мало придает значения своей одежде, все время и все силы отдавая работе.

Приехал Бюэн на четырех упитанных, привязанных друг к другу ременными поводками быках, три из которых были безрогими — уже сбросили до весны. На первом — сам, второй с вьюками: палатка, меховой спальный мешок, продукты, котелок, чайник. И два оленя с тяжелыми сумами.

Молодежь как ветром сдуло: умчались в скит известить о чужаке. Бюэн, не обращая внимания на яростный лай собак, спешился, потянулся, разминая суставы, и стал устанавливать прямо у ворот свою походную палатку. Калитка отворилась, и к нему вышли бородатые мужики.

— Дорова, Елисей! Узнавал? Это я, Бюэн. Ты не ехал, сам ехал. Гостинцы привез, соль привез. Бери, видишь — много готовил, — с трудом двигая замерзшими губами, проговорил эвенк, указывая на груз.

Елисей, признав шуряка, с радостными возгласами обнял его. Отправив Корнея за матерью, сам побежал к наставнику испросить дозволения принять гостя. Григорий посопел, но не отказал. Когда вернулся, счастливая Ольга висела на шее брата:

— Как там наши? — спросила она.

— Хорошо, много хорошо.

Корней уже освободил уставших животных от вьюков и увел их на малоснежную сторону заплота в ельник. Проголодавшиеся олени сразу обступили деревья и стали жадно отрывать сильными губами свисающие с них космы лишайника.

Кочевника провели в дом, усадили за стол. Изосим, слышавший много рассказов о бабанином брате, с интересом разглядывал его. Темные, как безлунная ночь, волосы, побеленные изморозью седины, спадали на широкие плечи, отчего голова издали походила на чум.

Хотя Бюэн не очень хорошо изъяснялся на русском — подзабыл, с помощью Ольги узнали, что эвенкийской родне срочно требуется помощь: оленей в их стаде косила таинственная болезнь — каждый день умирало два-три орона.

— Наши шаманы камланили — олень все равно умирай. Корней — сильный шаман, хорошо лечил.

Елисей с Ольгой понимали, что значит роду остаться без стада. Олень — главная опора эвенков в тайге. Неприхотливый к пище (мхи да лишайники), он к тому же и непревзойденный ходок по бездорожью. Для него не страшны ни снег, ни болотистые мари — выручают необычайно широкие копыта. Туловище северного оленя удлиненное, шея, из-за густой гривы, кажется непропорционально толстой, ноги довольно короткие. Тело покрыто шерстью сплошь, включая морду вместе с носом. Все это придает оленям немного неуклюжий вид. Впрочем, эти животные способны и на стремительный галоп.

— Ясно — оленей надо спасать, — произнес Елисей. — Агирча, помнится, говорил: «Жив олень — жив эвенк». Пойду к Григорию, думаю, отпустит. Ты, Корней, пока собирайся, — велел он сыну.

— Верно понимай. Мало слов сладко, много слов горько. Олень умирай — мы умирай. Олень кормит, греет, возит, — радостно закивал Бюэн.

— Тятя, испроси дозволение и на Изосима, — крикнул вдогонку Корней.

Выезжать следовало как можно быстрее. Для спешки была еще одна причина: Бюэн обещал топографам, работавшим прошедшим летом в их районе, пригнать к устью реки Быстрой к 15 марта шестьдесят оленей и девять нарт. Из них четыре грузовые. И оттуда везти отряд со снаряжением и продуктами на север, к Пикам — месту их полевых работ. Эвенк дал согласие отработать до конца сезона: управляться с оленями, кашеварить и смотреть за лагерем, когда топографы будут на съемке местности.

Через час все было готово к отъезду, но по настоянию самого же Корнея задержались, чтобы в полночь, на Крещение, набрать из проруби освященной воды, приобретавшей противонедужные свойства.

Груз разложили в кожаные сумы. В отдельную Корней тщательно упаковал мешочки с травами и корешками, дедовы лечебники, в которых расписаны составы зелий. Подпругами из сыромятной кожи крепко притянули сумы к шерстистым бокам оленей. У ездовых на спинах лежали по две подушечки — маленькие седла без стремян. Эвенк, ловко запрыгнув на своего быка, не дожидаясь пока усядутся Корней с сыном, повел крохотный караван, оглашая привычно округу криками «От! От!». Изосим, впервые ехавший верхом на олене, пока приноровился, несколько раз падал: шкура оленя ходила, как рубашка на теле, и парнишка скатывался с гладкой шерсти.

* * *

Разлохмаченные хвосты дыма, тянущиеся вдоль подножья Дальних гор, указали на местоположение стойбища. Переехав покрытую торосами речку, сквозь деревья увидели и сам стан вольных кочевников, раскинувшийся на ровной, как стол, террасе. Низкое, но яркое солнце хорошо освещало покрытые шкурами островерхие чумы, из дымовых отверстий которых выступали прокопченные концы остова. Между жилищами стояли пустые и груженые нарты с запасными жердями, тюками. На одной из них, в меховом мешке, посапывал малыш. Он завозился и подал требовательный голос. Краснощекая мать, чумазая от копоти очага, в широченной юбке и длинных шароварах, заправленных в лосевые унты, расшитые цветистым орнаментом, выбежала и сменила под малышом подстилку: мох пополам с оленьей шерстью. Ребенок успокоился и вновь сладко засопел. С дальнего края стойбища несся бубенчиковый смех, веселые крики и визги одетой в теплые кухлянки детворы. Здесь, в глуши буреломных лесов, люди сохранили чистоту эвенкийского типа. Лица круглые, чуточку плоские, с узким разрезом глаз.

Еще дальше густилось стадо. Над ним колыхались остроконечные ветвистые рога оленух — они сбрасывают их позже быков, после отела, когда оленята немного подрастут.

Эвенки — народ древний. С незапамятных времен заселяют огромную территорию от реки Обь до берегов Охотского моря. Постоянная борьба за жизнь, лишения, суровый климат сделали их необычайно приспособленными к жизни в лесах. Изолированные от внешнего мира обширными малолюдными пространствами непроходимой тайги, они в течение длительного времени развивались вне влияния цивилизации, сохранив самобытность своей культуры.

Сейчас на поляне, искрящейся от крупных кристаллов промороженного снега, вкруг стояло шесть больших чумов, покрытых двумя слоями оленьих шкур: внутренний слой — мехом внутрь, внешний — мехом наружу. Летом чумы покрывают сшитыми полосами бересты.

Ветерок донес возбуждающий аппетит аромат — женщины варили оленину. Небольшие, остромордые псы, увидев, что Бюэн не один, выскочили из общих, на три-четыре собаки, «гнезд», устланных для тепла сухой травой, и с веселым лаем помчались навстречу — знакомиться. Не часто приходят к ним новые люди и нигде гость не бывает таким желанным, как в этих малонаселенных местах.

Корней радовался тому, что хозяйство деда заметно разрослось. Агирча с Бюэном, единственным сыном, из года в год увеличивали стадо. Когда сестры выходили замуж, а их у Бюэна, кроме Ольги, было еще три, они с мужьями — все из рода Сапкара — вопреки традиции, оставались в стойбище отца и вместе вели хозяйство. Агирча очень гордился, что сыновья Сапкара после свадьбы[82] перешли жить к нему: теперь он глава такого большого рода и имеет самое крупное стадо в округе. Он даже не знал, сколько в нем оленей, и когда спрашивали, отвечал: «Сколько на небе дырок».

Обиженный Сапкар долго дулся, но когда померла жена, сам приехал к Агирче и сказал: «Жену потерял — потух костер, давай вместе оленей гонять». «Огонь не имеет конца, если рядом друг», — согласился Агирча.

С тех пор они стали жить одним общим родом.

— Перед большой кочевкой к верхним людям, отец нас собирал и сказал: «Род силен, когда все вместе, — от одной ветки нет огня, от двух мало-мало теплится. Положи несколько — горит жаркий костер. Он всех согреет. Живите дружно», — пояснил Бюэн.

— А как мой друг Хэгды поживает? Он тоже с вами? — спросил Корней.

— Хэгды вместе с отцом к нам ехал. Однако мало с нами жил — провалился зимой речка, быстро ушел.

В чуме Бюэна всем хозяйством управляла его жена Ирбэдэ — худая, суровая эвенкийка. Когда она наклонялась, в ее иссиня-черных косах звенели серебряные подвески. Ирбэдэ готовила пищу, колола дрова, поддерживала огонь, приносила воду, шила, убиралась, выбивала и сушила на высоких кольях возле чума меховую одежду, доила оленух, разбирала и ставила при перекочевках чум. Бюэн же с сыновьями пасли стадо, охраняли его день и ночь, в дождь и метель, от волчьих стай и занимались охотой.

Корнея в стойбище помнили. Изосиму было приятно видеть, с каким почтением относятся к его отцу. Когда подъехали к чумам, все вышли встречать. Один из сыновей Сапкара, обнимая дорогого гостя, сказал:

— Ухо далеко про тебя слышало, оттого глаз так хочет видеть.

Их усадили за низенькие столики, на подушки, накрытые пестрыми круглыми ковриками — кумланами, сшитыми из разноцветных обрезков ткани. Женщины перед этим аккуратно скрутили шкуры к прокопченным шестам. На освободившееся место поставили два низеньких столика.

Приятно было после мороза и колючего ветра оказаться в тепле, под защитой непроницаемых для него стен из оленьих шкур. Чум Бюэна был исключительным по своей величине. В нем могло одновременно устанавливаться три спальни-полога! Сейчас два из них проветривались, вымораживались от влаги на солнце.

Изосим впервые видел такую «спальню» и с интересом разглядывал ее устройство. Она была сшита из оленьих шкур и натянута на деревянный каркас мехом внутрь. Этот довольно объемный меховой ящик прекрасно держит тепло, и в нем можно спать в одной рубашке даже в самые сильные морозы.

Высота полога невелика — стоять можно лишь на коленях. Пол тоже устлан шкурами. У изголовья примитивный жировик — каменная чаша, в которую налит топленый жир, с прядкой мха у края — фитиль. Он горит слабым, уютным, не мешающим спать светом. Днем полог выносят из чума. Выворачивают и выбивают колотушками, сделанными из оленьих рогов. Выколачивают и сушат долго — до тех пор, пока не удалят из шкур не только мусор, но и влагу.

Прежде чем начать угощение, хозяйка помыла лицо и руки, прыская воду изо рта. Сначала подали разогретую оленью колбасу из кишок, заполненных мясом, жиром, кедровыми орешками, прокопченную на ольховом дыму. Пока лакомились ею, в котле сварилось мясо молодого оленя. Его мелко нарубили, посыпали сушеной черемшой и подали на деревянных подносах.

Во время трапезы в чум время от времени просовывали головы собаки — клянчили подачки со стола. Хозяйка молча собрала и высыпала на снег груду костей. Растащив их по стойбищу, псы принялись за любимое дело — глодать мосолыжки. Но один пес так и остался сидеть у входа, чуть склонив голову набок. Он жадно вдыхал восхитительные ароматы, сочащиеся сквозь щелку. Иногда от наслаждения закрывал глаза. Тонкие струйки слюны тянулись и падали на снег из уголков его полураскрытой пасти. Когда из котла достали очередные дымящиеся куски мяса и волна запаха достигла его носа, пес аж придвинулся поближе. Глаза хмельно загорелись, хвост от возбуждения забил по земле. Опьяненный чарующим ароматом, он поднял морду и в исступлении заскулил.

— Всегда так. Кость не грызет, от запаха ум теряет, — прокомментировал Бюэн.

Доев оленину, вытерли жирные пальцы о чистые полоски шкур и принялись за дуктэми — лакомое эвенкийское блюдо, из свежей рыбы, подсушенной над костром, приготовляемое для самых дорогих гостей. Перед употреблением дуктэми припорашивают костной мукой и поливают рыбьим жиром.

Изосим, впервые оказавшийся среди эвенков, во все глаза смотрел на происходящее, вслушивался в неторопливый, пока малопонятный, гортанный говор кочевников. Ему, правда, не нравилось, что в чуме было дымно, душно и кисло пахло прелой кожей. Но он с интересом наблюдал, как соловеют от сытости эвенки. Их лица становились все более добродушными, на губах, блестящих от жира, заиграли блаженные улыбки. На шее у Бюэна желтыми полосками лоснился натекший с губ жир.

Приученный к чистоте скитник поеживался. Сам он, как и отец, ел быстро, но аккуратно, бережно смахивая крошки в ладонь. Мать с детства учила: «Кто ест скоро — тот и работает споро».

Обжигающе горячий чай принесли на маленьком деревянном столике. К нему вместе с лепешками подали колобок масла, взбитого из густого оленьего молока, и халх — сливки.

Эвенки большие мастера поддерживать экономное пламя в камельке[83] так, чтобы кипяток не остывал. Поэтому чайник у них всегда готов.

Пили долго, не торопясь, громко втягивая горячий напиток, с наслаждением смакуя каждый глоток, щурясь от удовольствия. Залив мясо чаем, эвенки раскурили трубки. Вскоре табачный дым обволок людей сизым туманом. Староверы морщились, но из деликатности терпели.

— У вас все такое необычное и вкусное! — похвалил Корней. — Однако лишка уже. От обильной трапезы плоть пухнет, а дух слабнет.

— Много ешь — дух добрый! — несогласно покачал головой Бюэн. — Еда надо люби, как жена. Языком гладь, тихо глотай. Не будешь люби — духи, еда забирай.

— Еда силу дает, — подражая взрослым, важно добавил Васкэ, средний сын Бюэна.

— Но много есть вредно, — стоял на своем Корней.

Бюэн с сомнением покачал головой, но спорить не стал.

За стенкой заскрипел снег, занялись собаки. Это на широких, оклеенных камусом лыжах, подъехал старший сын Бюэна — Орон, который со своей женой и двумя детьми-погодками, четырех и пяти лет, жил с родителями. Радушно всех поприветствовав, он снял меховую куртку, и, усевшись у очага, принялся разделывать тушку зайца, рассказывая отцу, что во время его отлучки приезжали из исполкома и уговаривали перейти на оседлое жительство в деревянную избу возле какой-то культбазы. Убеждали, что в избе тепло и голодать никто не будет — продукты там дают по нарядке. Детей учат читать буквы и из говорящей бумаги про все узнавать.

— Что ты говорил исполкому? — полюбопытствовал Бюэн.

— Говорил: «Эвенк не может без кочевок. И едим мы мясо, а не нарядку. Оленя учить надо, собаку — надо, а человека зачем учить? Человек и так умный. Не поедем! В чуме жить будем».

— Правильно сказал. Изба эвенку, что клетка — умирай быстро. Эвенка учить исполком не может, исполком не знай, как тундра жить, как олень пасти, как чум ставить. Чему учи? Как он ходи, как он живи? Эвенк не может живи, как больсевик. Эвенк умирай такой жизнь.

— Когда уезжал, шибко злой был. Сказал: «Ты не эвенк, ты кулак. На тебя упряжку найду». Отец, он что, из нас оленей хочет делать?

Бюэн расстроился.

— Эвенк не будет олень. Такой позор наш род не надо. Уходить надо. Далеко уходить. Пусть исполком сам оленем будет.

— Еще шаман Оргуней приезжал. Духов звал. Ругал, что ты поехал лучу звать. Сказал, что больсевики скоро всех шаманов убьют. Тогда жизнь кончится.

— Жадная ворона много каркает. Десять оленей дали — не лечил. Луча хорошо лечит, олень не просит.

* * *

Запущенная болезнь отступала с трудом. Ослабевшие животные, особенно быки, продолжали умирать.

Корней нервничал, а Изосим, напротив, втайне даже радовался тому, что задерживаются. В стойбище ему нравилось. Он легко осваивал язык, перезнакомился и подружился со сверстниками. Играл вместе с ними, смотрел за стадом, ходил на охоту. Особенно привязался к Васкэ. Несмотря на разницу в возрасте (Васкэ 17 лет, Изосиму недавно исполнилось 14), между ними сразу возникло взаимопонимание.

Ирбэдэ не могла есть жирную оленину, и ребята ходили за тетеревами — у них мясо постное. Молодой эвенк охотился не с ружьем, а с луком, доставшимся от деда. Искусству стрельбы его обучал Хэгды, когда еще был жив.

Большой, почти в рост, лук для упругости был оклеен оленьими сухожилиями. Напряжение тетивы было столь велико, что она звенела от малейшего прикосновения. Оттянуть такую тугую тетиву непросто, зато и стрелу она посылает на высоту парящего орла.

На пояс Васкэ вешал красиво вышитый колчан со стрелами. Наконечники из острого кремния. Хвостовое оперение сделано так, что в полете стрела начинает вращаться, будто пуля, вылетевшая из ствола нарезного оружия. Это придавало ей идеальную устойчивость.

Неслышно ступая мягкими ичигами — легкими кожаными сапогами, перехваченными сыромятными ремешками по голенищу, Васкэ умел тихо подойти к любой дичи.

Изосим в первый же выход понял, почему он предпочитает промышлять луком, — от ружья много шума. А с луком тетеревов сколько надо, столько и настреляешь: птицы шею вытянут, посмотрят, куда сосед упал, и продолжают кормиться дальше.

Изосиму тоже нашли лук, правда поменьше. Он бил слабее, и мальчику приходилось подходить к тетеревам поближе. Из-за этого тетерева порой пугались и отлетали в глубь леса.

Но ребята не только охотились. Они помогали и по хозяйству. Много времени занимала подготовка деталей для нарт: обтесывали березовые жерди для полозьев, нарезали тальник, вырубали копылья — стойки. Потом взрослые все это использовали при сборке лесных саней.

На двух широких, круто загнутых с одного конца полозьях устанавливали копылья, стойки соединенные поперечинами из тальника. Спереди их стягивали дугой — бараном (тоже из тальника). В эвенкийских нартах нет ни одного гвоздя — все связано полосками сыромятины. Нарты получаются легкие и прочные.

Упряжь для оленей мастерили женщины. Она устроена предельно просто: широкая ременная петля надевается оленю на шею, пропускается под ногой и, через баран, возвращается к другому орону. Если один из оленей тянет не в полную силу, второй, добросовестный, сейчас же оттягивает ремень вперед, и лентяй попадает ногами под нарты. Поэтому оба вынуждены тянуть на равных. У оронов очень ветвистые рога и чтобы не цеплять напарника и деревья, у ездовых их укорачивают пилой. Как правило, наполовину.

Готовя Бюэна к экспедиции, обитатели стойбища работали не покладая рук. Они понимали, что если выполнят все условия договора с топографической партией, то род может хорошо заработать.

* * *

Перед сном, когда Ирбэдэ закуривала длинную трубку, вырезанную из мамонтовой кости, внуки начинали крутиться вокруг и просить:

— Расскажи, бабушка, сказку. Расскажи!

— Кыш, кыш, комары, налетели на старуху. Вот я вас прутом!

Дети смеялись и опять просили: «Расскажи, хоть одну». Они знали, что у нее в памяти их такое множество, что и до утра хватит.

— Ну, ладно, слушайте, ума набирайтесь. Меня, старую, потом вспоминайте. Расскажу вам я про умного охотника и глупого медведя.

Ребята поближе придвигались к бабушке. Изосим и Васкэ, хоть и были уже большими, тоже подсаживались.

Ирбэдэ глубоко затягивалась и, выпустив струю дыма, начинала повествование:

«Шел по тайге старый охотник. Смотрит, лежит медведь и стонет: деревом его придавило. Обрадовался охотник — большая добыча! А медведь говорит ему:

— Лежачего не бьют!

Подумал охотник и согласился — дерево убрал, медведя спас. А медведь бросился на охотника и давай его душить.

— Ты что же, за добро злом платишь?

— За добро всегда платят злом! Ты что, не знал?

— Погоди, медведь, давай спросим встречного. Каждый скажет: за добро платят добром.

Пошли они по тайге, а навстречу им идет старуха. Платье в заплатках, ичиги рваные.

— Скажи, бабушка, чем платить надо за добро — добром или злом?

— Злом, злом, — закричала сердито старуха. — Вот я работала у тойона, старалась, а когда ослабла, состарилась, он выгнал меня — хожу теперь побираюсь!

— Слышал?! — обрадовался медведь и еще сильней стал душить охотника.

— Постой, давай спросим у высоко сидящего, — простонал охотник.

— Скажи, дятел, чем за добро надо платить — добром или злом?

А дятел не обращает внимания. По-прежнему сидит на дереве и долбит, только щепки летят. Охотник и говорит медведю:

— Дятел плохо слышит, надо нам показать ему, как дело было.

Лег медведь, и охотник тут же придавил его толстым стволом. Медведь заохал:

— Что так стараешься? И так видно, как было.

— Пусть так и дальше будет, — засмеялся охотник.

Хотел медведь подняться, а дерево тяжелое — не пускает.

— Нехорошо ты поступаешь, человек, убери дерево, хватит — отпусти!

— Нет, — ответил охотник, — полежи, подумай хорошенько, чем надо за добро платить — добром или злом? — и ушел домой».

— Так ему и надо, — сказала младшая внучка Инэка. С ней все согласились и радовались, что охотник так умно наказал неблагодарного хомоты.

Окончила бабушка сказку и стала собираться спать.

— Бабушка, ну еще хоть одну, самую короткую.

— Усталая.

— Ну пожалуйста, расскажи, — хором заканючили дети.

— Ладно, расскажу про песца и зайца. Только больше не просите…

«Песец и заяц, оба белые и пушистые, как братья, дружно жили в одной норе, а на охоту ходили в разные стороны. Песец как-то спросил зайца:

— Скажи, что ты ешь?

— Ем траву, тальник, кору осины, — ответил заяц. — А ты что ешь?

— Я ловлю мышей и птиц. Пойдем со мной на охоту, будешь есть мою пищу.

— Нет, у меня чистые зубы, не буду пачкаться кровью.

Осерчал песец на зайца.

— Трусишка ты, а я-то думал — настоящий охотник. Уходи от меня, больше не попадайся — съем!

Испугался заяц, убежал.

Собрал песец свою родню, хвалится:

— Зайчишку-трусишку я выгнал из своего дома — плохим он оказался охотником!

— Хорошо ли ты поступил? Не прогневать бы хозяина тайги. Надо его спросить.

Пошли песцы к медведю, а заяц уже там, жалуется.

Медведь спрашивает:

— Почему ссоритесь? Оба одинаково белые, живите дружно, как братья!

Песец ответил:

— Он плохой охотник. Посмотри на его зубы.

Косолапый поднял зайца одной лапой за уши, а второй верхнюю губу старается задрать, чтобы зубы посмотреть — разорвал ее. Кинулся бедный заяц убегать, да медведь лапой за хвост поймал. Дернул заяц — хвост и оторвался. Прячется теперь перепуганный заяц по тальникам. С тех пор уши у него длинные, верхняя губа раздвоенная, хвоста нет».

Ребята посмеялись и довольные легли спать.

* * *

Наконец настал день, когда Корней вздохнул облегченно — перестал хромать, спотыкаться последний орон. На стадо теперь приятно было посмотреть: упитанные, с лоснящимися боками, красавцы. Над широко раскинувшимся по заснеженному пастбищу шерстистым ковром стоял веселый перестук ветвистых рогов оленух (быки сбросили рога еще в конце осени, после гона).

Вот, исполняя команду Бюэна, к оленям подбежали со стороны реки три собаки и с лаем погнали их на свежую, с нетронутым ягелем, марь. Живая лавина тотчас хлынула, пощелкивая копытцами, вдоль края леса на новый выпас. Передние летели словно ветер, вытянув длинные шеи. Копыта едва касались земли, только снег разлетался брызгами во все стороны да выдуваемый из ноздрей густой пар легким облаком окутывал стадо. Нет в этом суровом крае более быстрого и более приспособленного к местным условиям животного, нежели северный олень.

Убедившись, что болезнь побеждена, Корней сказал сыну:

— Собирайся. Завтра домой.

Заметив, как скуксился Изосим, отец невольно вспомнил то время, когда ему посчастливилось прожить в стойбище целый год:

— Что пригорюнился? Неужто не соскучился по дому?

— Тута, тятя, не заскучаешь.

— Небось остаться хочешь?

Изосим встрепенулся:

— А можно?

— Ладно уж, погости еще. Я осенью опять приеду. Только без меня не своенравничай, слушайся старших, — пряча улыбку, ответил отец.

Дело в том, что варлаамовцам всегда по душе была одежда из легкого оленьего меха. Мягкий, не скатывающийся и необычайно теплый за счет трубчатой полости внутри волос, он будто специально создан для суровых якутских зим. К тому же снежная пыль не набивается в густой, плотный мех и он остается всегда сухим. Поэтому Корней сговорился с Бюэном, что осенью, после забоя, эвенки сошьют из шкур молодых олешек унты и меховую одежду для скитских, а он ближе к зиме приедет и заберет ее.

Прощаясь с Корнеем, Бюэн напутствовал:

— Пусть твоя тропа будет чистой и чаще пересекает нашу. Аят бикэллу![84]

— А олени больше не хворают, — добавил лекарь.

Помощником для работы в топографической партии Бюэн решил взять Васкэ. Чтобы не разлучать друзей, он предложил Изосиму:

— Идем с нами. Будем костер сидеть, жирный мясо есть, чай пить. Что бывает лучше?!

— А это надолго?

— До молодого льда. Когда отец приедет.

— Тогда можно, — обрадовался паренек.

ТАЕЖНЫЙ «ГАРНИЗОН»

Нескольким горсткам отчаянных рубак, в том числе остаткам отряда подполковника Лосева, после разгрома красными добровольческой дружины генерала Пепеляева, удалось укрыться в глухих, малодоступных урочищах Восточной Якутии.

Красноармейцы долго гонялись по их пятам, но, великолепно ориентирующиеся в тайге, Иван Дубов и Федот Шалый увели отряд через мари и болота в такую глухомань, что преследователи потеряли их след. Даже кочующие оленные эвенки — и те не имели представления, где тот отряд и что стало с его бойцами. Замерзли ли в трескучие морозы или утонули на порогах? Заела мошкара или умерли от истощения? Только остроглазый беркут знал о том…

* * *

Гарнизон, состоящий из двенадцати человек (восьми офицеров и четырех казаков), обитал в двух полуземлянках. Их вырыли в глухом распадке на бугре неподалеку от горячего источника, напористой струей бьющего из-под обомшелого валуна, метко нареченного Шалым «Бараний лоб». Вода в нем слегка отдавала протухшими яйцами, но на вкус была довольно приятна.

В морозы источник обильно парил и ближние деревья опушались густым игольчатым инеем. Земля и камни вокруг него всегда были теплыми. Особенно заметно это было зимой: кругом бело, а вдоль истока ключа кое-где даже травка проглядывает. Первое время мылись прямо в нем. Потом, обожавшие баню казаки, не поленились, выкопали в откосе прямо у ручья еще одну небольшую землянку и, натаскав туда кучу валунов, устроили в ней замечательную парилку.

Для лошадей соорудили подобие конюшни: каркас из жердей, заплетенный лапником.

Окрестные горы покрывал кондовый лес. Преобладала лиственница с мягкими светло-зелеными иголочками, перемежавшаяся с вкраплениями более темного кедра. Повыше склон сплошь в высоких свечах мрачных елей. К ним спускаются зелеными разводьями языки кедрового стланика, а на самом верху простираются безжизненные поля курумника[85], пронзенные кое-где острозубыми скалами.

Поначалу крохотный военный гарнизон насчитывал пятнадцать человек. В первый же год по недосмотру двое угорели в парилке. При углях зашли и заснули: один на полке, второй у выхода. К числу банных потерь можно отнести и несчастный случай с Лосевым. Когда на камни плеснули воды, раскаленный валун, какой-то особой породы, стрельнул, и острый осколок вонзился подполковнику прямо в веко, лишив его глаза.

А зимой 1925 года потеряли хорунжего[86] Соболева — мощного, словно скрученного из тугих мускулов, молодого офицера. Охотясь в горах, он сорвался с карниза и сломал позвоночник. Хорунжий был необычайно гордым и самолюбивым человеком. Это его и подвело — постеснялся ночью разбудить товарищей для исполнения естественной нужды. К утру в землянке стояла нестерпимая вонь.

— Что за дела! Спишь, как в гальюне! — зло процедил сквозь зубы мичман Темный, худощавый, высокий моряк. Ему было около тридцати, но из-за грубых черт лица и звероватой походки, он казался старше. В его манере говорить сквозила резкость и строптивость характера.

— Господин мичман, как вам не стыдно! — одернул его Лосев.

— Под ноги смотреть надо, когда по горам ходишь, — вспылил мичман. — И довольно морали читать. Из-за головотяпства одного страдают все.

Хорунжий, стыдясь своей невольной оплошности, сжался, покрылся красными пятнами. Не желая быть обузой для товарищей и терпеть унижения от мичмана, он ночью, скрежеща зубами от нестерпимой боли, раздирая в кровь руки, сумел выползти из землянки. Когда утром хватились, было поздно — раздетый офицер промерз уже насквозь.

Его смерть послужила толчком для новой стычки. Надо сказать, что первое время ссорились вообще часто: у каждого был свой характер, свой взгляд на то, как быть дальше. Одни нападали, особенно яростно мичман:

— Сколько будем отсиживаться? Чего ждем? Во время войны с Наполеоном партизаны вон какой урон врагу наносили. А мы что, оружие в руках держать разучились? Все одно — тут передохнем! Кто раньше, кто позже. Так лучше пару-тройку красных с собой прихватить, чем гнить здесь.

Другие сомневались. Самый молодой из них, еще безусый юнкер Хлебников, например, предлагал:

— Господа, надо попытаться узнать, что в мире творится. Вдруг амнистия объявлена?

— Может, и объявлена, да волк никогда собакой не станет. Тихо сидеть надо, — возразил ротмистр Пастухов.

— Трус вы, господин ротмистр, а не офицер! Тени своей боитесь! — презрительно сплюнул мичман Темный.

— Молокосос! Как ты смеешь меня в трусости обвиняешь? Что ты мог на своем флоте видеть? Хоть раз в рукопашную ходил?! — рассвирепевший Пастухов, сжав кулаки, придвинулся к обидчику.

— Ну давай, гад, посмотрю, каков ты в деле, — вконец озлобившись, мичман принял боксерскую стойку.

Подполковник, видя, что назревает потасовка, решительно встал между ними:

— Господа, успокойтесь! Нам действительно нужно разведать, что вокруг творится. Но куда зимой? Перемерзнем в наших обносках. Да и следы выдадут. Весны дождаться надо. Как лес зазеленеет, отправим разведку. Вы, мичман, у нас самый резвый, вот и готовьтесь, — сказал Лосев и, как бы ставя точку, примирительно похлопал его по плечу.

Напряжение спало. Разговор перекинулся на хозяйственные темы. Авторитет Олега Федоровича Лосева был неоспорим. Непреклонная воля, светящаяся в его глазах, ломала встречные взгляды, сдерживала людей от брани. Улыбался он редко. И весь был холодно-сдержан, скуп на слова.

* * *

После Рождества, как нарочно, установилась небывалая даже для этих мест стужа. Вроде и тайга не истощена промыслом, а дичь будто вымерла — на снегу ни следочка! Лишь один угольно-черный ворон, украшенный заиндевевшими бакенбардами, изредка пролетал над гарнизоном, оглашая зловещим карканьем застывшее пространство. В морозной стыни был отчетливо слышен шелест размеренных взмахов его жестких крыльев.

Намучились изрядно: голодали, мерзли. Вылезешь из землянки — кажется, не вдохнешь. А вдохнешь, так все внутри замирает. Лицо покрывается коркой, губы трескаются. Моргнуть и то больно. Веки, словно заржавевшие створки, еле раскрываются. Спасались тем, что топили круглые сутки. Дрова приходилось готовить постоянно. Как выяснилось, необычайно плотная древесина лиственницы зимой почти не содержит воды и, попав в печь, горит, как смолистая сухара[87], поэтому старались заготовлять именно ее.

Пока пилишь чурки, колешь их на поленья, руки и ноги успевают промерзнуть так, что, по возвращении в жарко натопленную землянку, отходя от стылости, начинаешь выть и корчиться на нарах от нестерпимой боли.

В марте объявилась новая напасть. В офицерской землянке из пола стала сочиться вода. И чем жарче топили, тем сильнее. Встанешь с нар — ноги по щиколотку в воде. Ладно, хозяйственные казаки сообразили и покрыли земляной пол настилом из плах.

Чтобы не помереть с голоду, ели павших от бескормицы и холода лошадей. Последней, несмотря на особый уход, пала кобыла ротмистра. Он засыпал боевую подругу снегом и долго не разрешал ее трогать. Но когда у товарищей стали пухнуть от голода ноги, сам первый отрубил и принес в землянку куски конины. Так, благодаря Фросе, дотянули до тепла.

Лишь только начал сползать снег, наладились собирать на проталинах кедровые шишки, на ближней болотине — прошлогоднюю клюкву.

Когда деревья выпустили листья, мичман напомнил Лосеву об обещанной разведке. Подполковник не рискнул отпустить его одного. Отправил в паре с младшим урядником Шалым.

* * *

Вернулись лазутчики на удивление быстро — на пятый день, и не одни. Привели с собой бродячего торговца — улыбчивого якута Василия Сафронова с круглым, смуглым, словно прокопченным, лицом и едва видными в узких щелочках маслянистыми глазками, с реденькой клиновидной бороденкой. Он перебивался тем, что объезжал одиноко кочующие семьи тунгусов на навьюченных ходовым товаром лошадках и выменивал пушнину.

Разведчики встретились с ним случайно на таежной тропе. Слово за слово — разговорились. Сели вместе перекусить у костерка. Тертый якут сразу почуял в них союзников. Осторожно жалуясь на нынешнюю власть, убедился, что перед ним свои люди, и стал откровенней. Общение перешло в доверительное русло. Купец быстро сообразил, что дружба с отрезанными от мира белыми офицерами сулит хорошие барыши, и безбоязненно предложил им свою помощь, а взамен — мыть для него золотишко и промышлять пушнину.

Обитатели гарнизона повеселели — связь с якутом решала проблемы, связанные с отсутствием инструмента, посуды, мануфактуры. А сейчас они, пользуясь щедростью купца, наслаждались забытым вкусом сахара и сухарей. От него узнали, что до ближайшего поселения, его родного улуса, пять дней пути; что других поселений в округе нет, что красные выжимают из народа последние соки и лютуют: недавно расстреляли троих белопартизан Артемьева.

Стало очевидно, что пока лучше никуда не соваться. Зато в окрестностях гарнизона им опасаться некого и на охоту можно ходить спокойно.

Неугомонный мичман уже на следующее утро отправился вниз по ключу и через пару часов вышел к речке. Увидев, что она буквально кишит рыбой, недолго думая сплел из ивы с пяток «морд» и расставил в узких протоках. С того дня рыба в гарнизоне не переводилась. Запеченные на углях тугие хариусы и ленки в собственном соку (каждого заворачивали в несколько листов лопуха или обмазывали глиной) разнообразили стол и были поистине царским деликатесом. А уж какой наваристой получалась уха!

Непонятно откуда набежали олени. В верхнем ярусе гор появились снежные бараны. Жизнь налаживалась.

Промышлять круторогов на безлесых гольцах было сложно — открытые склоны просматривались насквозь. Но и тут вскоре подфартило: выслеживая баранов, ротмистр Пастухов обнаружил солонец. Он оказался совсем близко — всего в двух верстах от гарнизона. Глинистая, темно-серая почва была сплошь истоптана копытцами животных. С той поры один — два барана по мере необходимости регулярно «перекочевывали» в гарнизонный ледник, устроенный на затененном склоне в вечной мерзлоте.

* * *

Однообразная, замкнутая жизнь, лишенная событий и впечатлений, состояла из дней, как две капли воды, похожих друг на друга. Некоторое разнообразие вносили лишь перемены в погоде, охота на зверя, а особенно приход торговца. Такие дни запоминались и оставались в памяти длинными, почти как в детстве.

В какой-то степени разнообразили житье-бытье и вечерние задушевные разговоры, начинавшиеся, как правило, сразу после трапезы. Они сближали отрезанных от мира людей и позволяли им почувствовать себя частицей пусть небольшого, но крепкого сообщества.

В такие вечера люди не только вспоминали о прожитом, но и пели полюбившиеся с армии песни, читали стихи. Один поручик редко подключался к общим беседам, но слушал внимательно, а потом уединялся и подолгу что-то писал.

Среди обитателей гарнизона оказался истинный сказитель — Федот Шалый, которого можно было слушать каждый день. От деда, казака-старожильца, он знал много интересных историй про землепроходцев и промышленников, осваивавших Сибирь и нередко ставивших на кон не только свой капитал, но и живот. Кроме того, его память изобиловала разными забавными случаями из жизни местных князьков, оленеводов-кочевников.

Самой же частой темой разговоров были, конечно, до сих пор кровоточащие воспоминания о горьких поражениях и рассуждения — что делать дальше? Здесь позиции разделялись. Одни по-прежнему являлись сторонниками партизанской войны, другие не видели в ней смысла.

Через Василия Сафронова к ним доходили сведения, что в Нелькане и Аяне уже сами коренные жители под предводительством эвенкийских старейшин вместе с остатками неустрашимых белопартизан Артемьева подняли восстание и учредили Тунгусскую республику. Правда просуществовала она всего несколько месяцев и была ликвидирована регулярными частями Красной Армии. Что один из видных якутских большевиков Ксенофонтов, пережив революционную эйфорию и утратив иллюзии, навеянные коммунистическими идеями, организовал мощное антисоветское движение. Его вооруженные формирования взяли под свой контроль почти половину территории области, но и он не смог устоять против переброшенных сюда из Иркутска крупных армейских соединений.

К сожалению, а может, к счастью, в гарнизоне Лосева узнавали об этих событиях с большим опозданием, когда все они были уже в прошлом…

Сегодня подполковник, желая порадовать товарищей, ушедших встречать якута, везущего для них большой груз, уже побывал на солонце и вернулся с добычей.

Сидеть в засаде долго не пришлось — с отрога по курумнику, цокая точеными копытцами по камням, спускался табунок овец с ягнятами. В их компании был единственный баран-трехлетка с довольно крупными, завитыми в кольца, ребристыми рогами. Лосев с интересом наблюдал, с какой жадностью животные набрасывались на глину: их головы буквально исчезали в глубоко вылизанных ямках.

Барашки забавно отмахивались задними ногами от комаров, тучей висящих над ними. В конце концов, не выдержав атак кровососов, животные засеменили наверх, на продуваемые гребни. Замешкавшийся ягненок, привлекая внимание матери, звонко заблеял. Она тут же глухо отозвалась, и Лосев, наконец, вспомнил о цели своего прихода. Метким выстрелом свалил молодого круторога.

Вернувшись в лагерь и разделав с Дубовым тушу, уставший охотник вынул из-за пазухи обтянутую лоснившейся кожей баклагу со спиртом. Встряхнул — много ли? и, отлив в кружку, развел водой. Поднеся ко рту, запрокинул голову и вылил содержимое прямо в глотку. При этом кадык ни разу не шелохнулся, лишь расправилась кожа на худом обветренном лице.

— Ишь, ты! — воскликнул восхищенный Иван, щеря крепкие широкие зубы. — Откель такая сноровка у вашбродь — пьете не глотая?

— Я ж, Ваня, с 1904 года по фронтам. Там всему научат. Мой денщик говаривал: «Вода простор любит. Она не то что глотку, даже горы точит, а глотка что — она ж не каменная». Жаль, погиб нелепо… самурай сонному горло перерезал.

— Да уж! Не приведи Господь таку смертушку принять, ажно мороз по коже, — перекрестился могучий казак.

— Как же ты столько лет воевал, коли смерти боишься?!

— Кто ж ее не боится? — рассудительно отозвался казак. — Чать, все боятся, а я и не жил ведь ишо. Да и любопытственно было знать — что дальше-то будет.

— Конечно, интересно узнать, что ожидает, например, Россию… Пожалуй, ты прав: смерти только дурак не боится. Если честно, Ваня, и я боюсь. Но есть такие понятия, как долг, присяга — нарушить их не могу. С кадетов[88] приучен. Обязанность у нас такая — стоять за Отечество верой и правдой. Звания «офицер русской армии» с меня никто не снимал. И мы, Ваня, даст бог, постоим еще за матушку Россию.

— Кто ж против, вашбродь. Мне-то ведь теперича и податься некуда — дом родительский голытьба в отместку сожгла… Да чем только воевать, огнеприпасов-то совсем чуток… Вашбродь, а правду говорят, будто вы с генералом Пепеляевым дружили?

— Да нет. Знакомы хоть и с Германской были, но стать друзьями как-то не довелось. Тем не менее знаю его довольно хорошо. А что тебя это так интересует?

— Сказывали мужики, будто стоящий командир был. Правда али так болтают?

— Верно говорят. Человек он простой, солдат уважал, придерживался кодекса офицерской чести. Никогда не прибегал к такому позорному способу воздействия, как арест. Он видел в этом высшую обиду личности. Строгий, но справедливый командир. Солоно порой от него приходилось. Сам знаешь, в армии, особенно на войне, без дисциплины никак… Командуй он Восточным фронтом — может, и не случилось бы такого сокрушительного разгрома.

И как человек — интересный, глубокий. Мне особенно запомнилось одно его выступление. Я его даже в свой дневник записал. Погоди, сейчас найду… Ага, вот, слушай:

«В своих поступках и решениях я исхожу из того, что мы люди присяги и если мы изменим ей, будет страшный хаос и кровь. А так хочется поменьше крови[89]! Я взялся за оружие исключительно потому, что убежден, что при хозяйничаньи коммунистов народу погибнет больше, чем в организованной борьбе. Моя мечта — создать народно-революционную армию, освободить Сибирь, собрать Всесибирское народное собрание и передать всю власть представителям народа, а дальше — как они сами порешат.

Я ненавижу месть, кровь, стремление к возврату старого режима. Мой идеал — возрождение старорусских вечевых начал, православия, национального достоинства».

— Да, видать по всему, человек с толком, однакось красных не одолел, что-то не срослось… Жаль…

— Не горюй. Война — это тоже работа, а работа любит терпеливых. Всему свое время… Вань, я что-то притомился. Пойду прилягу… Как караван покажется, буди… Так говоришь, страшно умирать? А может, зря мы смерти страшимся? Ведь вся наша жизнь — это дорога к ней. Тело-то оно что — оболочка. Главное — душа. А она бессмертна — без плоти живет. Но хочется и в теле подольше ее удержать, да как? Вот вопрос! — задумчиво сказал Лосев, уходя.

Спустившись в землянку, освещенную двумя масляными светильниками, подполковник зашел в свой огороженный угол и помолился на небольшой трехстворчатый меднолитой складень, потемневший от времени. Устроившись на застеленных шкурами нарах, помассировал бедро в том месте, где покоилась немецкая пуля, укрылся заплатанной бекешей и свернулся по-детски калачиком. Сон не шел. Подполковник, как всегда в таких случаях, открыл в первом попавшемся месте томик Лермонтова и прочел:

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной;

Придет ли вестник избавленья,

Цель упований и страстей?

Поведать — что мне Бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей.

«Как верно сказано! Словно про нас! И откуда у этого юнца такое глубокое понимание жизни?! Писал ведь практически мальчишкой. Эх, жаль, что так рано ушел. Поживи он наравне с Пушкиным, сколько бы еще бессмертных творений создал!.. Что-то ребятки припозднились… Может, Василий донес на нас? Хотя какой ему резон себя подставлять?» — заскакали в голове подполковника беспорядочные мысли…

ПРИИСК «СЛУЧАЙНЫЙ»

Два месяца назад якут, доставив очередной товар, сообщил Лосеву, что его американские друзья из торговой фирмы «Олаф Свенсон» готовы протянуть им руку помощи. На их складах полно оружия и обмундирования, завезенного еще в 1920 году. Американцы хотели бы передать все это людям, способным поднять население на борьбу с большевиками. Они заинтересованы в этом, так как Советы стали препятствовать их прибрежной торговле.

Василий сказал американцам, что он знает отряд офицеров с большим боевым опытом и пообещал переговорить с командиром.

Лосев выслушал купца с интересом, однако готовности возглавить мятеж не проявил. Он прекрасно понимал, что их гарнизон слишком мал для подобной цели. Однако опытный переговорщик Сафронов стал бить на то, что в народе растет недовольство политикой большевиков и очередное восстание неизбежно, но у якутов и тунгусов нет грамотных командиров, потому большие потери неминуемы. Олег Федорович призадумался, решил обсудить предложение с соратниками.

Мичман Темный сразу загорелся:

— Такой шанс нельзя упускать! Все мечтали оружие раздобыть, а тут оно само в руки просится! Если привлечь всех недовольных, то наверняка сформируем крупное соединение.

На офицеров и казаков как-то разом нахлынула ярая ненависть к большевикам, сделавшим их, всю жизнь честно стоявших на страже интересов Отечества, изгоями в собственной стране. Ротмистр, участвовавший в Крымской кампании, никак не мог забыть коварство и подлость председателя Реввоенсовета Троцкого, то бишь Бронштейна.

Когда их дивизия стойко держала оборону против наседавших красных, тот дал письменные заверения, что при сдаче в плен всем гарантируется жизнь, сохранение звания и беспрепятственное возвращение домой. Люди поверили — понимали, что Крым все равно уже не удержать. И что? Тех, кто сдался, — всех расстреляли. Девятнадцать тысяч лучших ратников! Девятнадцать тысяч! В живых остались единицы.

— Тогда в Севастополе мы поклялись отомстить этим жидам, организовавшим октябрьский переворот.

— Верно! Ввергли в хаос великую империю! Гнать их из России надо! — горячо поддержал статный, с белесыми бровями на гладко выбритом лице и мягкими, пшеничного цвета волосами, поручик Орлов.

— Господа офицеры[90], бросьте, — неожиданно вмешался штабс-капитан. — Я знаю среди них множество благородных и преданных России людей.

Пастухов подскочил к штабс-капитану Тинькову с потертой газетной осьмушкой и стал тыкать ею:

— Вот, почитайте, специально для таких, как вы, берегу. Тут опубликован закон, подписанный главой советского государства евреем Мошевичем Ешуа, то бишь Свердловым, еще 27 июля восемнадцатого года! Читайте: за непочтительное обращение к еврею — расстрел! Ясно? Нас, русских, можно расстреливать тысячами! А их не тронь!

— Говорят, что в правительстве большевиков почти нет русских! — добавил юнкер.

— Да и сам Ленин не пойми кто. К тому же полжизни за границей неизвестно на чьи деньги прожил, а как почуял добычу — так вмиг объявился. И, несмотря на то, что царь сам отрекся от престола, расстрелял его с больным сыном на руках. Дочерей не пощадил, — продолжал наседать на Тинькова, словно наседка на тень коршуна, ротмистр.

— Уймитесь, господа!.. Все-таки, что ответим американцам? — произнес Лосев сдержанно.

Набычившийся ротмистр, бормоча ругательства, отошел. Его левая щека нервно дергалась — верный признак приближающегося приступа, порой случавшегося с ним при эмоциональном напряжении — последствие контузии от разорвавшегося рядом снаряда.

— Господа, к чему спорить? Надо действовать! — с пафосом воскликнул поручик Орлов.

Ротмистр резко обернулся:

— Не верю я в бескорыстность американцев. И якуту этому не верю — уж больно расчетлив.

— Ротмистр прав. По короткому лаю собаку от лисы не отличишь, — поддержал его Дубов.

— А вы, штабс-капитан, что думаете? — обратился к Тинькову подполковник.

— Согласитесь, от того, что мы сейчас клянем большевиков, ничего не изменится. Я лично за вооруженную борьбу! А что до якута — ему прямой резон нам помочь — он спит и видит, когда вернутся прежние порядки.

— Что-то наши унтер-офицеры все помалкивают?

— А мы что! Мы как все! — подпрыгнув синичкой, за двоих живо откликнулся один из братьев-близнецов Овечкиных, чьи рыхлые лица с водянистыми, небесной голубизны глазами были так схожи, что их никто не мог различить. Поэтому, чтобы не путаться, братьев звали Всеволодо-Владиславами или сокращенно Всевладами.

Заручившись поддержкой большинства, подполковник дал-таки торговцу согласие, при условии, что американцы предоставят оружие и боеприпасы в количестве, достаточном для ведения длительной и масштабной военной кампании. Он помнил, что одной из причин поражения генерала Пепеляева была слабость боевого обеспечения.

Воодушевленный Василий пообещал в следующий же приезд доставить первую партию оружия. Только попросил встретить у подножья хребта: тропа крутая, одному с груженными лошадьми в горах не управиться.

Ночью обитателей офицерской землянки криками «Крамола кругом! Не верьте ему, он предатель!» несколько раз поднимал на ноги переволновавшийся ротмистр — вновь дала о себе знать давняя контузия.

* * *

Всхрапывание лошадей известило о приближении каравана.

— Вашбродь, кажись, едут.

— Встаю.

Оружия привезли на четыре полноценные роты. Промасленные винчестеры были аккуратно упакованы в ящики. Неожиданно для всех, якут привез и ичиги[91]. Каждому по две пары. Теперь, в случае, если одни промокнут, можно будет переобуться в запасные. А самое главное — поберечь сапоги для воскресных построений, на которые они надевали форму, боевые награды, надраивали до вороньего блеска яловые и хромовые сапоги — у кого что сохранилось. В этот день утром строились на небольшом плацу в две шеренги для подъема флага третьего Сибирского полка, спасенного поручиком при отходе из Читы.

С провиантом обстояло хуже. Десятка два коробок с галетами, четыре куля муки, четверть спирта и пуд соли. Именно ей, невзрачной, серой, с бурыми крапинками, радовались более всего. После месячного употребления пресной пищи, ни у кого не оставалось сомнений, что именно она — соль и есть наиважнейший продукт.

В предыдущий приезд якут сплоховал — забыл ее. Зато сейчас, пользуясь моментом, поднял цену. Привез еще тетради, карандаши для поручика: тот писал книгу о последнем зимнем походе Белой гвардии и вел летопись их маленького гарнизона.

— Тут одно железо? Где патроны? — возмутился подполковник, закончив осматривать поклажу.

— Вот, смотрите, — Василий открыл небольшой ящик.

— Ты что, издеваешься?!

— Ваше степенство, патронов в фактории больше нету. Сказали — шхуна привезет. За шхуну платить надо, за патроны тоже мал-мало надо. Золото надо, — сочувственно развел руками якут.

— Ты же говорил, что у них боеприпасов с избытком! — сказал Лосев вроде спокойно, а у самого глаза побелели от бешенства.

— Тогда было с избытком, теперь нету.

— Ну так увози свои железки американцам! Пусть сами воюют. Откуда у нас золото?!

— Куды черт! Так никак. Шхуна пошла. Золото нада, — твердил свое якут.

— Что ты заладил «Золото, золото». Откуда оно у нас?! Похоже вы, ротмистр, были правы — им лишь бы мошну набить, — Олег Федорович с расстройства даже сплюнул.

— Ваше степенство, сердиться не надо, думать надо… Знаю прииск «Случайный». Богатый прииск. Для такого важного дела у них надо золото взять, — тут же услужливо подал идею якут.

Лосев оглядел товарищей. В их глазах горели искорки надежды.

Офицер задумался. Им владели двойственные чувства. Он понимал: прииск, конечно, шанс, и шанс редкий, но это разбой.

Разрешил сомнения штабс-капитан:

— Господин подполковник, такой случай может больше не представится. Не до реверансов! Брать надо!

— Тогда уж не брать, а занять на время, с возвратом, и расписку дать, — наконец согласился Лосев.

— Конечно, конечно! В фактории говорили, старатели большим фартом хвалились, — обрадованно закивал, засуетился якут. — Скоро туда провиант везу. Буду смотреть, потом вместе пойдем, лошадок дам.

Необходимость угождать покупателю, постоянный поиск выгоды обкатали купца, как вода камень. Он стал гладким окатышем, который удобно лежит в руке, не царапает кожу. Якут прекрасно знал русский язык, и своим сородичам за плату писал грамотные письма, запросы, но, чтобы дать собеседнику возможность почувствовать свое превосходство, любил играть роль малограмотного простачка. Именно из этих соображений он и одевался, как бедняк — старый сермяжный кафтан[92] и латаные ичиги.

Русский язык для него был практически родным. Мать прислуживала в семье богатого русского купца. И Василий, играя с хозяйскими детьми, впитал хорошую, грамотную речь.

Лосев, проходя мимо коловшего березовые чурки Дубова, попросил:

— Ваня, сделай милость, взбодри баньку.

— Сей момент, вашбродь — на вчерашних дрожжах она мигом вспрянет. — Казак блаженно улыбнулся, представив, как хлещется пихтовым веником: любил он это дело до крайности.

— Да сам проследи, чтоб угли стлели.

— Помню, помню, вашбродь.

Иван запарил в шайке веники и давай нахлестывать подполковника сразу двумя, да так, что тот застонал от расслабляющего, духмяного жара. После Лосева пошли штабс-капитан с ротмистром и Василий.

Привычные офицеры сразу взобрались на полок. Якут пристроился на чурке. Прогрелись до обильного пота и давай охаживать друг дружку. Чуть пар спадет — так на раскаленные камни с ковша опять летит ароматный настой. И по новой молотятся, счастливо вопя: «Баня — мать родная», «Кто парится, тот не старится». Василий не выдержал, выскочил отпыхиваться:

— Такая мать не нужна, лучше стариться буду, — бормотал он тяжело дыша.

Когда помылись, разопревшие, помолодевшие мужики долго наслаждались заваренным на травах чаем.

«Эх, да нагулялось, наплавалось молодцам», — вывел от избытка чувств ротмистр. Его мощно, дружно подхватили. Вскоре исчезло все, кроме песни. Пели так, что казалось деревья дрожат от мощного рокота слаженных голосов.

У якута перехватило дыхание — такая внезапная, жалость пробудилась в его сердце к этим заброшенным в глухомань служивым, что и самому захотелось вплести свой голос в их стройный хор.

* * *

Чем ближе отряд подходил к прииску, тем чаще натыкались на лежащий в отвалах свежепромытый песок, местами перемешанный с черными углями (по всей видимости, отогревали стылую землю), старательский инструмент: грохота, тачки, бутары.

Из-за наплывавшего с реки тумана видимость в низинах не превышала пяти-семи саженей. Звуки глохли, очертания искажались: все текло, плыло. Наконец из белой мути проступило стоящее на пригорке длинное приземистое строение с двумя печными трубами.

В этот момент над головами путников, раздался оглушительный треск, хлопки тяжелых крыльев, и черный призрак сорвался с дерева. Люди невольно вскинули карабины, но Шалый успокоил:

— Глухарь.

Зайдя под крутояр спешились. Якут остался присматривать за лошадьми, а белогвардейцы сняли ичиги, обули сапоги и одетые по всей форме, неслышной поступью прокрались по росистой траве к бараку. Четверо встали у окон, нацелив в них стволы, остальные подошли к двери.

Дубов осторожно отворил дверь. Посреди барака с перекладины, над столом, свисала тускло светящая сквозь прокопченное стекло керосиновая лампа. Рядом, на чурке сидел и мирно посапывал, зажав между колен бердану, дежурный. Неслышно подойдя к нему, казак выдернул ружье и гаркнул во всю глотку:

— Всем встать! Выходить по одному! Вы окружены!

На дощаных нарах, потягиваясь, зашевелились:

— Что за шутки, Борзой! Наломался, что ль, вчерась? — прохрипел кто-то из дальнего угла.

Вскинув фронтовой карабин с побитым ложем, казак три раза выстрелил в потолок и проревел:

— Молчать! Живо на выход! Перестреляю!

— Тихо, тихо, чего шумишь, не глухие, так бы сразу и сказал, — спокойно отозвался все тот же хриплый голос.

Выходящих тщательно обыскивали. С одного сняли кожаный пояс, заполненный золотым песком, у троих нашли ножи.

Приставив к старателям часовых, Лосев со штабс-капитаном зашли в барак. Золото долго искать не пришлось. Оно хранилось в обитом железными полосами сундуке. Сбив замок, увидели тугие кожаные мешочки, заполненные чешуйчатыми пластинками, и берестяной короб с бесформенными комочками самородков. Прикинули вес — пуда полтора потянет!

У Шалого проявилось завидное чутье на рыжуху: еще около четырех фунтов насобирал из потайных старательских схронов.

Взобравшись на чердак обнаружил связки «мягкого золота» — собольи и беличьи шкурки.

— Летом же пушнину не промышляют, — изумился поручик.

— Так это с зимы висит. Видите, все «выходные», первым сортом пойдут. Похоже, они тута круглый год живут, — пояснил Иван. — Не оставишь же инструмент и барак без присмотра!

Лосев, выйдя к старателям, поправил погонный ремень, и, откашлявшись, объявил, что он, подполковник царской армии, по закону военного времени изымает у них все золото под расписку. Оно пойдет на борьбу с большевистским режимом и будет возвращено артели после установления в Якутии законной власти.

Мрачные старатели слушали молча. Вид казаков и офицеров, облаченных в амуницию и начищенные до блеска сапоги, произвел на них сильное впечатление. Вместе с тем их душила обида, что вот так, без затей, у двадцати здоровых мужиков, отнимают результаты многомесячного каторжного труда.

— А детей малых да баб наших вы, что ль, кормить будете?! — спросил, зло глядя исподлобья на золотопогонников, мосластый, смахивающий на шатуна, старатель.

— Брось жалиться. Вона сколь пушнины оставляем на прокорм, — отрезал Дубов.

Когда мешочки с золотом разложили по вьюкам и уже собирались уходить, рослый, широкий в кости мужик, с густой темно-русой окладистой бородой по самую грудь, сделал чеканный шаг вперед. Весь его облик говорил о недюжинной силе. Вытянувшись по стойке смирно, он чуть было не козырнул, да спохватился — без головного убора ведь.

— Господин подполковник, честь имею обратиться, — раздался уже знакомый хрипловатый голос.

Лосев с удивлением обернулся:

— Обращайтесь.

— Дозвольте послужить делу освобождения Якутского края от большевиков.

— Кто такой?

— Есаул[93] Суворов. Вот, — протянул он свой паспорт.

Лосев взял документ и прочел так, чтоб все слышали:

«Суворов Назар Петрович, 1889 года рождения, великоросс, православный из казаков». Полистал. На следующих страницах стояли штампы, двуглавые печати. Перечислены чины. Последний — есаул.

— Ишь ты, ровня, — прошептал ротмистр.

— Господин есаул, а вы сознаете, что в случае чего красные нас всех повесят, в лучшем случае расстреляют?

— У меня с ними, ваше благородие, свои счеты. В семнадцатом пристрелил агитатора за подстрекательство к отказу от присяги Престолу и Отечеству. В отместку, пока я ночью караулы проверял, жену ночью в постели топорами изрубили. Грудничок двухмесячный без матери стаял и помер у меня на руках, — дрогнувшим голосом произнес старатель.

— Ну что, принимаем пополнение? — обратился к соратникам Лосев.

— Как не принять? Свой человек.

— Вы, господин есаул, из старожильских[94] иль из расейских казаков будете? — поинтересовался Шалый.

— С Уральского казачьего войска я. Можно сказать, с середки[95].

— Стало быть, не из нашенских, но все же не чужой.

Старателей загнали обратно в барак и оставили у дверей двоих всадников — чтобы дать возможность отряду уйти подальше. Тут обнаружилось, что есаул исчез. Собрались было организовать погоню, как он вышел из густого ельника с туго набитой котомкой.

— Вы что, есаул, устав забыли? Ушли без доклада.

— Виноват, ваше благородие. Вещи взял.

Офицер развязал мешок и Лосев увидел сложенную казачью гимнастерку с серебристыми погонами, брюки с алыми лампасами.

— Господа, взгляните, — человек форму сберег! Весьма похвально! — одобрил подполковник.

Уходя долго путали следы. На одной из лужаек, сплошь покрытой кустиками княженики, не устояли — задержались. Малиново-красных ягод на коротких стебельках было так много, что стоило ступить — под ногой растекался алый сок. Княженика похожа на малину, а по вкусу — земляника, только сочнее и слаще. Недаром зовется — княже-ни-ка! Княжна среди лесных ягод!

В гарнизоне поважневший якут подошел к Лосеву и протянул пустой мешочек:

— Ваше степенство, отсыпьте за добрый совет.

— Ох, и хитрован ты, Василий!

— Куды черт — хитрован! Трудно стало жить. Мал-мало зарабатывай надо, — обиделся тот.

Разложив все золото по четырем вьючным сумам и насыпав сверху для маскировки кедровых орешков, якут притянул бесценный груз ремнями к шерстистым бокам низкорослых, мохнатых лошадок. Связал их друг с другом длинным кожаным ремнем и, осмотрев, ладно ли все в караване, заскочил на переднюю.

В дороге, покачиваясь в седле, он по привычке наматывал на палец жидкую поросль бороденки и пел песню о том, какой умный и хозяйственный человек Василий Сафронов. Ни один якут не может сказать, что его голова мхом набита. Скоро его друзья офицеры получат много ящиков с патронами и, когда они побьют красных, Василий опять станет уважаемым человеком. Он знает многих, кто пошел бы драться с красными. И он поможет быстро собрать большую армию, чтобы прогнать большевиков, которые мешают ему, доброму купцу, торговать. Так пел он в своей бесконечной песне. Но пел, на всякий случай, тихо, чтобы никто, даже медведь, не услышал и не разнес по тайге его слова…

Монотонная жизнь обитателей гарнизона стала насыщенной и разнообразной. Утренние построения, рукопашные бои и стрельбы по мишеням приобрели конкретный смысл. Теперь только и говорили о скорой военной кампании…

НЕОЖИДАННОЕ ПОПОЛНЕНИЕ

Якут же в гарнизоне появился только в начале осени.

— Не ругай, ваше степенство, запоздал маненько — болел.

— Патроны привез?

— Шхуна не пришла. Море скоро мерзнет, шхуна не ходи. Лето ждать надо, — ответил купец, щуря и без того узкие прорези глаз.

— Брешет он все, плут толстомордый. Наверняка рыжуху прикарманил, — не сдержался ротмистр Пастухов.

— Куды, черт! Зачем так говоришь? Не слушайте его, ваше степенство. Василий Сафронов честный купец. Золото давал фактории. Вот тебе крест.

— Эх, грому на тебя нет, башка торговая! Божишься и не краснеешь, — не унимался ротмистр.

— Твой ум короче комариного шага, — огрызнулся тот, недобро прищурившись.

— Ты, любезный, язык-то прикуси, и боеприпасы следующим летом доставь в гарнизон без отговорок. Мы с тобой с избытком рассчитались, и ты уговор выполняй! — поставил на место купца подполковник.

— Хорошо, хорошо, ваше степенство, — тут же миролюбиво закивал Сафронов. — Шхуна не пришла, что могу делать? Шхуна придет — патроны привезу. Сердиться не надо. Василий любит, чтобы друзья удоволены были. Все сделаю, что изволите. Вот привез вам жен. Три якутки, две эвенки. Молоденькие! — с подобострастной ласковостью пропел хитрый плут и добавил: — Мужику трудно одному жить. Хорошо, когда всем хорошо!

Василий ненадолго скрылся за деревьями и вскоре вышел с «невестами». Смуглолицые, румянощекие, с черными, до пояса, косами, девушки искоса поглядывали на мужчин карими глазами.

— Ваше степенство, выбирай первым, — елейным голоском предложил, низко поклонившись, Василий.

— Откуда ты их взял?

— Должники рассчитались. Вам дарю — мужчине нельзя без жены. Правильно жить надо. Верно, ваше степенство? Мне соболь за них не надо. Василий добрый якут. Людям всегда хорошо делает, поэтому его все любят… Продукты вот вам еще привез. Посуда еще есть. Бери что надо, рассчитаетесь потом, я добрый, — суетился купец, то и дело ласково улыбаясь насупленному ротмистру.

«Да, дураком я был, что понадеялся на якута. Видел же — каверзный человек. Но и ссориться с ним нельзя. Может, оно и неплохо, что он женщин привел. Все надеялись, что скоро на настоящее дело пойдут, а тут опять осечка. Люди раздражены, задираются — в такой тесноте живем», — пронеслось в голове Лосева. Вслух же сказал:

— И то верно — целый год впереди.

Офицеры и казаки, забыв про патроны, невольно приосанились.

— Ваше благородие, девки-то хороши! Вон какие ладненькие да миленькие. Дозвольте мне вон ту взять? — быстрее других нашелся прыткий Шалый.

— Не спеши. Это дело серьезное и все должно быть обоюдно, с взаимного согласия, без понуждения. Пусть поживут, к нам присмотрятся, мы к ним, тогда и решим, — возразил Лосев, которому тоже приглянулась красивая якуточка.

— А как без венчания? Грех ведь, — заволновался набожный юнкер Антон Хлебников. Его большие серые глаза смотрели на командира вдумчиво и преданно. Тонкие правильные черты благородного лица говорили о том, что у юноши чуткая, нежная душа.

— Не беспокойтесь, юнкер. Что в уставе сказано? В военное время старший чин всему голова. Так что я у вас один во всех ипостасях. Повенчаю как-нибудь с Божьей помощью.

Уже через два дня Лосев построил гарнизон и, чтобы избежать конфликтов, попросил девиц самим выбрать спутников жизни — кому кто по сердцу. Те, как сговорились, указали на него. Тогда подполковник подошел и галантно подал руку понравившейся якутке. Остальные девицы выбрали четырех казаков. Практичным женским умом они безошибочно определили, что с ними не пропадут.

* * *

Минуло три года. Поселение стало не узнать. Офицерам, обученным в кадетских и юнкерских училищах только воевать, крайне повезло, что в отряде были выходцы из казачьего сословия: эти люди не только имели наследственную привычку преодолевать любые трудности, но и умели делать буквально все.

Когда в гарнизоне появилось пять супружеских пар и встал вопрос — где жить? — казаки сразу принялись за дело. Свалили на склоне горы, прямо напротив землянок, кондовые кедры. Обрубив сучья, спустили хлысты[96] по каткам вниз. Ошкурили, окантовали. Мастерски выбрали четверти, срубили в верхнюю чашу углы с выпуском.

На нижние венцы использовали лиственницы, спиленные на болоте в полнолуние. Такие бревна не поддаются гниению и, делаясь с годами все крепче, служат веками.

Офицеры были только на подхвате: принести, подать, подержать. Из них лишь есаул и мичман умели работать топором.

Собрали на мох два первых сруба-крестовика. Больше до снега не успели. Двускатные крыши на них возвели тесовые. Окна для тепла прорубили маленькие: в два бревна высотой. Дубов не удержался и украсил их наличниками с долбленными узорами. Для пола и потолка напилили плах. Из дикого камня сложили большие печи. Напротив устья оборудовали закуток для готовки еды. За боковой стеной печи устроили примост для спанья, выше — полати. Посреди горницы — стол. Вдоль стен неподвижно укрепили широкие лавки, над ними, выше окон, полки для мелких предметов домашнего обихода. Двери, чтоб не пробил мороз, обили с двух сторон шкурами.

В сенях лестница на чердак и кладовая — клеть для хранения продуктов. Дома получились ладные, как опрятно одетые детишки: любо посмотреть.

Женщины, наученные казаками, скоблили полы так, что те сияли. В дальнейшем дважды в год, перед Покровом и Пасхой, мыли в домах и стены. А перед Святой Троицей мыли их и снаружи.

В следующее лето поставили еще четыре избы. Всего получилось шесть: пять для семейных и одна, побольше, для холостяков. Поселение, по предложению поручика, обнесли для порядка и безопасности высоким заплотом: ему больно хотелось, чтобы их гарнизон походил на настоящую крепость.

У домов на припеке весной копали гряды. Сажали лук, редьку, картошку. Дубов собрал в лесу несколько пчелиных роев и расселил их в заранее подготовленные колоды. К осени соорудил омшаник. Кроме того, вблизи полян, богатых медоносами, выдолбил в нескольких кедрах полости. Место, через которое вырубал дупло, плотно закрывал деревянной вставкой. Вовнутрь вешал остатки сот. В период роения пчелы-разведчики быстро находили надежные, теплые жилища и приводили в них рои. Уже следующим летом меду накачали столько, что еще с десяток пудов выделили на обмен с Василием.

Зверя тоже добывали в достатке. Чтобы шкуры не пропадали, казак Шалый стал их выделывать, а супружница Ульяна[97] шить из кожи для обитателей гарнизона одежду и обувку. Как-то Федот выделал шкуру добытого в берлоге медведя и попросил Ульяну сшить из нее душегрейку, но та замахала на него руками:

— Чур, тебя, чур! Наденешь эту шкуру, за тобой его дух придет. Накажет за то, что убили амаку. Не надо носить шкуру амаки, худо будет.

Купцу Сафронову в обмен на мануфактуру, соль и инструмент они теперь, кроме даров тайги, сдавали излишки сыромятины и меховую одежду.

Про патроны уже и не поминали. У того всегда был один ответ — «шхуна не пришла» и он, для пущей убедительности горестно вздыхая, широко разводил руками. Белогвардейцам же ссориться с якутом было нельзя. Он хоть и обдирал их, как липок, — все из осьмины норовил четвертину вытянуть, но необходимым обеспечивал. Что ни закажешь, все доставит.

Порой гарнизонных все же посещали робкие мысли выйти, сдаться на милость властям. Но, послушав в очередной раз рассказы якута о том, какие суровые приговоры выносят даже тем, кто всего лишь сотрудничал с белыми, они быстро улетучивались. Люди понимали, что купец может и приврать, чтобы не потерять выгодных покупателей, но все равно было боязно.

Оставшиеся без женщин холостяки, уже на второй год стали просить якута привезти для них невест, но тот почему-то упорно отказывал.

Особенно донимал купца ротмистр.

— Василий, выручи! Окажи милость — мне хоть косую, хоть кривую. А то ведь помру, так и не посеяв семени, как будто и не жил на земле. Страшно мне это. Сколько скажешь, уплачу, выручай!

Но якут, против обыкновения, был тверд и непреклонен. Дело в том, что один из его должников пожаловался участковому милиционеру: мол, Сафронов Василий дочь — красавицу на год взял за долги и никак не отдает. Еле выкрутился. Пришлось самому одаривать жалобщика, чтобы тот говорил, что дочь у больной тетки живет — смотрит за ней. Тогда Василий не на шутку струхнул и дал зарок больше живым товаром не заниматься.

* * *

У Антона Хлебникова отец был священником, и ему с малых лет вплоть до кадетского училища приходилось замещать то заболевшего пономаря, то подьячего, то звонаря и постоянно петь на клиросе. Приученный к твердым церковным порядкам, юнкер и здесь старался регулярно выполнять установленные обряды, читал ежедневные псалмы, молился за здравие обитателей гарнизона. Постепенно к нему начали присоединяться и другие. Один лишь штабс-капитан формально, как бы из солидарности. На главные напрестольные праздники собирались, как правило, в доме командира.

Перед рождением первого младенца срубили ладную часовенку. Лосев поставил в ней свой походный складень. Вместо лампадки повесили плошку с фитильком из скрученных прядок лишайника, и в дальнейшем каждое воскресение вели службу там.

Попервости эти службы воспринимались как привычные офицерские собрания. Но юнкер, знавший наизусть почти все Евангелие, всегда к месту рассказывал что-нибудь из жития святых, пел красивым голосом псалмы. Так исподволь и служба по чину наладилась.

Лосев как-то даже пошутил:

— Ты, юнкер, среди нас самый молодой, а уже учительствуешь.

— Господин подполковник, Боже упаси, я не учительствую. Просто пытаюсь донести до всех слова Господни. Вы же знаете, что все мои предки священнослужители.

— Ты не обижайся, я ведь одобряю твои старания. Помнишь, как у преподобного Серафима Саровского: «Учить других — это как с высокой колокольни бросать камни вниз. А самому исполнять — это с мешком камней на спине подниматься на эту самую колокольню. Посему, чтобы тебя слушали, сам первым исполняй все, чему учишь». Ты для нас в этом смысле — образец.

В один из вечеров, когда холостяки собирались ложиться спать, ротмистр с юнкером вышли на крыльцо. На небе сияла луна, где-то вдали настойчиво гукал филин.

— Хорошо-то как, почти как дома, — сказал Пастухов и повернулся к Антону:

— Я сегодня внимательно слушал твою проповедь о со — вести. Говоришь верно, но от того безумия, что охватило Россию, просто оторопь берет. Мы боролись за правое дело, а проиграли большевикам. Как Господь мог допустить победу воинствующих богоненавистников?

— Я тоже об этом часто думаю. Знаете, у меня из головы не выходит разговор с отцом, состоявшийся в девятнадцатом, когда заехал к нему в Самару. Так вот, он убежден, что в мире всего поровну: есть день и ночь, есть плохие люди и хорошие, так же и у Бога есть супротивник — диавол. Он властвует под землей, а Бог на небесах. Земля же — поле их брани, на коем они сражаются за наши души. Бесы долго разжигали в нашем народе жажду перемен, и мы поддались им. Господь и решил — хотите жить по законам зла? Пожалуйста — мешать не буду, но сами потом расхлебывайте то, чего возжелали.

— Любопытно! То, что Бог и диавол равны по силе, думаю, верно. Иначе как объяснить то, что диавол по сей день не побежден? Ты и сам, наверное, замечал, что тем, кто не покоряется ему, он старается создать на земле самые тяжелые условия и, постоянно нашептывая: «предай, отними, обмани», пытается сбить с пути праведного. А заложившему ему душу — начинает помогать изо всех сил. И те, кто послабже духом, уступают. Рассуждают: есть ад или нет — неизвестно, пусть я и грешен, но сейчас мне хорошо и ладно. Не задумываясь, что ждет после смерти.

— Наш полковой по этому поводу сходно говорил: «На кривде можно дальше уехать, чем на правде, но взыщется потом сторицей».

— Господь отправляет нас на землю для испытания. Выстоишь — вернешься в Божье царство, а нет — прямая дорога в геенну огненную.

* * *

Вечера холостяки чаще всего коротали за разговорами. К ним на огонек заглядывали и семейные. Порой посиделки затягивались за полночь: у каждого за плечами была интересная, полная ярких событий жизнь.

Предпочитали говорить о детстве, о родительском доме. Это объединяло и поддерживало дух братства. Но как ни старались избегать воспоминаний о революции, о Великой[98] и Гражданской войнах, все равно нет-нет да и сворачивали к этой кровоточащей теме…

— Что-то Шалый который день не заглядывает. Без него скучновато, — обронил мичман, срезая нагар с фитиля светильника.

— Опять, поди, полы драит, женушка-то у него на сносях. Сходи помоги, коли соскучился, — с улыбкой откликнулся поручик Орлов. Он был, что называется, книжник. Благородный, элегантный и вместе с тем несколько высокомерный молодой человек. При этом в боях показал себя столь отважным и грамотным офицером, что генерал неоднократно отмечал его в приказах.

— Это запросто! Мне на флоте, знаешь, сколько драить пришлось!

— Послушай, мичман, ты ведь вроде из землепашцев. Рассказал бы, как морским волком-то стал.

— А что рассказывать? Ничего романтичного. Наша семья по переселенческой программе в 1911 году переехала с соседями из Костромской губернии в Уссурийский край, в поселок Терней. Это на берегу Японского моря. Как и многих, батю поманило обещание департамента безвозмездно выделить 100 десятин[99] земли по выбору. К тому же проезд оплачивали, да еще в дорогу на каждую душу выдавали по полтине золотом и пуду зерна.

Отец с соседями набрали на новое место столько инвентаря, машин, скарба и скотины, что пришлось к нашему вагону прицеплять еще открытую платформу и телятник.

Земли на новых местах оказались плодородными. Урожаи получали отменные. Построили на ключе общую мельницу. Пасека разрослась до двухсот семей. Дичи вокруг было столько, что иной раз стреляли прямо со двора. Про рыбу уж и не говорю. А за мануфактурой ездили в Харбин. Там товар был дешевле — таможенными пошлинами не облагался.

В достатке жили. У одних он был больше, у других меньше — кто как смог развернуться, но никто не бедствовал. Да и грех было жить по-иному — море и суша кормили с избытком. Имелись, конечно, и лодыри, хотя и им вольготно жилось. Не считалось зазорным отвесить такому нескладехе меру муки. Наперед знали, что долг не вернет, но давали. И не подозревали тогда, что подкармливаем на свою голову тех, кто в восемнадцатом году, оказавшись в комбедах, нас же, своих благодетелей, достигших достатка упорным, каждодневным трудом, придут раскулачивать.

— Что верно, то верно: мы сами взрастили опору для большевиков — постоянно такого рода бездельникам подавали, жалеючи. Я не про тех, кто увечный, — такому дать святое дело. А про любителей жить за счет других, — согласно закивал ротмистр. — Извини что перебил.

— Когда дошла весть, что началась война с Германией, хотя переселенцев не трогали, отец собрал нас и сказал: «Не гоже нам, пятерым здоровым мужикам, в стороне оставаться — кому-то надобно на фронт идти».

Поскольку из всех только я был холостой, я и вызвался. В шестнадцатом году закончил во Владивостоке мореходку и с той поры на флоте. В двадцать первом наш миноносец подорвался. Меня после санчасти откомандировали на охрану складов на острове Русском. Как услышал про набор Пепеляевым добровольцев в Якутскую экспедицию, так сразу и записался. А дальше вы знаете.

— Так получается, что мы с тобой, мичман, почти земляки. Я ведь из Ярославской губернии, — неожиданно присоединился к беседе обычно помалкивающий поручик Орлов. — Господа, вы будете смеяться, а мне почти каждую ночь снится наше родовое поместье. Будто брожу я то по усадьбе, то по аллеям старого парка… Все дотла сожгли! Другом нашей семьи был художник Нестеров, и четыре картины, что он отцу подарил, в огне погибли. …Непонятна эта страсть к разрушению. Почему бы не устроить там, скажем, школу? Сжигать — кому польза?

— Сейчас плачемся, а ведь сами радели о демократии! А надо было на корню давить большевистскую заразу, — с горечью заметил штабс-капитан.

— И все же элемент демократии необходим, — возразил поручик.

— Какая к черту демократия?! Хотите пример демократии? Вот послушайте. В бою под Уфой, в рукопашной красноармеец с криком «Подыхай, барин!» воткнул мне в легкое штык. Хотел еще пырнуть, да я его саблей успел по шее полоснуть. Он упал и тут я разглядел, что это наш садовник. В глазах злоба, хрипит от крови: «Будь ты трижды проклят!» Каково! А мы его во Франции обучали и на именины всегда одаривали. Вот и вся демократия, господа! — с болью вспомнил штабс-капитан Тиньков.

— Уфу же тогда красные взяли. Как выбрался-то? — поинтересовался ротмистр.

— Башкир сердобольный на своей заимке выходил. Когда окреп, купил у него лошадку, сани, мужицкий армячок и тулуп, а борода к тому времени отросла, и на восток двинул. Выбрался к Транссибу. Там сколько ехал вдоль насыпи, столько и видел промерзшие трупы людей, коней. Лежат, припорошенные снегом, где смерть настигла. Телеграфные провода оборваны, на ветру болтаются. На путях брошенные эшелоны: вагоны с выбитыми стеклами, искромсанные снарядами теплушки. И в них заледенелые трупы. Множество больных и раненых, не способных двигаться, так и замерзли — кто на полках, кто в проходах.

Что, думаю, делать? Зашел к обходчику, тот говорит, что так до самого Омска. Решил, была не была, двум смертям не бывать, одной не миновать — поехал на своей лошадке дальше. И добрался-таки до наших частей и сразу с ротой стрелков был отправлен в Харбин. Сопровождали спецгруз — ящики с останками Великих князей с алапаевской трагедии[100].

— А я, господа, поначалу даже обрадовался, когда свершилась Февральская революция и царь отрекся от престола, — признался ротмистр Пастухов. — Да и не только я — устали от бездарных и несуразных приказов военного министра. Верил, глупец, в хорошую жизнь, хотя и страшновато без монарха было.

— Но и Львов и Керенский не сумели остановить развал. Огромная, мощная империя превратилась в неуправляемый хаос. Народ, забыв о Боге и Отечестве, пошел за кучкой авантюристов, бросивших соблазнивший голытьбу клич «грабь награбленное», — вступил в разговор есаул.

— А я сразу не принял революцию. И сердце, и разум противились. Я монархист. Жизнь положу за царя… это, господа, без позы. Временному правительству не присягал, — объявил поручик Орлов.

— Чувство долга, верность присяге, конечно, похвальны, но и мы Отечество не предавали, — ответил несколько смущенный ротмистр.

— То, что мы — офицеры, сошлись в схватке с коммунистами, это естественно — спасали страну от крушения. А отчего брат на брата, сосед на соседа пошли? Вот непостижимая загадка! — задумчиво произнес юнкер.

— Ничего загадочного. Ответ на поверхности — зависть! Все враз захотели быть богатыми. И пошло: сплошное воровство, разбой. Как же — у соседа добра больше — надо отнять. И не хочет такой взять в толк, что сосед-то работал, как проклятый, а не в трактире со стопкой водки сидел, — вскипел есаул.

— Так много было и тех, кто не пьянствовал, а из нужды не вылезал. Я хорошо татар, башкир знаю — у них бражничать вообще не принято. Так и они бедствовали, — возразил ротмистр.

— Конечно, дело не только в зависти и лени — можно подумать, будто их прежде не было. Ноги наших бед растут еще из 19 века. Тогда в России стал насаждаться принцип личной свободы, который, к сожалению, в нашей стране из-за незрелости общества обратился в губительное зло. Яркий пример — убийство Александра II. Человек отменил крепостное право, начал проводить демократические реформы, а народники, сами же ратовавшие за все это, таким образом «отблагодарили» его, — парировал Лосев.

— Это верно — демократия пока не для нас, — подтвердил штабс-капитан.

— Ну почему же? Демократии нужно учиться. Тут не без ошибок. А держать народ в железных рукавицах, диктовать каждый вдох и выдох — получим совершенно неспособную к самостоятельному существованию массу. Если бы Столыпину дали довести реформы до конца, то, я в этом уверен, никакой катастрофы не произошло бы и Россия могла стать сильнейшей державой, — упорствовал поручик.

— Согласен с вами, ведь кто Столыпина убил? Опять же народовольцы, которые как раз и испугались укрепления страны — рыбка-то только в мутной воде ловится. Все это происходило при явном попустительстве чиновников, лишенных Столыпиным возможности обкрадывать казну, как прежде, — подтвердил Лосев.

— Это они сами себя так возвеличили — народовольцы, а я бы назвал их своевольцы — убили человека, который так умно, рачительно и некорыстливо российское хозяйство повел, — опять сердито пробурчал есаул.

— За то и убили, что честно и с любовью служил Отечеству — науськали наши же казнокрады. Верно говорят: «Сеющий ветер пожнет бурю». Так и случилось, — откликнулся ротмистр.

— Но и монархию не нужно, друзья, идеализировать. Революция не была случайностью. Царь, возможно, человек хороший, но правителем оказался никудышным. В одну войну ввязался, вторую. Обескровил, истощил страну, а потом, в критический момент, вместо того, чтобы власть употребить, бесхарактерно отрекся от престола. Вот Петр Великий, когда России было тяжело, лично дрался в рядах своих войск, и люди верили ему и шли за ним! Мы запутались в вечных вопросах: что правда, что ложь, кто виноват и что делать? Для меня теперь совершенно очевидно, что в Гражданскую выбор шел между двумя равновеликими неправдами. Мы защищали одну неправду, приведшую к революции от другой, разрушившей страну и выкосившей самый плодородный слой общества, взращивавшийся веками. К сожалению, не нашлось в России силы, которая привела бы ее к той единственной, устраивающей всех, правде, — высказался, как бы подводя черту, подполковник.

— Верно! Жизнь — это река, у которой два берега: берег добра и берег зла. А между ними множество течений. Одни несут к берегу добра, другие к берегу зла. Нашу же страну подхватили потоки, несущие прямо в преисподнюю, — добавил юнкер.

— Русский всегда идет вперед. Но иной раз к обрыву, — начал было есаул, но подполковник его перебил:

— Господа, довольно демагогии! Есть факт — большевики победили. И от того, что вы сейчас с умным видом рассуждаете, нужна демократия, не нужна демократия, ничего не изменится! Давайте лучше подумаем о том, как нам жить дальше. Ведь мы оказались изгоями в своей собственной стране, и даже хуже — объявлены ее врагами.

— Крамола кругом! — вдруг закричал ротмистр Пастухов, дико вращая глазами.

— Тихо, тихо, господин ротмистр! Не волнуйтесь — зачинщиков уже арестовали, порядок в полку восстановлен, — привычно успокаивал его штабс-капитан, выводя контуженного на свежий воздух.

На крыльце Пастухов принялся отчаянно растирать лицо. Буйная растительность, забывшая бритву, закрывала всю его физиономию, оставив в неприкосновенности лишь губы, нос и горящие безумным огнем глаза, да на голове поблескивала загорелая лысина.

— Проклятая контузия! — Ротмистр расстегнул тугой воротник, глубоко вздохнул несколько раз. — Отпускает… благодарствую. Волноваться совсем нельзя… Идите, я немного подышу, — оправдывался он, виновато улыбаясь.

ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА

С появлением в гарнизоне женщин его обитатели разделились на два дружественных, но с разными интересами лагеря: холостяков и семейных.

Последних установившаяся, размеренная, полная домашних забот жизнь устраивала. Лосев, правда, иногда тосковал по семье, оставшейся во Владивостоке, но вместе с тем понимал, что шансов соединиться с ней практически нет, а якутка Соня души в нем не чаяла и родила ему двоих замечательных мальчиков. Один уже помощник — носит по одному полешку дрова к печи, второй вьюном в зыбке ворочается, подвесом поскрипывает.

Холостяки же чувствовали себя несколько обделенными. Им тоже хотелось, чтобы рядом была заботливая женщина, которая даст продолжение роду. Постепенно они стали склоняться к мысли, что единственный способ исполнить это желание — эмиграция. В Китай или Русскую Америку — уж как получится. Осуществить это можно было только выбравшись на побережье Охотского моря. Там они рассчитывали отыскать друзей мичмана по мореходке и с их помощью нанять судно. Но прежде следовало запастись золотом в достаточном количестве: каждый уже строил радужные планы.

Штабс-капитан мечтал разыскать оставленную в Харбине семью и заняться разведением скаковых лошадей, да таких, чтобы все призы были его. Близнецы Овечкины просились к нему конюхами. У мичмана программа была попроще: купить домик с землицей, жениться и заиметь кучу детей. Юнкер грезил служением Богу в православном храме.

С конца мая, лишь только на ближней речушке сошел лед, они, а с ними за компанию и женатые казаки занялись старательством.

У холостяков, не обремененных семейными заботами и живших коммуной, рыжуха прибывала намного быстрее. И не удивительно — они посвящали промыслу практически весь световой день.

Старательская работа сама по себе незатейливая, но требует отменного здоровья и выносливости. Стоять часами в студеной воде, от которой уже через минуту ломит ноги, не каждому по силам. Икры, покрытые синими узорами вздутых вен, багровели. Суставы, особенно на ногах, опухали. К концу дня их ломило так, что приходилось каждый вечер прогревать в жаркой бане. Если и это не помогало, тогда уж ничего не оставалось, как томиться несколько дней на теплой печи.

Жалея мужей, женщины из выделанных шкур тайменей сшили непромокаемые бродни. (Крепкие нитки они получали из сухожилий: разминали их руками и, отделив самые тоненькие волокна, брали две и, старательно мусоля слюной, сучили на голом колене.) Женатики, надев под бродни меховые чулки, могли спокойно мыть золото весь день. Для того чтобы рыбья шкура не рвалась об острые камни, поверх бродней они натягивали еще короткие ичиги из лосиной сыромятины, пропитанной медвежьим жиром. Такая обувка оказалась столь практичной и теплой, что и холостяки заказали ее.

Для своих мужей женщины вышивали на голенищах замысловатые узоры и окрашивали рыбью кожу кто в желтый цвет — отваром коры ольхи, кто в красный — лиственницы. А чтобы краска не смывалась, в отвар добавляли порошок из рыбьей икры. У холостяков бродни были попроще: не расшитые и не крашеные.

Добыча на речушке падала, и, сдружившиеся Суворов с Пастуховым, решили попытать счастье на притоке, верстах в двух от первых промывок.

Начали прямо с устья. Есаул первым зачерпнул галечник лотком — небольшим корытцем, выдолбленным из ствола тополя, с пологими краями и поперечной канавкой посредине. Покачивая его на руках в проточной воде, он смывал песчинки и камушки до тех пор, пока в бороздке не остались только крупинки тяжелого желтого металла. Полученный «улов» порадовал. В следующем заборе он оказался еще больше. Хмелея от азарта, Суворов заорал:

— Ротмистр, быстрей сюда!

Сверкая загорелой лысиной, обрамленной венчиком седеющих волос, Пастухов подошел, гордо неся свою добычу, тускло поблескивающую на дне проходнушки, застеленной, для сбора самых мелких частиц, ворсистым куском шинельного сукна. Она оказалась заметно больше.

— Ну, ты даешь! Превзошел учителя! — восхитился есаул.

Золото тут напоминало хорошо отшлифованные сплюснутые зернышки, тогда как на старом месте оно имело вид тонких чешуек.

Как-то, намыв за день желтых зерен меньше обычного, Суворов по дороге в гарнизон пробубнил:

— Мы думаем, что ищем золото. Нет, это оно ищет нас: чем больше его имеешь, тем вернее ему служишь. Я ведь к вам когда пошел, надеялся от этой болезненной страсти избавиться. Ан нет, не вышло — и тут достала.

До морозов намыли рыжухи около пуда. На каждого получалось почти шесть фунтов. По расчетам, этого должно было хватить для устройства жизни на новом месте. Решили трогаться в путь, как только сойдет снег.

Мешочки же с золотым песком каждый день упрямо напоминали обитателям гарнизона о долге перед старателями прииска Случайный. Теперь-то они хорошо представляли, какого труда стоило тем намыть изъятые два пуда. Больше всех терзался угрызениями совести подполковник. Честь офицера, укоренившаяся в сознании с кадетского корпуса, каждодневно укоряла его. В конце концов он пригласил всех на совет.

— Господа, я собрал вас, чтобы обсудить один, довольно щепетильный вопрос. Держать слово, данное артельщикам, или махнуть на наше обязательство рукой?

Офицеры, уже настроившиеся по окончании зимы выбираться к морю, приуныли: если возвращать долг, то их эмиграция отложится как минимум на год, а то и два. Пойти на это было непросто, особенно холостякам, но большинство, не без внутренней борьбы, все же согласилась, что нарушать слово офицера, им не к лицу. Более других ратовал за возврат долга есаул. Ему, как никому другому, было известно, что значило для старателей и их семей реквизированное золото.

После принятия этого мужественного решения договорились в дальнейшем намытое делить на две равные части. Одна в общий котел, а вторая на личные нужды.

Наступивший сезон отработали как заведенные и, сами того не ожидая, к осени собрали необходимое количество золотого песка и самородков. Выручила богатая золотоносная жила. Только на ней за две недели намыли почти пуд шлихового золота.

На прииск отправили Суворова с Дубовым. Барак они нашли легко. Тот, правда, стал раза в три короче и выглядел совершенно заброшенным. Отворили дверь — ни души.

— Неужто разъехались? — расстроился Суворов.

— Да нет, кто-то живет. Вон чайник на печи, вода в ведре чистая. Но надо бы разобраться, кто здесь теперь хозяйничает, — произнес рассудительный Дубов.

— И то верно. Только давай, от греха подальше, в лесочке покуда затаимся.

Вечером объявились-таки хозяева — трое усталых оборванцев с пегой, понурой собачонкой. Есаул признал товарищей.

— Саватей! — окликнул он по имени одного из них.

Тот удивленно уставился на человека в казачьей амуниции.

— Суворов, ты что ль?

— Кто же еще?! А где остальные?

— Мы тута одни. Как основная рыжуха кончалась, так и разошлась артель. На соседний прииск подались. А мы так и моем тута. Барак токо укоротили, штоб помене топить. Зимой соболя промышлям… Ты-то как? Поважнел вроде.

— Слава богу! Грех жаловаться. Мы к вам от подполковника с порученим долг вернуть.

Старатели вытаращили глаза.

— Оно как понимать, неужто все принесли?

— А то как же — взаймы ведь брали. Только как с остальными быть? Далеко тот прииск?

— Не больно. Я за день доходил, — ответил Саватей.

— Отлично! Отнести долю ребятам сможешь?

— С превеликой радостью… Ужель не шутишь?

Есаул вынул из котомки четыре тугих, увесистых мешочка:

— Вот ровно столько, сколько брали.

Старатели онемели. Потрясенные честностью офицеров, они долго стояли истуканами, боясь прикоснуться к неожиданно свалившемуся богатству.

— В акте распишитесь все трое, — ткнул пальцем в бумагу Суворов. — И остальным долю отдайте по-честному. Да не шалить. Про обман все едино узнаем. Руки повыдираем, ежели что.

Пока разговаривали, к собачке подбежали два длинноухих зайчонка-подростка и легли у ее ног. Та сразу оживилась и принялась тщательно вылизывать их. У Суворова с Дубовым от изумления глаза сошлись на переносице.

— Что, дивно? И мы дивились, когда Мулька весной их притащила. Видать, зайчиху-то задавила, а мальцов пожалела. Сама щениться уж не могет, а понянчить малых еще охота. Все лето возилась с ними. Насилу выходила. Оне так тута и живут. Нам-то хорошо: коль сильно прижмет — провиант под боком.

— Да вы что? Как можно?! Они к вам, как к родителям, а вы — «провиант»! Не по-христиански это, — заволновался Дубов.

— Да эт так, к шутейному слову пришлось… Сами к ним прикипели. Другой день как нету, так переживаш, будто за дите малое, а прискочут — праздник, — оправдывался старшой.

* * *

Вернув долг, офицеры почувствовали, что с плеч как будто свалилась огромная тяжесть. Теперь они могли с чистой совестью готовиться к отъезду. Всю зиму только и делали, что перебирали вещи, решая, что взять с собой, что оставить. За время жизни в гарнизоне каждый успел окружить себя не только нужными, но и милыми, дорогими сердцу вещицами. Получалось, как ни крути, вместе с харчами, оружием, боеприпасами груза у каждого из них набиралось по три-четыре пуда.

— И как мы с такими торбами потащимся? — заныли братья Всевлады.

— Может, заплатить якуту, чтоб на лошадках довез? — предложил юнкер.

— До побережья-то он нас довезет, а кто знает, сколько времени там мыкаться придется, пока судно наймем? Могут и арестовать, — высказал свои опасения есаул.

— Господа! Предлагаю построить струг и, спустившись по реке, дрейфовать вдоль береговой линии? — подал смелую идею мичман. — Рано или поздно кого-нибудь зафрахтуем. Василий говорил, что американцы несколько новых факторий открыли. А не повезет, так на том струге на Сахалин махнем. Компас у меня есть, парусину Василию закажем.

— Хорошо придумал! Тогда и золото сэкономим, — обрадовались дураковатые Овечкины. Они оба имели звание унтер-офицеров, но самодовольства хватило бы и на более значительный чин. Зато оно ограждало их от излишних переживаний и сомнений.

Эта идея остальным тоже пришлась по душе.

Лосев, узнав о намерении товарищей, поддержал их и пообещал выделить на подмогу двоих казаков, в плотницком деле сведущих.

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

Небольшой струг заложили в конце апреля, в семи верстах от гарнизона, на берегу реки, несущей свои воды в Ламское море. Лес для постройки готовили там же. Чтобы не тратить драгоценное время и силы на переходы, ночевали на «верфи». Из наносника — сухих стволов, выброшенных на косу половодьем в предыдущие годы, соорудили временную хижину.

Вставали чуть свет. Работа, в предвкушении новой жизни, спорилась. Солнце, ненадолго прятавшееся за цепью синих гор, каждое утро спешило вскарабкаться повыше и выплеснуть потоки света и тепла на корабелов и начинавшую оживать тайгу. Из-под снега вытаивали гроздья темно-красной брусники, оголялись влажные лысины береговых валунов. Веяло бодрящим запахом живительной сырости.

Через две недели от обнажавшейся земли стал подниматься пряный теплый парок. Склоны гор усеяли неяркие первоцветы. От цветов, отмякшей хвои, набухших почек исходил волнующий аромат. Пение птиц и журчание сотен ручейков сливались в один торжественный гимн, славящий пробуждающуюся жизнь.

Радуясь весне, казаки распевали старинные, еще дедовские песни:

Жаворонки, прилетите,

Красну весну принесите!

Нам зима надоела, весь хлеб переела!

Всю куделю перепряла,

Всю солому перемяла…

Питались кораблестроители тетеревами, токовавшими поначалу в соседнем березняке, а затем среди кустов на опушке. Волнительно было входить в эту рощу ранним утром, когда она наполнялась брачными песнями петухов с характерным глухим шипением на конце «чу-фыш, чу-фыш». Им, робкими чистыми переливами ручья, издали отвечали курочки: «кр-лью, кр-лью».

Доверчивые птицы, несмотря на ежедневные потери, и не думали покидать рощицу. Облепив ветки, сидели-висели кто боком, кто вверх ногами, и часами склевывали разбухшие почки. Переступая по веткам и вытягивая после выстрела шеи, они удивленно вертели головами и слетали с дерева лишь когда стрелок выходил из укрытия, чтобы поднять очередного петуха с лирообразным хвостом. Курочек не стреляли — им скоро высиживать потомство.

Доски для бортов и брусья для остова будущего судна распускали на козлах. Брусья партиями складывали в яму, обмазанную глиной и заполненную речной водой. Потом в костре докрасна калили валуны и сталкивали их в «котел». Пробыв в горячей воде с полчаса, лиственничные брусья становились мягкими и податливыми. Из них тут же на специальных щемяках гнули каркас, а согнув, укладывали под напряжением в тень для просушки. Когда брус высыхал, он сохранял установленный изгиб навечно.

Работалось радостно, дружно. И как-то так выходило, что любое дело, любая деталь, заготовка получались с первого раза. Казаки были отменными плотниками и управлялись топором не хуже, чем шашкой. Доски в борта легли одна к одной, словно влитые. Установили и мачту. Квадратный парус приготовили, но решили пока не ставить — на речке в нем нужды не будет. Когда струг немного подсох, его просмолили: дно сплошь, а борта по стыкам. На края бортов приладили упоры для весел-гребей.

Команда состояла из восьми человек: штабс-капитан Тиньков, есаул Суворов, ротмистр Пастухов, мичман Темный, прапорщик Орлов, юнкер Хлебников и два унтер-офицера — близнецы Овечкины.

Отплыли в Вознесение, что на сороковой день после Пасхи. Большая вода понесла их встречь солнцу с такой скоростью, что экипажу оставалось только, налегая на греби и кормовое весло, огибать лобастые камни, торчащие из покрытой упругими завитками водоворотов реки.

Пришедшие проводить товарищей казаки вместе с Лосевым и его женой едва успели прощально махнуть, как струг с новоиспеченными матросами и мичманом, гордо восседавшим на корме в полинялой фуражке с золотым крабом на околыше, скрылся за поворотом.

— Ой, страх какой, — с дрожью в голосе прошептала Соня, прижавшись к мужу, чем вызвала некоторое замешательство у того. Еще бы! Удивиться было с чего — новая жена всегда отличалась сдержанностью и невозмутимостью. Казалось, не существовало такого события, которое могло бы взволновать ее, а тут вдруг столько эмоций.

Поначалу Лосев, уставший от неустроенности быта, относился к ней как к домработнице — в его сердце все еще теплилась надежда на воссоединение с семьей, оставленной во Владивостоке. Однако молодая якутка так заботливо и ненавязчиво ухаживала за ним, что он постепенно привязался к ней.

* * *

В первый день, благодаря высокой воде, экипаж прошел почти шестьдесят верст — прибрежные виды менялись с калейдоскопической быстротой. Мелькали каменные утесы, щетинящиеся лесом крутобокие горы, склоненные к воде деревья. Возбужденные необычностью обстановки и удачным началом сплава, офицеры (пятеро из них впервые оказались на судне) то и дело нахваливали мичмана за хорошую идею. Пешком, пусть даже с лошадками, они в лучшем случае прошли бы не более тридцати верст, да еще умаялись бы вусмерть. А тут благодать — река несет так, что только успевай рулить.

На следующий день после полудня послышался нарастающий гул. Мичман встревожился: догадывался, что это может означать. Отдав команду грести к берегу, сам влез на рею мачты. С нее попытался разглядеть, далеко ли пороги, но скалистый выступ закрывал обзор. Скорость течения нарастала, и гребцы, хотя и прилагали все силы, никак не могли вырваться со стремнины. За утесом русло выпрямилось, и река, словно стрела, выпущенная из туго натянутого лука, устремилась туда, где поток, обрываясь, исчезал в клубах водяной пыли.

Зрелище перед людьми разворачивалось сказочное и жуткое одновременно. Где-то под аркой радуги, перекинутой через речку, билась, кипела, словно в гигантском котле, невидимая вода. Мириады мельчайших капелек — брызг парили над грозно ревущим безумием.

Путники, оцепенев от ужаса, вперили немигающие взгляды в клубящийся ад — теперь оставалось только ждать, чем все завершится. Один юнкер пал на колени и, осеняя себя крестным знамением, стал молить Николая-угодника о помощи.

Могучая сила тем временем стремительно несла неподвластный людям струг.

— Держись, ребята! Авось не пропадем! — прокричал штабс-капитан, но его голос потонул в сплошном реве низвергающейся в пропасть воды. Судно, распластавшись раненой птицей, на миг зависло в воздухе и, сверкнув мокрыми боками, рухнуло в белесую, от поднимающихся клубов водяной пыли, «глотку дьявола», и исчезло в кипящем котле, из которого непрерывно выкатывались и мчались дальше тугие пенистые валы. Вот пронеслись вместе с клочьями пены расщепленные доски — все, что осталось от крепкого судна.

Цепляясь за обломки, офицеры один за другим выгребали к песчаной косе. Выбравшись из воды и откашлявшись кровью, бежавшей из разбитого рта, юнкер Хлебников опустился на колени, поцеловал землю, шепча слова благодарности милостивому Николаю Чудотворцу. Выползая один за другим, мокрые, в ссадинах и кровоподтеках, вскоре и остальные сгрудились вокруг него.

— Знатно покупались?! — прокричал мичман, пересиливая рев водопада.

— Кретин! Столько лет врал нам, флотоводец хренов! Не мичман ты, а поломойка! И мы болваны — нашли кому довериться! — заорал на вытянувшегося сразу в струну мичмана озверевший штабс-капитан. Он со злостью сплюнул и замахнулся было, чтобы врезать тому по носу, но, овладев собой, передумал и только яростно ткнул кулаком в грудь.

— Я ж говорил, на лошадках надо, так нет — вам свои вещи носить тяжело. Зато теперь и носить нечего, и золота нет, — напомнил юнкер, зажимая ладонью еще одну рану — на плече. — Слава Богу, что Святой Николай самих уберег!

— А я, господа, плавать научился. Такой вот сюрприз! — пытаясь разрядить обстановку, пророкотал есаул.

— Да уж, удивительный сюрприз — лапки кверху, мордой вниз, — с горькой иронией пошутил штабс-капитан. — Зря мы от якута про сплав скрывали. Он, наверняка, о водопаде знал — предостерег бы.

— Чего теперь, господа, после драки кулаками махать? Пошли посмотрим, может, что к берегу прибило, — предложил есаул.

Как ни странно, гул по мере удаления от водопада нарастал. Вскоре стало ясно, почему. Саженях в ста находился следующий водослив, еще более внушительный и страшный. В этих местах тысячи лет назад гигантская сила сместила земные пласты и под образовавшимися уступами река выбила внушительные котлы. Со стороны могло показаться, что здесь прошел великан и продавил глубокие ямы.

Перед вторым сливом увидели котомку Суворова, зацепившуюся лямкой за сучкастую коряжину. Пришлось опять лезть в воду. Зато теперь у них были пара рубашек, казачьи, с желтыми лампасами, брюки, моток веревки, нагайка, хромовые сапоги, кружка, миска, ложка и никому не нужный дымарь. Одну рубашку сразу разорвали на ленты и перевязали юнкера.

Подойдя к сливу, невольно залюбовались мощью и красотой низвергающейся воды. Эмоциональный поручик тут же продекламировал Тютчева:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык…

Глядя на бесновавшуюся внизу стихию, офицеры поняли: ниже искать что-либо бессмысленно. Не сговариваясь, повернули обратно к гарнизону. До него было изрядно — верст семьдесят пять, не меньше.

— В любом положительном событии есть отрицательный момент, как, впрочем, и наоборот. Вчера мы восхищались скоростью сплава, а сегодня проклинаем это. Таковы парадоксы жизни. Нет абсолюта — все относительно, — философствовал на ходу поручик.

Чуть выше злосчастного водопада набрели на груду поваленных в беспорядке стволов — все, что осталось от древней постройки. Пытаясь найти что-нибудь полезное, а в их положении полезным могло быть многое, раскидали трухлявые бревна. Порывшись в земле, обнаружили казачью пряжку, пять свинцовых круглых пуль и еще какие-то, до неузнаваемости изъеденные временем, предметы. Потянув за ржавую скобу, сдвинули некое подобие крышки. Под ней лежали рядышком три приличного вида пищали и сабля.

— Выходит, не только мы здесь пострадали, — заметил один из близнецов, — и до нас тут люди горюшка хлебали.

— Господа, это ж исторические раритеты! Прекрасные экспонаты для музея! — поглаживая клинок, восторгался Орлов. — Какая изумительная резьба, какой изящный изгиб у клинка! Столько лет лежит и намека нет на ржавчину! Похоже, сталь булатная. А пищали каковы! С фитильным замком. И стволы с винтовым нарезом. Может, возьмем?

— Вы, что, поручик, умом тронулись? Кто такую тягу понесет? — урезонил есаул. — Вот саблю давайте — вещь полезная.

— Не представляю, как прежде казаки с такими тяжеленными пищалями до Дамского моря ходили. Еще и пушки с ядрами волокли, — продолжал восхищаться Орлов.

— Я тоже об этом подумал. Крепкая все же эта порода — казаки. Даже молоденькие девчонки, что Василий нам привел, сразу сообразили, с кем им спокойней и вернее семью строить, — казачьему сословию предпочтение отдали. Нутром почуяли их надежность и хватку, — вспомнил незаживающую обиду ротмистр Пастухов.

— Кто-то из наших гигантов, кажется, Лев Толстой сказал, что Россию построили казаки. Наверное, в этом большая доля правды, — добавил поручик.

Пока рылись в трухе и разглядывали найденное, продрогли. Ковырнув сучком напоследок, Суворов увидел кончик сморщенного ремня, торчащий из-под толстой лиственничной плахи. Приподняв ее, вытащили покоробившуюся кожаную сумку. В ней лежали хорошо сохранившиеся шило, огниво, дратва, пара свечей и сносного вида плоский берестяной чехол, в котором лежали несколько листков бумаги в коричневых разводах. Один был исписан. Буквы угадывались с трудом, но все же большую часть текста удалось разобрать. Это было письмо сотника по фамилии Серый из Охотского острога Якутскому воеводе.

Сотник докладывал, что вверенные под его начало служилые казаки третий год государево жалованье не получают, а ясачный сбор справно с инородцев собирают и в казну отправляют безо всякой с их стороны шаткости. Что священник Борисов (отец Антоний) с особым рвением приводит в православие местных инородцев, по большей части якутов. Тунгусов помене, зато крестил недавно их князька Катаная. Так что велика надежда, что и они пошибче в Христово лоно пойдут.

Дальше писанного оставалось совсем мало, буквы размыты. Похоже, в этом месте были дата написания и подпись радетельного казака.

— Какие на Руси крепкие и преданные люди прежде жили! Три года жалования не получают, а службу образцово несут, — заметил ротмистр.

— Да, удивительные мужики! — откликнулся, продолжая копаться в трухе, Суворов. — Сколько в этих строках заботы об Отечестве.

— Господин есаул, может, хватит рыться в этом хламе? — спросил мичман, нервно отмахиваясь веткой от комаров.

— Что ты раскомандовался? Я бы на твоем месте вообще помалкивал, — осадил его Суворов, вынимая из древесного мусора медную, позеленевшую от времени, монету. Потерев ее о штанину, прочел: «Денга. 1749 год».

— Как помнится с гимназии, в это время царствовала императрица Елизавета Петровна, дочь Петра Великого. Кто-кто, а она освоению окраинных земель уделяла первостепенное внимание, — вновь не преминул блеснуть эрудицией поручик.

По настоянию все того же, неугомонного Суворова, путники принялись обследовать местность вокруг и обнаружили пять изъеденных временем крестов. Почерневшие поперечины были скреплены такими же черными деревянными гвоздями. Один из крестов стоял под разлапистой елью и, благодаря этому, хорошо сохранился. На нем можно было даже разобрать вырезанную надпись:

«Помни, всяк: мы были, как вы, а вы будете, как мы».

Еще один валялся в траве. Похоже, могила была неглубокой, и, то ли росомаха, то ли косолапый, учуяв мертвечину, разрыли ее.

Подняв крест, офицеры обложили его принесенными с берега валунами.

— Господа, это, конечно, все похвально и интересно, но мне кажется, дальнейшее изучение истории следует отложить до лучших времен, а сейчас давайте поспешим в гарнизон, — сказал штабс-капитан и пошел вверх по течению речки. За ним цепочкой, ступая шаг в шаг, потянулись остальные.

Солнце уже изрядно перевалило за полдень и люди все острее ощущали желание поесть. Известно, начало лета — бесплодное в тайге время. Ягоды, даже самые ранние, не поспели. Орехов и грибов нет и в помине. Немного заглушала голод черемша, растущая на полянках. Стебель, правда, уже жестковат, но выбирать не приходилось.

В заводи на мелководье, касаясь спинными плавниками поверхности воды, грелась стайка ленков. Пытаясь добыть хоть одного, офицеры завалили валунами проточные горловины и принялись метать в рыб камни, колотить по воде со всего размаха длинной увесистой дубиной, но безрезультатно. Только опять все вымокли.

Попутный ветер тем временем гнал солнце на запад, к зубастому горизонту, натягивая на тайгу темнеющюю на глазах мглу.

Чем ниже опускалось светило, тем сильней досаждал гнус. Путникам не повезло — как раз на эти дни пришелся пик их вылета. От несметной кровожадной рати все живое к вечеру начало истерично метаться по тайге. В поисках спасения звери заходили в омуты, и над водой торчали только их головы, чуть освещенные неверным светом. Когда ветерок стихал, гнус буквально заедал людей. Проведешь рукой по щеке — она покрывается липкой кровью, перемешанной с кашицей из раздавленных насекомых.

— Господи, что творится? Гнуса, как снега в метель, — почти рыдал гуще всех облепленный кровососами поручик.

— По-моему, больше, — простонал Суворов, голова которого была обмотана запасными брюками.

— Есть предложение — последовать примеру сохатых, а заодно и искупаться на сон грядущий!

— А что? Чудесная мысль, — обрадовались братья Овечкины.

Раздевшись догола они первыми кинулись в воду. Стремительное течение, охватив тугими струями, массировало, освежало искусанные тела. Люди чувствовали, как уходит накопившаяся за день усталость, раздражение, а, главное, слабеет, как будто смывается, нестерпимый зуд. Офицеры долго, с наслаждением лежали в воде, загребая руками против течения. Из-под них выскальзывали гладкие камушки, какие-то рыбки мягкими губами тыкались в белую кожу. Дышалось уже легко и глубоко — до сладкого нытья в груди. Река возвратила людей к жизни, но, как только они вышли из воды, насекомые вновь атаковали их.

Пригодились огниво и кремень, найденные накануне. Развели дымокур. Иначе о сне не могло быть и речи. Чтобы костер не потух от сырого мха и листьев, наваливаемых для дыма, ему дали хорошо разгореться, накопить жарких углей.

Нарубив саблей (спасибо казакам-землепроходцам!) лапника, легли спать. Чтобы поддерживать дымокур, установили дежурство. От едкого дыма глаза слезились, но люди терпели.

По тайге, пугая путников, время от времени разносились душераздирающие вопли какого-то зверя. Утром есаул спросил:

— Слышали, господа, как рысь вопила? Это она ругалась, что мы дымим на ее территории.

— У них мясо такое вкусное! — мечтательно вздохнул мичман.

— Еще бы! Рысь ведь только свежину ест — все больше беляка, иногда молодых олешков, к падали никогда не притронется, даже голодная.

— Я читал, что рысь прыгает с деревьев. Она на нас не нападет?

— Не бойтесь, юнкер, она не агрессивна. Но ежели разозлить — превращается в шипящую молнию — острейшие когти бьют без промаха. Слава богу, рысь нелюдима и осторожна — зверь-невидимка. Как говорят, тень в тени. Всегда уступает человеку дорогу, — пояснил есаул.

— Откуда, вы такие тонкости знаете? — удивился поручик Орлов.

— Чай, не в пустыне жил. Всякой живности повидал.

Лишь только набравшее силу солнце разогнало скопившийся в долине туман, офицеры продолжили путь.

К «верфи» подошли на исходе четвертого дня. Счастливые, обессиленно повалились на скамьи под навесом. Кашеваривший во время строительства струга ротмистр, немного отдышавшись, встал. Соблюдая неписаный закон тайги, он оставил на полке немного продуктов: крупу, соль, пластину вяленого мяса. Разожгли костер, сварили похлебку. Тут уж пригодилась посуда из котомки есаула. Единственную ложку пустили по кругу. Варева хватило на четырнадцать кругов.

Сумерки тем временем перешли в ночь. Жутко «захохотал», стращая обитателей тайги, филин.

— Господа офицеры, может, сразу в гарнизон? Осталось немного, тропа хорошая. Зато спать ляжем в избе, без мошкары, — предложил поручик.

— Верно, чего здесь всю ночь с кровопийцами воевать, пошли, — дружно поддержали остальные.

Проходя мимо глиняной ямы, в которой запаривали шпангоуты, смекалистый есаул обмазал лицо и руки глиной. Товарищи последовали его примеру. Теперь мошкара не страшна. Правда, подсохнув, глиняная маска растрескалась, и крохотные вампиры стали забираться в трещины.

Заморосивший дождь поубавил их численность, но прибавил злости. Люди почти бежали — мысль о скором надежном убежище придавала силы. Вырвавшийся вперед поручик на развилке вместо тропы, ведущей в гарнизон, свернул на хорошо натоптанную звериную тропу. Никто из следовавших за ним в темноте не обратил на это внимания.

Тропа, как и положено, поднималась по распадку на водораздел, за которым, как они полагали, и находится поселение. Уверенные в этом люди, все дальше и дальше удалялись от гарнизона на запад.

Минула ночь. Тяжелые, свинцового цвета тучи обложили тайгу. Провалы между холмов залило сырой мутью, из которой островками проступали макушки деревьев. Зарядил нудный дождь. Он то моросил, то затихал: уже трудно было понять, дождь или туман окружает людей.

— Господа, смею предположить — мы заблудились. Давайте общими усилиями попробуем определить, в какой стороне гарнизон, — произнес штабс-капитан, устало привалившись к дереву.

Люди были настолько измучены ночным броском, что никто не смог в ответ и слова произнести. Все находились в том состоянии, когда безразлично, куда идти — лишь бы сказали, куда.

Никто не представлял, где они сейчас находятся и Тиньков предложил спускаться по распадку вдоль петлявшего среди обомшелых валунов ключа — у воды больше вероятность встретить оленеводов. Пройдя пару верст, люди услышали ровный плеск речки, вьющейся прозрачным телом среди гор. Вдоль ее каменного ложа тянулась звериная тропа. Пошли по ней, никуда не сворачивая.

Силы были на исходе, передвигались с частыми остановками. Чтобы как-то заглушить голод, путники начали есть оводов.

Первым рискнул продегустировать аппетитное на вид насекомое непривередливый Суворов. Овод пришелся ему по вкусу и есаул стал бить их не только на себе, но и на спинах едва стоящих на ногах товарищей. Видя, с каким удовольствием он отправляет в рот мясистых кровососов, его примеру последовали и остальные.

Лишь поручик так и не смог преодолеть врожденную брезгливость. Когда он замечал, что кто-то из спутников засыпает в рот горсть насекомых и сплевывает, как шелуху семечек, прозрачные крылышки, приступ рвоты выворачивал его внутренности. Чтобы не провоцировать чувствительный желудок, молодой человек старался смотреть под ноги. И вдруг начал громко, чтобы все слышали, рассказывать:

— Господа, я читал, что самые утонченные гурманы живут в России. К примеру, чтобы поесть хороших цыплят, они кормили их недели две гречневой крупой, заваренной кипящим молоком. А уж если хотели побаловать себя цыплятами на славу, то кормили только вареным на молоке рисом. Тогда мясо цыплят становилось необыкновенно нежным, тающим во рту, косточки становились как хрящики! Запекали таких цыплят в печи, нафаршировав орехами и поливая шампанским. К такому изысканному блюду подавали спаржу, сбрызнутую лимоном…

— Орлов, Христа ради, замолчите, не то я за себя не ручаюсь! — вскричал юнкер. — Как можно про такие яства в нашем положении говорить?!

Продолжая поиски съестного, есаул попробовал на вкус улитку.

— Боже! Какая вкуснятина! Натуральный деликатес! — воскликнул он, проглотив студенистую мякоть. Товарищи и тут дружно последовали его примеру.

На прибрежной полянке увидели скелеты эвенкийских чумов, круги из валунов на месте очагов, тяжелые камни, висящие на ремнях. На краю поляны на ветвях березы горелыми хлопьями реяли тетерева. Оголодавшие путники бросали на них алчные взоры, да что толку — добыть-то нечем.

Через час — полтора уткнулись в кладбище: несколько колод — бревен, расколотых вдоль на две половинки, стоящих на четырех, а маленькая — видимо, для ребенка — на двух столбах. На деревьях рядом с колодами висели черепа оленей с рогами. Под одним из них в траве лежал медный котел с пробитым дном, несколько наконечников стрел из мамонтовой кости.

Окрыленные надеждой скорой встречи и с самими кочевниками, офицеры зашагали веселей.

На широкой галечной косе спиной к ним сидел бурый, в лохмах линялой шерсти, медведь. Он басовито рыкал, одурело мотал головой и яростно махал передними лапами — отбивался от комаров, накрывших его подвижной вуалью. Неожиданно он вскочил и с ревом бросился в воду, где и остался сидеть, выставив наружу только нос и глаза.

— Насколько я осведомлен, у мишек в эту пору свадьбы, и встречи с ними опасны, — забеспокоился юнкер.

— Не волнуйтесь, голубчик. Этому уж точно не до нас, — с улыбкой откликнулся есаул, не менее яростно отмахиваясь от комаров веткой.

Вскоре путники набрели на громадный конус муравейника. Сбоку под ним зияло углубление.

— Для чего этот подкоп? — удивился штабс-капитан, осматривая яму.

— Вроде медвежья берлога, — предположил есаул. — Точно, берлога — вот и «пробка».

— Что еще за пробка, от шампанского, что ли? — захихикали Овечкины.

— Во-во, у вас, молодых, одно шампанское на уме. Из медвежьей задницы пробка. Он, пардон, выкакивает ее, когда выходит из берлоги.

— Хитрован косолапый — дом сухой, теплый и харч рядом, — похвалил зверя мичман.

Суворову посчастливилось забить посохом гревшегося на припеке полусаженного ужа. Съели. Только поручик отказался от своей порции полупрозрачных, сочных долек мяса. В речных заводях в изобилии водились лягушки, но даже крайний голод не мог заставить офицеров прикоснуться к их покрытым осклизлой кожей телам.

Глядя на одну из напыщенных квакуш, даже всеядный есаул брезгливо скривился:

— Б-р-р! Не понимаю, как их французы употребляют. Просвещенная вроде нация, а, фигурально выражаясь, — извращенцы.

МОНАСТЫРЬ

Речушка наконец вырвалась из горных теснин и вывела путников на широкую равнину, упирающуюся в зеленые холмы, за которыми темнели отроги высокого хребта. Русло здесь разбивалось на несколько рукавов, перекрытых мощными заломами, нагроможденными во время паводков: тысячи стволов, ошкуренных водой и выбеленных солнцем, торчали во все стороны, как иголки циклопического ежа. По длинной гривке, разделявшей протоки, с трудом обошли этот хаос и побрели по росистому лугу, высматривая, куда держать путь дальше.

Их внимание привлекло скопление бурых пятен на макушке самого высокого холма. По форме и цвету они напоминали строения. В глазах изможденных горе-путешественников загорелась надежда — вдруг и вправду это жилье. Самый полноводный рукав речушки, как по заказу, вел прямо к подножию этой возвышенности. Вскоре стало очевидно — действительно, какие-то постройки.

— Похожи на якутские юрты с хотонами[101], — сказал ротмистр.

— Кроме прииска, здесь быть нечему, — уверенно возразил есаул Суворов.

— А что, если это застава красных? Поскрытней надо бы идти.

Послышались треск сушняка и чьи-то шаги. Офицеры замерли. По противоположному берегу брел, не разбирая дороги, лось светло-бурого окраса. Зверь шествовал так, будто пребывал в глубокой задумчивости — громадная голова с лопатами неокостеневших еще рогов опущена и безвольно болтается из стороны в сторону. Тоже, наверное, достало комарье.

Переждав, когда гигант исчезнет из виду, и осторожно двинулись гуськом дальше.

— А вон и старательские промывки! — обрадованно указал Суворов на давние, отчасти заросшие травой, рытвины. — Что я говорил!

Когда офицеры, крадучись, стали подниматься на холм, в проеме между деревьев над строением прорисовался крест.

— Господа, да это же монастырь, — прошептал юнкер Хлебников. — Причем раскольничий. Крест-то восьмиконечный! Красных здесь наверняка нет, а то давно б скинули.

— Да что вы, юнкер, такое придумываете, откуда возле монастыря промывки?

— Может, монахи старательством, как и мы, добывают на жизнь.

Напрягая последние силы, держась друг за друга, оборванные, изъеденные комарами, опухшие от голода люди теперь не таясь взбирались на холм, словно боялись, что если сейчас же не дотронуться до обросших по низу мхами каменных стен, то мираж этот исчезнет, и они опять окажутся один на один с тайгой, где их давно терпеливо стережет костлявая с косой.

Возле монастырской стены из земли топорщились ровными рядами мясистые ростки с морщинистыми округлыми листьями.

— Господа, это же картошка! Ей-богу, картошка!

Оголодавший до предела поручик первым прошел через калитку во двор и без стука отворил дверь — никого! Пахнуло застоявшимся мужским потом, перемешанным с ароматом копченого мяса, пласты которого висели на деревянных крюках по стенам. Следом зашли отставшие спутники.

— Эй, есть кто? Эй, отзовитесь! — вразнобой все громче выкрикивали люди. В ответ — тишина.

— Господа, в чугунке похлебка. Еще теплая! Вы, как хотите, а я сажусь есть. Хозяева, даст бог, простят, — поручик снял со стены половник, с полки стопку разнокалиберных мисок.

Никто не возражал. Штабс-капитан проследил, чтобы наливали не более одного черпака на рот.

— Какая вкуснятина! А нельзя ли еще? — попросили близнецы Овечкины, моментально проглотившие свою порцию.

— Пока хватит — сразу много есть опасно, — сказал Тиньков. — Заворот кишок может случиться. Да и хозяевам оставить надо.

Во дворе залаяла собака.

— Вон один идет. Старикан, но какой бравый!

Все разом повернули головы и в узкое окно с коваными перекладами увидели гривастого человека, походившего на матерого зверя. На левом плече раскачивались длинные удилища, а правая рука далеко вперед выкидывала увесистый посох. Дверь отворилась.

— Спаси Христос, — поздоровался он, как ни в чем не бывало подавая каждому широкую, как лопата, ладонь. — Эко дело! А мне и невдомек, что гости пожаловали. И, кажись, высокородных кровей. — Старик снял лосевую тужурку и пригладил руками взлохмаченные волосы.

— Сударь, вы уж простите нас, Христа ради, что мы тут похозяйничали — отобедали без дозволения. Сами изволите видеть, в каком состоянии — шесть дней не ели. Чуть дошли, — за всех извинился юнкер Хлебников.

— Дык правильно, што похарчевались. Пошто животы терзать. Тем паче, ноне Троицын день… А я вот удумал рыбки наловить — попраздничать. Ан нет, не берет — сыта. Вона сколь ноне комарья. Глотай, хошь лопни, — улыбнулся дед одними глазами, но так радушно, что мгновенно расположил к себе.

Глядя на исхудалые измученные лица пришлых, не сдержался, попенял:

— Как можно так отощать? В лесу эвон скока съедобных корений, трав. Не ведали? А надоть, коли в лес пошли. Хороши татарник, сурепица, желтая лилия. Особливо питателен борщевик. Ну да ладно, покеда самовар заправляю, сказывайте, откеля и куды путь держите. Не по мою ж особицу явились. Можа, советом пособлю. Лучше меня здешние места нихто не знат.

— Простите, отец, как вас величать? — спросил штабс-капитан.

— Родители Лексеем нарекли, но с той поры, как перва борода враз на всю харю отросла, Лешаком кличут. Так все Лешак да Лешак. Гляньте, чем не Лешак, — старик ловко задрал до подбородка низ рубахи, и гости увидели густую, с проседью пополам, рыжую шерсть, сплошь покрывавшую живот и грудь. — Так все ж — што вас-то сюды завело?

Офицеры в некотором замешательстве переглянулись. Первым нашелся поручик Орлов. Сочиняя на ходу, он поведал о том, что их группа представляет собой часть комплексной экспедиции академии наук и занимается сбором исторических документов, поиском следов первопроходцев на окраинных землях страны и что уже есть уникальные находки.

Товарищи, слушая, таращили глаза от удивления. Но поручика уже понесло — не остановить! Хотя впоследствии он и сам не мог объяснить толком, для чего так складно врал.

— Семь дней назад, — продолжал Орлов, — наш проводник якут сбежал на лодке со всем снаряжением и провиантом.

При этих словах, жевавший клок бороды старик недоуменно вскинул седые, кустистые брови и, недоверчиво покачивая давно не стриженой патлатой головой, пробормотал:

— Однако ж! На якутов не похоже — боязливый народ.

Увлеченный сочинительством, поручик не обратил на эту реплику внимания:

— Теперь мы ищем проводников-тунгусов, чтобы с их помощью выбраться на Аянский тракт.

Тут простодушный Лешак и вовсе изумился:

— Это ж далече! И тунгусов ноне не сыскать. Оне сюды своих оленей токо в зиму пригонют. Снега тута помене — оленям ягель сподручно копытить… Во! — осенило деда. — Здеся и дожидайтесь — че торопиться? А што до истории — так ее в монастыре хошь лопатой греби. Хто основал? Хто жил? Откель те люди? Пошто забрались в эдаку глушь? Кудысь подевались? Спросов уйма. Я уж скока тута живу, а ответа не ведаю. А вы грамотные — разберетесь. Можа, в записных книгах че вычитаете. Оне на старом славянском писаны… Вот где загадки, а вы — трахт! Ниче тама не сыщете. Тута антиресы, не сумлевайтесь. Монастырь не мал — на кажного по три кельи выйдет. Как вычитал один знакомец, тожа из дюже грамотных, тута по списочным книгам две дюжины монахов значилось, к ним еще восьмерых послушников прибавь. А вон в той постройке игумен, иеродиакон и два иеромонаха жили. Так што могу не токо вас, а, почитай, всю вашу эспидицу принять.

Офицеры согласно кивали — сейчас главное было поесть и передохнуть.

— Покорнейше благодарим, отец. Остаемся. В обузу не будем. Мы много чего умеем, даже золото мыть. У вас вон кремневка висит, а мы все отменные стрелки — дичи впрок набьем, были б ружья, — ответил за всех штабс-капитан.

— Эка невидаль! Ентого добра целый арсенал: луки тугие и ружья всех калибров с огнеметным зельем. Монахи хоть и молитвенные люди, но без промысла тута не выжить. Зверя-то Господь на што в лесах поселил? Штоб людям прокорм обеспечить. А можа, и оборону случалось держать. Сам я, правда, таперича больше рыбку ем. Ее сподручней жевать — зубы-то сгнили. Ох и намучался я с ними, как болеть начали. Ажно удавиться хотел — эдак невтерпеж было. Спасал гвоздь: прикоснешься к нему больным зубом, опосля его в дерево забьешь — боль и уходит. Таперича благодать — саднить нечему.

Старик растянул губы в улыбке, и гости сквозь седые заросли окладистой бороды увидели розовенький, как у налима, овал десен.

— Дедусь, а сколько ж лет вы здесь живете?

— Небось пятьдесят, а можа, и боле. Не считал.

— И все это время один?

— Один, как бирюк. Зимой токо тунгусы бывает, заглянут, а летом, староверы навестят. Так што премного удоволен, што остаетесь. Покалякать по-человечьи страсть как охота.

— Что ж к людям не переедете? Кто вас неволит?

— Эт ты в точку попал, мил человек. Злато неволит. Оно ж как притянет, так не вырвешься… Я уж стока его намыл, што и на двух подводах не увезть, а все не брошу — така зараза.

— Знакомая история, — понимающе кивнул есаул Суворов. — Кто хоть немного намыл рыжухи, тот заболевает этим на всю жизнь и вкалывает, ради нее действительно, как каторжник. Но не по приговору, а добровольно, старательно. Потому и зовется — старатель. И не только страсть к богатству движет им, но и страсть к риску, азарт — вдруг намою или найду что-либо неслыханное.

— Верно глаголешь. Откель знашь? — удивился старик.

— Довелось два сезона бутарить.

— Попервости, когда мыл все мечтал в деревню козырным тузом возвернуться. А ноне интерес к щегольству остыл. Да меня тама, поди, давно забыли. Годки-то верно перемерли. Эт я штой-то задержалси на белом свете. Таперича все голову ломаю, кудыть с пользой намытое употребить. Душа просит на доброе дело, а никак не смякитю, на како, прах его побери.

* * *

Воздух от высоко стоящего светила сделался горячим. Даже в Якутии, в краю, где земля проморожена на глубину в сотни сажен, выпадают такие дни, когда хочется спрятаться от палящего зноя. Правда, лишь набежит на солнце тучка, так тут же начинаешь ежиться от холода, сочащегося из оледенелого земного нутра.

Сегодня выдался один из таких дней. Тайга нежилась в летней истоме. Мичман, насторожив самострелы на оленьих тропах в верховьях ключа Студеного, возвращался в монастырь. С Лешаком они договорились, что тот будет промышлять понизу. Старика это устраивало — подниматься вверх, к истоку ключа, ему уже было в тягость.

Шел мичман по дну распадка среди угрюмых елей, а перед его глазами неотступно стоял завораживающий блеск невиданных сокровищ. Как ни старался он избавиться от навязчивого видения, эта картина беспрестанно всплывала в памяти.

Дело в том, что вчера дед не утерпел и показал «академикам» свои богатства, хранящиеся в закрытой на замок келье рядом с трапезной. Того давно терзало желание похвалиться. Хотелось чтобы хоть кто-то по достоинству оценил то, чем владеет сын бедняка из Орловской губернии.

«Чего таиться? Покажу-ка своим приживальцам, а то неровен час помру — какой тогда от всего этого прок», — отбросил старик сомнения и не пожалел, что открылся. Наблюдая, как округлялись глаза «академиков» при виде бочонков, заполненных драгоценностями, мешочков с хрусткой рыжухой, чисто вымытых самородков, сваленных прямо на пол, он получил редкое, неизъяснимое наслаждение. Быть может, именно ради таких сладостных минут и стяжают люди богатства?!

Мичман, оторопевший от детской доверчивости старика, не сдержался, спросил в лоб:

— А не боитесь, что мы вас ограбим? Вы ведь совсем не знаете нас.

— Дык я, сынок, давно свое отбоялся. И не дано нам знать, как лучше: так али эдак? Как душа попросила, так и поступил…

Увиденные сокровища не давали теперь мореходу покоя.

«Зачем такое богатство деду? Он им не пользуется и пользоваться не будет. А на такое количество золота можно закупить столько оружия, что хватит вооружить целую армию и изгнать большевиков из Охотска и Аяна. Объявить все побережье свободной зоной. Предоставить всем государствам Тихоокеанской акватории право беспошлинной торговли, а они обеспечат нашей территории, назовем ее Новой Россией, международное признание. Правительство из истинных патриотов создаст такие условия для жизни, что и остальные российские территории сметут большевиков», — мечтал он.

Сама мысль о том, что он может стать спасителем Отечества и даже, быть может, членом правительства, наполнила Темного чувством исторической значимости и высокого предназначения. Но вскоре их сменили более приземленные мысли: «Еще неизвестно, чем военная операция завершится. Большевики нашлют войск и перестреляют всех. Уж если такие командиры, как Пепеляев, потерпели крах, куда нам тягаться — плетью обуха не перешибешь. Да и вообще, большой вопрос — доставят ли оружие? Американцы, шельмы, опять могут надуть… При таких деньгах лучше просто купить шхуну и уйти хоть в Японию, хоть в Америку, хоть в Австралию и основать там русскую колонию. Денег на все хватит».

Вечером мичман осторожно поделился своими мыслями с сослуживцами. Идею бескровной, мирной экспроприации сокровищ старика осторожно, с поправкой «не больше половины», поддержали братья Овечкины. Остальные промолчали, а штабс-капитан сказал:

— Угомонись, голубчик. Все это уже было!

Неуемный Лешак вернулся в монастырь последним, уже в сумерках. Нащепал от сухого полена лучины и запалив в железном светце пару, устало сел на скамью. Ротмистр тем временем взбодрил самовар и, когда «пузач» напряженно забурлил, разлил всем травяной чай. Первому — старику.

Тот тяжело поднялся, сходил в кладовую и принес туесок меду.

— Угощайтесь! Чай с медом больно хорош с устатку и для сугреву. Назяб я седни.

— Что ж вы, почтенный, так долго? В вашем возрасте поберечься бы надо, — попенял деду Суворов.

Польщенный заботой Лешак заерзал на скамье и, наконец, хитро прищурившись, достал из-за пазухи тряпицу. Торжественно развернул: на стол глухо брякнулся кусок желтого металла.

— Вот это да! — не удержались постояльцы.

Лешак залоснился от радости. Он вновь испытал сладостную истому от своей значимости:

— Подфартило малость. Што долго? Дак алкал ишо назолотарить. Така уж натура, прах ее побери. Озябши, а все бутарю. — И, смакуя маленькими глотками чай, добавил: — Буря, кажись, идет. На дворе чьи-то портки сохнут, сымите, а я пойду. Штой-то ко сну клонит, силенка и впрямь уж не та… умаялси. — И уже в дверях: — О, вспомнил! Днесь сон чудной видел. Будто лежит кто-то на полатях в белом одеянии. Меня увидел, поднялся навстречь и молвит: «Ложись, а я тебя охранять стану». Што б то значило?

Старик удалился, и вопрос повис в воздухе. Офицеры глянули на Темного, но промолчали. Мичман слегка покраснел, отвел в сторону глаза…

ВОЗРОЖДЕНИЕ

Ураганный ветер, атакуя монастырь, всю ночь бился о стены, сложенные из дикого камня. Яростные шквалы, казалось, вот-вот вышибут из них староверческий дух. Но древнее строение стояло не шелохнувшись. Лишь могучий кедр во дворе слегка постанывал, отмахиваясь ветвями-лапами. А ветер все не унимался, сатанел. Не выдержав его напора, с треском переломилась высокая береза подле ворот. Падая, она попыталась опереться на соседку, но гибкие ветви только шумно проскользили по стволу. Сколько подобных бурь и гроз пережила белокорая красавица, и вот лежит, поверженная, на земле.

Умаявшись от потуг, ураган к рассвету успокоился. Пойму накрыла серая вуаль мороси. Воцарилась оглушительная тишина. Ни одна травка, ни один листочек не шелохнутся в сеющей влаге.

В эту непогодь обитатели монастыря почти весь день провели в трапезной. В основном сидели у самовара, гоняли чаи из таежных трав. Любопытный Лешак все выспрашивал постояльцев про революцию и про войну, о которых имел представление лишь по отрывочным и зачастую искаженным слухам.

— Ну, мужичье дружка с дружкой испокон веку машутся. Но откель таки нашлись, что царевых дочушек и мальца хворого постреляли? Таких и мужиками-то назвать не можно. Што за помрачение тако с народом стряслось? — пытал дед. — Мне таперича даже помыслить не можно, штоб в Рассею возвернуться. Така одичалость там.

— Милостивый сударь, во-первых, простите нас, Христа ради, солгали мы про экспедицию, — неожиданно для всех вдруг повинился есаул Суворов. — Мы офицеры царской армии.

Старик удовлетворенно хмыкнул:

— Я ить сразу смекнул — брешете.

Ошарашенные белогвардейцы переглянулись.

— Поверьте, мы не из дурных побуждений. Побоялись сразу открыться незнакомому человеку.

— Ладно, то дело прошлое. Вы днесь вразумите меня откель тако безумство в Рассее?

— Если обратиться к истории, то примеров, когда в борьбе за власть королей и царей убивали не счесть. Но чтоб царствующую фамилию подчистую уничтожить — такого не припомню. Подобную жестокость к уже поверженному противнику невозможно ни понять, ни объяснить. Мы и сами не можем взять в толк, что же такое случилось с нашим народом, — стал объяснять штабс-капитан Тиньков. — Но как правил царь-батюшка, как воспитывал своих подданных, так народ и отплатил ему. У мудрого, справедливого родителя дети родителя почитают. Что это за правитель, у которого в военное время шпионы разгуливают по столицам, а ватага пьяных матросов перевороты совершает? Но Николаю было не до этих пустяков! Сначала развязал позорно проигранную войну с японцем. Потом ввязался в баталию с германцем. Люди устали от бессмысленных потерь и унизительных поражений, озверели от голода и лишений. Вот и пошло — поехало. — Николай Игнатьевич с болью махнул рукой.

— Декреты большевиков о мире и земле стали теми гранатами, которые взорвали, и окончательно деморализовали армию, склонили ее к красным. Солдаты ринулись домой, чтобы поспеть на дележку помещичьих земель. Офицеров, призывающих к верности присяге, убивали. Надо отдать красным должное — очень точно все рассчитали, а мы все медлили, выжидали. Надеялись, что все как-нибудь само собой образуется!

— Господа, не забывайте, что во время смуты начинает действовать закон толпы, — обронил ротмистр.

Лешак, и так мало что понимавший в мудреных рассуждениях офицеров, робко спросил:

— Какой такой закон?

— Это когда сама по себе добропорядочная, законопослушная личность, оказавшись в толпе, вопреки своей воле, делает то же, что и толпа, управляемая заводилой. Человек как бы теряет свое я, и если зачинщик призывает к бунту — бунтует, хотя до этого и не собирался.

— Эт верно — куды баран, туды и овцы сломя головы.

— Что удивительно на Руси все происходит вопреки здравому смыслу и логике. Если обстоятельства говорят о грядущем процветании, жди катаклизмов и разрухи. Столыпин вон как экономику поднял! Страна так резко в гору пошла, что весь мир изумился. А сильные державы, испугавшись, помогли бардак у нас устроить. Мы имели самый крупный в мире золотой запас, а кончилось все катастрофой, — с болью в голосе, пробасил штабс-капитан Тиньков.

— Я все удивляюсь, как такая малочисленная партия сумела победить! — вступил в разговор молчавший до того юнкер.

— Да очень просто — посулили народу надежду на лучшую жизнь, и он пошел за ней. Не зря говорят: «надежда — золото бедных», — пояснил ротмистр.

— Ох и времечко, в голове не поместишь, — вздохнул Лешак. — Однакось и новая власть не на те полозья сани поставила. Кудысь она прикатит, коли повелевать стали самые нерадивые? Тунгусы вон сказывали, што у них таперича главный Тутумэ. А он всю жисть токо спал да ребяток делал.

— Для большевиков как раз такие люди самая надежная опора, — сказал штабс-капитан. — Бедняк, не имевший ничего и вдруг получивший власть, всегда будет за нее горой.

Слово за слово, время подоспело к обеду. Братья Овечкины, сами любившие поесть, оказались неплохими кашеварами.

— Соловья баснями не кормят, господа, кушать подано, — радостно сообщили близнецы, водружая на стол котел с дымящейся картошкой и чугунок с мясом, приготовленным по собственному рецепту.

Уминая за обе щеки, люди, забыв о революции и войне, нахваливали братьев:

— Как вкусно!

— Вы у нас настоящие рестораторы.

— Дед Алексей, а здесь поблизости красные заставы есть? — стряхивая с бороды упавшие крошки, поинтересовался есаул.

— А што им тута делать? Со мной воевать? Не, не слыхать. Прииск недалече есть — ден[102] пять ходу будет. До него на восход надобно идтить. Подле него, якут торговый в прошлый год сказывал, ишо каки-то новопоселенцы объявились. Однакось где, не знаю. Уж точно не красные — с чего бы им хорониться. Имеется тута еще староверческий скит, я о нем баял. Дюже затворный. Живут наособицу. Боле вроде никого нема, — подробно обрисовал обстановку старатель, по привычке рыхля пятерней дремучую бороду.

— Какой же затворный, если вас навещают? Выходит, вы тоже старой веры?

— Не старой, не новой — безбожник я. Просто знакомцы о-го-го с каких времен. Крепко пособил им попервости. Потому не забывают, заходют.

— Они что же, где-то рядом?

— Гдесь, в точности не скажу — сам не был. Но, похоже, те же пять ден будет пешим ходом, токо на север.

— Интересно бы с ними познакомиться.

— Не знай, не знай… Не жалуют оне чужаков… Коды сами наведаются, тоды можа и спознаетесь.

* * *

Ранним утром, пройдя через луговину к гряде полуразрушенных гор, мичман Темный стал подниматься к верховью Студеного, проверять расставленные им самострелы. В тайге стояла редкая тишина. Лишь ворон — черный жрец, медленно и четко выговаривал свои суровые заклинания с вершины засохшего кедра.

На дне крутого распадка, разделявшего два отрога, под самострел, видимо, совсем недавно угодила кабарожка. Раненная навылет, она лежала, зализывая раны. Увидев человека, вскочила и побежала вверх по тропе.

Сдернув с плеча ружье, мичман ринулся следом. В азарте погони охотник запамятовал, что на подъеме у него насторожен еще один самострел. Тот дал о себе знать резким колющим ударом в левый бок. Нестерпимая, боль повалила человека на землю. Кабарга обернулась на вопль отчаяния, исторгнутый преследователем, и прибавила ходу…

Офицеров потрясла неожиданная, трагическая гибель товарища. Потрясла не столько сама смерть, сколько то, что она произошла после того, как мичман замыслил похитить сокровища деда.

— Да, похоже, Господь охраняет это место. Даже мыслей греховных не допускает. Смерть мичмана и нам укор и наука, — сказал ротмистр.

— А мне по-человечески жаль Темного — офицер он был храбрейший, да и человек, согласитесь, не такой уж плохой. А что мысли? Мало ли какие мысли в голову приходят, — заступился есаул Суворов.

— Не согласен. Не причиняй зла никому даже в мыслях — это закон жизни, — возразил ротмистр.

— Мой батюшка по этому поводу так говорил: «Кто на добро содеянное учинит зло, тому вековечно на огненной скамье корчиться», — добавил Хлебников.

Чтобы трагедия не повторилась, Лешак с есаулом прошли по звериным тропам и длинным посохом рассторожили все установленные мичманом самострелы. К счастью, тот возле каждого делал на стволах двухсторонние затесы.

Остальные тем временем готовились к похоронам. По предложению юнкера, прибрались в заброшенной молельне: помыли пол, стены, протерли божницу. Выгребая из углов хлам, нашли восьмиконечный наперсный крест, отлитый из серебра с цветными каменьями по краям, сияющими, как маленькие солнышки. Между перекладинами рельефно проступал полумесяц с рожками кверху. Его помыли в щелоке, натерли до блеска и положили на аналой.

На третий день отслужили в прибранной молельне панихиду по убиенному и предали тело земле.

По завершении сорокоуста[103] и далее продолжали собираться на вечерние службы. Постепенно они прочно вошли в их, полную забот, жизнь.

После завтрака принимались за хозяйственные дела. Сначала подремонтировали и отмыли саму трапезную, следом келарню. Поскольку кое-где протекала крыша, перекрыли ее. Навели, как заведено у военных, образцовый порядок на всей, местами сильно заросшей, территории монастыря. Все теперь радовало взор своей ухоженностью. И офицеры стали поговаривать о том, что этот оторванный от мира благодатный монастырь давно нуждается в хозяевах, которые вдохнут в него новую жизнь. Поэтому никто не удивился, когда Хлебников, завершая вечерю, сказал:

— Друзья, я полагаю, что, потопив струг, Господь спас наши души. Хочу остаться здесь в монастыре. Согласитесь, господа, будет обидно, если он в полный упадок придет. Ведь тут для жизни идеальные условия. Добротные здания, земля и леса богатые. Какой смысл ехать куда-то и на пустом месте начинать?

— Кораблекрушение, монастырь, гибель мичмана — все это, похоже, не случайности, а подсказки, толчки к принятию решения, — как бы рассуждая сам с собой, проговорил ротмистр. — Может, и впрямь, не стоит рваться на чужбину — кто знает, как она встретит?

— Здраво глаголешь, — не преминул встрять, довольный Лешак.

— Господа, а что если нам создать здесь сельхозартель и монастырь заодно возродить? Место намоленное, Господь явно покровительствует ему. За столько лет ничто не порушено, внутри все в целости, сохранности. Сохи есть, зерна в клетях до сих пор полно. Займемся землепашеством. Школу-интернат для тунгусских детей откроем, к православию их приобщим, — начал мечтать есаул Суворов.

— Может, по тайге еще кто бродит вроде нас. Им тоже нужно место, где прислонить голову, — думая о своем добавил ротмистр.

— О чем вы говорите! Планы-то у нас иные были. Не слишком ли быстро меняем? — возмутились разом братья Овечкины.

— А что, у вас есть иное предложение? Какое? Вернуться в гарнизон? Что нас там ждет, кроме общего дома в глухой тайге? А здесь высокая цель, можно сказать — духовная миссия. Коль не получилось послужить Отечеству, так Богу послужим, — отпарировал есаул.

— Как самый младший среди вас, — опять заговорил юнкер, — я, конечно, не могу указывать. Каждый сам должен принять решение. Неволить в этом деле нельзя. Но не следует забывать, что мы сила до тех пор, пока вместе. Я решение принял — остаюсь!

После недолгого молчания есаул пророкотал:

— Я с вами, юнкер.

Штабс-капитан резко поднялся:

— Согласен — иных вариантов-то нет.

— Пожалуй, и мы останемся, — неожиданно дружно присоединились близнецы, откидывая со лба отросшие пряди.

По лицу Лешака пробежала улыбка — его такое решение устраивало больше всех.

* * *

Все же великая тайна — Человек! Его суть и предназначение подчас сокрыты под таким множеством наслоений вторичного, несущественного, что он об этом главном в себе и не догадывается. В этом смысле человека можно сравнить с извлеченным из земли самородком. Достаешь неприглядный, грязный комочек, а отмоешь в воде и заблестит, как солнышко.

Вот и в Лешаке с того дня начала чудесным образом раскрываться тяга к духовному служению. Он стал много времени проводить с Антоном Хлебниковым. Особенно часто они сидели в библиотеке — светлой, с двумя окошками келье.

Здесь хранились старописьменные труды вероучителей, тексты былин, наставления, указания по постам и праздникам; писанный четким вытянутым полууставом[104] монастырский устав в кожаном переплете, стянутом парой серебряных застежек. Встречались и старопечатные книги, изданные в Москве еще до раскола. У многих из них углы потерты и заломлены, некоторых страниц недостает.

Особо почитаемыми были боговдохновенная «Книга — Вера», «Поморские ответы» и «Кириллова книга», направленная против унии. В последней поражало то, что за 22 года до утверждения Никоновых новин пророчески предсказывалось скорое явление антихриста на Святую Русь. К сожалению, часть книг была сильно повреждена. Особенно пострадали от грызунов кожаные переплеты. Почему-то совершенно не тронутыми оказались несколько стихарников. Из них два представляли собой редкие издания певческих книг древнерусского крюкового письма[105] с записью напевов в пятилинейной нотации.

Читая Лешаку выдержки из этих книг, Антон Хлебников сразу же доступно разъяснял старику непонятные места, а по прочтении — они вели беседы на духовные темы.

Неотесанный, полуграмотный старатель, впитывая знания, как ягель воду, на глазах менялся. По мере того, как ему раскрывалась суть евангельского учения, у него усиливалась потребность к каждодневному общению с Богом.

Когда вся компания по завершении дня, управившись с делами, собиралась в трапезной, юнкер и есаул, тоже знавший старославянский, для всех читали по очереди главы из жития святых. Понравившиеся и взволновавшие их места обсуждали. Диалог старообрядца Павла Даниловца во время стрелецкого бунта с патриархом Иоакимом просто удивил их. Особенно вот это место:

«Правду говоришь, святейший владыко, что вы на себе Христов образ носите: но Христос сказал: научитеся от Меня яко кроток и смирен сердцем, а не срубами, не огнем и мечом грозил. Велено повиноваться наставникам, но не повелено слушать и Ангела, ежели не то вещает. Что за ересь и хула двумя перстами креститься, за что же тут жечь и пытать?

Патриарх на то отвечает:

— Мы за крест и молитву не жжем и не пытаем. Жжем за то, что нас еретиками назвали и не повинуетесь святой церкви, а креститесь, как хотите».

А в книге «Камень Веры» вычитали другое, еще более циничное признание никонианца: «Раскольникам полезно есть умереть, для них несть иного врачевания паче смерти».

— Получается, что причина жестокости церковных иерархов не в стремлении к чистоте веры, а во властолюбии. В страхе за свое внешнее положение и авторитет, — удрученно заключил ротмистр.

Из старых монастырских книг офицеры узнали, что в первохристианские времена не было особых правил для верующих и многое предоставлялось решать их совести. Она для живущих по заповедям Христа была как бы неким общим мерилом, ибо сказано: страхом Господним уклоняется всяк от зла.

Перебирая книги, юнкер на обложке одной затертой, подмоченной снизу рукописи, прошитой пеньковой нитью, прочитал заголовок, написанный затейливыми завитками:

«Летописание отеческой обители, нарожденной по воле схиигумена Сергия», а на следующей, побуревшей от старости странице — буквами помельче:

«Писано иноком Никитой для доверительного извещения потомков и незабвения жития в славном Сергиевском монастыре, трудами нашими здравствующем.

Начато в лето 7195[106] года по наказу многоименитого уставщика Кирилла. Аминь.

* * *

По неправедной воле антихристки Софьи[107], нас, рабов Божьих, преданных отеческой вере, сторонников казненного на Лобном месте столпа правоверия отца Никиты[108], всего 57 душ, изгнали лета 7190 от сотворения мира из Калужского леса и под стражей, сменяющейся от града к граду, препроводили в ссылку в Якуцский острог.

В дороге пеши, студены были боле лета. Сопроводительные служилые кто мучили, помыкали нас, лаяли да укоряли, а кто сам душой прикипал к воззрениям древлеправославных христиан, и токо творил вид пред десятником, якобы и они неприязненны к нам. Явились до места не все. 7 страдальцев Господь на Суд прибрал.

Из острога с двадцатью аманатами[109] загнали в непролазную глушь валить лес для нужд постройки новой крепостцы. Там терпели, босы и наги, много издевательств и лаяния от бражных служивых воеводы. Голодали до невозможности. Ели что попало. Перебились кое-как скитающеся по лесам и острым камениям, разными кореньями. Голова караульных стал зело притеснять и так помутился с браги, што покусился на мой живот. Стрелял три раза, но Божиею волею на полке порох пыхнул, а пищаль не стрелила. Я было обмер со страху. Да Господь не дозволил. Тако было трижды. За сие неправедное деяние Бог строго покарал неправедного притеснителя. Тот сильно занедужил и много не мог двинуться с места. Слава Ему, Владыке нашему — век за правых стоит. Аминь.

Припасли леса с избытком. Вязали в два сорока плотов для четырех башен и ста сажен острожных стен. С ними двадцать плотов долготья на избы и церковное строение. Сплавили лес к устью незнамой речки и споро возвели ту крепостцу.

В зиму нас не кормили. Спасались как могли. Варили сосну, коренья. То один, то други падати с морока голода. В ину пору повалившись наземь который и встать не мог и спрашал бедный нас: „Долго ли сея муки терпеть?“. А оправившись, сам себе прекословил: „До самыя смерти во обличение никонианства“. Слава Богу, поддержали служивые, сочувствующие отеческой вере. Носили тайно по тьме. Иной раз кусок скотского мясца, иной мучки и овсеца, колико сойдется. Иногда и полпудика накопят и передадут.

До тепла не чаяли дожить, как чудо-таки свершилось, Господь смилостивился. Воевода, бесом пораженный, по воле Божьей сгорел в избе с сотоварищами антихристами. Муки тем наши кончились, ибо все поели досыта и промеж собой и со служивыми побратались, яко семья одна. Нашего многопочтенного старца Сергия на общее водительство определили. На соборе все высказали намерение так и жить сообща, по-доброму.

Тунгусы про наши перемены не ведали. Много раз прежде обиженные воеводой собрали свое немирное войско и коварно пожгли крепостцу сперва весной, второй раз осенью. Пожгли все до крохи. Поруха нам велика была.

Что делать? Снарядили послов к ихому князьцу просить мира, ибо не ведали своей вины перед иноверцами. Тот рек нам так: „То наша земля. Уходите жить дале. Там ничья земля и отныне будет до самыя смерти ваша. Живите, зла нам не чините, и мы вас злом не укорим“. Дал проводника, сотню оленей, провизии на пеши ход, чуток рухлядишко. Так и порешили, добром, не поминая зла. Побрели пеши, куда сказано, почти наги телом, яко птенцы токо родившись. Много лиха натерпелись, однако ладно дошли, потерь, слава богу милостивому, не имели.

На сим благодатном холме место заняли в лето 7199. Живем таперича тута без лиха и притеснения, дружною общиною, не поминая блудню еретическую от Никона. Пищи довольно сами растим. Токо для надежности монастырь из камня, огню не посильного, на века ладим. Слава богу, нужды великой, как прежде, не ведаем. Птиц зело много. А рыбы и того боле. Жирны гораздо — жарить нельзя: жир все будет. То велика награда Божия нам за неослабное стояние за веру отеческу. Повеличали земли сии вокруг холма и дале за многие воды „Беловодьем“. Аминь.

* * *

Лето 7203 года. Построились недалече две общины с самого Камня. Всего 29 душ мужискаго полу. Чисты яко ангелы. 5 лошадей с жеребцом.

Бысти отцу Варфоломею знамение чудесное, творимое силой Божией. Показал он, что Никоновым христопродавцам уготована зело страшная кара, а его любит и слушает Бог.

* * *

Лето 7207 года. Произошла прибавка из одноверцев с Керженца. 16 душ мужискаго полу, с ними коров 5 и бык и лошади. Всего скотских голов 12.

Эту зиму морозы велики бысти и 3 коровы прискорбно затомили беси.

* * *

Ныне в лето 7213 года, приняли в свое духовное лоно пять новых общин, не приемлющих ереси Никоновой. 39 душ мужискаго пола. Послали из страны Беловодья на четыре стороны ходоков по… для …. Творищи… Не единым хлебом живе человече, но всяким словом, исходящим из уст Господних.

Собрали 500 пудов ржи.

Служилый Никанор, праведной веры человече, привезши с тунгусами на хранение казенного злата шесть бочонков с разбитого струга, шедшего к Ламскому морю. Помимо того…»

Последующие странички были вырваны.

Взволнованный юнкер еще раз запоем перечитал записи. В первый же вечер, когда все собрались в молельне, он объявил о находке и по окончании службы прочел вслух историю монастыря. Сотоварищи, окунаясь в события давних времен, слушали затаив дыхание. Когда чтение закончилось, первым заговорил Лешак.

— Кака сила духа и твердость веры! Воистину ученики Христовы. Стока испытаний снесли, а не отреклись от истины… Хлебнули поболе нашего, однакось как ладно отстроились! Любо-дорого глядеть и ныне. А мы, братцы, что? Неужто слабже? Я так мыслю — како житье в монастыре было до нас, тако и ныне быть должно. Кто не согласный — пусть уходит.

— Верно, отец! Мы должны все делать так, как требует устав монастыря. Мы ведь такие же изгнанники, как и те великие сподвижники, что построили сию обитель. Поскольку здесь был староверческий монастырь, его староверческим и нужно восстанавливать. Иначе дело не заладится. А Бог нам поможет! — воскликнул есаул.

— Хорошая идея, — поддержал ротмистр, — мне в Забайкалье довелось проезжать через староверческие селения, и всякий раз будто в другую страну попадал — крепкие хозяйства, дружно, ладно живут. Куда ни загони старовера — на голые камни, вечную мерзлоту — повсюду порядок и достаток. Такие трудолюбивые и организованные.

— В летописи упоминаются еще какие-то скиты, может они жилые? — загорелся юнкер.

— Скиты те стоят по сей день, но все они безлюдны, — разочаровал его Лешак.

* * *

Антон Хлебников от души радовался быстрым переменам в таком, казалось бы, одичалом старателе.

— Радостно, что чтение и обсуждение богословских книг на вас столь благотворно влияет. Вы так изменились. Речь совсем иная и внешность благообразней!

— Знамо дело, в книгах я нахожу подтверждение мыслям, кои стали посещать меня после одного сна, виденного незадолго до вашего прихода, — ответил польщенный Лешак.

— Расскажите, любопытно.

— Отчего ж не рассказать, коль интерес имеешь. Слушай.

По дороге шли люди, все в длинных холщовых рубахах. Не различить, кто бедный, кто богатый. И все несли камни: кто великие, кто малые. То, как я опосля догадался, грехи ихи были. Те люди, у кого камни небольшие, несли их кто на руках, кто на плече, кто на спине. А у кого тяжелые, те просто катили по дороге, благо она ровная была. Катят да еще и посмеиваются над теми, кто камни на себе несет. И вот подошли они к лестнице, што на небо, в царствие Божие. У кого камни были помене, те с трудом, но поднялись по лестнице. А те, которые посмеивались, стали подыматься, да не тут-то было. Камни падали, срывались вниз вместе с хозяевами. А один человек даже оторвать от земли свой камень не смог. Пригляделся — то был я. Ужас меня обуял. Опомнись, говорю себе, Лешак. Покайся и искупи грехи свои неподъемные делами добрыми. Откажись от жажды стяжательства. С того дня решил употребить злато на богоугодное дело, а на какое и как то исполнить — по сей день не ведаю.

Первый толчок к Богу я получил от нынешнего наставника Варлаамовской обители, когда оне с Корнеем у меня гостевали. Беседы с ним до сего времени душу согревают. Таперича и сам дивлюсь: я то, али не я! Не пойму, за што такой милости Божьей сподобился. Каждодневно прошу у Него здоровья, дабы успеть до смерти грехи искупить и людям помочь. Как порешил употребить припасы злата на богоугодное дело, так и полегчало на душе, осветлел мир вокруг. Кажый день на радость. Силы у меня и сейчас, словно у молодого. А то об одном злате токо и думал, будь оно неладно.

— Господь дает испытание каждому человеку, чтобы узнать его цену. Для вас им была тяга к стяжательству, — сказал юнкер.

— Я и раньше мыслил: ну вот есть богатство, а для чего оно дано мне? Куды его с пользой употребить? Надумал было сто тысяч оленей бедным тунгусам купить, так у них, говорят, тех, что есть, отнимают и сгоняют в общее стадо. Употребить на строительство храма — так построенные рушат. Услыхал Господь мои метания и прислал вас. Таперича все ясно — возрождать монастырь будем. Глянь, я вывески приготовил.

Лешак достал и с гордостью разложил перед юнкером дощечки. На них углем было нацарапано: «трапизная», «киларня», «злато», «лишак».

— Ого! Так быстро научились писать! Неплохо было бы еще усвоить привычку записывать все, что происходит вокруг. Тут две пользы. Первая — приучитесь к изложению своих мыслей, а вторая — украсите жизнь небесполезным занятием.

Лешак горячо ухватился за этот совет и сшил из собранных чистых листов бумаги подобие тетради, заглядывая в Библию, старательно сделал корявыми буквами первую запись: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа начал сию пропись 1933 лета. Лишак». Он так старался, что капельки пота выступили на лбу. С тех пор тетрадь регулярно стала пополняться новыми короткими памятками навроде этой: «Днесь поймал тайменя на полпуда. Уха зело хороша. Кололи дрова. Сложили две поленницы. Наладил лавку. Третий день вёдро».

* * *

Работа в монастыре кипела. Восстанавливали хозяйственную базу.

Штабс-капитан имел в этом деле некоторый опыт. Он прожил одно лето после окончания гимназии вместе с отцом в Германии, где тот изучал европейские методы земледелия. Вернувшись в Костромскую губернию они за несколько лет превратили свое поместье в образцовое хозяйство, загремевшее на всю округу.

Слава богу, иноки, жившие прежде в монастыре, не только молились, но и пропитанием сами себя обеспечивали. В пристрое хранились в довольно хорошем состоянии три двузубые сохи-односторонки с изогнутыми сошниками и одна плужного типа — косуля — с двумя сошниками, лемехом, резцом и отвалом; многозубая борона, жатка, веялка. Под навесом лежали тяжелые камни мукомолки.

За лето, запрягаясь по трое, а там, где дернина поплотней — то и по четверо, сумели вспахать лишь полторы десятины заросшего поля. В конце августа засеяли его озимой рожью. Весной, когда зацвела черемуха, успели поднять дополнительно небольшой клин и заборонить в него ячмень. Всю картошку, что осталась с осени, порезали на глазки и посадили у стен монастыря. Погоду Господь устроил им как по заказу: лето выдалось теплое, дожди прошли вовремя.

Во избежание потерь хлеб убирали не жаткой, а вручную, серпами. Срезанный и связанный в снопы составляли на поле. Как подсыхал, сносили под навес — что-то навроде гумна. Там молотили березовыми цепами, сушили, веяли на ветру с помощью лопат. Очищенное зерно ссыпали в клети.

Первый же урожай подтвердил, что рожь здесь родится на славу. Поэтому всю осень расширяли посевной клин.

Хотя рядом с монастырем никто не жил и его обитатели ни с кем не общались, до купца-якута Сафронова уже на следующее лето долетел слух о том, что Лешак организовал артель, растит хлеб и собирает знатный урожай. Прежде Василий в монастырь ездил редко — какой смысл забираться в такую даль к одному покупателю, но тут решил заглянуть, проверить, верно ли, что у старика имеется зерно. К тому же подошло время вести заказы в гарнизон к Лосеву, а от него до монастыря всего дня три, самое большее — четыре.

При виде стоящих на полях желто-ощетинившегося жнивья плотных снопов с тугими тяжеловесными колосьями, налитыми крупным янтарным зерном, у Василия загорелись глаза. Он аж крякнул — жители окрестных наслегов вечно страдали от нехватки хлеба.

Каково же было его удивление, когда из тягуче проскрипевших ворот (в монастыре ввели строгий порядок — чужаков на территорию обители не впускали) к нему вместе с Лешаком вышли старые знакомые, про которых подполковник Лосев говорил, что они уплыли к морю.

Линии жизни офицеров и купца скрестились в очередной раз. Белогвардейцев приход Василия обрадовал: хоть и плут, зато не выдаст и все, что закажешь, доставит.

— Смотрел ваши поля, такой хлеб нигде нет. Думал, хорошие хозяева появились. Думал, кто такие? Гляжу — старые друзья, — радостно протягивая руки, без остановки, елейным голосом говорил купец. — Ваши степенства, давайте вы мне зерно, а я вам мануфактуру или что еще — все привезу. Куды черт, как хорошо всем будет. Вы знаете, Василий Сафронов — добрый человек.

— Торговать мы не против, токо ты у этих стен беса боле не поминай, здесь святая обитель, — ответил за всех Лешак.

Первым делом решено было купить лошадей — без них целины много не поднимешь. Еще коз, кур. А в следующий приезд, по просьбе ротмистра якут доставил токарный станок с ручным приводом для изготовления резных и точеных изделий из дерева. Во дворе под навесом установили кожемялку. На ручье построили водяную мельницу.

Торговля набирала обороты. Якут заказывал муки, зерна, особенно овса для лошадей все больше и больше. Эти товары пользовались постоянным спросом не только в якутских наслегах, но и у тунгусов. Чтобы не возить зерно, Василий открыл лавку на месте слияния двух речушек, на полпути между гарнизоном и монастырем, где проходили постоянные пути кочевников, и поселил там своего батрака.

Жизнь в монастыре кипела, но одна проблема, из-за которой собственно офицеры и покинули гарнизон, оставалась нерешенной: семьей никто и не обзавелся. Надеялись найти невест у староверов, но из скита пока не приходили.

Отправляясь за покупками в лавку, монастырские иной раз проезжали дальше — в гарнизон, к лосевцам. Встречи с боевыми соратниками хотя и были желанными, в итоге еще больше обостряли тоску по семейной жизни: те уже имели по двое-трое детей.

В гарнизон сподручней было ездить на Троицу: посев закончен, а сено косить время не поспело. Лосевцы же с ответным визитом на уборку приезжали. Помогали жать и обмолачивать хлеб. Скучавшие по земле казаки работали с огромным удовольствием — в их буреломной тайге негде было ни сеять, ни косить. Кроме того, женская половина гарнизона по заказам монастыря шила из выделанных шкур расшитые узорами унты, кухлянки.

Уже после первого посещения лосевцев приметливый есаул поделился со штабс-капитаном:

— Слушай, Николай, мне показалось, что жена Лосева на Василия стала походить. Когда в гарнизоне жили, не замечал, а сейчас смотрю — одна колодка.

— Точно — похожи. Не дочь ли она ему?

— Кто ж этих аборигенов разберет. Я слышал, они своих жен, если видят, что мужик видный, сами в постель предлагают. И считают это проявлением гостеприимства, а не грехом.

Обладая редкой изворотливостью и чутьем, Василий Сафронов долгие годы умудрялся скрывать от властей существование сети таежных лавок, устроенных им в местах пересечения основных кочевых путей эвенков. Почувствовав, что тучи все же сгущаются, он поступил просто: договорился с начальником районной милиции, и тот за приемлемое вознаграждение стал смотреть сквозь пальцы на сигналы о незаконной торговле и скупке якутом золота, мягкой рухляди.

А для гарнизона и для монастыря якут был палочкой-выручалочкой — он обеспечивал возможность получать любой товар.

* * *

Довольно быстро монастырская община превратилась в крепкое хозяйство со строгой дисциплиной, поддерживаемой авторитетом старца Алексия — Лешака. В стенах монастыря нашли приют несколько беглецов из Алданлага. Как будто Богом ведомые, бежав из мест заключения, они шли в верном направлении, и те, кто выжил в дороге, выходили прямо к монастырю. Казалось, невидимый свет озарял это место, притягивая к себе искавших правды и даря им кров.

Горный инженер, из числа беглых, обнаружив на склоне монастырского холма богатый выход медной руды, соорудил плавильную печь и из полученного металла стал отливать в дополнение к деревянной посуде и медную. Освоил и кузнечное дело. Василий доставил ему наковальню, и теперь от печи нередко несся перестук молотка — глухой и мягкий по меди и звенящий по наковальне.

С приходом зимы тунгусы начинали пригонять своих оленей в эту и соседние долины. Старец с юнкером старались обратить спустившихся с гор кочевников в православие. Новообращенным, прошедшим обряд крещения, Лешак собственноручно вешал на шею медный крест, отлитый здесь же, в монастыре.

Один крещеный эвенк, Владимиром, через несколько дней вернулся и попросил еще один нательный крест.

— Пошто тебе второй?

— Старый гвоздь ковал. Новый давай, только толстый давай. Худой, как юкола, Христоса не давай. Бог надо толстый, как наш сэвэки. Такой долго живи, эвенку помогай.

— Владимир, ты же по своей воле крестился, а продолжаешь поклоняться идолам. Нехорошо!

Эвенк сердито глянул на Лешака:

— Христос на небе. Как просишь у него добычу? Сэвэки рядом, всегда можно проси. Христоса хорошо только нож делай.

Лешак улыбнулся, а стоявший поодаль есаул возмутился:

— Отец, что проку крестить таких дикарей? Живут одним днем, о душе не думают, о будущем не заботятся. Одно слово — таежные цыгане!

— Отвечу тебе притчей. Старик сажает яблоню, а сосед удивляется: зачем сажаешь, ведь тебе не дожить до плодов? Тот и говорит: зато внуки поедят и вспомнят обо мне. Так и тут: коли мы хотим приобщить этих людей к православию, семена засевать надобно уже сейчас. Они хоть и язычники, а посмотри — живут-то по-божески. Не вороваты, не коварствуют. Добро помнят всю жизнь и платят тем же. Чем не православные? В Библии сказано, что возле каждого человека летают два духа: ангел и демон. Оттолкнув этого дикаря, мы лишь поспособствуем диаволу.

Один из беглых, старообрядец Зиновий из знаменитой на всю Россию Поморской общины, оказался иконописцем. Он в тонкости владел традицией византийской школы, любовно передававшей через иконы высоко духовные идеи человеколюбия не посредством внешней яркой красоты, а глубоким внутренним содержанием.

Иконы Зиновий писал на ковчежной доске. Писал темперой. Красками, в которых связующим веществом является эмульсия из воды и яичного желтка. В качестве пигмента-красителя использовал растертые камни, глину, сажу. Написанные темперой образа отличались стойкостью к внешним воздействиям и сохраняли первоначальную свежесть значительно дольше, по сравнению с иконами масляной живописи.

Теперь старец Алексий-Лешак вручал семьям новообращенных вместе с крестами и образ покровителя монастыря — Сергия Радонежского.

* * *

Монастырские уважали и почитали старца, да и небеса благоволили ему. В свои годы он был бодр, энергичен и зело здрав в уме. А в знании догматов православия почти сравнялся с Антоном Хлебниковым. И когда стали решать, кому быть настоятелем, офицеры всем обществом попросили его принять этот сан.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. Дабы наставлять, я обязан сперва очистить свою душу. Для того надобно исповедаться перед законным духовным лицом, получить у него благословение и рукоположение.

— Где ж такого в нашей глухомани взять? — расстроился есаул.

— Есть один человек, который мог бы нам в этом деле помочь — наставник Варлаамовской общины. Григорием его кличут, в миру ажно профессором был. А до того могу быть просто старшим у вас.

— Погодите, а как фамилия того профессора? — заинтересовался вдруг штабс-капитан.

— Не ведаю. На что она мне?

— Ну хорошо, опишите, как он выглядит?

— Высокий, борода черная, нос острый…

— На щеке шрам?!

— Кто его разберет — борода густая, не видно.

— Господа, не исключено, что это мой брат! Его зовут Григорием, и он профессор теологии.

— А что удивляться? Место у нас такое — хороших людей собирает. Будет на то Божья воля — свидишься. Тогда и узнаешь: он али не он, — рассудительно заключил Лешак.

ТРАГЕДИЯ В ГАРНИЗОНЕ

В один из прохладных августовских вечеров, когда братия отдыхала после жатвы, в монастырь явились два изможденных отрока с собакой. Один, что постарше, — белобрысый, медлительный, добродушный увалень, второй — чернявый, подвижный, обходительный. Офицеры не сразу признали в них сыновей Лосева: Тимоху и Игорька — так сильно исхудали и почернели.

Мальчишек усадили за стол и напоили бодрящим настоем брусены с хрустким, еще горячим хлебом. Придя в себя, ребята рассказали о постигшей гарнизон трагедии.

Подполковник Лосев не позволял покидать окрестностей гарнизона, но жена Шалого — Ульяна упросила-таки мужа тайно съездить навестить родителей, живших в улусе. Чтобы их не искали, сказали, будто уходят ставить избушку за перевалом. Мол, зимой попытаем промысловое счастье на новом участке — золото в ключах и речушках иссякло, и теперь, чтобы выменивать у Василия товар, лосевцам приходилось активно добывать пушнину в дальних отрогах.

Проведали, порадовали стариков и рано, едва начало отбеливаться утро, собрались было обратно, а у дверей их три красноармейца уже поджидают.

— Бог — на дорогу, Никола — в путь, — издевательски сказал один из них, щелкнув затвором нацеленной на казака винтовки. Это было настолько неожиданно, что Шалый даже не смог выхватить из-за ремня наган. Когда их вели к сельсовету, он сиганул в табун лошадей и, вцепившись в гриву подвернувшегося жеребца, вскочил на него. Обезумевший от внезапности конь с места понесся размашистым галопом через луговину. У леса вскинулся свечой и скинул непрошенного всадника. Коснувшись земли, Шалый привычно перекувыркнулся и под свист пуль, петляя, как заяц, непостижимым образом вбежал в спасительные заросли, но в этот миг затылок острым жалом пронзила свинцовая смерть.

Запуганная Ульяна на допросе рассказала все без утайки. Донесение о скрытном военизированном поселении белогвардейцев в тот же день ушло в город. Оттуда без промедления прибыл кавалерийский полуэскадрон, имевший приказ уничтожить вражье логово.

Взяв с собой Ульяну, красные после долгой и изнурительной дороги подступились к обнесенному крепким заплотом гарнизону. Операцию спланировали на самое глухое время — перед рассветом, но, услышав взбрехнувшую собаку, поняли, что взять беляков врасплох не удастся. Стали думать, как выманить их за ограду, на открытое место.

Обследовав окрестности, решили, что самый надежный и безопасный способ — утром поджечь баню, стоящую на берегу ключа, как раз напротив ворот: белые увидят дым и выбегут тушить, а тут и…

Пулеметчики залегли у тропы, ведущей к ручью, а остальные окружили поселение. Действительно, как только над баней заклубился черный дым, из ворот выбежали мужики с ведрами. Навстречу им полетел свинцовый ураган…

Брившийся в это время Лосев, услышав такание пулеметов, схватил карабин и кинулся во двор. Увидев, что из леса выбегают красноармейцы, подполковник тут же запер ворота и закричал во все горло: «Лихо, лихо!». В гарнизоне все знали, что это слово-команда означает. Побросав все, женщины с детьми кинулись к тайнику. Сам же подполковник, став сразу расчетливым, как машина, поднялся на чердак, где для такого случая были приготовлены карабины и боеприпасы с гранатами. Через слуховое окошко, первым же выстрелом уложил красноармейца, пытавшегося перелезть через ворота…

Перестрелка длилась уже несколько часов! Следует отметить, что подполковник еще с кадетского училища славился тем, что стрелял без промаха. Фронтоны из толстых лиственничных плах надежно защищали его от пуль. И все же одна задела шею. Истекающему кровью Лосеву придавало силы лишь сознание того, что он остался единственным защитником гарнизона.

Когда с чердака перестали огрызаться, красные гранатами разворотили ворота. Зашли в дом. Никого. Стали осторожно подниматься на чердак.

Подполковник, привалившись к стропилине, сидел в луже крови. Отколотая пулей щепка рассекла лоб и алая струйка стекала по недобритой щеке. Облизывая пересохшим языком губы, Лосев вслушивался в приближающийся стук сапог, прерывистое дыхание врага. Понимая, что прицельно выстрелить уже не удастся, он нащупал гранату, выдернул чеку и бросил ее в сторону лестницы, и до взрыва успел привести в рабочее состояние вторую…

Красноармейцы, обшаривая избы и подсобные строения, случайно, по приглушенному плачу грудничка, обнаружили хорошо замаскированный тайник. Из него вывели четырех перепуганных женщин и ребятню, всего пятнадцать душ. Командир приказал обыскать убитых беляков.

Когда бойцы направились к лежащим на тропе телам, на них из кустов вылетели четыре волкоподобных пса. Злобно рыча, они вцепились в чужаков. Одна из собак, повалив красноармейца, разорвала тому горло. Началась суматоха. В этот момент жена Лосева Софья загородила собой сыновей и шепнула: «Бегите в монастырь».

На отчаянные крики отбивавшихся от псов красноармейцев прибежало подкрепление. Стрелять в мечущихся среди людей собак было рискованно. Солдатам приходилось ловить момент, чтобы колоть штыками. Остервеневшие псы, даже смертельно раненые, не разжимали челюстей. Рычали, визжали, но не жалобно, а от охватившей их ярости. Когда, наконец, закололи последнего, два залитых кровью бойца остались лежать на земле без признаков жизни. А у троих оказались разодранными до кости ноги и руки. Перевязывая и усаживая на тачанку раненых, красноармейцы ругались:

— Не собаки, а звери! И откуда только взялись? А сильные какие! Одну так и не удалось прикончить. Убежала, гадина!

Взбешенный потерями командир карательного отряда приказал расстрелять все «белое отродье» подчистую. Не пощадили ни наводчицу Ульяну, ни детей…

Сложив на вторую тачанку погибших, двинулись в улус. У бойцов на душе было муторно. Победа больше походила на поражение.

Дом Лосева, гневно пылая, уносил в небо вместе с дымом душу русского ратника, для которого честь была дороже жизни. Прав был он или ошибался — сказать трудно: не существует одной всеобъемлющей истины. Просто честно исполнял то, что повелевали долг и присяга.

В своем последнем бою Лосев нанес немалые потери неприятелю: пятерых убил, четверых ранил. Да еще собаки двоих загрызли.

— Метко стрелял, все пули в голову, — сокрушался командир эскадрона, проезжая мимо тачанки с убитыми…

Сыновья Лосева далеко не убежали — затаились в небольшом овражке, прикрытом густым орешником. Красноармейцы не могли видеть их, зато ребята видели все…

Потрясенные, сидели они в своем укрытии до тех пор, пока не опало пламя от горящих домов гарнизона. Только тогда, размазывая слезы по чумазым лицам, побрели мальчики на восток. Знали, что монастырь где-то там, но идти по тропке, ведущей к нему, побоялись — опасались встретить красных. Брели лесом. Вскоре их нагнал израненный, прихрамывающий кобель Грозный. Ребята сразу почувствовали себя уверенней — с таким защитником никто не страшен.

Во время схватки пес уцелел благодаря сообразительности. Когда кусал обидчика, а тот тыкал его штыком, вовремя заметил, что к ним бегут чужаки с изрыгающими смерть железными палками. Вцепившись в горло врага, рванул его что было силы и сиганул в кусты. Только когда колонна ушла из гарнизона и отгорело пожарище, перебивавшее все запахи, Грозный оббежал округу. Уловив струйку с родным духом, пес бросился по пахучему следу.

Питаясь поспевшей голубикой и съедобными кореньями, ребята долго плутали по тайге, но никак не могли выйти к речке, в долине которой стоит монастырь. С каждым днем все сильней мучил голод. Пес иногда успевал схватить выпархивающих из-под ног куропаток и приносил дичь к ногам мальчиков. Поначалу они брезговали есть сырое мясо, но, оголодав, рискнули. К монастырю вышли на восьмые сутки…

Дослушав рассказ, потрясенный ротмистр Пастухов обнял братьев:

— Ваша матушка — умница! Под стать отцу.

— Они и сами молодцы — добрались до нас, не ведая дороги! — похвалил Лешак.

— Каковы корни, такова и крона, — добавил есаул Суворов.

* * *

Кровавая расправа над гарнизоном обеспокоила монастырских. Вечером штабс-капитан с есаулом долго обсуждали это событие.

— Каратели и к нам могут нагрянуть. Хорошо что Ульяна про монастырь толком не знала и, похоже, смолчала, — сказал Тиньков.

— А вдруг, что сболтнула?

— Не исключено. Но у нас очень удачное для обороны расположение: к монастырю невозможно подойти незамеченным — все окрестности как на ладони.

— И что с того? Ну засечем красных — а куда от них по нашим полям бежать? Перестреляют, как гусей во время линьки. И в монастыре не отсидишься — рано или поздно выкурят.

— Можно прокопать подземный ход по гривке, к соседнему холму и соорудить там схорон. Снесем заблаговременно туда продукты и часть боеприпасов. В случае опасности, там и отсидимся, — предложил ротмистр.

— Мысль неплохая, но первым делом следует установить круглосуточный дозор, а ворота укрепить. Оббить, к примеру, медными пластинами.

Предложения есаула и штабс-капитана все поддержали.

* * *

Узнав от монастырских о трагической судьбе гарнизона, Василий изменился в лице. Часто заморгал, отгоняя слезу. Все решили, что он струхнул. Одно дело — контрабанда, а сотрудничество с белогвардейцами — это уже явное пособничество врагам народа. За такое сразу расстрел. Только есаул да, может быть, еще штабс-капитан догадывались об истинной причине его волнения.

Якут закрыл свою лавку, часть товаров отдал монастырским в уплату за зерно, а остальное вывез, в одному ему известное, надежное место. Сыновей Лосева с неожиданной щедростью одарил: дал каждому по паре сапог, охотничьи ножи и сбрую для коней. Всех удивило, что такой скряга оказался способен на вполне человеческие поступки.

— Лисица притворяется мертвой, чтобы наверняка схватить добычу, так и купец притворяется добрым, чтобы с выгодой чего-то получить, — по-своему оценил необычайную щедрость якута ротмистр.

— Василий, и нам бы чего презентовал, — попросили братья Овечкины.

— Вас пара — два сапога. Вас Бог и так уже одарил, куда больше, — недовольно отмахнулся купец.

Между тем причина его щедрости была проста — Игорь и Тимофей были его внуками. Об этом, взглянув на Игоря повнимательней, можно было легко догадаться — та же мягкая походка, те же вкрадчивые повадки.

Свернув торговлю, Василий через влиятельных друзей получил в улусе должность начальника райторга, вступил в партию и вскоре стал одним из самых уважаемых людей в районе — товарищем Сафроновым.

Трагическая смерть дочери буквально вывернула душу торговцу. Зачем и в дождь и в снег мотался он, не жалея себя, по тайге, старался доставить заказанный товар до покупателя? Зачем богатство копил, золото? Кто это оценит, кто поблагодарит? Даже внукам он пока не мог открыться. Не мог сказать, что он их родной дедушка. Правда, худой, ласковый, с сияющими, как у теленка, глазами, Тимоха у деда симпатии не вызывал — простодыра. Зато к крепышу Игорю, который характером был в него, всегда испытывал нежную, спрятанную от посторонних глаз, любовь. Взяв отпуск, Василий тайно поехал в монастырь. Встретившись с Игорем предложил ехать с ним в улус по документам сына дорожного смотрителя. А оттуда по направлению — сразу в город, в училище советской торговли или, если удастся договориться, на милицейские курсы.

Парнишка не понимал, почему именно его решил облагодетельствовать якут, но согласился, ибо слышал, что сыну белого офицера все дороги закрыты, а перспектива всю жизнь прятаться в монастыре его не прельщала.

Никто не знал, о чем якут говорил с Лешаком, но старец сам помог собрать парнишку в дорогу и благословил его. После их отъезда в монастыре пропал серебряный наперсный крест с цветными каменьями. Хватились пропажи на вечернем правиле. Лешак вспомнил, что он выходил с ним перекрестить в дорогу Игоря. Потом положил крест на скамью у входа в монастырь, брал ли его в руки еще раз, запамятовал. Все обшарили — как в воду канул.

СКИТНИКИ В МОНАСТЫРЕ

Пути-дорожки Лешака и Корнея редко пересекались, но их приязненные чувства друг к другу от этого не слабели. Между ними существовала незримая связь. Они мысленно как бы общались, советовались, спорили — и у каждого было ощущение, что собеседник слышит и понимает его.

В это лето Корнея особенно сильно тянуло к старику — чуял, что его ждет там какая-то радость. И когда в каждодневных делах наметилась передышка, он обратился к отцу:

— Дозволь, тятя, проведать Лешака, может, помощь какая ему надобна — стар ведь.

— И то верно, давненько уж не хаживали. Сходи, спроведай. Я с Григорием сегодня же обговорю[110]. Заодно сольцы принесешь.

Знакомая дорога заняла у Корнея всего два дня. Уже на утро третьего ему открылся памятный холм с крестами над строениями. Но что это?! На месте обширного луга волновались на ветру уже чуть подернутые желтизной квадраты полей. На склоне холма паслось стадо невиданных, похожих на кабарожек животных, обросших длинной шерстью, с острыми рожками и большим выменем. Ворота монастыря сияли медью.

— Неужто новые хозяева? — встревожился скитник. — Странно, сердце чуяло иное.

Корней в замешательстве остановился, постоял перед воротами, и, наконец, собравшись с духом, осторожно отворил их. Во дворе тоже все было по-новому: прежде заросший кустарником, сейчас он был покрыт ровным травяным ковром. От строения к строению вели присыпанные речной галькой дорожки. Боковой навес плотно забит аккуратно сложенными березовыми дровами. На веревках сушилось постиранное белье, в том числе дюжина портков. «Должно быть, и впрямь новые хозяева!»

Цепляясь за последнюю надежду, скитник решительно толкнул дверь келарни[111], в которой прежде сиживали с Лешаком.

За столом перед чашей с дымящейся кашей сидели двое незнакомых мужичков с совершенно одинаковыми бесцветными лицами. Обернувшись на скрип, они удивленно вытаращив глаза, спросили тонкими бабьими голосами:

— Как ты зашел?

— Отворил ворота и зашел, — пробормотал, ошеломленный их сходством, Корней.

Те переглянулись: выходило, что они нарушили установленный порядок и не задвинули засов, когда выпускали братию на работы.

Скитник, наконец, сообразил, что перед ним единоутробные близнецы и, пожелав «Ангел за трапезой», перекрестился двумя перстами, чем враз выдал себя.

— Ты из раскольничьего скита? — спросил, несколько успокоившись, тот, что сидел ближе.

— Правильней сказать — староверческого, а еще правильней — старообрядческого. Раскольники — это те, кто изменил вере. А у нас кака при прародителях была, такова и есть по сей день, — не преминул поправить Корней.

Заметив, что недовольные назидательностью его пояснения незнакомцы нахмурились, поджали губы, добавил:

— Мне б Лешака.

— Так нет его.

Увидев, как переменилось лицо гостя, успокоили:

— Он на протоке, вентеря проверяет. Скоро должен быть.

У Корнея отлегло — слава богу, жив старик!

— Сударь, вы бы присели, поели с дороги, а я за старцем сбегаю, — неожиданно предложил Владислав. Его брат Всеволод тем временем с таким наслаждением стал высасывать из мосла оленя костный мозг, что и у скитника невольно проснулся волчий аппетит. Сглотнув набежавшую слюну, Корней снял армяк из своеделыцины, достал из котомки деревянную чашку, ложку. Наложив из горшка крутой, рассыпчатой каши, прочитал над ней молитву и только после этого приступил к сдержанной трапезе.

Нарушая затянувшееся молчание, Всеволод поинтересовался:

— А не из того ли вы скита, откуда старец все ждет гостей?

— Так он ждет? — обрадовался Корней. — То-то я почувствовал, что надо идти.

— Мы и сами к вам в гости хотим. За невестами.

Корней удивился такой бесцеремонности, но промолчал. Больно странными показались ему эти люди.

— А вы что, давно знакомы со старцем?

— Почитай с малых лет.

— Про вас, староверов, мы слышали много хорошего, но считаем пустым спор о том, какое знамение Богу угодней: в два перста либо в три.

— Извините, но у вас однобокое представление. Суть староверья не столько в защите обрядов, сколько в защите самого православия от чуждых нововведений, заимствованных с иноземных образцов.

— Ишь ты, как загнул! — оторопел Всеволод. — А вон и наш дедушка!

Старатель сразу признал Корнея — годы не ослабили ни памяти, ни зрения да и сам он не изменился, лишь морщины еще глубже пробороздили лоб и еще гуще зароились на его носу веснушки.

— Здравствуй, радость моя! — воскликнул он.

Друзья обнялись, поликовались.

— Как ваше спасение? — справился Корней.

— Слава богу, грех жаловаться, — засмеялся Лешак во весь беззубый рот.

— Рад, что в добром здравии. Поначалу встревожился было. Думал, новые хозяева тута — так все переменилось.

— И новые есть, тока не хозяева, а соартельники. У нас ведь теперь здеся артель — сельскохозяйственной называется. Меня в старцы определили. Хлеб растим, скот держим. Школу вот для тунгусских мальцов открыли. Мечтаем ишо и монастырь возродить, штоб все как прежде было.

— Монастырь?! Чудно! Пошто вам монастырь? Вы ведь безбожник, всю жизнь лишь злату служили, — не сдержал удивления скитник.

— Учись своим умом до всего доходить. Все спрашивают тока неразумные дети, а зрелые мужи должны сами находить объяснение. На то голова и дана. А когда все осмыслишь, то поймешь не только это, но и многое другое.

Корней, пораженный мудреной витиеватостью речи старателя, молчал.

— Не обижайся, дружок. Блеснуть захотелось ученостью, прости, Господи, грех стяжания славы человеческой, то бишь грех тщеславия. Кстати, ты к нам в самый раз явился — праздник ведь сегодня — Рождество Иоанна Предтечи. Вечером начнем всенощную. Мы все по-вашему, как в старых книгах писано, делаем. Службы наладили и на клиросе голоса редкие подобрались. Как говорит поручик — «абсолютные октавы». Слушаешь, и, кажется, душа поет и воспаряет.

Корней смотрел на старика с изумлением. Весь его облик излучал безмятежную радость и какую-то особую просветленность. Тем временем подошли остальные монастырские. В трапезной стало тесно и шумно.

Расспрашивая о скитских новостях, Лешак в первую очередь поинтересовался как поживает наставник — больно запал он ему в душу. Штабс-капитан, услышав имя «Григорий», встрепенулся:

— Господин хороший, вот вы сейчас говорили о своем наставнике, его фамилия, случаем, не Тиньков? — обратился он к Корнею с надеждой.

— Верно, Тиньков. А вы откуда знаете?

— Боже милостивый — точно он! Мой старший брат! — вскочил со скамьи штабс-капитан. Волнуясь, обращаясь ко всем и к каждому по отдельности, сияя, он повторял:

— Мой брат! Мой брат нашелся! Я чувствовал, чувствовал, что он жив! В 18-м году известили, что он утонул, ан нет — жив!

— Точно, отец Григорий рассказывал нам, что, когда они бежали из города на лодке, она перевернулась и его напарник утоп, — подтвердил Корней.

— Сударь, вы когда обратно? Я с вами!

— К нам в скит без дозволения наставника не можно.

— Он же мой брат! Разумеется, дозволит!

— Все одно, не можно в скит. По уставу следует сначала получить дозволение. Я передам наставнику о вас. Какое решение он примет, так и будет.

— Вот тебе на! Брата нашел, а вы заладили: не можно, не можно! — рассердился Тиньков и с надеждой глянул на старца.

— Я што? Я предупреждал — у них дюже затворный скит. Пока сам не придет, вряд ли увидишь, — подтвердил, сопя в бороду, Лешак.

Дежурившие по монастырю братья Овечкины еще днем украсили стены молельной свежими цветами, березовыми ветками, отчего в помещении стоял аромат лета. Служба началась в полумраке — горели лишь две лампадки перед ликами Христа и Богородицы в нижнем ярусе божницы, а в оконца сумеречный свет почти не проникал.

Пели на два голоса и очень протяжно: каждое «Господи, помилуй» длилось не меньше двух-трех минут. Над густым баритоном есаула, взлетая ввысь, трепетали чистые дисканты близнецов. Слова как бы утрачивали свою самоценность — возникало чувство, что это души собравшихся славят Бога, и в этой абсолютной радости и трепетной любви одних только слов было уже недостаточно. Красивые завораживающие звуки молитвенного пения, переплетаясь, возносились к высокому потолку и летели к небу. Люди растворялись в этих волшебных колебаниях воздуха и вместе со словами молитвы устремлялись к Престолу Творца.

Хотя многогласие являлось нарушением принятого в скиту одногласного пения в унисон, красота божественного пения так тронула Корнея, что на глазах непроизвольно выступили слезы. Вспомнились слова деда Никодима: «Петь во время службы надо так, чтобы слова завораживали слух, а содержащаяся в молитве истина сама проникала в сердце».

Вечерня завершилась литией, затем началась полунощница, перешедшая в утреню. Шестопсалмие читалось уже по книге — не успели выучить на память.

К утру стала давить усталость. Кое-кто сел на боковую скамью. Только Антон со старцем да есаул Суворов стояли и пели до тех пор, пока первый солнечный луч из узкого восточного оконца не озарил помещение. Прозвучали слова: «Слава Тебе, показавшему нам свет. Аминь.» и служба завершилась.

Ночь закончилась, начался день. Спать не хотелось. Все чудилось, будто вокруг продолжает звучать и давать силы божественное песнопение.

* * *

Вернувшись в скит, Корней поведал наставнику о том, что Лешак жив-здоров и, Божьей милости сподобившись, богоугодные дела вершит: праведником стал, артель с пришлыми грамотно организовал.

— Вот уж воистину — велика сила человека, возлюбившего Творца, — подивился неожиданной вести и Григорий.

— У них там этакие перемены! Не вразум даже, как столь малым числом сумели их свершить. И Лешак так ловко пришлыми управляется — не командует вроде, а они с полуслова его понимают и слушают. Хотя, по всему видать, народ дюже породистый и с норовом.

— В том и секрет, что надобно помене управлять и самому жить по совести. Тогда люди следом и потянутся.

— Замыслили они лечебницу открыть, а в прошлый год зимняя школа для эвенкийских детишек уже работала. А еще — не поверите, большое стремление имеют староверческий монастырь восстановить, чтобы все как прежде стало. И Лешак все злато, что за эти годы намыл, на сие богоугодное дело кладет.

— Многомудрое решение: кто смог отказаться от излишеств, тот предостерегся от лишений. Ведь само по себе богатство не приносит счастья, ибо счастье и Божью благодать в полной мере можно ощутить, только делясь с другими. Это то же самое, когда ты один любуешься на что-либо — это не полное счастье, а когда рядом с тобой любуется еще кто-то и ты можешь ему сказать — посмотри, какая красота! — вот это истинное, полной меры счастье. Ибо, складываясь вместе, чувства каждого становятся сильнее и глубже.

Весть про брата Корней берег напоследок. Завершив повествование о монастырских делах, он произнес нарочито равнодушным тоном:

— И лично для вас новость есть.

— Говори.

— Нашел я в монастыре одну вашу давнюю потерю.

— Так я там вроде ничего не терял.

— Брата вашего, Николая, нашел!

— Как ты мог его найти в монастыре, в наших краях, когда он в Гражданскую под Читой сгинул? Я тогда еще в Иркутске преподавал.

— А вот нашел! Жив-здоров ваш брат. Он тоже вас считал погибшим.

— Вот те на! — Григорий даже сел на лавку от изумления. — Не зря мне метилось, что он рядом где-то. Смотри-ка, и на самом деле близко оказался.

— Брат с вами свидеться хочет. Остальные исповедаться желают, а Лешак в первую очередь. Посему очень просят вас не отказать, прийти. Хотят так же получить ваше благословение для восстановления монастыря и миропомазание их в истинную веру.

— В таком святом деле отказа не будет. Слава Богу, потихоньку прозрение приходит и жизнь на старину поворачивает, — возрадовался наставник.

— Есть, отец Григорий, у них еще одна нерешенная проблема: мечтают о семьях, хотели бы после переправы наших девчат сосватать.

— Тоже похвально! Нынче на выданье пять девок да трое на подходе, а парней нехватка. Кто-то в вековухах[112] останется. Так что нам прямой резон породниться. Тем паче, что женихи дальние, а свежая кровь ой как нужна. Вместе к ним пойдем. Исповедаю, совершу миропомазание, а там и в скит можно пригласить на смотрины.

— Когда думаете отправиться?

— Откладывать не будем. Растянешь дело — снег ляжет. Да и брата поскорей увидеть хочется. Готовься через два дня на третий.

Духовник хоть и крепкий был мужчина, но Корней опасался, что одолеть дорогу до монастыря пешим ходом ему будет тяжеловато. Поэтому, по совету Дарьи, убедил Григория ехать на оронах[113]. Пригнанные много лет назад из стойбища Агирчи, они так и держались в окрестностях скита. За это время разросшееся стадо изрядно одичало, но людей подпускало и оседлать их при необходимости удавалось.

* * *

Вышедший из ельника караванчик, стоящий в дозоре Антон Хлебников приметил сразу. Первое, что подумал: эвенки едут — и удивился — не приключилось ли чего? Прежде летом их не бывало. Но когда олени стали пересекать сжатое поле ржи, он, наведя полевой бинокль, в одном из наездников признал Корнея. Юнкер тут же спустился с вышки, пристроенной к каменной стене, и оповестил товарищей о приближении долгожданных гостей из Варлаамовского скита.

Знавший эти места Григорий, несмотря на то, что уже был подготовлен рассказом Корнея, не мог скрыть изумления от увиденного. Особенно восхитили его идеально ухоженные поля.

— Чувствуется рука брата. Любит он порядок и чтобы всего было много и непременно красиво. Гляди-ка, часть пахоты под паром — тучность набирает. Грамотно… грамотно дела ведут! По-хозяйски! Молодцы! Иначе не скажешь, — восторженно восклицал он, оглядывая новую, измененную любовным трудом панораму.

Встречать дорогих гостей вышли все. Штабс-капитан не утерпел и побежал навстречу. Обнимая, тиская брата, чуть не свалил того с ног.

— Господи, счастье-то какое! Неужто ты? Не чаял… не чаял, что свидимся. Думал, давно стлел.

— Так и я тебя похоронил. Слава богу, встретились, не сгинули.

Лица обоих светились от радости. Начались расспросы:

— Ну как ты, братец?

— А ты как?

— Покорми сперва, после поговорите, — бурчал довольный Лешак.

Григорий, считавший, что «где пиры, там немочи», ел совсем мало: только понемногу попробовал всего, чтобы не обидеть хозяев. Попотчевав гостей, Лешак со штабс-капитаном провели их по монастырю. Показали и чистый хлев, устланный соломой, ток с горой обмолоченного зерна, курятник, кожемялку, медеплавильную печь, кузню, мельницу на берегу протоки, всю заставленную мешками муки крупного помола. Восхищению Григория не было предела.

— Дивны ваши дела, ой как дивны! Сколько же человек в артели? — осведомился он у Лешака.

— Сколь? Ажно четырнадцать! Я, семеро из офицеров, один отрок да пять приживальцев со стороны. Осенью тунгусы привезут детишек на учебу. Тоже помощники. В прошлу зиму их двенадцать обучалось. Просятся и отроковицы, но женский пол не берем.

— В нашем скиту народу поболе, но не могу похвастать таким обилием богоугодных деяний. Безмерно порадовали вы меня.

— Слава Создателю, помогает Милосердный. И вашему братцу с сотоварищи премного благодарен — на редкость грамотны, от них многому учусь, — промолвил польщенный Лешак.

— На то они и офицеры! Люди чести и долга. Во все времена были элитой России, — пояснил наставник. — А что касается Божьей помощи — нельзя что-либо получить, не давая ничего взамен. Стало быть, вы Бога и людей возлюбили и по Христовым заповедям жить стали.

— Стараемся, батюшка.

— Со слов Корнея знаю, что имеете стремление возродить здесь, как прежде было, старообрядческий монастырь. Как вы себе это представляете? Ведь вы в патриаршей вере.

— Потому и призвали вас. Желаем возвернуться в лоно первородного православия и жить по нему до скончания века. Душой-то мы его давно приняли, богослужение, как прописано в старой «Минее Месячной», ведем. И мальцов по старопечатному Часослову обучаем, память создателей монастыря не гневим. Но меня не покидает тревога: не грешим ли? Ведь мы, почитай, самозванцы — служим-то без законного благословения. А дюже хочется, штоб по чину все было. Вы уж помилосердствуйте — проведите миропомазание в стару веру, — Лешак говорил медленно, стараясь произносить правильные слова, чтобы, не дай бог, наставник не отказал.

— И вижу, и слышу, что всем сердцем стремитесь вы к истинной вере, потому с превеликой радостью и переправу совершу, и благословлю на Христову службу. С утра все в бане помойтесь, оденьтесь в чистое и, даст Бог, после исповеди, на речке, в проточной воде, переправу и сотворим. Говорите, четырнадцать вас, а все ли готовы?

— Да не всем надобно. Из пятерых прибылых четверо с рождения старой веры. Стало быть, наших семеро, отрок и один прибылой. Всего девять. Народ серьезный, к вере большую ревность имеет… Есть, отец Григорий, ишо один вопрос, не знаю, как вы расцените его. Грех на себя взял — крестил зимой эвенкийских детишек. Можно ли их считать староверами?

— А по какому чину крестил?

— Как в наставлении сказано, строго по нему и три полных погружения в проруби содеял.

— Такое не допускается, но и не осуждаемо, коли иных посвященных нет. Важно то, что обряд не нарушен и крестили с верой и чистыми помыслами… Лешак, простите, Алексий, вы сказали, что ваших будет семеро, а вас ведь восемь. Ты верно посчитал?

— Все правильно — семеро.

— Так получается, что кто-то не желает или не готов?

Лешак замялся.

— Говори как есть.

— Брат ваш воспротивился, а отчего, не понятно.

— Действительно странно, — раздумчиво проговорил Григорий. — Надо с ним потолковать. — Сказал ровным голосом, но по глазам и нахмуренным бровям было видно, что он сильно расстроен.

Желая хоть немного смягчить неприятное для настав — ника известие, Лешак с гордостью произнес:

— А юнкер Хлебников жаждет монашеский сан принять. Дозволительно ли то сразу, после переправы?

— Дозволительно, но до пострижения многие искусы пройти полагается. А про себя что молчите? Слышал, общество желает вас видеть настоятелем монастыря. Вы-то сами как, готовы?

— Коли благословите, за честь почту, — смиренно опустил голову Лешак.

Банька была крошечной, посему Григорий с Николаем (им переправа была не нужна) пошли мыться с вечера. Обнажив тела, оба расхохотались: так разительно контрастировала белая, как молоко, кожа на туловище и ногах с цветом кожи на лицах и шеях. Ровная, будто прорезанная граница загара проходила четко по воротнику. Увидев на животе брата страшный шрам, наставник ахнул:

— Где тебя так?

— В Бессарабии. В рукопашной такое творилось, что и не сразу сообразил. В памяти остался тонкий свист, да по кителю почувствовал, как резануло. Глянул — живот вспорот. Слава богу, удачно — только брюшина рассечена, а голубоватые, целехонькие кишки — тихонько так выползают на портупею. Рукой заправил обратно, ладонями прижал да к своим. Тошнит, голова кружится, кое-как, но иду. Иногда, казалось, ослеп — в глазах темно. Пришел в себя в лазарете. Шесть суток без сознания! Думали, не выживу. А вот выжил…

Ночевать братья пошли в келью Николая. Взволнованные встречей, проговорили до рассвета. Все бродили по коридорам памяти, вспоминали разное. Тем было много.

— Николай, тебе хоть что-нибудь известно об отце, я потерял с ним связь еще в восемнадцатом.

— Последний раз видел его после ранения. Целую неделю прожил с ним в Екатериновке. Он все горевал, что нас с тобой нелегкая носит по свету, а внуков до сих пор нет. Мол, старею, на кого хозяйство оставить? Поместье и тогда было в образцовом состоянии. И представь: в Чите в 1920-м встретил нашего управляющего. От него узнал, что имение забрали. Отец некоторое время жил в Костроме, а потом вроде как уехал за границу.

— А твоя Катенька?

— Не знаю. Когда приехал в Питер, ее там уже не было. Соседи ничего толком сказать не могли. Разыскивать не пытался — боялся навредить. Если жива, то у нее наверняка уже кто-нибудь есть. Она ж актриса и без поклонников не может.

— Но ведь Катя очень тебя любила.

— Ты знаешь, и я ее сильно любил, но война развела нас, похоже, навсегда… А ты писал про Эмилию, дочь городского головы. Что у тебя с ней?

— Представь, предложения я ей так и не сделал. Стеснялся, полагал, что не достоин и стар для столь юного создания. Сейчас понимаю, что вел себя глупо. В моем-то возрасте надо было быть порешительней. Она эмигрировала с родителями в Австралию. Аркадий Михайлович большого ума был человек, уже после Февральской понял, куда Россия катится. За лето все распродал и увез мою Эмилию. Интересно, как они? Тоскуют, поди, по нашим снегам.

— Да, в семнадцатом мало кто представлял, какие потрясения ожидают нас.

— Ты все войны прошел, изнутри их видел. Расскажи, как там было. Не понимаю, почему армия-то против царя пошла, присягала ведь.

— А чего рассказывать? Наступаем, отступаем, окапываемся. Опять наступаем. Того убило, этого ранило. Того похоронили, этого — в госпиталь. Другого убило, меня ранило. Его похоронили, меня — в госпиталь. Подлечили и опять: наступаем, отступаем, окапываемся. Война — дело неинтересное.

— Николай, я серьезно. Для меня очень важно услышать это от очевидца.

Штабс-капитан задумался.

— Ты знаешь, мне не очень приятно вспоминать о ней. Бесславная, бестолковая. Но коль для тебя это важно, попробую, — наконец согласился он. — После манифеста Николая Второго о войне мы были уверены, что она продлится не дольше четырех месяцев, да и то за пределами западной границы. Знали, что численное преимущество на нашей стороне. Но вопреки этим самонадеянным прогнозам солдаты кайзера постоянно пятили нас в глубь страны. От военных неудач и неурядиц в тылу боевой дух армии слабел. Еще бы! Десять лет назад проиграли японцам, а теперь отступали, несмотря на массовый героизм солдат и офицеров, еще и перед германцем. А все из-за бестолковщины и преступной несогласованности в работе штабов.

Приходили мысли, а не изменники ли окружают царя? К тому же сильно мешали, сковывали инициативу старые уставы. Ротные горько иронизировали: «Нам дозволено только одно — доблестно умирать». В это время в окопах появляются агитаторы, призывающие к братанию с немцами. Убеждали, что война нужна только монарху и буржуям, а солдаты в ней — пушечное мясо. Оскверняли, разрушали понятия о родине, о воинском долге. Дисциплина падала. Одни казаки вели себя достойно и неизменно давали отпор провокаторам, несмотря на явную нелепицу войны — не отдавать же земли немцам.

Крупный успех Брусиловского прорыва весной 1916 года встряхнул, поднял было дух армии, но ненадолго. А в конце февраля грянула ошеломляющая весть: «Николай Второй отрекся от престола! Власть перешла к Временному правительству!».

Каюсь, поначалу я с радостью воспринял это известие — не испытывал особой любви к династии. Считал, что время монархии истекло. Верил, глупец, что Учредительное собрание изберет правительство, которое сумеет принять меры для достойного выхода России из войны и восстановления экономики. Тем временем на полковых митингах избирались контролеры командиров. Почти повсеместно ими стали самые активные говоруны из нижних чинов. Дело шло к двоевластию. Большинство решило: раз свобода — значит конец войне. Агитаторы разбрасывали листовки с призывами: «Долой министров — капиталистов!», «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим, власть — народу, хлеб — голодным». Лозунги утопичные, но солдаты верили. Рядовой состав буквально разложили агитацией. Воевать не желали. Тоже понять можно — устали, три года в окопах на чужбине. Целые батальоны покидали боевые позиции, мародерствовали. Рвались домой. Нашего брата, офицеров, подкарауливали и убивали.

А временное правительство в это время призывало продолжать войну до победного конца. Генерал Деникин спешно создавал ударные батальоны по борьбе с анархией. Им вменялось разоружать полки, отказывающиеся наступать, расстреливать дезертиров, громить большевистские ячейки. 12 июля восстановили смертную казнь на фронте. Но было поздно — красная зараза уже глубоко пустила корни в солдатскую массу.

19 августа немцы прорвали Рижский фронт и заняли Ригу.

Нас, офицеров, верных присяге, терзала обида: Россия может оказаться под немцем! Слыханное ли дело?! Разум протестовал, боль давила сердце. Мы и не подозревали, что уже вычеркнуты из жизни, ибо большевики для построения нового общества считали необходимым ликвидацию всех сословий, кроме низших: пролетариев и беднейших крестьян. А казачество — самую преданную самодержавию силу, владеющую к тому же богатыми земельными наделами, планировалось ликвидировать одними из первых, вместе с нами. Мы тогда еще не знали о замысле Ленина превратить войну империалистическую в войну гражданскую, с тем, чтобы страна, сама себя разрушив, создала идеальные условия для строительства нового общества, в котором не будет места гражданам, преданным старым идеалам. Не ведали мы и о безумной идее Троцкого разжечь мировую революцию, бросив Россию, как вязанку хвороста, в ее костер, пожертвовав ради своего тщеславия миллионами жизней… Выходит, что в произошедшей трагедии сами и виноваты. Временное правительство пронадеялось: авось пронесет, все само образуется. Мы тоже ждали команды. А Ленин верно понял психологию мужика. Бросив клич «Земля — крестьянам!», «Грабь награбленное!», получил многомиллионную армию сторонников, готовых на все…

Перескакивая с одной темы на другую, братья говорили и говорили. Не желая нарушать душевный настрой, вопрос о переправе Григорий приберег напоследок:

— Николай, Алексий сказал мне, будто не желаешь ты старую веру принять. Не пояснишь причину?

— Не обижайся, но для меня сейчас — что старая, что новая веры — все одно. Я ведь давно в Боге разуверился.

— Без Бога душу не спасти. Как такое можно говорить?!

— Можно, — решительно ответил брат. — Повоевал, попластался бы с мое, понял бы, что можно, а что нельзя. Столько повидал я на фронте несправедливости и жестокости, что оторопь порой брала. Молил Его о милости, и что? — Николай махнул рукой. — Он слал наказания одно за другим! И не только мне. За что?

— Не мы ли нарушали главнейшую заповедь «не убий». Так как думаешь, было за что?!

— Может, оно и так, спорить не буду, но я в православии вообще многого принять не могу. Объясни, к примеру, почему гордость считается одним из главных пороков? А смирение, кротость — добродетелью? С какой стати я должен терпеть, к примеру, унижения или надругательства над собой? Полагаю более правильным и достойным при любых обстоятельствах защищать свою честь.

— Ты превратно толкуешь заповеди. Обидчикам непременно надо давать отпор. Сам Господь осуждает не гордость, а гордыню, которая дерзко возвышает над другими людьми. Горделивый, повторяю — горделивый, а не гордый человек, придает себе более высокую оценку, нежели имеет, недостатки же не признает.

Похоже, и тебя гордыня оторвала от Него. Знай — гордыня, вознесшая до неба, до ада низвергнет. Господь всех нас любит и от нас любви ожидает.

— Все это словоблудие. Теперь у меня одна вера — труд. Хотите верить в Бога, которого никто и не видел — верьте. Я разве против?

— Николай, это война тебя ожесточила. Она сильно меняет мировоззрение человека, калечит душу. Ведь уничтожение себе подобных, даже в интересах Отечества, противно Богу. Придет время, и ты согласишься, что путь любви лучше. Ты сейчас всего в шаге от истины.

— Брось, Григорий. Человечество тысячи лет над Ветхим и Новым Заветами рыдало, но мало кто жил по изложенным там принципам и заповедям. Какая любовь, если люди во все века бессмысленно истребляют друг друга? Не спорю, война сильно изменила мое мировоззрение. Сердце огрубело и зачерствело до того, что даже перестал испытывать жалость к убитым.

— Потому наша держава и ослабела, что люди отдалились от Бога, обезверились. Ведь не столько государство, сколько вера защищает людей от вседозволенности и жестокости. Вера — всему столбовая дорога.

— Возможно, только за кем идти, если сама Церковь больна? Посмотри на служителей — редко встретишь достойного не только по уму, но даже по поведению. Вместо примера они стали для прихожан объектом насмешек. Только, пожалуй, у староверов с этим пока еще строго.

— Вот видишь, ты и сам в душе на стороне старолюбцев, а противишься.

— Я просто констатировал факт.

— А как остальные на твои атеистические взгляды смотрят? Не пытаются увещевать? Вы же артельно живете.

— Как смотрят, это их дело, но на меня они, как в бою могли положиться, так и сейчас могут — не подведу. Ты, Григорий, извини, многое в запале говорю. По правде сказать, сам терзаюсь, но мне уж, молись не молись, все одно — в ад дорога. Большой грешник я — рубил и безвинных. В горячке боя больным делаешься. В голове одно: рубить, стрелять… Злобишься, звереешь до невозможности. Однажды в проулке, в угаре, женщину зарубил. Догнал и на скаку с такой силой рубанул шашкой, что от плеча до пояса развалил. Когда сообразил, в глазах помутилось… Что самое страшное, я как бы застрял, остался в войне, и в той и в этой… — признался вдруг Николай. — Как лягу, закрою глаза, так из памяти выплывают и прокручиваются все одни и те же картины: рубка, стрельба, смерть, ненависть…

— Милый Николай, хоть и не веруешь ты в Бога, прошу тебя, совершай хотя бы краткую ежедневную молитву. Много раз я убеждался, что молитва и в труде помогает. В ней великая сила содержится. Когда молишься, душа успокаивается, работа ладится, — ласково убеждал брата Григорий.

— Что-то не больно во время войны она помогала. Помогали только собственная сноровка и плечо друга.

— Не знаю, что еще сказать. Ты упрямо не желаешь слушать меня.

Перед сном Григорий достал из котомки образ Христа и прочитал над ним вполголоса: «Молю о братьях и сестрах моих. Услыши, Господи, желанья и моленья их. Спаси их, Боже. Прости им, Боже, как и мне, грешному, всякое согрешенье пред Тобою. Свяжи сатану и бесов таинственною силою неисповедимого Креста!»

* * *

С утра все готовившиеся к обряду миропомазания помылись в бане, оделись во все чистое и предстали перед наставником.

Григорий поочередно спрашивал каждого:

— Добровольно ли, раб Божий, принимаешь первоисточное православие, без принуждения ли?

Все как один подтвердили, что по собственной воле.

Глянув на гладко выбритое лицо поручика, Григорий мягко заметил:

— Сударь, имейте в виду, после миропомазания брить бороду не дозволяется, ибо это противоестественно образу мужчины.

— А позволено ли будет только усы носить? Борода у меня уж больно жидковата.

— Бог Отец с бородой, Бог Сын с бородой. Посему бороду брить — ересь. И еще, это уже всех касается, — застежки на одежде надо будет перешить справа налево. В Православии все начинается справа. Ежели кто из вас курит зелье — надобно бросить.

Когда миропомазание завершилось, есаул от всех низко поклонился наставнику:

— Благодарим вас, почтенный отец Григорий, за то, что с вашей помощью стали зваться истинными христианами. Не посрамим ваше благочестивое рукоположение.

Антон, полагавший, что недостает у общины прилежания к службе, обратился к наставнику:

— Отец Григорий, терзает меня беспокойство от того, что не получается у нас все молитвы установленные справлять — не успеваем. Много времени уходит на мирские труды.

— Знакомая история — нам тоже не всегда досуг. Посему на утренние и вечерние моления довольно читать молитву Господню «Отче наш», потом песнь «Богородице Дево радуйся». В завершение же — Символ Веры «Верую во Единого Бога». Эти три молитвы — основные для христианина. Первая, данная самим Господом, есть образец всех молитв. Вторая принесена с неба Архангелом в приветствие Богоматери. Символ же содержит в себе все спасительные догматы православия.

Прочитав их, всякий может заниматься своим делом. А во время работы достаточно говорить умом только «Господи помилуй!». Недаром в Писании есть слова «Всяк, кто призовет Имя Господне, спасется». Этого достаточно на будние дни. В наших хладных краях иначе невозможно: и дрова готовь, и печь топи, и теплую одежду справь. Работ всегда полон рот.

Общаясь каждый день с Хлебниковым, наставник был покорен широтой его познаний и нестяжательным благочестием. Поразмыслив, он решил не откладывать посвящение Антона в монахи и позволить уже сейчас пройти испытание, во время которого ему полагалось проползти вокруг монастыря до аналоя на одних руках, ничем более себе не помогая. Нашли и одели Антона в белую до пят рубаху. Он лег наземь и пополз, волоча за собой ноги. Сам наставник сразу ушел к алтарю читать покаянные тропари[114] и молитвы о постригаемом.

Рукава рубахи изорвались, кожа на локтях стерлась до крови. Как дополз, Антон помнил смутно, все было, как во сне. Григорий три раза спросил, готов ли он принять монаший сан, дать обет безбрачия и послушания: отречься от своей воли и стяжания, и исполнять главное предназначение монашеской жизни — непрестанную покаянную молитву за всех грешников. На что юнкер неизменно отвечал: «Да, готов».

Потом наставник, еще раз испытуя твердость постригаемого, трижды возвращал ему ножницы и тот трижды отклонял их. Приняв ножницы в последний раз, Григорий крестовидно выстриг Антону волосы от уха до уха и от лба до шеи. После этого со словами: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, нарекаю тебя именем Макарий», — закрепил окончательное отречение Антона от мира.

Теперь новопостриженный получил право облачиться в черную, заранее выстиранную, рясу и камилавку. Хоть и старенькое все было, но аккуратно залатанное и довольно крепкое. Григорий также вручил ему лестовку и деревянный крест с комком воска, в который закатал все остриженные волосы, молвив при этом:

— С сим крестом и восковым шаром придет срок, к Богу явишься.

После пострижения молодой инок переселился в отдаленную келью и начал вести жизнь самую строгую.

А через четыре года в черные монахи были пострижены еще трое, один из них — эвенк. Этих в монашеский сан посвящал уже Макарий, временно исполнявший обязанности настоятеля, после умершего в 97 лет старца Алексия.

Вычитав в наставительной книге, хранящейся в библиотеке, что перед посвящением в монахи человека желательно «накрывать», Макарий, следуя этому правилу, селил страждущего посвятить себя Богу в самой маленькой келье, где тот жил сорок дней, никого не видя и не слыша. Еды давал совсем мало — на день кружку воды да ломоть лепешки. Выдержавший испытание допускался к посвящению в иноки. К радости Макария, искус преодолели все.

СВАТОВСТВО

Как и договаривались, Корней в конце лета опять пришел в монастырь и повел пятерых «женихов» в скит свататься (юнкер, принявший обет монашества, и штабс-капитан остались).

На четвертый день (шли долго, потому как не все были справными ходоками) в проеме между деревьев монастырские увидели высокий заплот из заостренных бревен с крепкими воротами. Перед ним, на полянке, копошились голопупые малыши под присмотром двух девиц. Подойдя, путники поздоровались с «воспитательницами».

— Что, теперь по две седмицы кряду водитесь, — спросил у них Корней.

— Нет, по одной. Просто у Луши бабаня приболела, а я шибко люблю с детками возиться, — ответила огненно рыжая, стройная и гибкая, словно молодая березка, девушка.

Поручику она глянулась сразу же, аж до замирания сердца.

Подойдя ближе, не дыша и не сводя зачарованного взора, он спросил:

— Как твое имя, красавица?

— Марьюшка, — прошептала та, застенчиво глядя в сторону, вспыхнув, от непривычного мужского внимания, как маков цвет.

Корней, заметивший, что поручику Марьюшка пришлась по душе, предупредил, что девице всего четырнадцать лет — просто рослая, а по уставу общины раньше шестнадцати замуж не можно.

Расстроенный офицер решил добиваться обручения, чтобы, не дай бог, ее такую красу, не сосватал бы кто другой.

Первым делом все вместе зашли к наставнику, доложить, что прибыли. Тот сразу же распорядился готовить горницу к смотринам у себя в дому, а сам повел гостей показывать скит. Поручик же, буквально вцепившись в Корнея, уговорил того отправиться в дом к Марьюшке, просить родителей обручить его с их дочкой.

Зайдя к ним, Орлов по-петушиному приосанился и, щелкнув каблуками, обратился к отцу девицы:

— Извольте представиться, поручик Орлов. Покорнейше прошу вашего согласия отдать за меня через два года вашу дочь. — Тут он слегка поклонился и покраснел от волнения. — Могу заверить — жить будет не хуже, чем в родительском дому. Обещаю холить и лелеять ее пуще вашего. Если вы не против, соизвольте обручить нас нынче же. Уж больно люба мне ваша златовласая лебедушка.

— Дочку обручить — не пирог испечь. Говоришь ты складно, а каков на самом деле? Кто за твои слова может поручиться? Да и у Марьюшки поспрошать надобно, люб ли ты ей, — с достоинством ответствовал Петр, глава большого семейства. Кроме Марьюшки у него еще было шестеро детишек.

— Моими поручителями могут быть ваш наставник и наш настоятель. Они подтверди, что я человек слова. А не дадите согласия, так выкраду, беглову свадьбу сыграю. Кроме Марьюшки, мне никто не нужен.

— Эк раскозыряло тебя. Слово — тот же нож без ножен: поосторожней с ним надобно, — и, обернувшись к жене, велел: — Зови, мать, дочку.

Как оказалось, поручик девице тоже сильно глянулся. И, к радости нетерпеливого кавалера, их обручили в тот же день. При этом Марьюшка передала жениху в знак согласия залог — вышитый ею платок. Теперь жених и невеста должны были, храня верность друг другу, ожидать брачевания два года.

Смотрины проходили в горнице.

Когда офицеры вошли, пятеро девиц на выданье поднялись и поклонились в пояс. Щеки их зарделись, в глазах застенчивость и смущение. Все, как одна, в белых сорочках, поверх — плечевые цветистые сарафаны, отделанные кружевами. Сев на лавки, они принялись прясть кудель, тихонько напевая песню.

Женихи чинно расположились на длинной скамье за столом напротив и, вполуха слушая ладные переливы, окидывали оценивающими взглядами дышащие свежестью лица, нарядные сарафаны, скрывавшие ладные, крепкие фигуры.

Могучий есаул, подкручивая густые метелки усов, не сводил глаз с Аглаи — дочери Гаврила, жившего по соседству с наставником, а добродушный ротмистр с непривычным для него замиранием сердца поглядывал на потупившую взор Аннушку — девушку из самой большой в скиту семьи Демьяна. Стесняясь своей блестящей лысины, он все откидывал голову назад, отчего казалось, что глядел на нее как бы свысока. При этом тугой ворот гимнастерки так врезался в его бычью шею, что лицо багровело и становилось свекольным.

Закончив песню, девицы принялись потчевать гостей пирогами с грибами да ягодами и поить чаем, заваренным на брусничных листьях. После угощения чинно поклонились и разошлись по домам.

Теперь гостям подавали жена наставника, расплывшаяся телом Анастасия, бывшая за сваху, и худая, остроносая перестарка Ефимия, так все годы и прожившая, то ли приемной дочерью, то ли помощницей у бездетных супругов.

На столе появились духовитые, крупно нарезанные, ломти свежеиспеченного хлеба, задымилась вареная оленина, политая сливками из кедровых орешков. Во время трапезы офицеры обсуждали с хозяевами кому кто по душе, на кого пал выбор.

Первой пошли сватать Аглаю для есаула Суворова.

Видный казачий офицер сразу приглянулся Гавриле, но он виду не подал.

— По сердцу ли тебе, почтенный, моя дщерь? — важно спросил он.

— Очень даже по сердцу, сударь, краше вашей голубушки не видал.

От таких слов девица покраснела.

— А ты что, Глаша, скажешь?

Чтобы скрыть смущение, та затеребила концы платка. Засеянное веснушками лицо ее разгорелось еще пуще. Едва переведя дыхание, она поглядела на родителя.

— Говори, говори! Ишь скраснелась, засовестилась, — подбодрила мать и улыбнулась сквозь слезу.

— Тятенька, ежели благословите с матушкой — согласна. Глянется он мне, — наконец выдохнула она.

— Ну что ж, замужество — дело доброе, оно от Бога показано. Я поил-кормил дочь до венца, а тебе, братец, поить-кормить до конца. Да гляди, без надобности не забижай. Считайте, что зарученье рукобитное промеж нас свершилось, целуйте икону, а дальше, что собор. У нас так: что там порешат, так тому и быть. Молитесь, чтобы на брачевание согласие от него вышло.

Тихой радостью вспыхнула Глаша. Видно, сильно по душе ей был есаул.

Мешковатый, но, сразу чувствовалось, большой внутренней силы, ротмистр Пастухов, зайдя в дом своей избранницы, низко поклонился и широко, как будто не раз прежде виделись, улыбнулся родителям Аннушки.

— Вот, почтенные, пришел просить руки вашей распрекрасной дочери. Я хоть и не молод, но достойную жизнь ей непременно обеспечу.

Родители не возражали, и, вспотевшая от волнения, веснушчатая Аннушка, будучи девушкой необычайно доброй, никогда не перечившей родителям, хоть и не очень-то люб был ей жених-перестарок, не отказала — дала согласие. Тем более что и сама была в годах, а оставаться вековухой не хотелось.

Двум братьям-близнецам Всевладам приглянулись сестры-погодки вдовой красавицы Матрены. Она благословляла со слезами. Еще бы! Для нее они были светом в окошке, а тут обеих в один день забирают.

На соборе братия дивилась:

— Смотри-кась, брательники не токмо сами схожи, но и вкусы о дне!

Когда черед дошел до них, глазастый и строгий дед Тихон, от которого не укрылось, что один из братьев, войдя, перекрестился на образа тремя перстами, зашумел:

— Этим отказать! Кто-то из них лживый. Переправу прошел, а креститься продолжает, как антихрист. Новообрядцем остался, стало быть, в душе!

— Так их же двое, как определим, кто крестился не по вере. Почему обоим отказ? — вытаращил глаза Демьян.

— А ты могешь различить их на лицо?

— Вряд ли.

— Так и я не берусь точно сказать, кто из них обманный. Потому, дабы не ошибиться, отказ объявить обоим.

— Тихон, погоди, ты сколько лет крестишься? — спросил наставник.

— Так скока помню себя.

— Вот то-то и оно, а эти всего месяц, как переправу прошли, не отвыкли еще от трех перст.

— Можно извинить, — согласились скитники с доводом настоятеля.

Поникшие было братья враз затопорщили конопляные бородки.

А вот есаулу Суворову и ротмистру Пастухову разрешение на брачевание дали с ходу: сомнений не было — женихи достойные.

После полудня все собрались в молельном доме. Женихи и невесты стоя на шубах, вывернутых мехом наружу, перед Христовой иконой и хлебом с солью, в присутствии своих родителей и наставника, дали клятву в любви и верности.

— Отдаем не в рабы, а в помощницы. Просим не обижать, беречь девиц наших, а ежели чего не знают, поучить терпеливо, — напутствовал женихов довольный Григорий и следом благословлял каждую пару в отдельности: «Дай Бог вам совет да любовь, дом нажить, детей наплодить».

После этого молодиц увели за занавесь, где подружки приступили к самому важному моменту свадебного обряда под песню:

У голубя, у голубя золотая голова,

У голубки, у голубки позолоченная…

расплетали девичьи косы у молодых жен и заплетали в две косы, укладывая корзинкой вокруг головы. Это знаменовало переход невесты в категорию замужних женщин. Затем все вместе сели за свадебные столы.

Утром, переложив приданое из сундуков и коробов во вьючные мешки, отправились на оронах в монастырь. Молодухи в дороге назад не смотрели. Знали: коли оглянешься — счастье на старом месте останется.

Шустрая Матрена уговорила-таки наставника Григория отпустить и ее, дабы помочь на первых порах дочерям и другим молодицам устроиться на новом месте.

Она помогала не только молодым женам, но и много делала по хозяйству в монастыре: пекла просфоры, пироги, штопала одежду.

Среди всех прочих обитателей монастыря ей сразу глянулся штабс-капитан. И хотя он не принял старую веру, она нутром чуяла в нем чистую, светлую душу.

Николай Игнатьевич жил особняком и страдал от того, что вроде и не монах, а оказался в одиночестве. Вдова, жалея неприкаянного мужика, частенько заходила к нему. Она старалась скрасить его и свое невольное сиротство: заносила блины, пироги, прибиралась в келье.

Засиживалась порой допоздна. Говорили, обычно, вроде о пустяках, а обоим было как-то легко и покойно друг с другом. Вскоре они и дня не могли прожить, не увидевшись. Однажды она осталась у него…

Для Варлаамовской общины случай небывалый.

* * *

Обедая, наставник Григорий сокрушался:

— Николай-то каков! Экий вредный почин учинил. Перед людьми стыдно — брат ведь! Вроде бы и я в ответе. Как узнал, всю ночь молился за его спасение. А Матрену на первом же соборе отлучим.

Анастасия, ставя на стол пирог с клюквой, урезонивала мужа:

— Не забывай, Гриша, через какие ужасы ада прошел Николай, его измученной душе ласка и внимание ой как нужны. Да и Матрену понять можно — скока лет вдовая, а не стара ведь! Может, она как раз и убедит брата к нашей вере склониться?

— Всякое отступление от святоотеческих правил, мало ль оно, велико ли — опасно: закроешь глаза на малое, а там и большого не увидишь, — возразил Григорий.

— Кто спорит? Но в нонешние времена все догматы соблюдать сложно, сам же так говорил, держаться надо основных.

— Каюсь, был грех, но жалость да отступки не всегда к добру ведут.

* * *

В ознаменование годовщины Уссурийского казачьего войска есаул Суворов развязал заветную котомку и, облачившись в ладно подогнанный казачий мундир с буквой «У» на желтых погонах, вышел, помахивая нагайкой, к жене, качавшей в зыбке первенца.

— Какой ты красавец! — восхитилась Глаша, не сводя глаз с приосанившегося мужа.

— А то! Я ж казак! — с гордостью проговорил Назар Петрович, щегольски сдвигая набекрень фуражку.

— Чего ж так редко кажешь форму? — упрекнула она.

— Я ее надеваю только по особым случаям. Сегодня день учреждения императорским указом Уссурийского казачьего войска! Мой главный праздник!

— Проша, ты все хвалишься: казак, казак! Хоть бы рассказал, кто они, эти казаки?

— Как тебе по доходчивей объяснить? Казаки — это особое сословие. По своей сути мы двуедины: и хлебопашцы, и стражи отечества. Из века в век казачьи отряды расширяли, осваивая новые территории, границы державы. Всего казачьих войск было двенадцать. Я из Уссурийского, самого молодого.

— А для чего еще нужны те войска?

— Да много для чего. Таможенный контроль. Ловили контрабандистов, гоняли почту, конвоировали ссыльнокаторжных, окарауливали тюрьмы, обеспечивали общественный порядок, несли гужевую повинность — грузы всякие доставляли, прорубали дороги, строили мосты, — с гордостью перечислял казак. — А как война — первыми на защиту Отечества. — Он снял с головы фуражку и, указывая на рассеченный надвое козырек, важно добавил: — Видишь — в бою шашкой рубанули, чуть увернулся.

— Ужас!.. Как вы все успевали?

— Выручала дисциплина, сплоченность, обычай артельных помочей.

— А плетка тебе к чему?

— Это, Глаша, не плетка, а нагайка. Казаки же не носят шпор, — пояснил Назар. — Она для управления в бою конем, а дома женой, — пояснил он, едва сдерживая улыбку.

Глаша вытаращила глаза и чуть не заплакала.

— Да шучу я, глупая!

— А ты на войне убивал? — уже со страхом спросила она.

— Приходилось, на то она и война.

— А сколько?

— Не знаю. Считать — плохая примета. Казаки воюют не для счета, а ради победы.

— Слава богу, что отвоевался. Вон и дите у нас народилось, надо ростить.

— Милая Глаша, верно говоришь, но никак кровь не может остыть, все думаю, как поквитаться с большевиками. В братоубийство миллионы людей втянули, а теперь вопят: белые банды мешают им дарить счастье народу! Жену с дитем безвинным жизни лишили, да не у меня одного. За такие злодеяния полагается отвечать… Хотя мы, казаки, сами во многом виноваты. Все дисциплину и порядок блюли, в политику не вмешивались. Поначалу даже посмеивались, слушая, как голытьба на митингах глотки драла… И вот я, честный русский человек, теперь никто. Призрак! А я ведь жизни не жалел за землю родную. За что меня карать-то так, а?

— Да уж, горько все это, да что поделаешь? Надо жить!

— Ты, Глаша, не представляешь, с какими благими намерениями мы, казаки, возвращались с германской! Но стоило нашему атаману начать восстанавливать прежний распорядок, пошли обиды, непонимание, стычки между самими казаками. Иные вообще к большевикам подались. Тогда красные нас крепко побили. Уходя, мы рассеялись по КВЖД[115]. Но мыкаться на чужбине так надоело, что, когда объявили амнистию, решил вернуться: сдаться новым властям. И что ты думаешь? Посадили в Благовещенскую тюрьму. Слава богу, повезло — один из надзирателей оказался с нашей станицы. Он и предупредил, что, всех, кто до меня с повинной приходил, расстреляли. Сообразил — бежать надо. Однажды повели за железнодорожные пути. В расход, поди, пустить хотели. Товарняк тронулся. Я как заору «белые!», а сам через рельсы перекатился и бежать. Пока все вагоны прошли, далеко утек. Потом в колодец с ведром на цепи съехал — из воды только нос торчал. Продрог страшно. Когда беготня стихла, выбрался тихонько и через огород — в баню. Каким-то тряпьем укрылся, отогрелся. Как стемнело, в тайгу ушел. С месяц по ней мыкался. На мое счастье, в то время атаман Семенов ударил из Маньчжурии. Примкнул к ним. А как нас опять прижали, ушел с Ижевским полком. Потом началась такая неразбериха: не понять, где наши, где красные. Кое-как добрался до Владивостока и там записался в дружину Пепеляева — о нем хорошо ижевцы отзывались. С ним в Якутии оказался. Отсюда — только на погост. Слава богу, вы у меня с Мишуткой появились. — Суворов подсел к жене и крепко обнял ее.

С ТОПОГРАФАМИ

Бюэн обещал ждать топографов в устье речки Быстрой, возле приметной лиственницы с орлиным гнездом на сломанной макушке. К этому месту их должны были доставить на аэросанях. Дальше на север, к Пикам — району начала работ по топосъемке на них не проехать — речка изобилует промоинами, а на порогах она и вовсе не замерзает. По буреломной тайге тоже не пробиться. Поэтому к Пикам решили добираться на оленьих упряжках. На них же передвигаться и по намеченному маршруту.

Оленевод опасался, что из-за недавних метелей топографы к назначенному сроку не поспеют. Но, слава богу, стыковка прошла без накладок: кочевники ожидали менее часа! За это время они успели натаскать сушняка для костра. Вокруг него понатыкали колышки, надели на них для просушки рукавицы, разлили по кружкам вскипевший чай и устроились на оленьих шкурах греться бодрящим напитком. В этот момент они уловили какой-то гул. Казалось, будто к ним приближается потревоженный пчелиный рой. Бюэн сразу смекнул — аэросани!

Ему уже доводилось ездить на них, и он объяснил ребятам, что это большая брезентовая палатка на железных нартах. Сзади у нее крутится гнутая палка. Крутится так быстро, что ее не видно, но сани толкает, как десять самых сильных сокжоев[116].

Ороны, обладающие более тонким слухом, насторожились и повернули морды на юг еще раньше и все поглядывали в ту сторону, пока, наконец, не показались в снежных вихрях чудо-нарты.

Два дня ушло на сортировку, упаковку груза, обучение топографа, геодезиста и троих рабочих экспедиции обращению с оленями. Самые ходовые вещи укладывали так, чтобы в дороге была возможность легко и быстро достать их, не вороша весь груз. При этом важно было, чтобы при случайном опрокидывании нарт ничего не выпало и не потерялось.

Сначала на сани положили запасные полозья, потом, расстелив шкуры, меховой спальный мешок, на него мешочки с продуктами (крупы, соль и т. д.), специальную болотную траву — киус, которую будут закладывать в ичиги для тепла (она не истирается в труху даже при длительной ходьбе), сверху запасную одежду. С особой скрупулезностью укладывали на нарты инструмент и технику для съемки: теодолит, буссоль, нивелир, треногу, мерные линейки. Все это закрыли выпущенными краями шкур и туго стянули сыромятными ремнями. Под них с боков засунули топор, пилу, принадлежности для ремонта лыж, нарт, одежду; широкие лыжи. Отдельно припасы в дорогу: чай, сахар, сухари. Поверх всего — ружье. Сзади — железный котел, чайник.

Для Петра — геодезиста отряда, и рабочих, приехавших по набору из Башкирии, было открытием, что эвенки ездят на нартах не полулежа, как им представлялось, а сидя, свесив ноги на одну сторону, чтобы придерживать сани, когда те накреняются.

Вечером начальник отряда уединился и стал что-то записывать в блокнот. Звали его Андреем Емельяновичем. На вид лет сорок, среднего роста, плечист и худ. Карие глаза сияют, как спелая смородина после дождя.

Бюэн некоторое время молча наблюдал, как острая тонкая палочка, зажатая между узловатых пальцев, бегает по белому листу. Наконец не стерпел, спросил:

— Зачем след такой?

— Пишу дневной отчет о проделанной работе и о том, что нового узнал или увидел.

— Про меня писал?

— И про вас писал.

— Хорошо пиши! Пусть все лучи знают Бюэна!

* * *

Тронулись легко и весело, сразу перейдя на рысь. Оживший снег, сплошь покрытый мудреной вязью заячьих петель, заскрипел, запел под полозьями. Впереди высились массивы щетинистых гор, могучих и прекрасных в своей неподвижности. На их фоне караван казался крохотным и беспомощным.

Пар, вылетавший из оленьих ноздрей, оседал на их шерстистых боках и на одежде каюров, покрывал белым инеем. Вихри колючего снега секли лица. Чтобы не обморозиться, Изосим, по примеру Васкэ обмотал голову широкой, мягкой полосой оленьей шкуры, оставив только узкую щель для глаз.

На ямах и буграх людей раскачивало, бросало из стороны в сторону. Не имеющие ездовой практики рабочие с трудом успевали перекидываться с одного края на другой, удерживая нарты от опрокидывания, одновременно учась управлять упряжкой вожжой, привязанной справа к голове крайнего орона. На спусках тормозили, установленным впереди, между полозьями, остолом — палкой с острым костяным наконечником.

Бурные горные речки покрываются льдом позже равнинных. Сначала образуются узкие стекловидные закраины, потом забереги, белые от снега и инея. Стрежень сковывает в последнюю очередь. А где-то он кипит всю зиму. Лед вокруг таких мест всегда облеплен сверкающими башнями затейливых наплесков.

На Быстрой такие участки встречались в изобилии. Поэтому караван ехал большей частью по лесу, иногда довольно далеко удаляясь от берега. Утром, пока не спал мороз, и ближе к вечеру, когда он начинал набирать силу, снег перед упряжками то и дело вспучивался белыми султанами, из которых шумным веером уносились в глубь тайги стаи рябчиков, реже тетеревов, укрывавшихся от стужи под пушистым снежным одеялом.

Когда появлялись длинные прямые плесы, покрытые затвердевшими сугробами, гладко прилизанными разгонявшимися на просторе ветрами, старались ехать по ним — тут скорость утраивалась. В конце одного из таких участков уперлись в отвесный прижим. Речка в этом месте подозрительно парила. Опытный Бюэн, остановив караван, прошел до правого, противоположного берега, простукивая лед впереди себя посохом. Только убедившись, что панцирь прочен, дал команду ехать. Посреди русла на второй упряжке неожиданно порвался потяг[117]. Рабочие принялись связывать его, а ехавший следом на грузовых нартах геодезист Петр, чтобы не останавливать движение, стал объезжать их.

— Назад, назад! Нельзя! — закричал Бюэн, сорвав голос до хрипоты, но было поздно. Снег под полозьями с шумом, напоминающим глубокий выдох, осел и начал быстро темнеть от пропитывавшей его влаги. Чтобы облегчить нарты и помочь оронам проскочить опасное место, Петр спрыгнул с них, и… сам стал еще быстрее погружаться в снежно — водяную кашу. Ладно, вовремя сообразил лечь на живот, и лишь благодаря этому успел выползти на крепкий лед. А олени (вот молодцы!), не дожидаясь команды, рванули, что было силы и вытащили нарты из сырого снежного месива. Отбежав, они остановились, ожидая горе-каюра.

Через пару верст показалась длинная черная полынья. Вдоль нее бугристо курился пар. Слабый ветер подхватывал молочные клубы и медленно уносил на юг, где из них вытянулась уже целая, тающая вдали, шеренга. Бюэн направил караван прямо вдоль полыньи по следу крупного сохатого — раз лед держит такого исполина, значит и им бояться нечего.

Вскоре следы лося перешли на намет. Неспроста! Точно — вот следы волков. Выбежав ему навстречу они стали отжимать быка от парящей полыньи, чтобы выгнать на пологий берег. Там, в лохматившихся рыжей щетиной тальниках, его уже поджидала основная стая. Но сохатый разгадал их коварный замысел и сиганул прямо в черную полынью.

По следам угадывалось, что волки сидели, лежали, топтались вдоль края полыньи на снежных переносах, подходили к кромке. Черная полоса воды постепенно затягивалась льдом. Когда ее затянуло почти всю, и волки могли приблизиться к окоченевшему быку почти вплотную, тот предпринял попытку спастись бегством. Выпрыгнул на молодой стекловидный лед, но тот был еще слишком тонок и кололся. Потеря драгоценных мгновений не позволила лосю оторваться от преследователей. Голодная стая настигла беглеца у берега. Красный снег, несколько обглоданных костей, раздвоенные копыта и клочья шерсти — это все, что осталось от лесного гиганта.

Вечером у костра вспомнили об этой трагедии.

— В тайге зимой ничего не утаишь — следы обо всем расскажут, — философски заметил рабочий по имени Степан. — Как-то в детстве мы с батяней осенью караулили медведя. В эту пору они самые справные, не разбирая дороги, к своим берложьим местам идут.

Сидим, стало быть, на берегу Юрюзани, заваленном громадными каменьями, и поджидаем, когда косолапый через реку пойдет: в этом месте у них переход постоянный. Видим, из густого ельника на лед сходит громадина редкая, и жирен страсть как. — Входя в роль рассказчика, Степан встал, изображая все в лицах. — Ну, думаем, подфартило!

А миша не спеша, вперевалочку подошел к стремнине, обнюхал воду, полакал ее лениво, нехотя. Глянул на наш берег, потоптался и тяжело так плюхнулся в проток. Медведи, известно, пловцы отличные, а плыть всего-то три метра. Разом вымахнул на лед и шумно отряхнулся. Повалялся в снегу и потопал дальше. Вторая стремнина тянулась под нашим берегом, тут струя помощнее. Ее все звери обходили — по следам видно, а этот прет в упор — не желает уступать. Подошел, постоял да и прыгнул. Но видно было, что прыгнул с опаской. Зверь, а понимает, что лед молодой, непрочный.

Переплыл в два гребка. Привычно так выбросил лапы на закраину и рывком подтянулся. А закраина-то возьми да обломись. Он снова на лед, а тот опять сломился. Проток ширится на глазах. Бедолага туда-сюда барахтается. Совсем обессилел, и его понесло.

Пытается грести против течения, но одолеть не может. А до места, где вода буруном уходит под лед, совсем уж близко. Он к другому краю протока. Подтянулся, но и здесь кромка обломилась — такой тяжелый был. Цепляясь когтями за лед, бедняга тоненько, как медвежонок, заскулил. Но течение сорвало и наполовину затянуло под лед. Во тут он взревел и выметнулся из воды так высоко, что даже зад повис в воздухе. Рухнул вниз и пробил лед. На его счастье, в этом месте речка неглубокая была. Почувствовав опору, извернулся и, откуда силы взялись, — выскочил на берег. Стрелять, конечно, не смогли — жалко стало.

* * *

Каждое утро в отряде начиналось с того, что Бюэн со своим сыном Васкэ ловили маутом — длинным, плетенным из сыромятной кожи, арканом с костяным кольцом разбредшихся в поисках корма оленей. Одни срывают лишайники, космами свисающие с еловых веток, другие копытят из-под снега ягель. Между его пружинящими клубками капельками крови алеют раздавленные широкими копытами ягоды брусники, иногда клюквы. Наевшись, некоторые ороны начинали слоняться по лагерю в поисках чего-нибудь солененького, пробуя на вкус и жуя все, что попадется: рюкзаки, рукавицы, шапки.

Проворно бегая на коротких окамусованных лыжах, словно приросших к ногам, эвенки ловко маневрировали между деревьев. Оленей подманивали криком «Мэк, мэк!», одновременно протягивая соль или комки снега, пропитанные мочой. Те, как только завидят желанную приманку, тотчас бегут полизать ее.

Заметив летящий на него аркан, бык в ужасе шарахался, словно видел его впервые, и когда тот затягивался на шее, хрипел, бешено упирался, рвался, дико водил выпуклыми глазами. Оленевод же тем временем быстро подтягивал оленя и привязывал недоуздком к нартам. После этого животное сразу успокаивалось и покорно исполняло все команды каюра. А те снова свивали арканы в кольца и делали новые броски. И так до тех пор, пока все намеченные быки не оказывались запряженными в нарты.

Бюэн бросал арканы сызмальства, но все же из трех бросков один бывал неудачным. У Васкэ — два. Изосиму бросать пока не давали: и без того, как это бывает в начале любого дела, хватало накладок и суматохи.

Олени — животные кроткого нрава и довольно послушные. Они честно тянут нарты до тех пор, пока остается хоть немного сил. Никогда не кусаются, не лягаются, как лошади. Те уж больно самостоятельны. Волю любят. Могут вообще на несколько дней убежать в тайгу и на то, чтобы собрать их уходит целый день. Тем не менее якуты, в отличие от эвенков, отдают предпочтение лошадкам. Местная порода также, как и олени, умеет копытить траву из-под снега и для них не требуется заготовка сена на зиму.

Северные олени передвигаются по снегу, даже глубокому, легко, благодаря широко раздвигающимся копытам, которые почти вдвое больше, чем у любого другого вида оленей. С ними, особенно в начале пути, когда животные упитаны и полны сил, проблем нет. Они появляются позже, когда животные начинают слабеть. Верный признак усталости — хвост. Если он опущен — орон притомился. Когда животное устало настолько, что не может идти, ему связывают ноги вместе и, подняв вдвоем за ноги, встряхивают несколько раз в воздухе. «Взбодренный» таким образом орон бежит после этого еще несколько верст.

Пока Бюэн запрягал оленей, Васкэ и Изосим умывались снегом (такой утренний туалет делал менее чувствительной к морозу кожу лица), разжигали костры, набирали из промоины воду, кипятили чай, варили кашу. Когда рабочие вставали, олени были собраны, еда готова.

* * *

Прямые участки реки, как правило, покрывал плотно спрессованный ветрами шершавый снег, передуваемый виляющими космами поземки. Олени мчались по нему так, что в ушах свистело, и каюров обстреливали комья снега, летящие из-под копыт. У людей на усах от дыхания росли сосульки. Ресницы и шапки покрывались белой изморозью.

Индевели куржаком и олени. Во время остановок они забавно чесали задней ногой морду, счищая намерзшие у ноздрей ледышки, а некоторые бесцеремонно терлись о шерстистый бок соседа.

Одному проводнику все нипочем — знай поет свои бесконечные монотонные песни.

— Бюэн, о чем ты так долго поешь? — поинтересовался как-то начальник отряда Андрей Ермолаевич.

— Что глаз видит, что сердце любит пою… Нашей песни постоянный слова нет. Слушай:

Мы едем на оленях по снегу.

Встречный ветер дует нам.

Моя песня молода,

Не страшны мне холода.

Вон заяц бежит,

Вон ворон летит.

То со всех лесов и гор

На приветливый костер

Собираются друзья.

Однообразный мотив песни вместе с мелькавшими по сторонам деревьями убаюкивал и успокаивал.

На излучинах снежный покров был молодым и пушистым, несмятые ветром снежинки под лучами солнца искрились так ослепительно, что, казалось, будто мчишься по россыпям граненых бриллиантов. Чтобы уберечь глаза от брызжущего света, Бюэн с Васкэ использовали солнечные «очки» — дощечки с узкими прорезями. Остальные участники экспедиции долго храбрились, но, в конце концов, когда заболели глаза и смотреть стало трудно, попросили эвенков сделать им такие же.

В дороге, кроме леса и гор, возвышавшихся за ними, люди ничего не видели. Ехали, имея весьма смутное представление о местности. В конце концов профессиональное любопытство взяло верх над практичностью и, хотя этот район не входил в зону работы отряда, Андрей Ермолаевич распорядился свернуть на ближнюю к речке плешивую, утыканную горелым лесом, возвышенность. Поднявшись на нее, наконец осмотрелись.

Они находились посреди гористого края с широкими падями и пологими сопками, перемежающимися низкими седловинами. На севере, там, где предстояло вести топографическую съемку, горизонт закрывали высокие хребты.

При спуске обратно к речке то одни, то другие нарты, цепляясь за обгорелые пни, валежины, переворачивались. В местах, где снег был особенно рыхлым и глубоким, передовые олени быстро выбивались из сил, и Бюэну то и дело приходилось чередовать упряжки. Порой он сам вставал на лыжи и шел перед караваном — пробивал дорогу. Местами попадались многочисленные белые куропатки. Изосим с Васкэ настреляли с пяток на ужин.

Впереди показалось небольшое черное пятно. Вот оно быстро пересекло склон и скрылось в чаще. Поравнявшись со свежей снежной траншеей, Бюэн определил: росомаха — самое пакостливое в тайге существо, похожее на маленького медведя.

— Плохой зверь. Ест мало, портит много. Вечером убирай все надо, — предупредил он.

На четвертый день пути речка разделилась на несколько мелких ручьев, а затем и вовсе затерялась на лесистом, заснеженном плато. Каравану следовало идти на северо-запад, к горному массиву, исполосованному глубокими зарубками ущелий. В ту же сторону тянулся и неглубокий тектонический разлом.

Обнаружив его, топограф даже обрадовался: в предписании с перечнем работ было задание: попутно, там, где представится возможность, провести визуальную разведку геологии местности и собрать образцы пород. Разлом идеально подходил для этой цели: четкие, слоистые выходы древних отложений, как содержательная книга, могли без утайки поведать о миллионах отпечатавшихся в них лет и были доступны для сбора образцов.

Андрей Ермолаевич, не колеблясь, распорядился съехать в него.

— Начальник, не надо туда ходи. Худой дорога, там злой дух живи, — запричитал перепуганный Бюэн.

— Не вмешивайся. Твое дело за оленями смотреть да нартами управлять, а куда ехать, я сам решу, — неожиданно резко ответил тот.

Разлом, с каждой верстой все глубже вгрызаясь в плато, незаметно превратился в мрачный каньон глубиной в 20–25 саженей, обрамленный поверху могучими кедрами. Местами стены угрожающе сближались. Мертвая тишина, царившая вокруг, усиливала тягостные ощущения.

За весь день не увидели ни одного живого существа. Только раз пролетела одинокая ворона. Заметив ползущий по дну каньона караван, она так удивилась, что, сделав три круга, уселась на торчащий камень и стала восторженно каркать, приветствуя появившуюся в таком мрачном месте жизнь. Потом, лениво взмахивая крыльями, поднялась и исчезла за кромкой «коридора». Андрей Ермолаевич с тоской глядел на вольный полет птицы и мысленно завидовал ей.

Особую тревогу у людей вызывали висевшие над головой внушительные «козырьки» снежных надувов. Один из них обрушился совсем недавно и завалил проход угловатыми, плотными глыбами.

— Куда едем? Надо возвращаться. Такой «козырек» сразу весь караван похоронит, — ворчали рабочие.

Теперь уже и сам Андрей Ермолаевич поглядывал вверх в поисках понижения, чтобы выбраться из каньона, пока ненароком не завалило, но стены становились все круче и выше. Оставалось два варианта: либо возвращаться обратно, либо… идти до конца.

— Дернул же меня черт полезть в эту дурацкую щель! — в сердцах громко ругался он. — Пошевеливайтесь, ползете, как дохлые мухи! — налетел и на попавшихся под руку каюров.

— Зачем кричать, начальник? Дурной слово злой дух будит, он плохо всем делай. Не ругайся, худо будет.

Эвенк как в воду глядел. Навстречу каравану по каменной трубе потянул, набирая силу, ветер. Воздух наполнился бесчисленными летящими кристалликами.

Андрей Ермолаевич вздохнул и, глянув на проводника, развел руками — виноват, мол.

Ветер крепчал. Вскоре вихрящиеся хвосты снега, сливаясь в единый поток, превратились в мутное, густое месиво. Казалось, что не ветер гонит снег, а наоборот, снег, мчащийся по узкому ущелью, как поршень, выдавливает воздух. Останавливаться было опасно — занесет в два счета. Понурые ороны, подгоняемые людьми, шли, тяжело дыша себе под ноги, с трудом вытягивая тонувшие в рыхлом снегу нарты.

Впереди показался массивный скальный выступ, перегораживающий разлом почти до середины. Подойдя к нему вплотную, путники словно попали в другой мир. На расстоянии вытянутой руки бушует, дико завывает метель, несутся снежные заряды, а здесь, под защитой каменной стены, не шелохнет. Лишь при сильном порыве закинет снежную крупку.

Плотно сгрудившись, караван встал в затишке. Уставшие олени тут же выбили в снегу ямы и улеглись в них отдыхать. Им ни мороз, ни ветер не страшны: жесткая, длинная шерсть, с очень густым, нежным подшерстком служит надежной защитой.

Из спрессованного ветром снега люди нарезали кирпичей, выложили с наветренной стороны стенку в человеческий рост и забрались в спальники из мягких оленьих шкур с мехом внутрь. К счастью, они имелись у всех. Без них ох как трудно человеку противостоять пурге, особенно, когда силы на исходе. Поддавшись соблазну, приляжешь передохнуть всего на минутку, а буран уже намел над тобой могильный холмик.

Все легли, один Бюэн все сидел на краю нарт. Отвернувшись, он полез за пазуху и достал деревянного идола. Поставив на ладонь, стал ему что-то сердито выговаривать. Потом поколотил о нарты и воткнул в снег, оставив на виду щекастую, приплюснутую голову. Топограф, наблюдавший за всем этим вполглаза, приподняв голову, спросил:

— Что это ты там поставил? — и потянулся за идолом.

— Нельзя трогай! Пускай мерзнет! — сердито остановил Бюэн. — Это моя бог — Сэвэки. Маленько учил его. Зачем пурга терпит, зачем нам не помогает. Пока пурга ходи не возьму его. Ты тоже свой бог побей. Пускай пурга кончает.

— Мы без бога живем. Наш бог — наука.

Наказав идола, Бюэн на этом не успокоился. Он достал лук и выпустил против ветра стрелу без оперения, пояснив «моя ветер убивал».

Под утро в воздухе произошло замешательство. Ветер сначала заметался: вроде поднаберется силенок, пролетит по «трубе» шквалом, выстреливая заряды снега, и опять чуть дует. С рассветом ослаб настолько, что стал слышен шум от срывающихся со склонов одиночных комьев снега. В каньоне похолодало, воздух от крепнущего мороза стал жестким. Из спальников выбирались с трудом. Мышцы ног и спины болели, точно после кулачного боя, но достаточно было нескольких движений и все проходило.

Перекусив, двинулись дальше. Некоторое время олени тянули дружно, оставляя позади себя полосу взбитого снега, но вскоре стали сдавать. Изнуренные бескормицей и трудной дорогой ороны шли рывками, спотыкались и падали один за другим. Тех, кто падал в упряжке, поднимали и привязывали сзади к последним саням. Когда олень и там начинал качаться, как пьяный, Бюэн подходил и щекотал его за ушами. Если олень не реагировал, объявлял решительно:

— Орон силы кончал. Отдыхать надо. Ягель собирать надо.

Люди лазили по камням и сдирали с них чахлый мох и лишайники. В круглых черных глазах оленей даже после такой скудной кормежки пробуждалась жизнь.

Наконец разлом, разойдясь широким раструбом, вывел караван к речке, текущей вдоль заснеженной гряды. Там, между гор, спрятался проход, по которому они должны свернуть на северо-восток и углубиться в горный массив и на самой высокой точке установить первый триангуляционный знак[118]. С той вершины и следовало начинать топографическую съемку местности.

Неожиданно на береговой возвышенности сквозь висящую в остуженном воздухе изморозь проступили неясные очертания юрт, увенчанные столбами дыма. Воодушевленные путники тут же повернули к селению. Под берегом, неподвижно скорчившись над прорубью и опустив в нее лесу, сидел якут, одетый в потертую, всю в заплатках, кухлянку. Вокруг него на льду уже лежало с десяток жирных чиров. Когда караван проходил мимо, рыбак даже не поднял головы. Не сводя слезящихся от мороза глаз с проруби, лишь откликнулся на их приветствие:

— Дорова.

Спустя несколько секунд вдруг очнулся и подпрыгнул, словно ужаленный:

— Дорова, дорова! О, много вас! Я Коля! Кто командира, как звать?

— Андрей Ермолаевич, — представился, протягивая руку, топограф. — А что, Коля, можно ли у вас заночевать?

— Конесно, можно. У брата Богдана юрта большая. Кэпсе[119] уже давно о вас есть.

Погрузив Колин улов на передние нарты, поднялись на берег. Якутское поселение — наслег состояло из трех десятков юрт и лабазов. Последние стояли на высоких столбах, и взобраться на них можно было только по приставной лесенке. Там хранят продукты, добычу. Возле каждой юрты в сугробах вырыты одна-две пещерки — укрытия для собак.

Поодаль паслись заиндевелые мохноногие лошадки с густыми, длинными гривами и челками до самых глаз. Они методично копытили из-под снега пожухшую траву. Изосим впервые видел коней.

«Похожи на молодых лосих, но красивше», — оценил он.

Особенно поразили их глаза. Умные, ласковые, и смотрят, будто все понимают.

Из ближней к речке юрты с крохотными, как мышиные глазки, окошками на исступленный лай вышел рослый, по якутским меркам, мужчина с плоским, скуластым, почти круглым лицом, обрамленным копной черных волос. По краю подбородка и с верхней губы в беспорядке торчали редкие волоски — потешная претензия на бороду и усы, это был тот самый «брат Богдан». В меховом кафтане, подвязанном кожаным поясом, и в шапке из волчьей шкуры с рысьей оторочкой. Этот немолодой уже человек поздоровался со всеми за руку, чем сразу расположил к себе.

— Кто вы? Откуда? — деловито осведомился он, оглядывая каждого смышлеными глазами.

— Топографы из Алдана, идем к Пикам, — ответил Андрей Ермолаевич. — Нельзя ли у вас заночевать?

— А веселой водой угостишь? — простодушно спросил хозяин.

— Непременно.

Якутские юрты не имеют ничего общего с чумами эвенков. Они гораздо основательней. Каркасом служат не жерди, а четыре бревенчатые стойки, связанные сверху поперечинами. Стены сложены из тонких бревнышек, обмазанных глиной вперемежку с конским и коровьим навозом. Крыша плоская, земляная. Входная дверь обита шкурами. Пол тоже земляной. В центре — печь. От нее вдоль противоположной от входа стены покрытый шкурами кан[120]. Справа от двери большой меховой полог. Слева что-то вроде кухонного угла. Оконца закрыты кусками стекол, вшитыми между слоями бересты, вырезанными в виде рамки.

В тех юртах, где живут якуты победнее, в оконных проемах оленьи или конские мочевые пузыри. С наступлением устойчивых морозов их, как правило, вынимают и вставляют куски льда толщиной с ладонь — он лучше держит тепло. Стыки по краям, чтобы не дуло, замазывают снегом с водой. На льду, внутри теплой юрты, постоянно оседает слой инея. Его каждое утро соскребают ножом. У семьи обычно две юрты. Летняя и зимняя. Зимняя юрта меньше размерами, но лучше утеплена.

Задержавшись возле понравившихся ему мохнатых лошадок, Изосим вошел в юрту последним. Свернув на теплый дух, шедший из проема слева, он увидел во мраке большие грустные глаза. Утробно вздыхая, животное меланхолично перетирало зубами травяную жвачку. Сообразив, что ошибся, парнишка вышел и, отворив соседнюю дверь, оказался в жилой юрте с бархатистым куржаком по углам.

Якуты были рады свежим людям. Мать Богдана, старушка в коричневом халате чуть ниже колен с белым орнаментом на синей ленте, напоминающем морозные узоры, что-то крикнула — и тут же два подростка, прихватив кожаные мешки и топор, выскочили из юрты. Вскоре они вернулись, сгибаясь под тяжестью поклажи. Вынув из мешка несколько поблескивающих, как воронье крыло, камней, положили их в печь. Камни занялись синеватым пламенем и вскоре жарко раскраснелись. Запахло тяжелой гарью.

«Уголь, что ли?» — мелькнула неуверенная догадка у Андрея Ермолаевича.

— Можно взглянуть?

— Смотри, не жалко.

— Да это же чистый антрацит! Откуда он у вас?

— На тот гора бери. Иди, покажу.

Выйдя во двор, Богдан указал на крутой, заснеженный склон отрога. Его рассекал черный в несколько метров пласт. Судя по тому, как много вело к нему троп, было ясно, что якуты пользуются дарами этой природной кладовой постоянно.

— Какое богатство! А главное — добывать можно открытым способом! — восторгался, делая пометки в блокноте, топограф.

Вскоре поспел обед. Расселись на низеньких табуретках, кому не хватило — на шкурах. Топограф налил в кружку спирт, развел водой. Хозяин юрты, «покормив» огонь, отпил свою долю и передал брату. Так кружка с веселой водой обошла всех взрослых членов семьи.

Закусили. Кто жирными спинками амура, кто хаапом — колбасой из конской крови. Каждый раз, подавая новое блюдо, Валентина — жена Богдана — приговаривала:

— Попробуйте костный мозг. Попробуйте сохатиную печенку. А это редкое лакомство — желудки щук, только что поджарила на углях.

Геодезист Петр с удивлением поглядывал на нее и, не утерпев, спросил:

— Где вы выучились так хорошо по-русски говорить?

— У меня отец русский. Из ссыльных.

Похлебав крепкий мясной бульон с лепешками, гости переключились на чай. И только выпив чашек по пять, они почувствовали, как живительное тепло, наконец, растеклось по всему телу. Якутов спирт согрел еще раньше.

— У вашего чая необычный и очень приятный вкус, — заметил один из рабочих.

— А мы для заварки используем крупинки засохшего березового сока, — пояснила польщенная Валентина. — Срезаем черные комочки на стволах и завариваем. Даже немного положишь — сластит. Жаль, кумысом угостить не могу — кобылы только начали жеребиться.

За разговорами чай у хозяина остыл. Он придвинулся к печке и, взяв с плиты раскаленный камушек пальцами, бросил его в кружку.

— Да у вас на все свои придумки! — похвалил находчивого якута Андрей Ермолаевич.

— У всякой птахи свои замахи, — рассмеялась, гордясь мужем, Валентина.

Спать гостей уложили в меховом пологе. Хозяева устроились на теплом кане, покрытом шкурами.

Утром все члены семьи умывались, черпая воду из тазика, терли золой зубы и полоскали рот подогретой водой, вытирались чистым полотенцем.

На завтрак подали строганину из конины, костный мозг и, в довершение, неизменный чай.

Одеваясь, Андрей Ермолаевич с удивлением обнаружил на разорванном сбоку полушубке аккуратную заплатку. Нетрудно было догадаться, кто так позаботился. Растроганный, он подошел к Валентине и от всего сердца поблагодарил ее.

Обитатели наслега товары для своих нужд покупали в лавке «Якутгосторга». Продавец Фадей, жил в соседней с Богданом юрте. Жители наслега промеж себя прозвали его за жадность «Процентом». Хотя делать покупки у торговца с такой репутацией не хотелось, было бы глупо не воспользоваться удобной возможностью пополнить запасы продуктов.

Зайдя в лавку, Андрей Ермолаевич увидел благообразное лицо, украшенное слащавой, ну прямо сахарной, улыбкой. В то же время в глубине его глаз дрожали искорки превосходства. Пухлым шариком выкатившись навстречу русскому начальнику, он долго, подобострастно тряс его руку. Богдану же даже не кивнул, хотя тот прогнулся перед ним.

По тому, как был одет Фадей, сразу видно — богач: унты из оленьего камуса, суконная куртка на меху, с оторочкой из бурундуков, на прилавке рукавицы с отворотами из лисьих лапок. Все новое, чистое, и сам держится уверенно. Как же, самый уважаемый в наслеге человек — продавец! Даже две жены имеет: одна законная, а вторую стряпухой назвал, чтобы улусское начальство не ругалось.

Если у сельчан не было денег, он под высокий процент давал им свои. Поэтому, даже продавая товары по твердым государственным ценам, всегда имел хорошие барыши. Богдан трудился у него в лавке грузчиком-истопником.

— Чего ты, здоровый мужик, работаешь на этого борова? — поморщился топограф, вынося с ним из лавки мешки с продуктами.

— У меня большой долг перед «Процентом». В голодный год он давал коня на мясо. Никак не рассчитаюсь.

— И что, теперь всю жизнь будешь ему кланяться? Найди работу, где хорошо платят. Скоро геологи сюда придут — к ним устраивайся. За сезон на четыре коня заработаешь. Уходи от него.

— Какой уходи, — по лицу Богдана тенью пробежал страх. — У «Процента» все начальство — друзья. Даже русский друг в НКВД есть, всегда тюрьма посадить может. Сосед Унята в большом каменном улусе был и видел, что у них даже олень из железа есть. Большой, как черная скала. Когда бежит, огнем дышит, землю трясет. «Процент» всех ловит. Один должник сбежал в дальний улус. Ловили. Увели в лес и привязали к дереву. Комары до смерти ели. Богатый только для начальника добрый, а для нас злее волка!

— Мой дед про таких говорил: «Телу просторно, душе — тесно».

Погрузив на нарты закупленные в лавке продукты, отправились к местному тойону договариваться насчет приобретения лошадей и овса. Андрей Ермолаевич уже убедился, что оленей у них маловато. Не успевая восстанавливать силы, они быстро уставали и после обеда еле плелись. Поэтому решил подстраховаться и приобрести несколько выносливых якутских лошадок. После долгих торгов удалось снизить цену в два раза. Правда, как позже выяснилось, тойон надул-таки их — один жеребец из четырех вскоре пал, видно, хворый был.

Больше всех появлению лошадей в отряде радовался Изосим. И чем ближе он узнавал этих животных, тем больше симпатии, вплоть до восхищения, испытывал к ним. Они отвечали взаимностью — слушались с полуслова. Как скупы и порой едва уловимы движения, которыми животные обмениваются между собой! Как умеют они понимать выражение лица, интонации голоса человека!

Пока ходили, Коля принес с лабаза пару гольцов шириной в восемь пальцев. Ловко отрубил у рыбин голову и хвост. Чуть-чуть отогрев у камелька, срезал ножом кожу и настрогал изящные, тонкие, словно хрустальные, сворачивающиеся прямо на лету стружки мякоти. Посолил и подал.

— Ну, как рыба? — спросил он, наблюдая, как быстро пустеет миска.

— Ум съешь!

— Ум оставь. Рыбу ешь, — захихикал довольный рыбак.

Нежная строганина действительно была восхитительна — просто таяла во рту.

Местным жителям рыба служит ощутимым подспорьем, особенно в голодные годы. Здешние гольцы, муксуны, пелядка и сиг вкусны необычайно. Но самая изысканная строганина и юкола получается все же из сочащегося жиром розово-желтого мяса чиров.

Рыбу якуты солят редко. Зимой замораживают и хранят в ледниках, а летом готовят юколу — сушат рыбу на ветерке под навесами на жердях. Перед этим ее рассекают вдоль хребта на две пластины и мясо надрезают изнутри. Кости и внутренности отдают собакам.

Юкола бывает двух видов: белая — вяленая на солнце и коричневая — дополнительно прокопченная в специальных шалашах — дымокурах. Она считается лучше, хотя это дело вкуса.

* * *

Укладывая груз на нарты, Изосим с трудом размыкал застывшие от холода губы:

— Мороз здесь заметно крепче нашего.

— Сейчас уже не сильный. Бывает шепот звезд слышно, — ответил помогавший ему Богдан.

— Чего-чего слышно?

— Так говорим, льдинки трутся в воздухе, как звезды шепчут, — улыбнувшись, пояснил якут.

Тепло попрощавшись с гостеприимными братьями, отряд скрылся в густой стылой мгле. Но не успели они отъехать и двух верст, как их нагнал Богдан на мохнатой кобылке.

— Провожу. Поворот к Пикам с речки незаметен, — буднично пояснил он свое появление.

— Да ладно, Богдан, не волнуйся, найдем, не первый день в тайге, — попытался отговорить его Андрей Ермолаевич.

— Мокрому не страшен дождь! Бедный не боится дороги, — отшутился тот.

Долина, по которой текла речка, в этом месте устремлялась вверх довольно круто и изобиловала порогами. Над незамерзшими сливами шляпками грибов стоял пар. Берега вокруг таких участков покрывали бугристые, от разлетавшихся брызг, наледи. Когда проезжали по ним, нарты, чтобы они не съехали в черную кипень, приходилось придерживать. А вот за оленей можно было не беспокоиться. Они сами весьма расчетливо выбирали места, куда безопасней ставить копыта.

Прохода в долину, конец которой упирался в заветный горный массив, достигли на второй день. Он действительно был малоприметен и, не будь провожатого, отряд, возможно, и проскочил бы его.

Перед расставанием Богдан снял волчьи рукавицы на ремешке и нарисовал в блокноте топографа, как лучше пробираться к Пику — красивому гольцу, возвышавшемуся над окрестными горами в виде правильного конуса. Потом осмотрел лошадей:

— Слабых тойон дал — пасть могут. Сильно не грузите, — расстроился он. — В горах не торопитесь — суетливая белка первой под пулю попадает. Вон на той горе, — показал он на двугорбую вершину, — круторог живет. Я его знаю. Он совсем, пожалуй, старик. Все ему надоели, один живет. Наверное, помирать скоро будет. Следы увидите, привет передайте.

— До чего приятный человек! Своих забот полон рот, а о других так беспокоится, — дивились между собой рабочие, когда якут отъехал.

— В этих краях иначе нельзя! В одиночку, без доброжелательной взаимовыручки, не выжить. Это выработано веками и в крови у местного населения, — пояснил топограф.

Через Г-образный проход между скал караван медленно заполз в долину, ведущую к Большому Пику. Ее с двух сторон подпирали скаты гор, изрезанные короткими ущельями. С самых крутых, похоже, совсем недавно, сошли лавины, отчего их склоны казались черными, мрачными, а у подножия бугрились снежные валы. В ущелье стояла редкая тишина. Ветер не заглядывал сюда, и снег лежал на ветвях деревьев слоистым салом, не тронутый с самой осени.

Продвигались толчками. Костлявые спины оленей горбились от натуги. Чтобы помочь оленям, Бюэн взял поводной ремень передней упряжки и пошел на лыжах впереди. Несмотря на это, нарты глубоко зарывались в перемерзший и сыпучий, как зерно, снег. Запененные морды тыкались в него и хватали дрожащими губами. Натянутые постромки временами звенели от напряжения. Каждая верста давалась неимоверными усилиями.

Основная тяжесть прокладки дороги всегда ложится на переднюю пару оленей. Они по брюхо тонут в снегу, сбивают друг друга, то и дело падают. Поэтому быков приходилось постоянно чередовать. Вскоре и сам Бюэн закурился паром, словно вышел из бани.

Люди шли молча: при такой работе не до шуток и разговоров. Переводя дыхание после очередного броска, проводник попросил начальника отряда:

— Андрей Ермолаевич, ночевку делай. Олени устали. Дальше не идут — видишь, валятся, дышать не могут. И лошадям совсем худо.

— Нет, друг, давай еще версту промнем, я с тобой впереди пойду. Надо как-то осилить.

И действительно, из каких-то неведомых источников вливаются в уставшие мышцы крохотными порциями силы, и обоз продолжает путь. В итоге за день одолели десять верст, хотя вымотались так, будто за плечами осталось не меньше сорока.

На следующий день прошли еще меньше. С утра третьего заметно потеплело. В прогретом неподвижном воздухе ощущалась близость весны. На южном откосе с уступов начали скатываться первые слезы — материал для будущих сосулек. К березовым полозьям прилипал тяжелыми влажными комьями снег. Это сильно тормозило нарты и изматывало оленей. Остановились на обеденный привал. Сноровисто развели костер, повесили котлы с водой. В самый большой положили замороженную оленину, сыпанули соли и нетерпеливо ожидали, пока немного покипит. Все были так голодны, что мало кто дождался, пока мясо сварится. Большинство ели полусырое. «Горячее сырым не бывает», — шутили рабочие с аппетитом разрывая зубами обжигающие куски.

Олени все это время понуро стояли и хватали губами снег. Распряжешь — разбредутся в поисках корма и до вечера не соберешь.

До подножия Пика оставалось около шести верст. Видя плачевное состояние оленей, посовещавшись со своим заместителем — геодезистом Петром, Андрей Ермолаевич распорядился прямо здесь встать на ночевку, а с утра сделать еще один переход и только тогда, на самом склоне Пика, разбить лагерь. Оттуда уже можно бить тропу к вершине, поднимать материал для триангуляционного пункта. А Бюэн с помощниками в это время будут торить дорогу на противоположную сторону массива.

Ночью уставшему отряду не давал спать отвратительный волчий вой. Перепуганные голодной песней олени тоже не смыкали глаз и жались к костру. Бюэн несколько раз стрелял туда, откуда несся вой, но обнаглевший зверь даже не прервал своей, вселявшей ужас и тоску песни.

Утром увидели, что волк подходил к лагерю совсем близко, но с рассветом ушел по тропе вверх, и караван двигался теперь по его следу. Вдруг передние быки остановились и громко зафыркали — на бугре стоял лохматый пес. Приглядевшись, люди поняли, что он стоит на крыше полузанесенной снегом юрты.

Собака, явная помесь с волком, скалила ослепительно белые клыки и устрашающе рыкала. С березы слетела испуганная белая сова и, лениво загребая воздух, исчезла в ельнике. Внутри юрты что-то громыхнуло, скрипнула обитая конской шкурой дверь. В образовавшийся проем выглянула и тут же исчезла седая голова. Почти сразу из юрты вышел жилистый, коренастый якут лет сорока пяти, с берданой в руках. Увидев людей, он широко заулыбался. Прикрикнув на грозного стража, пояснил:

— Думал — шатун. Один прошлый год стрелял — чуть мать не ел… Заходите, — пригласил хозяин, которого, как позже выяснилось, звали Федором.

Пройдя мимо терпко дохнувшего запахом парного навоза хотона с кобылами и новорожденными жеребятами на ногах-тычинках, путники, откинув шкуру, попали в жилую, ужасно задымленную — с бревенчатого потолка буквально свисала черная бахрома копоти — юрту.

Снаружи, из-за того, что она была завалена по крышу снегом, жилище казалось маленьким, но в ней свободно разместились все. Пока Федор откапывал окно и соскабливал с него намерзший за ночь толстый слой инея, его мать, прямая как жердь старушонка в цветисто вышитом халате принялась готовить еду: раскатывала круто замешанное пресное тесто и клала ненадолго на сковородку. Когда тесто немного подсыхало, натыкала его на палочку и поворачивала то одной, то другой стороной к жарким углям. Через несколько минут очередная аппетитно пахнущая лепешка была готова.

Выставив их на стол, устроилась на теплом кане и, вперив карие, в кружеве морщин, глаза на танцующее пламя камелька, отрешенно курила трубку, не вмешиваясь в разговор мужчин. Изредка только вздохнет, глянет украдкой на гостей и опять сидит дымящим истуканом.

После трудной дороги особенно приятно было пить заваренный на травах чай и есть душистые ячменные лепешки испеченные на открытом огне.

На низко подвешенной полке с посудой тускло поблескивали ложки из желтого металла. Андрей Ермолаевич сразу определил, что они золотые.

— Федор, откуда у вас такие ложки?

— Сам отлил.

— Как это? — изумился топограф.

— Грел желтое железо на сковороде. Когда стало как вода — лил в глиняный след. Русский инженер так учил. Еще кружку лил. Однако кружка худой. Чай быстро холодный. Миску лил. Еще пули лил на амаку.

— Да вы с ума сошли! Это же золото! Какое преступное невежество! За такую ложку можно тысячи алюминиевых купить! Стране для подъема промышленности остро не хватает валюты, а ты золотыми пулями по зверю палишь! Какой абсурд! — сокрушался начальник партии.

— Так нету люминия и свинца нету. Что есть делаю — что плохого? Кому надо — приходи бери, не жалко. Федору много не надо. Я желтое железо не торгую. Только для себя беру мало-мало.

Простодушный Федор никак не мог взять в толк, почему начальник сердится, но из услышанного все же уразумел, что поступал худо, и заволновался.

— И где ты его берешь?

— На ключе.

— Место помнишь?

— Что помнишь? За юртой. В горах тоже есть. Один тут, один там лежит. Везде есть.

— Хорошо. Завтра покажешь. Надо на карте отметить. Про то, что здесь есть золото, никому не рассказывай — это государственная тайна. За ее разглашение — тюрьма. Понял?

Старуха, слышавшая весь разговор, зашлась скрипучим, как расшатанная нарта, кашлем. Когда приступ кончился, стала ругать сына:

— Ты морозил уши, не слушал мать. Говорила, не бери желтое железо. Теперь тюрьма будет. Кто меня хоронит?

Андрей Ермолаевич видел, что Федор изрядно струхнул и, решив успокоить якутов и смягчить настрой разговора, проникновенно сказал:

— Федор, я поручаю тебе от имени рабоче-крестьянской власти чрезвычайно важное дело — охрану этого ущелья. Дам тебе справку, что эти земли в госрезерве, под особой охраной государства. Если кто зайдет, скажешь — уходи, иначе в тюрьму посадят. Понял?

— Для лошади один кнут, для человека — один слово хватает, — обрадованно кивая ответил якут.

— Молодец, обеспечишь режим охраны, народ спасибо скажет.

Федор после таких слов заметно воспрял духом.

Для того чтобы хозяева в полной мере прочувствовали ответственность и важность возложенной на них миссии, Андрей Ермолаевич угостил старуху и сына спиртом. Выпив, тот опять принялся оправдываться:

— Начальник, Федор хороший якут, желтый железо сапсем не торговал. Дядя торговал, отец торговал, брат торговал — Эскери наказал. Федор сапсем не торговал — духа не сердил. Федор крепко охранять будет — никто не ходи.

— Верю, Федор, верю. А с родней-то что случилось?

— Худо случилось. Сапсем пропадай. Давно пропадай. Дядя факторию желтый железо возил. Мука, чай домой возил. Второй раз его пьяный делали. Сапсем мертвый делали. Потом отец возил. Менял два тюка черный чай, ящик табак, медный котел, топор. Нам говорил — много собирай, меняй будем. Его волки грызли. Мать плакал, просил, не собирай желтый железо. Брат не слушал, тоже пропадай. Теперь вдвоем живи. Нельзя якуту сердить Эскери. Когда якут лошадь не смотри, кумыс не делай, охота, рыбалка не ходи — горный дух Эскери якута забирай к себе.

Утром, пока Федор показывал топографу место, где собирает самородки, старуха, стараясь угодить большому русскому начальнику, настрогала полный таз тонкой, сворачивающейся в трубочки розовой мякоти молодой конины и подала ее на стол вместе с колбы — острой приправой из черемши. Потом нарезала целое блюдо кровяной колбасы, а к чаю наложила в берестяную чашу главный деликатес — землянику в масле. Все ложки и миски из золота убрала подальше.

Андрей Ермолаевич радовался неожиданной экономии продуктов. Он переживал, что их может не хватить до конца сезона.

Осмотрев перед выходом лошадей, поняли, что они уже не ходоки. Поминая нехорошими словами тойона, долго кумекали с Бюэном, что делать, и решили все же оставить их Федору — вдруг сумеет выходить. Тот на радостях притащил из юрты с полпуда конской колбасы и принялся кругами ходить вокруг Андрея Ермолаевича.

Заметив, что якут не отходит от него, топограф наконец вспомнил про справку о переводе окрестных земель в госрезерв. Вынув из планшетки бланк геологоуправления, печатными буквами написал, что данный документ удостоверяет перевод долины речки Ягельная в госрезерв и введения на ее территории запрета на все виды промыслов.

Получив столь важную бумагу с гербом, якут сказал, как поклялся:

— Федор крепко госрезерв хранит! Крепче Эскери! — и вывел двух жеребцов из хотона: — Бери, дорога длинный, конь надо.

Прошло четыре дня. За это время на Большом Пике топографы воздвигли первый триангуляционный пункт — ажурную трехгранную пирамиду из плотных стволиков ошкуренной лиственницы. Из-за того, что ночью небосвод, как нарочно, затягивали тучи, Петр никак не мог определить координаты. Днем сплошной покров туч ветром иногда разрывало на серые дымные клочья. Их рукастые тени, ощупывая каждый отрог на пути, крадучись уползали на запад, туда, куда тянулись мрачные цепи гор, а ночью их сменяла новая плотная волна, пригоняемая со стороны Охотского моря. Просидев на холоде и ветру две ночи, наконец поймали разрыв, сквозь который открылись звезды для определения точных координат геодезического пункта.

Отсюда, с высоты почти двух верст, простиравшаяся во все стороны необозримая горная страна, терялась в дымке горизонта, изломанного зубцами пиков. Этот хаос белоснежных громад и лесистых долин предстояло в деталях нанести на карту. А на семи господствующих гольцах построить триангуляторы и вычислить их географические координаты, по которым будет делаться точная привязка. Имеющиеся старые карты были схематичны, бедны подробностями и не достоверно отображали местность. Работы непочатый край, но первый, самый трудный шаг был сделан.

В один из вечеров, кажется, как раз после установки триангулятора, когда все в ожидании ужина собрались у костра, Андрей Ермолаевич долго возился в палатке. Наконец он вылез и торжественно объявил: «Дорогие друзья, сейчас будет говорить товарищ Сталин. После его выступления послушаем первомайскую демонстрацию в Москве. Внимание, включаю!»

В наступившей тишине из палатки раздался и понесся над заснеженными горами хрипловатый голос. Изосим и эвенки от удивления раскрыли рты: они никак не могли понять, откуда в палатке топографа оказался человек. А когда из нее донесся какой-то грохот, а голос умолк, проводники со страхом переглянулись.

Андрей Ермолаевич же с рабочими почему-то весело засмеялись. В это время сквозь брезентовую стенку понеслись возгласы множества людей, веселая музыка. Недоумению кочевников не было предела. Топограф вытер выступившие от смеха слезы и, подозвав ошеломленных таежников к палатке, откинул край брезента.

Тут Бюэн с ребятами вообще лишились дара речи. В их головах никак не укладывалось то, что в палатке говорят не люди, а зеленоватый ящик с красным глазком под названием «радио».

Вскоре Андрей Ермолаевич выключил его, так как батареек был всего один комплект, да и те просроченные, а ему хотелось хоть раз в месяц слушать новости из Москвы.

Завершив работы на Пике, олений караван стал спускаться, огибая гору, по корытообразному желобу, который, как они видели с вершины, должен был вывести их на заснеженную лесистую равнину. Путь ко второму гольцу пролегал через нее.

Для отряда было приятным сюрпризом, что бить тропу в глубоком снегу не надо: благодаря мощным волнам весеннего тепла, внешний слой снежного покрова за день подтаивал, пропитывался влагой, а за ночь схватывался ледком — настом. Чтобы воспользоваться этим неожиданным подарком в полной мере, собрались и выехали еще перед рассветом, как только стали редеть сумерки — в это время наст самый прочный. На спуске по желобу каюры ни на секунду не выпускали из рук крепкий остол, которым притормаживали нарты. Однако не все шло гладко. Несмотря на свои широко раздвоенные копыта, олени, случалось, пробивали льдистую корку и то одна, то другая нога глубоко проваливалась в снег. Животные резали ноги об острые кромки, и наст в таких местах обагрялся капельками крови.

Наконец обоз выехал на равнину, залатанную темно — зелеными лоскутами ельников, на которой запланирована точка пересечения верхнего и нижнего маршрутов. На карте это напоминало цифру восемь. Через несколько недель отряд, уже на обратном ходу, должен вернуться сюда же. Поэтому именно здесь заложили продовольственный склад. В нем, кроме провианта, оставили и кое-что из зимних вещей. Олени почувствовав, что нарты полегчали — побежали бойчее.

По краю равнины тянулось озеро, покрытое льдом с талыми лужами и оплывшими застругами. Поехали по нему. Открытое пространство зрительно приближало рассеченный ущельями хребет, за которым скрывался голец Облачный — место установки следующей пирамиды. Людям казалось, что к вечеру непременно достигнут его. Но добрались лишь на второй день.

Бюэну в этих местах приходилось бывать, и он повел по среднему ущелью: по нему и подъем положе, и с перевала можно сразу спуститься прямо в долину, ведущую к гольцу.

Признаки весны были уже зримы. Обласканный теплым ветерком, снег на солнцепеках таял вовсю. От освободившейся земли шел запах изопревшей листвы. Загустел лес. Засновали стайки черноголовых синиц, чаще стали попадаться на глаза дятлы. Их размеренный стук, перемежающийся с барабанной трелью, почти не смолкал. По тайге то и дело прокатывался густой шелест оседающих от тепла тяжелых пластов ноздреватого снега. Покорствуя дарованному теплу, набухали жизнью в оттаявшей земле семена, и из них проклевывались навстречу солнцу первые ростки. На головах оленей проступили вздутьями упругие бугорки, наполненные кровью. Скоро из них заветвятся мягкие, покрытые пушистой шерсткой, рога. К началу турнирных боев, в августе, они закостенеют, приобретут стальную прочность, а в декабре рога у быков отпадут.

Важенки же еще долго будут ходить со старыми. Они необходимы им для защиты беспомощных оленят. Опытный Бюэн взял в экспедицию только быков.

Оленям сейчас было особенно трудно. Размякший снег, набиваясь между раздвоенными копытами, смерзался льдистыми комочками и болезненно распирал их. К тому же он налипал пудовыми глыбами на полозья. Чтобы облегчить скольжение, нарты постоянно валили набок и ножом соскабливали снег.

На ночевку встали у подножия тощего сутулого отрожка. Попив из ручья воды, наблюдательный Андрей Ермолаевич сказал:

— Вода сильно железом отдает. Похоже, выше железная руда. Не забыть бы в отчете отразить.

Пока Изосим с Васкэ кашеварили, Бюэн, отковав из гвоздиков крючки, наловил пеструшки и приготовил полный таз малосольной рыбы. Топограф по такому случаю плеснул в кружки спирт. «Разговорные капли» сделали свое дело — развязали людям языки. Суровый, неречистый Петр, бывало, за весь день слова не вымолвит, повернувшись к Бюэну, вдруг разродился длинной тирадой:

— Как живут, чем занимаются якуты — об этом мы теперь имеем довольно полное представление. А вот про эвенков ничего не знаем. Хотя очень любопытно, ведь ваш народ населяет огромную территорию от Енисея до Охотского моря. Я, к примеру, даже не знаю, отчего прежде вас звали тунгусами, а сейчас эвенками? Еще нам рассказывали, что вы, в отличие от якутов, отказываетесь жить в поселках. Это так?

Проводник, вынул только что разожженную трубку изо рта и принялся выбивать ее о пенек. Его густые брови напряженно сомкнулись. Потом открыл костяную табакерку и долго вминал табак в чубук. Наконец, совладав с собой, откинул со лба волосы, уселся поудобней и начал говорить, то и дело сбиваясь на родной язык. Изосим, хоть и сам не всегда все понимал, тут же выступал в качестве переводчика.

— Поселок жить не хотим? Как эвенку там жить? Сам видел, оленю ягельники нужны. Олень кочует, мы кочуем. Летом кочуем, зимой кочуем — весь год кочуем с оленями. Так эвенк живет. Зверя убьем — ставим чум и много мясо едим. Праздник делаем.

Добрый дух Агды в тайге живет. Он эвенку помогает. Агды поселок жить не пойдет. Он ходит по лесу и громом пугает чертей. Черт прячется. Агды везде его ищет. Найдет в чуме — бьет в чум. На дереве прячется — Агды дерево каменным топором колет, огонь пускает. Если в эвенке черт, в него может бить. Убьет, но черта выгонит, — переводил как мог Изосим. — В каждом чуме тоже есть деревянный Агды с большой головой, короткими ножками и ручками. Глазки маленькие, а рот большой. Его мы кормим, чтобы злых духов отгонял.

Когда эвенк умирает, кладем в колоду. Ставим на столбы или срубленные деревья в лесу так, чтобы лицо смотрело на закат — раз человек ушел в ночь, дневной свет ему не нужен. А в поселке где поставишь колоду? Вот то-то! Рядом оставляем лук, стрелы, чашку, топор, котел с дыркой, ичиги с пробитой подошвой. Ходим мимо — кладем в котел кусок мяса, сыпем табак. Учуга[121], на котором ездил умерший, колем и его кровью мажем столбы и колоду.

— А для чего в котле и ичигах дырку делаете?

— Если мертвый захочет забрать — сможешь уйти через дырку. Мертвому даже лепешку делают с дыркой.

Когда уходим от мертвого, следы укрываем снегом или ветками, чтобы его душа не нашла дорогу в стойбище. Чум, в котором он умер, сжигаем и говорим: «Не возвращайся, не вреди нам и своим детям». Понял, почему нельзя жить в поселке? Всех умершие сразу заберут. Нет, нет. Никак нельзя эвенку жить в поселке, — твердил Бюэн. Эта тема для него была, похоже, самой болезненной. Немного помолчав, покурив и успокоившись, продолжил: — После смерти плохой эвенк умирает навсегда. Его забирает самый злой дух Харги. Он живет под землей. А хорошего эвенка, чтобы на земле тесно не было, Сэвэки забирает через дыру на небе отдыхать в верхнее кочевье. Эта дыра — Северная звезда называется. Там все наоборот: у нас лето, там зима. Сэвэки — самый добрый дух. Он хозяин верхнего мира. Когда старое тело совсем пропадает, Сэвэки возвращает эвенка в тело младенца.

В горах тоже духи живут. Самый сильный — Калу. Эти духи могут перелетать в любое место, превращаться в людей или зверей. Портить их или лечить. Шаманы во время камлания разговаривают с ними, дают подарки, просят забрать болезнь обратно. Когда шаман камлает, он надевает шкуры, вешает колокольчики, железки, шапку с рогами. Ходит, прыгает и громко бьет в бубен колотушкой — лапой медведя. Шаман может ходить в царство мертвых. Там узнает, у кого родится ребенок, кто зверя добудет, — переводил Бюэна Изосим.

— Ну, с духами разобрались, а сами-то чем занимаетесь?

Немного помолчав, покурив, Бюэн уже веселее продолжил:

— Женщины чум ставят, еду готовят, доят оленей, дрова рубят, шкуры выделывают, унты, одежду шьют, детей смотрят. У нас, мужчин, другая работа. Охраняем, пасем стадо, охотимся. В праздники несколько родов вместе собираемся. Много едим. Танцуем — встаем лицом друг к другу, переминаемся с ноги на ногу и хоркаем, как ороны. Из ружей стреляем. Загадки загадываем, кто больше отгадает.

— Загадай какую-нибудь, — попросил Петр.

— Старик стоит, небо подпирает?

Не долго думали слушатели, почти враз отгадали:

— Дым!

— Без крыльев летит, без голоса, а свистит?

— Ветер! — опередив всех, азартно выкрикнул Андрей Ермолаевич.

— Быстро отгадываете. Загадаю потруднее: «В середине бревно, по бокам два озера, а внизу яма?»

— Нос, глаза и рот! — сообразил Изосим.

— Молодец, голова хорошо работает! — похвалил внучатого племянника проводник.

— Бюэн, ты так и не ответил, как все же вас правильно называть: тунгусы или эвенки? — не унимался любознательный геодезист.

— Сами себя мы зовем эвэнкил. Слово «тунгусы» придумали лучи. Теперь так редко говорят.

— Вы с якутами на одной территории живете, а домашние животные у вас разные. У них лошади, у вас олени. Почему так?

— Когда Сэвэки решил дать людям оленей, он стал кидать их с верхнего кочевья. Мы постелили им мох, развели дымокуры. Олени упали на мох возле дымокуров. Им было мягко. Их не кусали комары и оводы. Вот у эвенков олень и прижился. А в других местах ороны падали прямо на землю. Ушиблись и убежали.

Все рассмеялись от такого, по-детски наивного, толкования. Андрей Ермолаевич, вытирая выступившие от смеха слезы, напомнил:

— Товарищи, время позднее, пора спать. Спасибо, Бюэн, за интересную информацию, если что еще вспомнишь, завтра доскажешь.

* * *

Миновала еще одна неделя. Еще одна пирамидка увенчала очередной голец. Отряд, выполняя топографическую съемку местности, продолжал двигаться на север. Ночные заморозки кончились. Люди сменили тяжелую зимнюю одежду на летнюю. На ноги вместо меховых унтов надели легкие ичиги из лосины, выложенные киусом.

Нежный аромат пушистой лиственницы густо пропитал воздух. В тайгу пришла та благодатная пора, когда уже довольно тепло, но кровососы еще не расплодились. Изредка пикировали лишь пережившие зиму крупные комары, но их было так мало, что Изосим из сочувствия даже позволял им насосаться крови.

Пользуясь потеплением и отсутствием гнуса, на очередной стоянке, разбитой рядом с небольшим, в три юрты, наслегом, палатки не ставили. Расстелив шкуры прямо на земле, легли в меховых мешках под открытым небом, хотя якуты утверждали, что ночью «небо начнет плакать» и убеждали ночевать в юртах.

— У доброго хозяина и возле юрты хорошо, а у худого и у очага замерзнешь, — успокоил их Андрей Ермолаевич.

Бюэн забрался в свой любимый спальник из шкур толсторогов — снежных баранов. В отличие от оленьих, они не продырявлены личинками оводов, да и мех у них более стойкий.

Среди ночи толпа туч, отдыхавшая на склоне хребта, тяжело толкаясь во тьме, действительно сползла на пойму и посыпал некрупный, но частый дождь. Пришлось — таки перебираться в юрты к якутам. Прежде чем зайти, долго вытирали сапоги о втоптанный в землю пучок веток. Утром подивились тому, как набухла речка. В этих краях всегда так — почва из-за вечной мерзлоты пресыщена влагой, и даже непродолжительные осадки вызывают заметный подъем воды.

Часть берега, подмытая течением, на глазах людей обрушилась, обнажив, к общему восторгу, кладбище мамонтов. Из мощной льдистой жилы с вмерзшей в нее галькой и песком торчали кости. Выделялся громадный череп с глазницами, забитыми льдом и грунтом. Топограф, никогда прежде не видевший так хорошо сохранившиеся останки доисторических исполинов, забегал, фотографируя их и якутов, которые тут же принялись откапывать и сортировать кости.

Мощные, нежно-кремового цвета бивни они освобождали в первую очередь и сразу перенесли к юртам. Каждый бивень тянул пуда на четыре. Здесь их тщательно мыли и, чтобы после извлечения из промерзшего грунта они не расслоились и не растрескались, завернули, каждый в отдельности, в толстый слой ягеля, после чего закопали в земляном полу прямо в юрте. Там они будут лежать долгие месяцы, постепенно отдавая накопившуюся нутряную влагу. Только после этого из бивня можно будет вырезать посуду и красивые поделки: скребки, рукоятки ножей, фигурки людей и богов, гребни, застежки на оленью упряжь. Полуторасаженные ребра тоже пойдут в дело — якуты используют их при сооружении каркаса юрты.

По местным преданиям, именно мамонт — Шэли помог Сэвэки сотворить землю, подняв ее бивнями со дна первозданного моря. Вода в нем дважды в день опускается и поднимается, потому что духи умерших мамонтов пьют ее.

На следующий день, как только немного подсохло, отряд тронулся в путь. Полозья нарт скользили по влажной траве и зеленовато-белому ягелю, мыльно — скользкому после дождя, как по снегу.

— Сколько мяса, сколько мяса! — подстрекательски трещали с деревьев возле вчерашнего оползня лощеные сороки. Подъехав ближе, люди увидели, что за ночь от берега отвалился еще один пласт земли и из голубоватой линзы обнажился шерстистый бок взрослого мамонта. Из-под его живота выглядывала голова мамонтенка с бивнями всего в четыре вершка. Собаки оленеводов уже пронюхали про склад мяса и успели выгрызть в мерз — лом боку мамаши темно-красные борозды.

Андрей Ермолаевич, спрыгнув с гнедого жеребца, принялся фотографировать уникальное обнажение со всех сторон. Потом ножом вырезал для зоологов кусок шкуры, покрытый длинной рыжевато-бурой шерстью. Мамонтятина на срезе выглядела так же свежо, как мясо недавно убитого медведя. Только пахло не кровью, а сырой землей, да волокна мышц были гораздо толще.

— Жаль, спины не видно. Поглядеть бы, есть ли там горб, в котором мамонты, как рассказывали на лекции, откладывали жир про запас.

— Андрей Ермолаевич, а где эти мамонты живут? Я их следов никогда не встречал, — поинтересовался Изосим.

— Еще бы! Они же вымерли во время последнего оледенения, примерно десять тысяч лет назад, но некоторые, как видишь, благодаря вечной мерзлоте, великолепно сохранились. Тысячи лет прошли, а мясо даже цвет не изменило. Поразительно!

Вскоре караван въехал в расщелину, ведущую к группе черных кряжей, исполосованных языками ледников, спускающихся из-под снежных шлемов вершин. И без того узкий проход, все более сужаясь, превращался в мрачную теснину, в которой постоянно дул встречный ветер. Олени с трудом тянули нарты. Впереди на скалистую площадку выскочили снежные бараны. Увидев людей, они развернулись и без всякого напряжения взбежали наверх, быстро скрывшись за гребнем.

Наконец подъем позади. На перевале стояли дарственные столбы, увешанные черепами, рогами, лоскутками — похоже, что этим проходом люди пользуются давно и часто. Бюэн тоже привязал белую тряпочку со словами «не обижай нас, Сэвэки».

Перевалив щелеобразную седловину, начали спуск. Горы расступались, открывая вид на уже совсем зеленую пойму, весьма просторную и ровную. На фоне оставшихся за спиной каменных громад, где ничего, кроме мхов и лишайников не росло, а в верхней части и вовсе одни безжизненные скалы и лед, этот обширный тихий оазис, состоящий из кедров и берез, уже выпустивших молодые листочки, вызывал умиление. Заметив одинокую струйку дыма над деревьями, Андрей Ермолаевич дал команду Бюэну вести аргиш[122] к ней.

На лесной полянке, покрытой темно — зелеными курчавыми стебельками брусники, над костром на косо воткнутой палке висел прокопченный чайник. Судя по тому, что его запотевшие бока лоснились от капелек воды, подвешен он был недавно. Огляделись — вокруг ни души. Только на смолистом сучке сосны болталось старинное длинноствольное ружье с курком, похожим на оттопыренный большой палец. Деревянный приклад, видимо, треснувший, обмотан сыромятиной. Тут же на тонком ремешке кожаная сумочка с патронами и привязанным к ней кресалом.

Остановившись поодаль, Бюэн стал распрягать утомленных оронов. Покончив с этим, у одного из них выдавил на спине горсть личинок овода — излюбленное лакомство большинства оленеводов.

Кусты зашевелились, показался маленький тщедушный эвенк, легко тянущий несколько сухостоин. На нем была потертая куртка из лосины и кожаные штаны из кабарожьей замши. На ногах — изношенные ичиги со свежими заплатками.

Старенький, немощный на вид, на самом деле он был еще крепким, как одинокий дуб, привыкший жить без поддержки собратьев, промысловиком. За ним, поглядывая по сторонам большими умными глазами, брел, вместо собаки, олень с вялыми от усталости ушами.

Дедок подошел к костерку и тихо опустил сухостоины. Рядом воткнул посох — длинную палку с железным наконечником. На нем в верхней части торчал сучок, оставленный специально, чтобы удобно было класть ружье для большей точности выстрела. Присел на корточки, набил трубку с коротким прямым мундштуком. Выхватив из огня горящую ветку, прикурил и стал попыхивать дымом, как бы и не замечая незваных соседей.

Его беззубое, морщинистое, как высохшее яблоко, желтовато-смуглое лицо с широким, чуть приплюснутым носом, отрешенно. На верхней губе жиденькие волоски, напоминающие усы. Не менее редкая бородка топорщится двумя серебристыми пучочками.

Люди почувствовали себя неловко — раскинулись на полянке вольготным станом, не спросив разрешения у хозяина. Топограф вынул из мешка фляжку и, красноречиво побулькав, направился к деду. Сдержанное равнодушие с лица старика мгновенно исчезло. Узкие карие глазки глянули на шедшего приветливо, лицо вмиг омолодила подкупающая своей открытостью улыбка.

Поздоровались. Андрей Ермолаевич еще раз выразительно побулькал содержимым баклажки. Эвенк молча достал берестяную кружку. Через минуту они уже знакомились:

— Окирэ.

— Андрей.

А после второй стали лучшими друзьями.

Оказалось, что старик третий сезон промышляет здесь кабарожек.

— Этот год восемь кабарга видел, струйника[123] нет. Худая охота, — посетовал он.

— А на медведя не пробовали охотиться? Мы неподалеку след муравейника[124] пересекли.

— Амаку нельзя убивать. Эвенки от него поели.

— С чего это вы так решили?

— Слусай! У первой пары люди было сетыре сына и пять досерей. Зенились сыны на досерях — одна лисняя осталась. Самая красивая. В доме все стали с ней ругаться. Отец выгнал ее в лес. Там она встретила амаку и стала с ним зить. От них посел нас народ.

Однако, когда осень надо желсь или жир для больного, можно ходить к амаке в гости[125]. Надо только спросить разресение у Сэвэки. Мол, разреси взять медведя, не хозяина, а того, кто просто медведь. Когда взял амаку, скажи: «Не сердись, дедуска, лесить больного жир надо». А когда скуру снял: «Дедуска, тебя не я обдираю, а муравьи тебя секосут». Голову надо насадить на молодой ствол и ветку в пасть ставить, тогда дух амаки за тобой не ходит. Селится в маленьком медведе, — долго пояснял дед Андрею Ермолаевичу.

— Окирэ, где твой чум, стадо? — поинтересовался подошедший Бюэн.

— Я — не оленный эвенк, я — охотник. Зена умерла. Больсе не зенился.

— Ахия ачин бэе ангадякан (муж без жены — сирота), — посочувствовал Бюэн.

— Одному тоже хоросо. Куда хосю — туда иду. Никого ни спрасиваю. Сын искал меня, уговорил с ним зить. Три круга зил. Как болел, усел — засем лисний рот. Дети пусть хоросо едят. Правильно делал — болезнь уела. Теперь зиву один, след зверя пока не теряю.

— Окирэ, вы так хорошо говорите по-русски.

— С усеным долго ходил. Он писал, смотрел нас народ. Я его усил, он меня усил.

Немного помолчав, дед хитровато сощурил черточки глаз и пристально посмотрел на топографа:

— Андрей, мозесь порох мал-мало дари? Я свой консял. Сколько ни бей кресалом о кремень, если пороха нет — пуля не летит, — сказал он подкупающе ласково.

Получив в руки нераспечатанную коробку дымного пороха, охотник осоловел от счастья и потешно замигал, будто плакать собрался от невиданной щедрости.

Топограф, видя, что старик почти не ест, только чай пьет, стал подсовывать ему кусочки рафинада. Старик откусывал сахар по чуть-чуть и подолгу с наслаждением сосал его.

— Однако сласе березового сока. Когда во рту сладко, и зизнь сласе, — жмурился он от удовольствия. — Андрей, где такой камень брал? Скази, тозе буду колоть — топор крепкий есть.

— Извини, Окирэ. Топором такой камень не добыть. Его варят из корней сахарной свеклы, а она в этих краях не растет. Хочешь не хочешь, придется тебе собольи шкурки на сахар менять.

— Тебя, насальник, усили, усили, а ты не знаесь, как корень растить. У нас летом много солнца — все растет. — Окирэ встал, подложил в костер веток. Снова присед рядом с топографом, и смущенно протянул кружку:

— Мозесь лей есе? Окирэ крепко гулять хосет…

В прогоравшем костре переменчиво мерцали угли. Язычки пламени, очнувшись, вдруг пробегали по суставчатым головешкам и опять затаивались, накапливая жар для нового всплеска. Кто-то из рабочих подложил сучьев. Отсветы ожившего огня забегали, заиграли по мужественным, заросшим до глаз лицам. На яркий свет метелицей налетели мелкие бабочки.

Хорошо возле костра, тепло, уютно. Глядишь, как огонь съедает сушняк, как в пламени разгораются и тают угли, и тело охватывает ощущение такого блаженного покоя, что не хочется даже рукой пошевелить. Укрывая спину заснувшего возле костра старика, один из рабочих заметил:

— До чего непритязательный народ, дальше некуда. Выпил, покурил трубку и свернулся себе калачиком, без покрова.

— Эх, как бы вас приучить к такой простоте — цены бы вам в «поле» не было, — с мечтательной улыбкой произнес начальник отряда, закручивая переросший ус на палец.

Неутомимый дед спозаранку сбегал в кедрач и подстрелил на зорьке двух глухарей-петухов. Ощипал, выпотрошил и одного сразу насадил на вертел. Аромат покрывающегося янтарной коркой мяса, поплыв по стану, расшевелил народ.

Умывшись, Андрей Ермолаевич поставил на пенек походное зеркало и сел бриться. Окирэ с любопытством наблюдал за тем, как вместе с мыльной пеной слезает густая щетина и каким гладким, молодым становится лицо нового русского друга. Он подошел поближе и отчетливо увидел в зеркале себя и все, что позади. Удивленно вглядываясь в отражение, старик то наклонял голову, то строил рожицы, то махал рукой:

— Как в такое маленькое окно я поместился? И деревья, и небо тозе. Как так полусается? — изумлялся он.

— Это не ты, а твое отражение. Такое же, как в спокойной воде.

— Не глупый, понимаю, но в твоем «озере» мало воды, а видно много и хоросо.

Окирэ шлепнул себя по щеке.

— Комара пугать пора, — сказал он и пошел на край полянки. Там наломал охапку багульника, усеянного темно-зелеными листьями-чешуйками, вернувшись, накрошил топориком на чурке побеги и листья и все вместе ссыпал в котелок с водой. Полчаса покипятил на слабом огне. Когда отвар остыл, помазал зеленоватой жидкостью одежду, лицо, руки. Крылатые кровопийцы сразу потеряли к нему интерес.

— Фантастика! Да вы, Окирэ, настоящий шаман, — восхитился топограф и попросил разрешения намазаться чудотворной жидкостью.

— Бери. Багульник много, есе варю.

— Сколько сезонов в поле, а про такое простецкое средство не знал.

— В тайге все есть, смотри надо, — скромно заметил Окирэ.

Срубленная вчера на стойки для палатки береза на срезе окрасилась в синеватый цвет.

«В почве Теплой долины много меди», — сделал в журнале очередную пометку для геологов Андрей Ермолаевич.

* * *

Миновала еще неделя. Караван расположился лагерем перед моренным валом, за которым возвышался туповерхий голец с трогательным названием Лысый Дед — крайняя, самая северная точка маршрута. На его вершине предстояло соорудить пирамиду и, как всегда, провести топосъемку окрестностей. После этого отряд повернет и пойдет по зеркально отраженному маршруту к устью Быстрой речки, замыкая в итоге прямой и обратный маршруты в цифру восемь.

Старик Окирэ пошел с ними. Он вспомнил, что в окрестностях Лысого Деда в молодости удачно охотился на кабаргу, и решил вновь попытать там счастья. Через каждые саженей сто он внезапно громко вскрикивал: «От! От!» Люди поначалу отнесли это к стариковским причудам, но когда крики повторились, быть может, в десятый раз, Андрей Ермолаевич не утерпел и поинтересовался:

— Окирэ, зачем вы так кричите?

— Сто не понятно? Амаке говорю: «Уходи, брат, дай мне ходи».

На сыроватой тропе действительно обнаружили свежие отпечатки когтистых лап двух медведей: огромные и поменьше.

— Больсой амака сюзака гонял, — определил Окирэ.

Увидев, что рабочие топчутся по следам, эвенк разволновался:

— Не ходи след, — тихо попросил он.

— Почему не ходи?

— Амака сердится. Будет думать, не признаем, сто он тут хозяин. Смотри задиры. Для нас делал.

Все запрокинули головы и увидели разодранную когтями кору на стволе огромнейшей ели.

— Как он до такой высоты дотянулся? — удивился кто-то из рабочих. — Видать, большой твой хозяин.

— Да, сильно больсой.

Восхождение на голец не сулило осложнений: крутые, неприступные на первый взгляд, склоны в нескольких местах разрезали каменистые желоба — следы сползших ледников. Моренные валы, вытянутой дугой обрамлявшие желоба понизу, указывали границу, куда лед доползал, а затем отступил сотни или тысячи лет назад, оставив каменные «волны».

Андрей Ермолаевич с рабочим перебрались через один из них и стали подниматься по желобу на голец для разведки и первичной топосъемки. Вместе с ними по краям желоба взбирались разнообразные хвойные деревья, цеплявшиеся за каждую горсточку почвы. Верхней зоны леса достигали только лиственницы. Видимо, это единственная порода, способная отвоевать на такой высоте место для произрастания. Но какой жалкий вид имеют здесь эти деревца, вклинившиеся в мертвые камни, и какой ценою они платят за жизнь! Их стволики вместе с кронами изогнуты в покорном поклоне. Такую форму они приобрели из-за губительных ветров, дующих чаще всего с севера и северо-запада. У многих корни обнажены, верхушки засохли, да и сами стволы почти мертвы. Жизни в них всего-навсего капелька, бережно спрятанная с подветренной стороны под узкой полоской коры. Напоминают они изувеченных воинов, выживших на поле брани. И стоят сиротливо среди погибших товарищей.

Наблюдая за парящим над гольцом беркутом, Андрей Ермолаевич боковым зрением заметил, что наверху вдруг замутнело серое облачко пыли. Пригляделся. Оно приближалось, на глазах превращаясь в грохочущую каменно-пылевую лавину, несущуюся по желобу прямо на них. Топограф схватил рабочего за руку и они, в три прыжка достигнув выступавшей из курумника глыбы, буквально прилипли к ее подножию. Град камней оглушительно загремел прямо над головами. Скала-защитница от ударов вздрагивала, но терпела. Грохот усиливался, и путники уже прощались с жизнью, но, слава богу, камнепад пронесся, так и не сумев расколоть или столкнуть их спасительницу.

Оглушенные разведчики встали в пыли, засыпанные серой крошкой. От запаха множества искр, высеченных при ударах камней, першило в носу. Бледный Андрей Ермолаевич, даже не отряхнувшись, первым делом снял рюкзак и вынул из него ящичек, в котором хранился теодолит, и облегченно вздохнул — прибор не пострадал.

Нашлась и выроненная рабочим тренога. Правда помятая. Осмотрев ее, рабочий успокоил начальника — поломка несложная, отремонтирует.

За пять дней все запланированные на гольце и в его окрестностях работы были завершены. Андрей Ермолаевич был доволен: отряд шел с опережением графика, и посему он принял решение остаться здесь, в обустроенном и обжитом лагере, на два дня для отдыха. Подошло время помыться, постираться, подремонтироваться.

В отдельной палатке докрасна раскочегарили обложенную крупным галечником железную печь, нагрели в котле воду, застелили пол свежесрезанной травой, наломали березовых веников и по очереди, группами в три человека, попарились.

Окирэ, слушая дикие вскрикивания людей и частые шлепки веников, пришел в ужас. «Видно, там злой дух их колотит, как бы меня не побил. Не пойду в эту палатку». Но когда красные, как вареные раки, мужики стали выбегать из нее и с радостными, счастливыми воплями прыгать в ручей, понял, что это истязание совершается добровольно и, похоже, лучи даже нравится.

ДОРОГА ДОМОЙ

Криками «От! От!» Бюэн разбудил дремавшее под защитой дыма стадо. Зашевелился, разорвался войлок из спин лежащих оленей. Животные перестают жевать, лениво поднимаются, потягиваются и смотрят то на каюра, то на вожака. Заарканив его, Бюэн пытается надеть на него упряжь. Сильный бык, дико кося большие круглые глаза, упирается. Наконец сдается и покорно идет к передним нартам. После этого остальные ороны, трубно рюхая, сами подходят к саням и занимают свои места в караване. Через полчаса аргиш собран и идет на юг — отряд повернул на «обратный ход», чтобы в сентябре замкнуть маршрут, накрывающий топографической съемкой, огромный горно-таежный край.

Окирэ, добывший у подножья гольца уже трех струйников, объявил:

— Позалуй, вас лагерь останусь — стол хоросый, лавка есть, весером сидеть буду, вас вспоминать буду.

— Спасибо! Аят бикэллу — до свидания! — с грустью прощались топографы, привыкшие к симпатичному старикану.

* * *

Впереди предстоял переход на запад, в долину, закрытую от них длинным хребтом. Чтобы одолеть его, Бюэн предложил идти по тесному каньону. От многоцветья пластов на его склонах у путников разбегались глаза. Эта каменная «радуга» с лихвой компенсировала салатную бледность лишайников, покрывавших отвесные скаты. Как вскоре выяснилось, каньон обладал занятным свойством — малейший шорох усиливался и множился эхом.

Хотя июнь уже был на исходе, сюда весна только подступилась. В боковых трещинах и нишах лежал оледеневший снег. Из-под него сочились тоненькие струйки. Собираясь в ручеек, они текли по льду, покрывавшему дно ущелья. Местами вода промыла в нем каньончики. Их льдистые стенки, словно подсвеченные изнутри, лучились и переливались на извивах перламутром. Было очевидно, что, не успевая растаять за лето, лед лежит здесь круглый год.

В одном месте широкая щель примыкала почти вплотную к скалистому выступу, и каравану, чтобы продолжать движение, пришлось перебираться через нее.

Олени широко ставили клешнястые копыта и, подняв хвостики, будто боялись их промочить, перепрыгивали через голубоватую щель парами. Один бык поскользнулся и съехал в нее задом. Не успей подбежать Бюэн и воткнуть перед заскользившими вслед нартами свой посох с металлическим наконечником, дело могло принять серьезный оборот.

Застрявший олень, повиснув на потяге, в ужасе забился, проваливаясь все глубже. В шеи остальных оленей удавкой врезались упряжные ремни, они, задыхаясь, хрипели, но старательно тянули, стуча о лед копытами. Однако им недоставало сил выдернуть застрявшего собрата. Подбежали рабочие. Общими усилиями вытащили перепуганное животное. Сняли упряжь, а на его место поставили запасного оленя. В память об этом происшествии ручей был нанесен на карту как «Скользкий».

Наконец теснина расступилась. Караван из царства льда вновь вернулся в лето. Здесь склоны хребта покрывали поляны, пестревшие множеством цветов — желтых, голубых, белых. На солнцепеках янтарными гроздями рассыпана наливающаяся сладким соком морошка. Колючие кусты шиповника, возвышаясь над ней, покачивали на легком ветру свои розочки.

По удобной изложине съехали на бескрайнюю ровную марь. Только в двух местах ее мшистая гладь вспучивалась невысокими грядами. Ярко-зеленые мхи, усыпанные крохотными кустиками клюквы, перемежались блюдцами воды и реденькими гривками чахлых, с изогнутыми и перекрученными стволиками, лиственниц. Это уникальное по жизнестойкости дерево, благодаря своей способности выпускать и поверхностные корни, может расти как на скалах, так и на такой зыбкой почве.

По количеству же гнуса эта местность смело могла претендовать на звание самого продуктивного питомника кровососов. Как только караван вторгся во владения этих злобных насекомых, многомиллионные полчища их, словно получив чью-то команду, тучей пепла накрыли долгожданную поживу. Пока люди торопливо доставали накомарники, оголодавшие насекомые жалили их, доводя до исступления.

Если бы Господь надумал создать на Земле ад, то эти мари подошли бы как нельзя лучше — ни одно живое существо не в состоянии жить здесь постоянно. За все время, пока аргиш шел по мари, путники не встретили ни одного зверя, ни одной птицы. Люди стали раздражительными, резкими в движениях. Было непонятно, как они с оленями вытерпели такие муки и вырвались из этого ада, не тронувшись умом.

Самый же страшный бич тайги — неистребимая мошка. Она проникает в любое место, но больше всего любит веки, набивается в волосы, в подмышки. Покусанное мошкой лицо опухает так, что на него страшно смотреть. На месте укуса появляется кровоточащая, нестерпимо зудящая ранка. Причем, если попытаться почесать место укуса, то жжение только усиливается.

Чуть меньше докучает другой мучитель — мокрец. Эти мельчайшие, почти невидимые насекомые облепляют, как паутина, их даже согнать невозможно. Приходится время от времени просто стирать их рукой с лица и шеи. Но самые злобные и безжалостные враги человека в тайге все-таки комары.

Отбиваясь от кровопийц, все вспоминали отвар багульника и кляли себя за то, что не прихватили в запас его пахучих веток. Оказалось, что в этих местах он не растет.

Больше всех доставалось запряженным оленям — ни почесаться, ни потереться. От болезненных укусов в пах и живот они беспрестанно подергивали шкурой, сучили ногами. Лошадок же выручали длинные, до копыт, хвосты. Они умудрялись охлестывать ими почти все тело.

Слава богу, что паутов[126] пока не было: укусы этих крупных «бомбардировщиков» еще болезненней. Их личинки, подкожные и носоглоточные, превращают жизнь оленей в сущий ад. Стадо охватывает паника — животные беспорядочно носятся с места на место, пытаясь спастись, и сильно худеют.

Шагать по податливому мшистому ковру среди дурманящих испарений и без кровососов тяжело, а тут все «удовольствия» в одном месте. Мари никто не любит, но у «полевиков» нет такого понятия: «любишь, не любишь» — идешь туда, куда указано в задании.

Впереди блеснула гладь озера. Над ним пухли, провисая все ниже, черногрудые, с обвислым пузом тучи. На ходу созревая, они зачернили все небо. Воздух, пронизанный напряженностью электрического поля, казалось, вот-вот взорвется. От заметавшегося в испуге ветра повеяло прохладой. С глухим стуком упали первые увесистые капли и почти сразу на караван хлынул ливневый косохлест. Одновременно ослепительный блеск обжег глаза. Еще и еще! Сухо лопались, катились громовые раскаты. Молнии, вспарывая и полосуя брюхатые тучи, неожиданно — остро ломаясь и скрещиваясь, обстреливали отряд практически в упор, окружив его огненным частоколом. Земная твердь от их резких ударов и перекатистого гула беспрестанно вздрагивала и, казалось, вот-вот расколется. Беспрерывная канонада заглушала все звуки. Путникам приходилось объясняться жестами.

Шквалистый ветер вкупе с потоками воды валил с ног все живое. И было удивительно видеть, как по илистой кайме озера, окатываемой гребнями частых волн, бегала плотно сбитая коричневатая пуночка. Старательно склевывая вымываемые потоками воды поживки, она подергивала от удовольствия черной треуголкой хвоста. Вкусно! Ох как вкусно! Но вот и она не выдержала и юркнула под кочку с раскидистой шапкой травы.

Ливень длился не более десяти минут, но уже после первой минуты путники промокли так, будто только что вынырнули из озера, по берегу которого шли. И вся местность, как губка, пропиталась влагой. К чему ни прикоснись — всюду вода.

Дождь прекратился внезапно, но бугристые тучи, стряхнув с себя последние капли, еще долго подсвечивали окрестности голубоватыми разрядами. Наконец ветер разорвал их посветлевшие громады — и на землю хлынули серебристые снопы света. К вечеру над головой остался чисто вымытый, пронзительно — синий небосвод. Такую густую, сочную синеву увидишь разве что осенью.

Ломаные зубцы гор, засиневшие вдали, взбодрили путников. Равнина стала плавно подниматься. Зашли в лес. Правда, пока еще низкорослый и прозрачный, не чета высокоствольному, растущему в родной Изосиму Впадине! Дышать стало полегче. Сразу захотелось есть, пить. Чтобы не задерживаться, на ходу собирали мясистую морошку. Наберешь полную пригоршню, положишь в рот, и она тут же тает сплошным сладким соком. Наклонившись за очередной порцией ягод, глазастый Бюэн заметил в траве белый шар. Подошел ближе — человеческий череп с полуоткрытой челюстью. Во лбу — круглая дырка. На земле среди травы валялись кости, здесь же браунинг с обоймой патронов, цейсовский бинокль, золотые часы и портсигар. В разодранных зверьем остатках кителя уцелели документы на имя Бородина Александра Викторовича, выданные в Петрограде, медальон с фотографией дамы с девочкой, похожей на ангелочка, и сморщенный кожаный мешочек. Как только его взяли в руки, он разошелся по шву и в образовавшуюся щелку полились бледно-желтые золотинки.

— Вот оно, подтверждение главного свойства золота — притягивать смерть, — грустно заметил Андрей Ермолаевич.

Предав земле останки, двинулись дальше.

* * *

Долины, перемежаясь с горными цепями, сменяли одна другую. Люди порой путались в череде переходов и начинали спорить, где случилось то или иное событие. Не заметили, как пролетел июль и начался август.

Караван шел по очередной, ограниченной горными хребтами долине. Поскольку пойму речки покрывали густые заросли, Бюэн придерживался хорошо набитой звериной тропы, тянущейся вдоль подножия хребта. Было жарко, глаза путников заливало солоноватым потом. Едущим впереди частенько приходилось вставать с нарт и махать топором, прорубая проход в лесных завалах. Неожиданно повалился, забил ногами и захрипел самый сильный орон. Через минуту он стих. Все потрясенно переглядывались.

— Сердце лопнуло — сильно старался, — объяснил проводник. — Надо распрягать, запасного ставить.

— Точно от перегрузки?

— Точно, точно!

— Тогда режь горло. Кровь спустим — на мясо пойдет, — распорядился хозяйственный Андрей Ермолаевич.

Разделав тушу, подавленные дурными предчувствиями, полевики торопливо покинули это место. Выйдя на речную косу, встали на ночевку.

В воздухе стоял неумолчный шум горного потока. Когда ветер затихал, отчетливо было слышно, как вода тащит по дну камни, стукая их друг о друга. Солнце, раскаленное за день добела, опускаясь, быстро остывало. Вместе с ним остывала и тайга.

Многочисленные обомшевшие пеньки от спиленных кедров говорили о близости людей. Действительно, на следующий день отряд вышел на брошенное, заросшее березами поселение. Могильная тишь царила на том месте, где некогда кипела жизнь со своими страстями, радостями и горестями. Скрупулезный Андрей Ермолаевич пересчитал постройки и нанес их местоположение в свои черновики, подписав «нежилой хутор». Неподалеку обнаружили погост: небольшие срубы с двускатными крышами и кресты на них, тоже увенчанные крышечками, но значительно меньших размеров. Некоторые могилы без срубов, только с крестами.

Не ведали топографы, что это тот самый скит, где отец Изосима — Корней много лет назад нашел профессора Григория и Ефимию. И что если поехать на северо-запад, то можно упереться в монастырь, а если подняться прямо на север, то в притаившийся за Синими горами староверческий скит. Не ведали они и о том, что несколько дней назад их отряд прошел всего в нескольких верстах от пепелища гарнизона лосевцев…

Дальше маршрут вел к горам, сплошь покрытым угловатыми глыбами. Сыпь лишайников багряного цвета делала камни похожими на зажженные факелы. Лес поредел и, наконец, открылась голая, лишенная растительности, трехгранная вершина — Клык. Только отдельные низкорослые кустики полярной березы и можжевельника зелеными пятнышками оживляли его мрачный вид.

Подъем оказался необычайно крутым и сложным. А ведь приходилось еще нести увесистые заготовки для постройки пирамиды. Попотеть пришлось изрядно. К тому же из-за непогоды на вершине опять пришлось две ночи дежурить — караулить звезды. Внизу тепло, но донимают оводы. Наверху оводов нет, но до костей продувает холодный ветер. Хороший костер не разложишь: дров в обрез, только те, что подняли с собой. Но никто не роптал — знали: когда, усталые, спустятся вниз, их встретит жаркий костер, а чай, который нальют им товарищи, будет самым вкусным на всем белом свете. Ведь только выложившись до предела, можно в полной мере оценить такие, казалось бы, малозначительные в обыденной жизни радости.

* * *

По календарю еще лето, но в эти края по ночам уже наведывалась осень. Речки задышали знобким холодком. Склоны испятнали яркие, сочные мазки. В прозрачном воздухе гребни гор проступали столь четко и рельефно, что казалось, будто они придвинулись. Высокий небосвод заливала густая синева, а ночью звезды на нем сияли так, будто их начистили меховой рукавицей.

Давно смолкли пернатые. Лишь гортанные крики первых стай диких гусей и трубная, далеко разносившаяся по поднебесью, перекличка журавлей, гонимых северным ветром в теплые страны, рвали душу. Одни лебеди пролетали молча, важно. В тяжелых, затяжных взмахах их крыльев — царственное величие.

Тайга, запасаясь семенами следующей жизни, замерла, удивленная своей невероятной, недолгой красотой — пройдет три-четыре недели и это великолепие исчезнет — все покорится зиме. Земля и небо сольются в метельных хороводах в один цвет.

По утрам на берегах речек и озер мелкой солью уже высыпала изморозь. Люди задумывались о скоротечности всего хорошего: пролетит короткое бабье лето и на смену явится бесконечно длинная студеная зима. Опять надо забираться в тяжелые одежды, жечь горы дров.

На высокогорных полянах, покрытых сизым ковром голубики, вовсю жировали глухари; отъедались с утра до вечера, готовились к зиме медведи. В предгорьях, на кровавой бруснике и кедровом стланике, кишели непуганые стаи краснобровых куропаток. Когда караван приближался к ним, старшая резко вскрикивала, но соплеменницы продолжали столоваться, как ни в чем не бывало. И начинали нехотя, вразвалку отбегать, лишь когда олени подходили совсем близко.

— Братцы, шабаш, встаем на ночевку, — скомандовал наконец начальник партии.

— Пошли мало-мало вперед, — попросил его проводник. — Мяса надо.

— При чем тут мясо?

— Эта поляна много грибов. Сохатый грибы любит. Засаду делать буду.

Изосиму не пришлось долго уговаривать Бюэна взять его с собой. Сели так, чтобы подошедший зверь оказался напротив испятнанного лика луны — так вернее целиться. Ветер торопил тучи, обнажая испещренные серебристыми искорками черное небо.

Что-то зашумело. Среди деревьев во тьме замелькали огоньки. Они быстро пересекли поляну и углубились в лес. Охотники чувствовали, что вокруг что-то происходит. В воздухе запахло опасностью. Но потихоньку необъяснимая напряженность рассеялась.

Бык появился на дальнем краю поляны с редкими деревьями поздно, под самое утро, когда охотники уже потеряли надежду. Зато какой — натуральный великан пудов под сорок! Однако для верного выстрела зверь находился далековато.

Медленно двигаясь, лось поедал крепкие белые грибы, обходя червивые. Насытившись, поднял украшенную двумя мощными лопатами рогов голову, вытянул шею и коротко мыкнул. Мыкнул не во всю мощь, а сипло, будто горло прочищал. Потом, всхрапывая от переполнявшего ожидания схватки с воображаемым соперником, принялся бить копытом тонную яму. Накалившись страстью, простонал протяжно, что было силы.

Из противоположного распадка откликнулись на вызов. Через несколько минут до охотников донесся треск ветвей и они увидели, что к «трубачу» выбежал соперник. Сближаясь, они нацелили друг на друга рога и забили в ярости копытами.

— Драться будут, — прошептал Бюэн.

Но произошло нечто странное: животные стали… танцевать, высоко подпрыгивая и одновременно разворачиваясь в воздухе так легко и свободно, как будто они не громадные звери, а невесомые беззаботные пташки.

— Стреляй, я не могу, — прошептал проводник.

— Жалко, дядя Бюэн.

— Ладно, давай смотреть, — одобрил он.

Возвращались охотники без добычи, но на их души легла радость от того, что видели и, слава богу, не порушили такую идиллию. Внезапно предрассветную тишину пронзил резкий, полный ужаса крик косули. Оборвавшись на высокой ноте, он покатился по распадкам. Через несколько секунд крик повторился, но потише и приглушенней. Свернув, охотники увидели олененка, скорчившегося среди залитых кровью камней. Мелкая дрожь волнила светло-коричневую шерсть на боку. Рядом лежал волк и лениво слизывал кровь, пульсирующей струйкой вытекавшую из шеи жертвы.

Изосим вскинул было ружье, но Бюэн остановил:

— Пусть ест. Это его добыча.

* * *

Обследованием дикого края, раскинувшегося на многие сотни километров, одновременно занималось несколько отрядов Якутско-Алданской экспедиции, в том числе и геологических. Где-то в конце июля в одном из них произошло серьезное ЧП.

Бежавшие из Алданлага четыре зэка, сидевшие по расстрельной статье за разбой, скитаясь по тайге, увидели дым костра. Оголодавшие головорезы терпеливо дождались, когда люди разошлись по палаткам. Тихонько подкравшись, перерезали оттяжки и, повалив стойки, порубили топорами барахтавшихся под брезентом людей: начальника партии, двух техников и пятерых рабочих из якутов. Заполучив вместе с оружием и съестными припасами надежную фанеру[127], налетчики вознамерились на лошадях пройти куда-нибудь за Амур и залечь там на дно.

Но воспользоваться ими не удалось: полудикие якутские лошадки не подпустили чужаков, разбежались. Пришлось навьючиваться самим и тяжело груженным идти по тропе, тянущейся вдоль берега — рано или поздно она должна была вывести их на какую-нибудь дорогу.

— Как выйдем на тракт, чтоб разом не взяли, ломанемся в разные стороны, — инструктировал корешей Верзила. — Добычу подуваним[128] поровну. Каждый свое надежно заначивает и залегает в норы, у кого какая сыщется. На кого чалку по новой не наденут, на хазу моей шкирлы[129] на Новый год приходит.

— А если тебя самого повяжут, что нам у нее торчать?

— К Бритому канайте. С ним не пропадете. Дело подкинет. Анька пусть ждет меня. Кто тронет — порву.

Отряд Андрея Ермолаевича выдал все тот же дым. Двое уголовников под покровом темноты долго наблюдали за людьми, ужинавшими у костра. Васкэ даже приметил в вязкой черноте леса робкий свет. Он то разгорался, то тускнел. Было похоже, что кто-то курил, прикрыв ладонью цигарку. Парнишка чувствовал, что из леса исходит неясная угроза. Но у костра было так хорошо, вокруг него сидело много сильных мужчин. Разве можно чего-то бояться рядом с ними?! И паренек промолчал. Опасался, что над ним будут смеяться. Тем более что, пока он колебался, огонек погас.

Вернувшись, Сова доложил:

— Там шесть бабанов[130]. Эскимос бадяжит[131], а остальные сидят у костра, баланду травят. Пушки две: карабин и шпалер. Куча оленей, две лошади, нарты, сидоры. Похоже, хавалки[132] полно.

— Опять подфартило, братва. Олени — это хорошо. А звонарь[133] с ними есть?

— Не видать.

— Кучеряво! Раскладка тогда такая: с утра до вечера пасем, а ночью сработаем по той же схеме: валим палатки и буцаем по калганам топориками, пока бакланы корячатся под брезентом.

— Западло![134] При таком раскладе с транспортом снова облом получим. Оленей нам кто запряжет? Разбегутся, как коняги прошлый раз. Надежней утром, прямо перед выходом дело мутить. Пушки у нас есть, — возразил бугру Сова.

— Заметано, — согласился главарь.

На рассвете, в ожидании возвращения охотников, Васкэ с рабочими увязали нарты, запрягли оленей и сидели у костра, нетерпеливо поглядывая в лес. Андрей Ермолаевич, пользуясь случаем, дополнял записи во вчерашнем отчете.

Бандиты тем временем зашли с двух сторон. Верзила с Плешивым затаились за буреломом и ожидали от Совы условного сигнала — «карр, карр», подтверждающего, что вторая пара тоже на месте. В это время Васкэ на свою беду надумал облегчиться. Подойдя к многоярусному завалу, он присел.

В этот момент Верзила перегнулся и отработанным движением зажал парнишке рот огромной ладонью.

Потом, держа у виска наган с взведенным курком, вывел из леса к табору:

— Эй, рудокопы! Живо сюда оружие и финки. Послушаетесь — никого не тронем, вздумаете дурить — пацану кранты. И вас братки держат на мушке. Дошло, фраер? — Верзила буравил тяжелым взглядом топографа, в котором сразу определил начальника.

Андрей Ермолаевич тотчас понял, что у этого звероподобного типа рука не дрогнет и кивнул своим. Когда распоряжение было исполнено, Верзила приказал всем снять обувь. Вышедшие из леса подельники сложили ее в мешок и приторочили к нартам.

Сова, ежась под взглядами, полными ненависти, шепнул бугру:

— Замочить бы. Без свидетелей в натуре будет.

— Не очкуйся. Сами перемрут, — заржал в ответ главарь.

Бандиты расселись по нартам и уехали, забрав с собой Васкэ.

Подходя к стану, Бюэн с Изосимом недоуменно завертели головами — на поляне не было видно ни оленей, ни нарт. Только у костра скучились нахохлившиеся товарищи, почему-то все босые.

Андрей Ермолаевич, увидев охотников живыми и невредимыми, не сдержал слез радости. Он вкратце рассказал о нападении.

Узнав, что сын в руках бандитов, помрачневший Бюэн хмуро спросил:

— Куда ушли?

— Вниз по течению.

Эвенк молча развязал мешок и, достав из коробки еще с десяток патронов, бросился бежать по тропе.

Понимая его состояние, Андрей Ермолаевич скомандовал:

— Изосим, живо снимай ичиги! — и крикнул вдогонку: — Бюэн, погоди! Я с тобой.

— Топор оставьте! — только и успел сказать Петр.

Проводник, не останавливаясь, выдернул его из-за пояса и кинул на землю.

Бюэн бежал изо всех сил. Сердце подсказывало, что промедление может стоить сыну жизни. Над лесом встревоженно табунилось воронье. В крике птиц ему слышалось что-то предсмертное, прощальное. Казалось, сам воздух от невидимой угрозы сгустился, потяжелел.

В глубине поднявшейся после пожара тонкоствольной поросли, мелькнули тени. Бюэн замер, всматриваясь — кто там? Никого… Подоспел Ермолаевич. Переведя дыхание, они осторожно вышли на полянку. Повсюду ящики с образцами пород, инструменты в брезентовых чехлах, сумка с отчетами. Все ненужное бандиты повыкидывали. На краю черным пятном выделялась куча свежей, вперемешку с листьями и обломками веток, земли. Донесся приглушенный стон. Комочки земли зашевелились и показались скрюченные пальцы. Опасливо озираясь, путники подошли ближе.

Бюэн руками торопливо разгреб кучу и вытащил холодное, в одних подштанниках, тело сына. На груди и спине чернели запекшиеся раны. Судорога страдания пробежала по лицу проводника:

— Васкэ, сынок!

Между комьев земли проглядывало еще одно голое тело. Когда вытащили, Андрей Ермолаевич признал в нем одного из бандитов.

Бюэн сбегал на ключ, набрал воды и прихватил пригоршню голубой глины. Замазал раны сына, предварительно обмыв их. Потом обмотал изорванной на полосы рубахой.

Топограф безошибочно определил — жизнь на волоске, но ранение, слава богу, сквозное и есть надежда. Васкэ приоткрыл веки, медленно повел глазами. Сообразив, что он среди своих, попытался улыбнуться.

— Бандит стрелял, — прошелестел он. — Я брал карабин, стрелял одного. Другой меня стрелял…

Парнишка зашелся в надрывном кашле, изо рта пошли сгустки крови, и он потерял сознание.

В это время из перелеска показались на лошадях Изосим с одним из рабочих (жеребцы, привязавшиеся к мальчику, тут же прибежали на его свист к лагерю). На ногах — деревянные колодки, привязанные к ступням у кого ремешками, у кого веревками. Петр вытесал их топором из ствола молодой осины.

Надо было решать, что делать дальше.

— Банда вряд ли далеко ушла, к оленям еще приноровиться надо, — размышлял вслух начальник партии. — Поступим так: Бюэн, вы с Изосимом остаетесь с Васкэ. Дожидаемся остальных и в погоню.

* * *

Удрученные потерей товарища, рецидивисты гнали оленей без остановок. Наконец голод дал о себе знать и они остановились. Солнце припекало по-летнему. Вспомнив про фляжку со спиртом, Верзила предложил:

— Братва, есть ханка[135]! Помянем Сову!

После второй спьянились так, что под песню «здесь смерть подружилась с цингой, набиты битком лазареты…» полезли купаться.

Топограф с Петром, пользуясь моментом, незаметно подползли, собрали разбросанное оружие и одежду. А рабочие тем временем тихонько увели караван. На их счастье зэки даже не удосужились распрячь оленей — видимо, боялись, что не сумеют отловить их и запрячь снова. Бедные ороны уже выщипали весь ягель вокруг себя и, не имея возможности отойти от нарт, жалобно хоркали.

Выбравшись с веселыми воплями на берег, бандиты увидели, что исчез не только караван, но и вся их одежда. Хмель мигом вышел. С ужасом глядели они друг на друга, понимали — это смерть. В ушах набатом зазвучали слова Верзилы: «Сами перемрут, сами перемрут…»

Пройдут десятилетия и, быть может, случайный путник наткнется на их истлевшие останки и его сердце заполнится сочувствием. И невдомек будет ему, что это кости преступников, настигнутых Божьей карой.

* * *

Изосим, ехавший на одних нартах с Васкэ, то и дело поил приготовляемым с утра отваром из целебных трав и корешков. Однако тому становилось все хуже: жар, бессвязные речи, неразборчивые крики. Обеспокоенный начальник партии распорядился остановиться и дать раненому возможность отдохнуть от дорожной тряски.

Васкэ действительно сразу полегчало. Булькающий, прерывистый хрип пропал, но взгляд, направленный в сияющую бездну неба, стал стекленеть, уходить внутрь зрачков. Ермолаевич встревожился — он догадывался, что это означает. Неожиданно по лицу Васкэ скользнула тень улыбки. Всех охватило предчувствие, что должно произойти нечто необыкновенное. И случилось чудо преображения: мраморное лицо начало тихонько розоветь, стянутые в веревочки губы наполнялись кровью. Васкэ обвел глазами окружавших его людей. Все облегченно перевели дух — похоже, что самое страшное позади. Подошел Изосим со свежим отваром. Увидев его, Васкэ прошептал:

— Изосим, ко мне приходил твой Бог… с «картинки». Он сказал: «Рано!»

— Ну и славно! Стало быть, скоро поправишься, — обрадовался Изосим, всю дорогу беспрестанно молившийся о здравии друга.

— Ну что, герой, будем жить! Молодец! Можно сказать, спас отряд! — похвалил парня Андрей Ермолаевич.

* * *

За неделю прошли несколько сутулых водоразделов с бурунистыми речушками. Чем ниже становились горы и шире долины, тем чаще встречались высокие скелеты эвенкийских чумов, иногда покрытые берестой. Оленеводы, кочуя со стадом по сложившимся веками тропам, жерди с собой не увозят, а снимают при перекочевке только шерстистые покрышки.

Вот и сегодня после полудня в перестойном кедраче на взгорке, неподалеку от речки, проступили, словно призраки, белые, покрытые атласной берестой колокола.

Подошли — вокруг ни души. Хоть и не принято тревожить чужие жилища, но пришлось: по земле глухо забарабанили крупные капли.

Утром деревья и трава после дождя были мокрыми, а в чуме сухо, уютно. Сквозь незаметные глазу дырочки в бересте тянулись золотистыми нитями лучики света. Андрею Ермолаевичу захотелось забыть, что он начальник отряда, и позволить себе просто полежать, понежиться. Подкралась соблазнительная мысль: «Может, дневку сделать? А почему бы и нет — люди давно без отдыха и бани». Высунувшись из спальника, он объявил полусонным товарищам:

— Остаемся на дневку. До обеда отдыхаем, после обеда всем стираться, мыться!

Бюэн, перевязав и покормив сына, занялся осмотром нарт. Менял, подтягивал истершиеся вязи, проверял, распутывал упряжные ремни, заменял треснувшие копылья. На двух остолах закрепил разболтавшиеся костяные наконечники.

Изосим с одним из рабочих варили еду, валили и таскали сухостоины на дрова, поддерживали огонь. Кто-то латал дратвой изношенную обувь, кто-то штопал порванные брюки.

Топограф систематизировал материал, делал записи в дневнике наблюдений.

Петр, выбрав место поближе к речке, натаскал кучу камней и, сложив из них очаг, несколько часов жег дрова. Когда угли стлели, поставил над раскаленными докрасна валунами палатку, связал березовый и пихтовый веники.

Парились в нестерпимом жару в несколько заходов. Разогревшись, ныряли в холодную речку и опять махались, охаживая друг дружку вениками, под дикие, полные восторженного счастья вопли.

После бани расселись вокруг костра на бревнышках и, подставив под лучи солнца молочно-розовые тела, пили чай. Комары наконец совсем исчезли, стало возможным сидеть вот так — обнаженными и без дымокура, от которого разъедает до слез глаза. Какое это, оказывается, счастье!

Легли пораньше с расчетом выйти на маршрут с рассветом. После бани спали так крепко и сладко, что никто не слышал шума подступавшей воды.

Разбудил крик Бюэна:

— Вставай, река пришла!

Повыскакивав из чумов, в сером полумраке люди увидели воду всего в метре от себя. Палатку, в которой несколько часов назад так яростно парились, уже смыло. Мутный поток проносил мимо людей вывороченные с корнем деревья и какие-то непонятные темные кучи. Один огромный ствол, зацепившись за что-то корневищем, стал медленно разворачиваться, наезжая ветвистой кроной на чумы. Зеленый таран без труда смял крайний. Рабочие едва успели оттащить повыше уже подтопленные нарты.

Оглядевшись, поняли, что находятся на острове. Оленей не видано — чуткие животные поднялись на холм до того, как лагерь отрезало от берега. Последовать их примеру уже не было возможности — по ложбине несся взбаламученный поток. Он был столь же стремителен и грозен, как сама речка. Полозья нарт опять лизала подступавшая вода. Чтобы их не унесло, привязали ремнями к молодым гибким деревцам.

— Мужики, пока не поздно, поднимаем груз на деревья, — скомандовал Андрей Ермолаевич и стал спешно рубить жерди для настила. Вооружившись топорами, все кинулись помогать. Две площадки соорудили друг над другом, используя близлежащие деревья как столбы — стойки. Груз подняли на самый верхний и накрыли пологом, а сами разместились на нижнем. Сели, плотно прижавшись друг к другу, чтобы дать Васкэ возможность лечь поудобней.

Отдышавшись, Андрей Ермолаевич поднялся на верхний настил проверить, не оставили ли чего ненароком. Убедившись, что инструмент и продукты на месте, успокоился. Огорчало только то, что подмочили соль и крупу.

Рабочие, подававшие грузы на настил, промокли по пояс и теперь, не имея возможности обсохнуть, стучали зубами от холода. Да и остальные озябли. Выручил, как обычно, главный союзник таежников — спирт. То, что оставалось во фляжке, выпили зэки, но у предусмотрительного Андрея Ермолаевича на дне ящика с образцами была припрятана заначка. Обжигающая жидкость не только согрела тела, но и развязала языки.

— Я думай, наше дело хорошо, — изрек захмелевший Бюэн. — Вода близко, сухари есть, работа нет, мало-мало гуляем, — и рассмеялся.

— Да уж, лучше не бывает — знатно устроились, — с улыбкой кивнул Петр.

Один из рабочих, с любовью взирая на Бюэна, расплылся в улыбке:

— А согласитесь, братцы, наш проводник замечательный человек.

— Эт точно! Эвенки — как дети: доверчивы, простодушны. Наверное, поэтому они так спокойно отнеслись к колонизации. Хотя и колонизации-то никакой не было. Русские селились по берегам больших рек и не тревожили коренных жителей, не вмешивались в их образ жизни. Кое-где даже наоборот, и такие случаи описаны в отчетах, казаки перенимали местный язык и местные обычаи, — начал рассказывать Андрей Ермолаевич. — Единственным следствием русского присутствия для инородцев был ясак — уплата всего-то двух соболей в год, который и воспринимался ими, не как дань, а как выражение вежливости и уважения к «белому Царю». Зато взамен они получили гарантии защиты и безопасности.

— Верно говоришь! Моя сестра вышла за лучи — хорошо, богато живет. Ее внук шибко хороший, — горячо поддержал Бюэн, похлопывая Изосима по спине.

— Русские не переделывали инородцев на свой лад, тем более не истребляли их по примеру испанских конкистадоров. Если местные желали соблюдать языческие обряды — тому никто не чинил препятствий. Можно только восхищаться мудростью российских казаков.

Андрей Ермолаевич, прервав свою речь, проверил уровень воды. Он поднялся на два вершка.

— Бюэн, я все думаю, отчего такое мощное наводнение? Дождь ведь не сильный прошел, — удивился рабочий из Башкирии Степан.

— Здесь — не сильный, в горах — сильный. Земля мерзлый, вода сразу в речку шел.

После полудня грязные буруны стали лизать настил. Встревоженный топограф распорядился рубить толстые ветви и сооружать из них третий этаж, но в это время вода, будто сжалившись, пошла на убыль. Уже к вечеру речка вернулась в свое русло. Грозный рокот сменился миролюбивым плеском. Рисковать все же не стали и всю ночь провели на дереве. Затянутое плотными тучами низкое небо давило на людей, как годами прокопченный потолок в бане.

Утром, удрученные сумрачностью почерневшей от влаги тайги, пошли собирать оленей и лошадей. Часть оронов стояла, сбившись в кучку прямо за протокой, остальных же поискать пришлось изрядно. Поэтому тронуться удалось лишь после полудня.

* * *

Дни становились все прохладней. Утром под ногами гремел отживший свое пожухлый лист. Почки, крепко сомкнув чешуйки, осмолились: приготовились к морозам. Остывший воздух теперь свободно разгуливал по обезлиственному лесу, увязая лишь в кедрачах и ельниках. На озерах росли, устремляясь к центру, прозрачные забереги. Местами они смыкались и укрывали хрупким стеклом почерневшую от холода воду.

После команды «Подъем!» требовалось усилие воли, чтобы выбраться из теплого спальника. Долгая дорога изрядно измотала людей. Они устали, истосковались по родным лицам, просторным теплым домам и мягким постелям. Осточертела и каждодневная многочасовая тряска на нартах. Одни эвенки и Изосим по-прежнему были довольны, веселы и дружелюбны. Как будто не замечали ни холода, ни сырости, ни прочих неприятных спутников осени.

Наконец подошли к гольцу со ступенчатой вершиной. На нем за один день (что значит опыт!) установили последнюю в этом сезоне пирамиду. К макушке поднимались сначала через труднопроходимые поля кедрового стланика, а выше — по ускользающим из-под ног каменистым осыпям, покрывавшим склоны горы со всех сторон.

Когда-то здесь стояли скалы. Время рассекло их на крупные глыбы. Глыбы — на камни, а те в свою очередь рассыпались щебнем. Так на их месте появился текучий курумник. Пройдет пара миллионов лет, и от него останется лишь мелкий песок, смытый дождями в реки.

Отсюда шли уже строго на юг, прямо к оконечности хребта, упирающегося каменным носом в устье речки Быстрой — конечной точке маршрута. Там их должны ожидать аэросани. Потребовалось еще трое суток, чтобы преодолеть последние шестьдесят верст, и 25 сентября 1939 года караван наконец подошел к условленному месту.

А вот и лиственница с орлиным гнездом. Рядом вьется дымок — их уже ждут. От сознания, что долгий, трудный путь позади, на душах у людей и радостно и грустно.

Грустно от того, что завершилась особая, ни с чем ни сравнимая по эмоциональной насыщенности, полевая жизнь, а радостно от предвкушения скорой встречи с родными и близкими.

Вместе с тем у каждого еще была и своя, особая радость. Топограф радовался тому, что отряд выполнил без потерь абсолютно все полевые задания и вышел к месту встречи, опоздав всего на сутки. Бюэн потирал руки от того, что заработал для стойбища уйму денег. Изосим вообще чуть не запрыгал от счастья, когда Андрей Ермолаевич подарил ему лошадок, так полюбившихся скитнику.

* * *

Утром белоснежная пелена, накрывшая тайгу, превратила неприглядный от черноты обнаженных стволов лес в сказочное царство: пни — в часовенки, валежины — в заплывших жиром тайменей, ели — в могучих богатырей, кусты — в дворцы с ажурными башнями, окошками, сквозь которые сочился голубоватый свет. Белые мохнатые «листья», тихо падая с высоты незримых небесных деревьев, быстро укрывали все вокруг.

Было немного обидно видеть, как налетавший ветерок разрушал одну за другой эти сказочные фигуры и ажурные постройки. Снег покрывался стежками заячьих и оленьих следов.

В стойбище караван въехал, когда солнце, скатившись вниз, с трудом продиралось сквозь густые кроны кедров и елей к невидимому горизонту.

Корней уже поджидал их. Заслышав знакомое «От! От!», он выбежал навстречу каравану и увидел возмужавшего сына, восседавшего на огромном ороне необычного вида: широкий, почти до земли хвост, голова и шея покрыты спутанными прядями длинных волос. Сердце отца переполняла гордость. Корней вспомнил, что таких же «оронов» он видел в мерцающем свечении, исходившем от агата, найденного им в южных скитах еще в юности.

Пожимая руку Бюэна, скитник спросил, кивнув на Изосима:

— Ну как, не подвел?

— Твой сын настоящий кочевник! Все делал! Молодец!

Эвенк еще долго расхваливал Изосима и благодарил Корнея за то, что отпустил сына в экспедицию, говорил, что Изосим тоже хороший шаман. Что Васкэ без него умер бы, что теперь Изосим и Васкэ — братья и что он даст ему за работу двое нарт и четырех сильных оронов.

Заказ варлаамовцев на одежду и унты из оленьего меха уже был готов. На следующий день отец с сыном погрузили все на нарты и поспешили домой, пока по реке не хлынула сплошная шуга.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Не бытие определяет сознание,

а сознание определяет бытие.

Станислав Куняев

НЕБЕСНЫЕ ГОСТИ

В Троицу, на 1940 год от Рождества Христова, над Впадиной радостно и торжественно сиял прозрачный голубой шатер. Занимался теплый солнечный день.

Скитские бабоньки еще с вечера украсили стены в домах березовыми ветками, у порога и под окнами разложили пучки молодой пахучей травы, а у икон поставили скромные букетики горицвета.

После общего утреннего молебна, когда народ расходился по избам, со стороны Южных гор донесся странный звук. Вскоре над сизыми зубцами проклюнулась черная точка. Приближаясь, она зарокотала густеющим басом, на глазах превращаясь в исполинскую зеленокрылую птицу с блестящими глазами по бокам и красными лапами под брюхом. Кто-то воскликнул:

— Гусь-великан?!

Собаки напряглись. Люди же в страхе крестились.

Успевший зайти в дом Корней, услышав гул, тоже выскочил на крыльцо и задрал голову. «Птица» пролетела над ним в сторону Водопадов, где, похоже, и села — рокот разом прекратился.

Вновь собрались у молельни и возбужденно обсуждали — что это было?

— Это аэроплан — летательное устройство для людей. Надо сходить и скрытно поглядеть, кто в нем прилетел и зачем, — распорядился Григорий.

Вызвался, как всегда, Корней, к нему присоединились еще двое скитников. Следом увязался заматеревший, но по-прежнему такой же дурашливый, медведь Потапушка. Он, несмотря на солидный для медведя возраст, то пристраивался рядом, то, потешно вскидывая зад, забегал вперед.

Высокие крутобокие холмы, окружавшие озеро, не позволили пилоту при посадке вовремя сбросить обороты и погасить скорость. И хотя опытный Чванов сразу выпустил гидротормоза, самолет все же врезался в берег. От удара вырвало стойку шасси и безнадежно смяло правый поплавок.

Пилот и бортмеханик не пострадали, но у пассажирки, начальника вновь созданной геологической партии, рассекло в нескольких местах лоб.

Обработав раны перекисью водорода, Чванов умело наложил повязку. Спрыгнув на землю, мужчины помогли женщине спуститься. Когда она попыталась шагнуть, ее неожиданно повело в сторону:

— Голова сильно кружится. Похоже, сотрясение мозга. Не смертельно, главное — кости целы, — натянуто улыбнулась она.

В этот момент из пихтача выскочил громадный медведь и бросился к ним. Женщина от неожиданности завизжала, а пилот, не мешкая, выхватил из кобуры наган и дважды выстрелил в зверя. Косолапый от пронзившей его боли жалобно заскулил. Встав на задние лапы, — людям в этот момент со страху показалось, что он закрыл собой полнеба, зверь обернулся в сторону леса в надежде получить оттуда защиту. На глазах, выражавших удивление и укор, выступили слезы, из пасти потекла кровь…

Выбежавшие следом из чащобы люди закричали:

— Не стреляйте, не стреляйте! — но было поздно. Испустивший дух, медведь распластался посреди береговой террасы.

Потрясенные бородачи, истово крестясь, мрачно взирали то на людей в необычном одеянии, то на распростертого Потапушку, то на диковинный аппарат, уткнувшийся носом в береговые кусты.

Разговор не складывался. От чужаков смердело табаком и еще чем-то резким, тошнотворным. Изъяснялись они вроде по-русски, но вперемежку с непонятными словами. Лица мужиков гладко выскоблены.

— Здравствуйте, товарищи! — обратился к скитникам один из них, видно, главный, весь облаченный в черную кожу. — Вы уж извините за медведя. Показалось, что он собирается напасть. Сожалею, что наше знакомство началось с такого досадного недоразумения. Мы летели на рекогносцировку. На нашей карте этот населенный пункт не отмечен — вот и решили сесть. Да, как видите, неудачно — стойки и поплавок деформировали.

Скитники угрюмо молчали, а скобленый в коже продолжал:

— Познакомьтесь — это геолог Алданской экспедиции Магданова Светлана Николаевна. Она ранена, ей необходим покой дня на три. Мы тем временем попробуем отремонтировать самолет. Выручайте, товарищи!

Бородачи молчали, поглядывая на сумрачного Корнея. Наконец, после затянувшейся паузы, он, с трудом скрывая неприязнь, проговорил:

— Ты, мужик, наперед в чужой монастырь со своим уставом не лезь и за пистоль без нужды не хватайся. Звери тута многие ручные, почти домашние — человека не боятся. А насчет помощи еще поговорим. Здесь ждите.

Выслушав рассказ Корнея, наставник вздохнул:

— Помочь придется — куда деваться, не по-божески людей в беде бросать. Но и вести нехристей в скит не можно. Поселим в старой бане — все одно, не пользуемся, а им в самый раз.

Проводив чужаков до места, принесли им из скита несколько шкур и корзину с провизией. Женщина, принимая провиант, покачнулась и упала без сознания.

Узнав об этом, наставник из сочувствия пошел на уступку: разрешил сделать для нее исключение. Ее отвели в дом Елисея, в закуток в сенях, огороженный ситцевой занавеской, в котором когда-то доживал свой век праведник Лука-Горбун. Сойдя с гор, тот возложил на себя обет молчания, и с тех пор от него никто слова не слыхивал. Молился и то молча, даже губами не шевелил. И умер так же тихо. После вечерней службы был в здравии, а утром, когда позвали на трапезу, не вышел. Заглянули — уже закоченел. Лежит на постели, как дитя — обе ладошки под щекой.

С той поры, как он помер, в том закутке никто не живал и вещи Горбуна не трогали. Как позже выяснилось — напрасно! По крайней мере, разбери скитники его бумаги, они могли бы избежать немалого лиха.

Первые два дня Светлана даже не вставала. Еду ей подавали прямо в закуток. Увидев, что, трапезничая, она положила руки на стол, Дарья в платке, низко надвинутом на глаза[136], строго произнесла:

— Стол — это ладонь Господня кормящая, руки на него не ложь.

Приживалка растерянно улыбнулась, одернула руки и, привычно поправив волнистую прядь волос, извинилась:

— Простите, не знала.

Сами хозяева ели в горнице из одной деревянной чаши, широкой и уемистой, которую ставили посреди стола, после вознесения слов благодарности Создателю за данное им пропитание. Первая ложка — домохозяину, Елисею Никодимовичу. Остальные, по старшинству, разобрав ломти пресного хлеба, аккуратно, не спеша зачерпывали варево и несли ко рту, подставив снизу ломоть. Самый маленький Паша ел, стоя на коленях на лавке — иначе не дотянуться. Поев, каждый сметал на ладонь упавшие крошки. Встав из-за стола, крестились и кланялись в угол, откуда на них внимательно взирал освещенный желтым огоньком лампадки лик Христа, принесенный из монастыря Корнеем. Надо сказать, что постный стол был весьма скуден. Скоромный — обильнее, и лишь по праздникам, дозволялось щедрое изобилие.

На утро третьего дня жилица вышла во двор с непокрытой головой. Красиво расчесанные волосы ниспадали на плечи волнистыми локонами пшеничного цвета. Шрамы на лбу покрылись коричневой коркой, но не портили ее красоты. Даже, наоборот, подчеркивали нежную шелковистость кожи.

Корней, коловший смолистые чурки, изумленно взметнув брови, с восхищением уставился на гостью, а когда очнулся, густо покраснел, как будто совершил своим откровенно-восторженным взором тяжкий грех.

С той минуты образ сошедшей с неба богини не отпускал околдованного ее красотой мужика ни на миг. Он стал проявлять необычайную изобретательность, придумывая все новые и новые поводы, чтобы пройти мимо закутка, хоть в щелку увидеть волшебный лик, но занавеска всегда была плотно задернута. Сквозь ткань он ощущал лишь непривычный и, как ему казалось, восхитительный запах ее тела. Отныне все, что он видел вокруг себя, после промелькнувшей красоты представлялось ему грубым и чуть ли не безобразным.

На исходе дня во двор зашли товарищи Светланы. Спросили хозяина.

— Здравствуйте, Елисей Никодимыч! Спасибо за помощь! С ремонтом не получается. Нам нужно выбираться к Реке. Не могли бы вы еще с провожатым помочь — одним идти все-таки боязно, тайга ведь. Мы уж отблагодарим, в долгу не останемся.

Елисей, не чаявший очистить дом от нехристей, не колеблясь, кликнул сына:

— Корней, подь сюды… Слышь, что люди говорят, проводить до Реки просют. Иди к наставнику, спросись, да обратно пулей.

Сердце Корнея от нежданно свалившегося счастья чуть из груди не выпрыгнуло, а обрадованный пилот тут же снял висевшие на груди две черные трубки, закрытые с двух сторон прозрачными льдинками.

— Возьмите, Елисей Никодимыч. Это вам пригодится — в тайге живете.

— Что сие?

— Бинокль.

Это слово ни о чем не говорило староверу. Он смотрел вопросительно. Чванов добавил:

— Устройство, которое приближает предметы и позволяет человеку хорошо видеть то, что находится вдали.

Елисей опасливо взял «устройство» и сразу принялся проверять, правду ли сказал скобленый, глядя через «трубки» то на поленницу, то на речку, то на горные вершины:

— Смотри-ка, верно — приближает! И знатно приближает!

Чванов тем временем вынул из планшетки бумагу и развернул ее на широкой скамье у крыльца.

Как оказалось, на этом небольшом листе уместился весь их край. Водя указательным пальцем по извивающимся линиям, чужак пояснял:

— Это реки, а вот это, — палец заскользил по жирным штрихам, — водоразделы горных хребтов. Сейчас мы находимся вот здесь, а выйти нам надо вот сюда, — палец ткнулся в место, где тонкая «змейка» упиралась в толстую «змею», обозначавшую Большую Реку.

Подошедший Корней, с ходу освоив чтение нехитрых значков на бумаге, именуемой пилотом «карта», легко определил место, где находится Впадина.

— Ловко придумано. Будто с высокой горы смотришь. Токо не все верно, — сказал он, с пристрастием рассматривая линии.

— А что не так? Для нас это важно, — заинтересованно вступила в разговор Светлана.

Корнея, польщенного ее вниманием, словно прорвало. Он с воодушевлением принялся показывать:

— Здесь еще один ключ должен быть, озера возле водопадов нет. А этот хребет не прямой, — он загибается полукружьем… — Пояснял, а сам поглядывал на Светлану. Ему показалось, что и она теперь смотрит на него по-иному и даже ободряюще улыбается.

— Прекрасно, Корней! Вот карандаш, нанеси все, что недостает, и поправь, что отображено неверно. Я топографам передам. Карта старая — еще при царе печатана. Сведения со слов казаков да местных кочевников. Многого нет. Вот и ваша деревня не отмечена.

— Нас и не надо метить, — твердо отрезал Елисей.

— Хорошо, Елисей Никодимыч, не будем. А скажите, не заходили к вам этим летом какие люди?

— Окромя вас тута испокон веку чужих не бывало. Оно и хорошо. Так нам покойней, прости Господи.

Когда табашники наконец ушли, Дарья принялась поливать кипятком и драить лавку, на которой те сидели, а Елисей, мучимый сомнениями в правильности того, что принял дар от нехристей, отправился к наставнику.

— Не знаю, Григорий, вот взял, а сам в тревоге: может, вещица-то бесовская, да больно уж занимательная. Сквозь нее вся даль видна.

— Не переживай, это обычный полевой бинокль. Удобная вещь в дороге и на охоте. Очистительную молитву сотвори и пользуйся. То, что полезно и не противоречит уставу, следует применять, ибо облегчает нашу жизнь… Однако мне давит сердце какое-то предчувствие. Тревога на душе, от табашников добра не жду. Как бы беда какая не случилась.

* * *

Выходя из дома, Светлана остановилась в сенях и, кивнув на короб, заполненный желтыми с вкраплениями кварца комочками, спросила:

— Товарищ Корней, откуда у вас столько самородков?

— С галечника, ниже водопадов. Каждую весну там рыжье собираем.

— И что, они здесь так и будут лежать?

— Почему лежать? На мануфактуру, огнеприпасы, продукты поменяем на ярмарке.

— А можно мне несколько образцов взять?

— Берите, не жалко… Любые, которые глянутся.

В это время отец нетерпеливо крикнул со двора:

— Пошто застряли? Давайте прытче!

Светлана сунула в кармашек рюкзака три угловатых самородка и первой вышла на крыльцо, щуря глаза от солнца.

Дарья, одетая в тесное для ее располневшего тела нарядное платье, повязанная белым платком, хозяйничала в летней кухне. Подавая мужу завернутые в полотенце свежеиспеченные ковриги и бутыль с мелкотолчеными кедровыми орешками на березовом соку, она перехватила восхищенный взгляд супруга, устремленный на девицу в мужичьем наряде. Обида обожгла и обручем сдавила ее сердце, но виду не подала, улыбалась приветисто.

Провожали до самого берега. Когда пришлые сели в долбленку, Корней, привычно оттолкнувшись от мостков, запрыгнул на корму почему-то с левой ноги. Его кольнула тревожная мысль: «Погрешительно — не с правой дело начал», но, встретившись взглядом с белокурой красавицей, тут же забыл про нее.

— Бог на дорогу, Никола в путь! — крикнула вслед Дарья и, отвернувшись, вытерла уголком фартука набежавшую помимо воли слезинку. Когда лодка уже заворачивала за излучину, Корней оглянулся: Дарья все стояла, зажав коленями от ветра юбку, и смотрела им вслед.

После отъезда табашников бабы долго смывали в бане скверну. В закутке Горбуна тоже все перемыли. С лавки сняли постель и сожгли.

По скиту меж тем поползли пересуды. От внимательных баб не укрылось, как зачарованно глядел Корней на Светлану, и то, что Дарья, стараясь не уступать ей, принарядилась. Даже, согрешив, локон из-под платка будто нечаянно выпустила.

— Эк раскозыряло мужика. Видали, как пялился бесстыжий на антихристову бестию. Кабы до греха не дошло. Как можно? Волосы в косу не собраны, сама в штанах, дабы телеса казать. Все для бесстыдного прельщения мужних взоров, — судачили, осуждали одни.

— Уж кто-кто, а Корней — мужик надежный, на чужу не блазнится, — защищали другие…

Течение в широко разлившейся Глухоманке было едва заметным, так что идти на веслах Корнею пришлось до самой плотины.

Здесь он привязал лодку к дереву и дальше повел по сухому руслу, зажатому в тесном каньоне.

Проводник не заметил, как вышли к Реке, как разбили бивак на песчаной косе. Он таскал сушняк на дрова, драл сырой мох, разводил дымокур, а сам видел только золотистые локоны, которыми играл ветерок, и покачивающиеся в такт шагам бедра сошедшей на землю богини.

С упоением вдыхая тонкий запах волос, он с замиранием сердца ловил легкий шелест ее одежды, украдкой поглядывал на волнительно вздымавшиеся тугие груди. Кипевшая страсть лишила его способности мыслить и трезво оценивать свои поступки. В разгоряченном мозгу то и дело мелькала бесовская мысль: «Хотя бы разок глянуть на красу девичью, как Господь создал, без покрова».

Окончательно потеряв власть над собой, он готов был на все — лишь бы овладеть околдовавшей его женщиной.

К сожалению, не оказалось рядом человека, который вернул бы распалившегося мужика на землю, раскрыл затуманенные страстью глаза на греховность желаний, идущих против Заповедей Бога.

* * *

По Большой Реке ходили два пароходика. По расчетам Чванова один из них через день-два должен был проплыть как раз в сторону города.

Г-о-р-о-д! — какое таинственное, полное загадок, слово! Оно пугало Корнея своей непознанностью.

Стараясь оттянуть время расставания, он сказал Светлане громко, так, чтобы слышали ее спутники:

— Пока не посажу вас на пароход, в скит не пойду. А то спросят: «Как они там? Уплыли?» Что скажу? Дождусь уж, раз он скоро.

На следующий день над остроконечными вершинами мрачных елей показался шлейф дыма. А еще через пару часов из-за поворота выплыла толкаемая двумя огромными гребными колесами, выпирающими из бортов, белая громадина с длинным рядом окон и с закопченной трубой посредине. На носу красным было выведено «Климент Ворошилов».

Пилот, сложив ладони рупором, закричал:

— Кузьмич! Чаль к берегу! Кузьмич, к берегу! Это я, Чванов!

Их заметили и в жестяной рупор ответили:

— Привет, Сан Саныч! Тебя ищут. Радиограмма была: «Пропал без вести…»

Судно, осторожно потолкавшись носом в береговой срез, пристало. Опустили сходни.

У Корнея защемило в груди — все, волшебной сказке конец! Между тем Светлана отозвала его в сторону и, прижавшись грудью, горячо зашептала в ухо:

— Едем с нами, лесовичок! Новую жизнь увидишь. Нам в экспедиции такие следопыты нужны. Зачислим в штат проводником. Продовольственный паек, обмундирование получишь. Сразу аванс выпишем. Купишь своим в магазине все что душа пожелает. Сам приоденешься. В «поле» вместе полетим.

Светлана, продолжая что-то говорить, потянула его за руку к сходням, но Корней уже ничего не слышал, не сводя глаз с пшеничных завитков, перебираемых ветром на оголенной шее женщины, он шагал следом. На его губах играла блаженная улыбка…

В ГОРОДЕ

Пароход шел только в светлое время суток. Как темнело, вставали на якорь. Правда, всего часа на три. Ночи в эту пору с воробьиный скок. Селения встречались редко, но пассажиров на пристанях было порядочно.

Как-то бросили якорь на тихом, глубоком плесе, чтобы пополнить бункер березовыми дровами, быстро поедаемыми огнедышащим чревом судна. Прежде здесь, на пологом склоне холма, было село. Сейчас одна ветхая одноглавая деревянная церковь на самом взгорке свидетельствовала об этом. Паперть, церковные подклети сзади просели. Маленькие высокорубленные окна без рам, полусгнившая деревянная черепица, колокольня с вымахавшей на ней березкой, обильно обросшие мхом нижние венцы, особенно пышные с севера, производили гнетущее впечатление.

Корнею сразу вспомнились заброшенные скиты-призраки. «Тоже, пожалуй, иструхли совсем. Как давно это было, словно в другой, не моей жизни», — подумал он. Подошла Светлана. Ветер трепал ее завитушки, глаза сияли небесной голубизной. Заметив, с какой печалью Корней глядит на скособочившуюся церквушку, сочувственно пояснила:

— Не расстраивайся, таких мест теперь много. Прежде Якутия была населена русскими намного плотнее. — Женщина помолчала и, улыбаясь своим воспоминаниям, опять заговорила: — Скоро Алдан, я уже ощущаю его запах. Он особенный, чувствуешь? — и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Я так люблю наш город. Меня будоражит и радует шум, людская суета. Так приятно все это видеть и слышать после тишины леса.

Открывшаяся через пару часов панорама потрясла старовера. По берегу, утыканному сотнями лодок, заваленному кучами мусора, потянулись приставленные друг к дружке махины каменных и бревенчатых домов, разделенных широкими проемами дорог. Над ними в двух местах сиротливо торчали голубые, в ржавых потеках, маковки церковных куполов. Но главное потрясение — прозрачные льдинки вместо мутных мочевых пузырей в таком множестве окон, что дома эти напоминали пчелиные соты. Дальше, у берега, стояло еще несколько больших белых лодок с чадящими черным дымом трубами. Все это не могло не поразить скитника. От увиденного он одновременно испытывал и любопытство, и страх: сможет ли он в этом непонятном мире разобраться и жить?

У пристани, от вида непривычной толчеи горожан и лошадей, запряженных в телеги и коляски, его и вовсе охватил ужас. И с берега, и с парохода люди что-то разнобоисто кричали друг другу, махали руками, в толпе, расцвеченной россыпью женских платков, заливалась то мелкой звонкой трелью, то басовитыми переливами гармошка. Гвалт и суматоха стояли невообразимые. Длинный деревянный причал в этот час походил на огромную медовую рамку, облепленную встревоженными пчелами.

Попрощавшись с пилотами, Светлана, взяв Корнея за руку, протиснулась сквозь толпу встречающих и повела по дощаному, щелястому настилу, тянущемуся вдоль выстроившихся в бесконечный ряд домов. Навстречу шли люди. Мужики все больше скобленые, женщины — с непокрытыми головами. Срамота! Корней по привычке каждому встречному кланялся и желал доброго здоровья, но ему мало кто отвечал. Светлана вскоре одернула:

— Не приставай к прохожим. В городе принято здороваться только со знакомыми.

Рядом, по дороге громыхали, скрипели пустые и груженые подводы, запряженные одной, реже двумя лошадьми. Откуда-то сбоку с ревом выкатилась сверкающая черным лаком коляска… без коней. Она двигалась, подчиняясь неведомой силе, фыркая сизыми клубами дыма. Возле большого строения с красным флагом коляска остановилась. Из нее вышел человек в длиннополом армяке с разрезом сзади и прошел по мощеной деревом дорожке в дом. Самокатка взревела и, окутав прохожих противной гарью, рванула с места, как упряжка хорошо отдохнувших оленей. Скитник буквально остолбенел.

Жилище Светланы располагалось на втором этаже громадного сруба. Рядом с ее дверью были еще три такие же с белыми цифрами наверху.

— Корней, тут моя квартира, ее номер «15». Запомни. Пока поживешь у меня, спать будешь на кухне, — по-хозяйски распоряжалась она. — А сейчас печь растопи. Чай вскипятим да картошечки на сале поджарим. Отметим благополучное возвращение. Дрова вон в том сарае, — показала она из окна. — Спички на полке.

— Для трапезы огонь можно токо от огнива запалять.

— Запаляй как хочешь. Да не забудь руки с дороги помыть. Умывальник в углу, полотенце там же.

Корней подошел к окрашенному сосуду, похожему на ведро с длинным носиком. Повернул ручку — полилась вода.

«Умно», — подумал он.

— Лесовичок, с мылом руки мой, — крикнула Светлана, заводя часы.

— С мылом грешно, в нем Никонова зараза. Щелоком руки и тело надобно мыть али просто чистой водой, — отозвался скитник.

Перед тем как сесть за стол с дымящейся в сковороде картошкой, Корней достал из котомки деревянную миску с ложкой и, очистив пищу молитвой и поклонами, стал есть.

— Картошку вилкой едят, — заметила хозяйка.

— Грешно дар Божий острым колоть, — не согласился скитник.

В это время по притихшим улицам понесся малиновый перезвон малых колоколов, поддерживаемый густым басом большого.

— Откуда этот красивый бой?

— Ну ты даешь! А еще верующий! Это же в храме звонят!

Корней подошел к окну. Звон несся от дальней колокольни.

— А в соседнем храме отчего ж не звонят?

— Там склад нашей экспедиции.

— Как можно такое святотатство! — гневно воскликнул скитник.

— Так от него хоть какая-то польза. Попам-то народ дурить и одного храма довольно.

Корней чуть не поперхнулся от возмущения, но смолчал, только желваки заиграли на скулах.

Смеркалось. Светлана подошла к круглому черному «пенечку» на белой стене, щелкнула «курком», и свершилось чудо — прозрачный стеклянный шарик над головой засиял словно маленькое солнышко. В комнату, как по волшебству, вернулся день.

— Как ты это сделала?

— Ты о чем?

— Как ночь превратила в день?

— Эх, лесовичок-моховичок! Это не я, а электрическая лампочка. В ней есть проводок. Когда по нему течет электрический ток, он раскаляется и ярко светит. Понял?

Чтобы не показаться совсем глупым, Корней кивнул.

Утром его разбудило тонкое пиканье, следом приятный женский голос торжественно объявил: «Доброе утро, дорогие радиослушатели. Московское время двадцать четыре часа». Затем в комнате громко заиграли невидимые музыканты и мощно запел хор.

— Господи помилуй! Чур, меня!

Старовер, крадучись, подошел к черной тарелке, из которой неслись все эти необычные звуки. Осторожно заглянув за нее, он ничего, кроме конуса из черной бумаги и круглой железной коробочки, не обнаружил.

Изумлению Корнея не было предела: «Где ж там люди уместились? Эк у них все мудрено! Одно слово — бесовщина. Видать, такая же говорящая коробочка, что Изосим у топографов слушал — „радио“, кажись, называется».

* * *

Прошло несколько дней. Попервости, пока скитнику все было вновь и в диковинку, Корней ахал да охал, порой даже терял дар речи от потрясения, но скоро пообвыкся и ему стало неприютно и одиноко в пестром и суетливом муравейнике под названием «город». Его душа рвалась обратно в тайгу, в вольную, а, главное, привычную среду.

При слове «тайга», столь кратком и емком, в воображении людей возникают самые разные картины. Большинству видится мрачная глухомань с мшистыми трущобами, марями, полчищами гнуса. Кому-то несметные запасы древесины и полезных ископаемых, кому-то роскошная охота. И лишь немногие знают, что тайга — это живое существо с чуткой и благодарной душой, наделяющей полюбившего ее человека способностью по-настоящему видеть и чувствовать красоту.

Особенно тоскливо становилось таежнику, когда Светлана уходила на работу и он оставался один. Прибрав в комнатах, Корней садился у окна и, наблюдая за беспокойной жизнью улицы, поджидал свою богиню. Она каждый вечер обещала ему, что скоро поведет в контору экспедиции оформляться на работу, но этот поход почему-то постоянно откладывался.

Если Светлана замечала, что Корней приуныл, она слегка заигрывала с ним, и он опять терпеливо ждал, когда его страстное мужское желанье исполнится. Но вечером она всегда была неприступна и, нисколько не теряясь от жадного взгляда Корнея, все сводила к разговорам о предстоящей экспедиции, уверяя, что остались формальности и надо чуток потерпеть. Корней верил и ждал, не подозревая, что Светлана на самом деле ничего не предпринимала. Она намеренно тянула с вылетом в поле для продолжения работ, начатых трагически погибшей партией. Ждала возвращения начальника Алданской экспедиции из областной больницы, с тем чтобы поменять указанный в полевом задании район работ на Впадину, где ее ждет (а она в этом была абсолютно уверена) всесоюзная слава первооткрывателя крупного месторождения золота.

Выходить из дома старовер остерегался — на улице он чувствовал себя чужестранцем, не понимающим ни языка, ни местных обычаев. Ему порой казалось, что прохожие смеются над ним. Даже когда спускался в сарай за дровами, он не решался перемолвиться словом с соседями.

Ему было очевидно, что антихрист в городе силен и успешно растит свое войско. Народ здесь был неприветливый, черствый. В разговорах словеса непотребные. И уж совсем пал духом Корней после ограбления. А дело было так.

Как-то днем постучали в дверь. Открыв ее, увидел двух женщин, одетых в тряпье.

— Подайте Христа ради погорельцам, — жалостливо запричитали они.

— Да я сам тута в гостях.

— Так хоть хлебушка. С голоду круги перед глазами. Молока грудничку не достает.

— Погодите, погодите, я мигом.

Корней пошел на кухню и вынес весь хлеб, что был в ящике.

Через день Светлана поинтересовалась:

— Лесовичок, ты не убирал мою каракулевую шапку из коридора?

— Нет, а что?

— Странно, она тут на рогах косули висела.

— Ужели погорелицы взяли?

— Какие погорельцы?

— Да приходили вчерась, хлебушка просили.

— Все ясно! Эх ты, простофиля!

— До чего же обманный у вас народ. У нас двери отродясь не запирают, а чужое взять и помыслить не можно. Как в таком обмане живете? Эх, тошно мне в твоем городе, — не утерпел Корней. — Прямо чувствую, как этот многоглазый поганец вгрызается в мою душу, иссушает ее. Сердце щемит, назад в тайгу зовет. Там простор, воля. Там все понятно. Голос леса и ручья куда приятней голосов из твоей сатанинской тарелки… Уеду, невмоготу тута.

Светлана перепугалась, что может остаться без надежного проводника, а при поиске месторождения без него не обойтись. Она постаралась улыбнуться как можно ласковей.

— Успокойся, Лесовичок. Попервости всем в городе так тяжко. Я и сама, когда в горный институт в Ленинграде поступила, ой-ой как настрадалась. Думала бросить, уехать обратно в деревню, да самолюбие не позволило. А потом потихоньку пообвыклась, притерлась.

— Я не притрусь! Душа рвется в тайгу! Тама костерик зажжешь, на мохову подстилку ляжешь, и так хорошо, прям Божья благодать. Вы хоть и считаете нас обомшелыми да дремучими, но жизнь наша зело лучше и праведней.

Только оказавшись в городе, Корней осознал, что именно принадлежность к небольшой, но дружной и стойкой общине хранила его душевный покой и давала силы. Под влиянием необъяснимого наваждения он покинул ее и теперь ему не на кого опереться, не с кем посоветоваться. Возвратиться? Но какая-то неподвластная ему сатанинская сила подавляла волю, держала его крепко-накрепко.

* * *

Светлана по-прежнему целыми днями пропадала на базе экспедиции. С присущей ей тщательностью готовилась к полевому сезону.

Когда отлеживалась в доме Елисея, чтобы скрасить вынужденное затворничество, она решила написать план работы и села за столик. Ее внимание привлекла тетрадь с замусоленной, почти черной от копоти обложкой, лежащая на столешнице. Разобрать текст, написанный старославянскими каракулями, она не смогла. Но схема на одной из ее страниц что-то напоминала. Приглядевшись, сообразила, что это карта. Один участок речки был обведен довольно большим кружком, внутри которого написано «злато». Не веря своей удаче, она аккуратно вырвала этот листок и сунула между бумаг в планшетку.

Позже, связав воедино простодушное признание Корнея о том, что они собирают самородки, и эту надпись, Светлана пришла к выводу, что этой меткой обозначена залежь рудного золота.

* * *

Слушая рассказ любимой ученицы, начальник экспедиции Деев Валерий Геннадьевич, или, как любовно величали его — Дед, все поглядывал на замусоленный листок с многозначительной надписью и потирал руки. Профессиональная интуиция подсказывала, что там их ожидает удача.

— Можешь не продолжать, убедила. Что от меня требуется?

— Разрешение на смену участка работы. Если согласны, я готова со своим отрядом вылететь хоть завтра. Люди у меня проверенные, опытные. Все в штате. Только проводника осталось оформить — он из тамошних.

— Что еще?

— Пару ящиков толовых шашек и хорошо бы закрепить за нашим отрядом постоянного пилота. Чванов там уже был, может, его и дадите? Думаю, в сентябре обследование завершим, а может, и первую партию золота к отправке подготовим.

— Замечательно! Так и быть, задание сменю. Чует сердце — месторождение стоящее. Но попрошу никому об этом рудном гнезде не рассказывать и своих всех предупреди, чтоб языки не распускали.

— Вы правы, Валерий Геннадьевич. Да, чуть не забыла: надо обеспечить Чванова запчастями для ремонта самолета.

— Не переживай, сегодня же переговорю с военными. Думаю, помогут. С командиром воздушного полка мы воевали в Гражданскую… Все, иди пиши служебку… Чего стоишь-то?

— Валерий Геннадьевич, вы же знаете — у меня почти все семейные, как насчет аванса?

— Все-то ты умеешь выпросить. — Мужественное лицо начальника досадливо скривилось так, будто ему в рот попала долька незрелого лимона.

— Ну, не для себя же.

— Будет, будет вам аванс! Главное, сами не подведите, а то с меня за самовольство спросят по первое число, могут и партийного билета лишить.

— Не лишат — я в своих выводах не сомневаюсь, — уже выходя, с очаровательной улыбкой отчеканила молодая женщина. В каждом ее слове и движении сквозила уверенность.

Светлана ликовала — осуществлялся ее дерзновенный замысел. В тридцать четыре года она может стать первооткрывателем месторождения золота или, как в экспедиции говорили, «рыжухи». О ней напишут в газетах. Мама будет счастлива, а бывший муж удавится от раскаяния.

Домой она шла сияя от радости. С лету обняла и порывисто чмокнула в щеку оторопевшего Корнея. Он ощутил волнующую упругость молодого, истосковавшегося по мужским ласкам тела, ее горячее дыхание. Кровь ударила в голову, страсть и стремление обладать этой божественной женщиной затуманили сознание. Корней рывком притянул ее и прижал так, словно хотел вобрать в себя:

— Ах ты, душенька моя, пчелка медова!

Не сводя взора с небесной голубизны очей и зардевшихся щек, он повалил Светлану на постель.

— Погоди, погоди… дверь запру, — прошептала она таким дрожащим от возбуждения голосом, что Корней распалился до предела.

Вернувшись, обнажилась и легла рядом. При рассеянном свете низкого солнца, лившемся в окно, лицо ее казалось еще прекрасней. Сквозь длинные ресницы горячо поблескивали глаза, влажный чувственный рот призывно полуоткрыт, крылья носа вздрагивают от нетерпения…

Плотину прорвало… Слившись воедино, они погрузились в бездну наивысшего блаженства. Корней все это время не сводил завороженного взгляда от белых, как молоко, грудей: те ритмично колебались, дерзко выставив вверх упругие розовые соски…

Остывая, разомлевшая и благодарная, Светлана сообщила, что на днях, наконец, вылетают и, не удержавшись, похвалилась:

— Мне дали разрешение на разведку золота. Так мне ваша карта помогла! Уверена, там богатые залежи. Представляешь, скоро нас ожидает триумф! Может, даже орден дадут!

Ошарашенный скитник даже сел:

— Что за карта?

Светлана отмахнулась:

— Да в вашем закутке нашла в грязной тетрадке.

«Там только вещи Горбуна были. Выходит, рылась», — пронеслось в голове Корнея, а вслух сказал:

— Это же воровство! Страшный грех!

— Чурбан ты неотесанный, не для себя же стараюсь. Стране золото необходимо, — ответила Светлана и, поджав губы, обиженно отвернулась.

Утром Корней не смог встать — впервые в жизни заболел. Его увезли в больницу. Два дня метался мужик в горячке. На третий вспотел так, что пришлось менять постель, отяжелевшую от телесной влаги.

Придя в сознание, увидел возле себя людей в белых одеяниях.

«Вот и суд Божий настал», — подумал он, нисколько не испугавшись.

От стоящих архангелов отделился один и склонился над ним. Корней узнал в нем Светлану.

«Она-то как к ним попала?» — удивился он.

Женщина ласково погладила его по жесткой копне давно не стриженных волос и вытерла полотенцем мокрый лоб:

— Ох и перепугал ты нас, Лесовичок. Поправляйся быстрее. В поле пора.

Светлана склонилась и коротко, а Корнею показалось, что этот миг длился вечно, прикоснулась к его губам.

Когда скитника выписали из больницы, на него жалко было смотреть — стаял, как свечка в жаркой бане. Болезнь, а в большей степени понимание, что Светлана совсем не волшебное создание, а существо грешное и алчное, заметно остудили владевшую им страсть. В забытье ему было видение, точнее сказать, слышал голос отца: «Ох, тяжко мне, тяжко глядеть, как малые плачут». Очнувшись, подумал: «Сам же ниточку оборвал. Смертный грех совершил и нет мне прощения. А настанет смертный час, волосатая, рогатая образина крюком железным зацепит и прямиком в преисподнюю утащит на муки вечные. Так мне и надо!»

На столе, накрытом белой простыней вместо старой изрезанной клеенки, его ожидали пирожки с земляничной начинкой, красиво сложенные на большом блюде, вазочка с конфетами «подушечки» и чайные приборы на двоих.

Видя, как страдает, разрывается душа Корнея, женщина решила лаской и заботой отвлечь его от тяжких дум и приглушить угрызения совести.

— Мы к сладкому не привычные, — отвел он руку хозяйки, пытавшейся положить ему в чашку сахар.

После чаепития, прошедшего в абсолютном молчании, Светлана предложила:

— Одевайся, покажу кое-что. Такого ты еще не видел.

Они зашли в большое здание и сели на свободную скамейку в громадной, полной людей горнице. Лампочки погасли, стало темно. Сзади что-то застрекотало и перед глазами скитника возник каменный дом. Возле него сновали люди. К ним подкатилось железное чудище на огромных колесах с высокой трубой спереди. Из него валил черный смрад. Страшилище, проревев, как сто сохатых во время гона, лязгая и скрежеща железом, проехало мимо Корнея, вытягивая откуда-то длинные домики с темными впадинами окон и дверей. Из них махали люди. В небе показались старые знакомые — аэропланы. Не один, как в скиту, а десятки. Они со страшным воем снижались к едущим цепочкой домикам и что-то бросали вниз. Земля вдруг покрылась черными султанами. Домики загорелись, повалились на бок. Из них выползали окровавленные, искалеченные люди с искаженными от боли лицами.

Корнея обуял ужас, он вскочил, чтобы помочь им, но Светлана, потянув за руку, усадила обратно:

— Успокойся, это всего лишь картинки.

Но до предела возбужденный мозг верующего человека отказывался воспринимать иллюзорность происходящей на его глазах трагедии. Крестясь и бормоча охранную молитву, он вырвался и бросился к месту бойни и… уперся в стену. Тени проползали по его рукам и исчезали, а сидевшие в зале люди стали кричать, чтобы он сел на место и не мешал.

До Корнея вдруг дошло: так вот оно — окно в преисподнюю! Нехристи приходят сюда смотреть на муки грешников. Но почему же тогда его самого в эту преисподнюю не пустили? Неужели Господь дает ему шанс искупить грех?!

Скитник кое-как выбрался из этого страшного дома и побежал к спасительно темневшему вдали лесу. Чем ближе к деревьям, тем лучше чувствовал себя потрясенный Корней. Обняв, наконец, ствол кедра, он принялся его гладить, вдыхая самый родной запах — запах свежей хвои:

— Господи, отчего в городе такие жестокосердные люди — ходят зреть на муки других! Ведь и их ждет это. Как вразумить их? Как пробудить в сердцах сострадание?

Не скоро Корней успокоился. Когда к нему вернулась способность здраво размышлять, он сказал себе:

«Деваться тебе, мужик, некуда, замарался по уши. Придется терпеть. Светлана говорила, что на днях вылетаем. Не долго осталось мучиться в этом скопище нехристей. Как явимся во Впадину, пойду в скит, паду пред всеми на колени и стану вымаливать прощение».

От этой мысли он облегченно вздохнул, сел под кедром и еще долго молился, пока не успокоился. На рассвете побрел обратно в город. Тренированная зрительная память не подвела: выйдя по берегу к пристани, он легко отыскал дом Светланы.

Она не спала, ждала его. Увидев, радостно подбежала, обняла:

— Корней, ты где пропадал? Я вокруг клуба бегала, кричала тебя, кричала. Не спала всю ночь, боялась, что заплутал, или что хуже, — заглядывала она в глаза, теребила за руку: — Дружок, ну хватит кваситься! Вся страна строит новую жизнь. Перед тобой открываются такие возможности! Мир изменился. Религия — это оковы для таких легковерных, как ты. Глупо держаться за отжившее. Как вернемся с поля, отправлю тебя на рабфак, потом на техника выучишься, станешь уважаемым человеком в экспедиции… Ну, не кисни, Лесовичок!

Корней молча сгреб ее в охапку и бухнул на постель…

Утром, после того как поели, доселе молчавший Корней вдруг заявил:

— Грешно хулу на Отца Создателя возводить. Все земное — суть творения Его. Мы все в Его воле.

Светлана от неожиданности остановилась посреди комнаты:

— Неужели ты не понимаешь, что если бы Бог существовал, его бы за тысячи лет истории человеческой цивилизации хоть кто-то должен был увидеть. В телескопы смотрят — через него на Луне каждую скалу можно разглядеть, а вашего Бога что-то и там нет. Люди в небе на самолетах сколько лет уж летают — так и они не встречали.

— Бог бестелесен и непознаваем. Он — существо духовное, и осязать Его мы не можем. Но разумность устройства мира и есть лучшее доказательство Его существования. Давно ли появились быстроходные самокатки, но во избежание их столкновений, они ходят под управлением специально обученных людей, и все равно происходят столкновения — недавно сам видел. Как же возможно, чтобы никем не управляемая Земля соблюдала свое движение среди множества звезд без столкновений? Это не случайно. В этом ясно видится премудрый и всесильный Творец.

— Чудак, не Бог управляет всеми этими процессами, а сила притяжения. Она невидима и не осязаема, мы наблюдаем лишь ее проявления.

— Эх, Светлана, в живого Бога не веруешь, а в какую-то мертвую невидимую силу веруешь. Жалко мне тебя. Если и существует эта твоя сила притяжения, то она сотворена и управляема Богом.

— Ваш Бог только карает, держит человека в страхе.

— Неправда! Бог зовет к праведной жизни, но не всегда и не всякий следует Его наставлениям — народ покуда в большинстве невежественный и незрелый. Зато, что под страхом уразумеется, то с годами и в натуру войдет, детям с кровью перейдет. Правда, не всегда страх Божьей кары от греха сдерживает. — Тут Корней запнулся и покраснел.

— Не буду оспаривать, но я не согласна с тобой, — раздраженно отрезала Светлана, желая прекратить спор. Но не сдержалась и съязвила:

— Теперь понятно отчего ты чуть не помер. Это тебя твой Бог наказал за то, что жену и детей бросил.

* * *

В воздухолет Корней зашел безбоязненно, но при взлете, когда спина ощутила небывалую тяжесть, побледнел и долго не решался посмотреть в окошко.

Ровный гул двигателя и легкое покачивание успокаивали. Глянув вниз, Корней увидел, точь-в-точь, как на карте, змейки рек, разбегающихся между серых, высоко вспученных хребтов.

А вот и высокая дуга родных Синих гор. Сердце заполнило бесконечное счастье и ужас одновременно: там его семья и община, которых он предал. Только согрешив, понял Корней, как любит свою Дашутку.

«Как не цветут по два раза за лето цветы, так не бывает второй настоящей любви. Милая Даренка, какой я глупец, позарился на городскую кралю. Одурманила она меня своей сатанинской красотой. Сейчас понимаю, что все это пустое. Душа у нее чужая, корыстливая и расчетливая, а без родства душ не может быть любви. Одна лишь слепая, отупляющая страсть. Горит быстро, да стынет еще быстрее. Верно тятя говорил: „У Бога для каждого токо одна жена“. Эх, Даренка, подскажи, как искупить вину?»

Такие вот тягостные размышления и запоздалое раскаяние навеял на Корнея вид родных мест.

Воздухолет тем временем сделал круг над Впадиной, разрезанной извилистой Глухоманкой. Скит сверху казался игрушечным. Корней разглядел отцов дом. Сердце защемило еще сильнее.

Плавно снизившись, аэроплан ногами-лодками коснулся глади озера, и сразу две пары жемчужных крыльев брызг взмыли вверх. Пропеллер на слабых оборотах дотянул до берега, и бортмеханик, соскочив в воду, завел самолет в тихую заводь поближе к покалеченному собрату.

Перекурив, летуны взялись за ремонт. Рабочие тем временем, споро выгрузив снаряжение и припасы, принялись обустраивать полевой стан: поставили палатки, сколотили из плах стол, напилили чурок для сидения. Над «столовой» натянули тент. Рядом устроили кострище.

Во время этих работ Корней разглядел парящего в небе беркута. «Рыжик, Рыжик!» — закричал он ему, призывно размахивая руками. Огромная птица стала пикировать прямо на них и в последний миг, раскинув крылья, села на плечо Корнея. Приветственно проклекотав, беркут вытянул поседевшую шею и, как прежде, раскрыл клюв в ожидании гостинца. Корней, ласково поглаживая гордо посаженную охристого цвета голову, с любовью разглядывал друга. Постарел. Потускнело, реже и потрепаннее стало оперение. У основания клюва отслоились чешуйки. А в пристальном взгляде ему почудились укоризна и отчуждение.

С разрешения Светланы Корней открыл банку тушенки и, вывалив мясо прямо на ладонь, покормил приятеля. Съев угощение, Рыжик оттолкнулся от плеча и, со свистом рассекая воздух кончиками жестких перьев, взлетел. Набрав высоту, он еще долго кружил над озером.

Пилоты с поломками управились быстро. Запустили двигатель — тот завелся почти сразу: месячный простой не повредил машину. Кашевар к этому времени накрыл стол, а удовлетворенная сделанным Светлана разлила по кружкам спирт.

Пользуясь возникшей при этом суетой, Корней тихонько встал и направился в сторону скита. Но тут перед ним, как из-под земли, вырос Чванов:

— Ты куда? Дезертировать решил? Деньги получил и бежать! Нет, брат, так не пойдет. Из лагеря только с разрешения начальника можно отлучаться — ты на работе. Станешь своевольничать — срок заработаешь. Здесь есть кому за тобой приглядывать. Такой порядок. Уразумел?

— Не шуми, я по нужде, — схитрил скитник.

Корней обреченно вернулся, подошел к котлу, наложил в миску каши с тушенкой и сел на чурку. Ел через силу, то и дело поглядывая туда, где выходила тропа, в надежде увидеть наблюдавших за ними скитских: не могли же они оставить без внимания прилетевший аэроплан. Он решил: если кто объявится, просить через него дозволения наставника прийти на покаяние. Но до темноты никого так и не приметил. «Сегодня Рождество Иоанна Предтечи — видать, недосуг», — успокоил он сам себя. Но тут его вдруг словно дубиной огрели: «Глупец! На что надеешься?! Они ведь скрытно будут наблюдать. Ждешь снисхождения? Нет тебе прощения».

Корней осознал очевидность этого только сейчас. «Как же быть?! Неужели не зайти больше в свой дом, не обнять родных?!» — спрашивал он себя и страшился честного ответа на этот вопрос.

Заметив, что проводник совсем скис, съежившись, сидит в сторонке, возбужденная и довольная Светлана подошла к нему и, прижав его голову к себе, стала гладить и приговаривать:

— Лесовичок, все замечательно. Завтра на маршрут. Иди отдыхай.

Корней покорно поплелся в палатку.

После ночевки, как только солнце разогнало над озером туман, воздухолеты один за другим улетели на матерую землю.

В СКИТУ

Когда миновала седмица, а Корней, отправившийся провожать чужаков к Реке, в скит не вернулся, встревоженный Елисей зашел к наставнику за советом. Выслушав его, Григорий, тоже тревожившийся за Корнея, распорядился отправить Матвея с Изосимом на поиски.

Выйдя к Реке, скитники по следам без труда нашли стоянку. Среди них были и гладкие вмятины от Корнеевых ичиг. По отпечаткам сходней легко определили место, где причаливал пароход. Следы Корнея обрывались там же. Сомнений не оставалось — уплыл вместе с пришлыми.

Весть эта потрясла общину и повергла близких в уныние. Подозревали, что виной тому скорее всего белокурая бесовка. Но могла быть и иная, неизвестная пока скитским, серьезная причина.

— Неужто Корней поддался диаволу? — сокрушался наставник, выслушав Елисея. — То-то он сейчас радуется. С грешным человеком бесы не канителятся, все одно такому в аду быть. А вот суметь сбить с пути праведника и довести его до грехопадения — это то, над чем стоит потрудиться, а в случае удачи и погордиться… Похоже не устоял-таки мужик перед телесами срамницы…

Через четырнадцать дней после встречи с нехристями почти все дети в скиту заболели. Особенно тяжело хворали Корнеевы.

— Эта баба — бешиха, из-за нее и хвороба, — определил Елисей. — Лечбу верную в точности не знаю, но помню, батяня говорил, что надобно обтирать дитя угомонной водой, за которой следует идти на речку в полночь и нести домой, не оглядываясь.

Несмотря на все старания, двое малолеток в скиту, один еще парной был, померли в жару от удушья. Как записал наставник в учетной книге, «от глоточной хвори».

Когда над Впадиной вновь появился и сделал круг аэроплан, в скиту переполошились. Какую еще беду он принесет?

Чтобы понять, кто опять прилетел и с какой целью, наставник отправил Изосима все разведать, только зело скрытно, так, чтобы чужаки не видели.

По-звериному тихо подкравшись к стану, он сразу узрел сидящего отца и ведьмицу, поглаживающую его понурую голову. Кровь в сердце Изосима вскипела от гнева на родителя, предавшего их, и ненависти к змее подколодной в облике писаной красавицы. Парнишка хотел было ринуться, вырвать отца из рук колдуньи, но что-то остановило его. Изосим хоть и юн был, но Устав и ответственность перед общиной подсказывали, что он должен прежде обо всем поведать наставнику.

Григорий, выслушав отрока, еще больше опечалился. В нем погасла слабая, едва теплившаяся надежда, что проступок Корнея имеет иное, чем всем думалось, объяснение. И все равно, в голове не укладывалось, как мог Корней, всеобщий любимец и первый радетель незыблемости отеческой веры, нарушить Устав, оставить семью.

На вечернем молебне он объявил Корнею анафему и запретил кому-либо встречаться с ним, тем паче со скоблеными табашниками.

— Не ведаем, что творим! Вот к чему послабления ведут! Измыслили, что не грешно немного и отступиться от строгостей. И что? Дожили до грехопадения. В том только моя вина. Помилосердствовал ведьмице — сам же в скит допустил. Тем Корнея в искус ввел. Простите меня, братья и сестры! Удаляюсь на недельное моление и земные поклоны во искупление сего греха нечаянного, — известил, сглатывая подступивший горький комок раскаяния, совершенно убитый происшедшим Григорий.

После объявления приговора Корнею на душе Дарьи стало пусто. До последнего момента она все еще тешила себя мыслями, что ей лишь померещились те красноречивые взгляды мужа на ведьмицу. Что его отлучка объяснится чем-то иным, что он скоро вернется и они заживут как прежде: согласно и радостно. Не желая верить такому предательству, она, тупо глядя под ноги, пошла домой, зашла в свой угол и пала плашмя на постель, задохнулась от распиравшей горло боли. Слез не было, и оттого каменная горечь давила вдвойне. Долго билась она в немом крике, кусая губы и руки, пытаясь сердечную боль убить физической. Жгучая, незаслуженная обида и легший на нее позор разрывали сердце, мутили разум. Свекровь принесла воды.

— Уйдите, — с трудом смогла выдавить Дарья.

— Даша, грех-то так убиваться. Молись, милая, чтоб дал Господь силы выдюжить, детей ведь надо поднять. Как-нибудь вместе справимся, мы поможем… Мы одна семья.

— Пропала моя жизнь, матушка. За что такое наказание? Али я была плохой женой? — высоким рвущимся голосом простонала враз почерневшая Дарья, подняв на свекровь пьяные от муки глаза. Покусанные до крови губы перекосила обида. — Вроде, так ладно жили! Думала, любит. Ан нет, другая-то милее. — Лицо ее вдруг посуровело, она встала, одернула одежду, отодвинула рукой свекровь и, прямая и натянутая как струна, вышла в горницу. Невидящими глазами обвела домочадцев, повернулась к образу Христа и начала о чем-то горячо молиться…

Внешне Дарья мало изменилась. С детьми была приветлива и ласкова, со стариками заботлива. Только в глазах поселилась горечь, да где-то на донышке сердца сосала, томила боль, но и та заслоненная, отодвинутая каждодневными домашними заботами и трудами, все реже давала о себе знать.

* * *

Когда самолеты улетели, Светлана, обсудив с Корнеем маршрут, оставила одного рабочего в лагере, а с остальными пошла по набитой тропе к водопадам, месту, отмеченному многообещающей надписью «злато». Об их приближении к водопадам известил усиливающийся гул и легкое подрагивание почвы.

Вот и первый слив: вода безостановочно долбит каменное дно круто изогнутым серебряным посохом и, намесив в бурлящей чаше жемчужной пены, мощной струей устремляется к плесу, где успокаивается до зеркальной глади, отражающей нависшие скалы, изъеденные у уреза глубокими промоинами. «Даже водопад гудит как-то напряженно, неприветливо. Должно, негодует, что чужаков привел», — подумалось Корнею.

Поднимались с частыми остановками, потому что несли с собой сразу и оснастку и весь инструмент для горных работ.

Проводник злился: «Экая торопыга: прежде место найти надо, а потом уж инструмент поднимать. Куда спешим? Хуже нет, когда баба командует».

Но виду, что раздражен, не показывал. Словно веревкой привязанный к уже почти ненавистной женщине, он безвольно, как сорванный ветром и брошенный в бурный поток увядающий лист, отдался течению жизни. Теперь ему было все равно, куда вынесет его. Куда бы ни вынесло — хуже уж точно не будет.

Подойдя к последней, верхней ступени каскада, Светлана Николаевна объявила привал неподалеку от сливной чаши. Попив чай с сухарями и сгущенным молоком, приступили к осмотру береговых обнажений. Нашли несколько голубоватых выходов льда. Их линзы сверкали и отвлекали внимание геологов. Светлана спустилась ниже бурлящей чаши и долго бродила в резиновых сапогах по руслу, усеянному разноцветными камнями. То и дело нагибаясь над завитушками перекрученной воды, разглядывала камни, некоторые складывала в сумку и вдруг, радостно заверещав, выскочила на берег. В руках она держала небольшой, причудливой формы самородок, черный с одного бока от налипшей грязи. Когда щеткой смыла ее, все поразились, настолько самородок был похож на выныривающего из кипящих волн жеребца.

— Сомнений нет, где-то повыше слива рудное гнездо. Все дно усеяно мелкой крошкой рыжухи. Поднимаемся и обследуем каждый метр самым тщательным образом, — распорядилась она.

Вооружившись геологическими молотками и сумками для сбора образцов горных пород, отряд приступил к работе.

Здесь уже не было ступенчатых уступов, и склон был настолько крутым, что стремительный поток то и дело срывал и перекатывал по дну довольно крупные валуны. Под ними поблескивали желтые комочки. Охваченные азартом люди торопливо карабкались по каменистому руслу, пристально вглядываясь в дно и береговые обнажения. Взбудораженная фантазия Светланы рисовала богатые гнезда золота, заключенные в кварцевые жилы, и ожидавшую их славу.

Даже Корней невольно заразился старательской горячкой и первым углубился в щель, промытую речкой в скальной гряде. Перепрыгивая по мокрым валунам, он спешил проскочить мрачное место. Вот впереди посветлело.

— О Боже?! Что это? — непроизвольно воскликнул он, увидев желтую полосу, тянущуюся по дну русла между кварцевыми плитами. — Это же золото! Да тут его — пуды! И под ногами все желто!

Забыв обо всем, Корней помчался обратно прямо по воде.

Вскоре торжествующий рев опьяненных невероятной удачей геологов перекрыл шум от сбегавшего по камням потока.

ГИБЕЛЬ ОТРЯДА

Взвешивая и раскладывая в ящики позвякивающие куски вырубленного золота с незначительными вкраплениями кварца, начальница сокрушалась:

— Как жалко, что Чванов улетел. Задержись он хоть на день, уже сегодня порадовали бы Деда.

— Милая Светлана Николаевна! Это не повод для расстройства. Сегодня вывезем или через неделю — это не принципиально. Само открытие такого уникального месторождения — уже грандиозный успех. Трудно даже вообразить его истинные масштабы. Поверьте мне, старому землекопу, — ничего подобного в истории золотодобычи не было, — успокаивал ее Зиновий Макарович, числящийся в партии на должности техника, хотя по диплому — горный инженер еще с дореволюционной поры.

Светлана благодарно улыбнулась:

— Макарыч, как на ваш взгляд, на сколько нам хватит наружной части «языка»?

— Думаю, самое большее, на месяц. Потом придется шурфы закладывать, чтобы динамитом скальную покрышку над рудным телом снять, а оно, чую, уходит глубоко. Мы видим только верхушку айсберга. Основное тело скрыто.

Светлана мечтательно вздохнула. Макарыч в своих оценках еще никогда не ошибался. Ей иногда даже казалось, что у него в голове встроен рентгеноскоп, просвечивающий землю насквозь. Вон какое в прошлом сезоне месторождение железной руды нашли! А ведь все в один голос твердили «пустое место, бросайте», а он уперся, настоял-таки на продолжении работ.

Ей уже не раз приходилось вставать на защиту редкостного в их области профессионала, где интуиция порой имеет решающее значение, и выслушивать обвинения особиста в классовой близорукости. Но ни разу не усомнилась в своей правоте: одиннадцать полевых сезонов, проведенных вместе, убедили ее в полной лояльности Зиновия Макаровича к советской власти. По большому счету, его, кроме работы, ничто и не интересовало. Рано овдовев, не имея родных, он целиком посвящал себя любимому делу.

Корней, доселе молча слушавший их разговор, неожиданно взорвался:

— Вовсе и не Светланы Николаевны это открытие. Горбун то месторождение нашел и на карту нанес, а мы лишь искали по его мете.

— Спорить не буду, возможно, и не Светлана Николаевна первой выявила. Это и не важно. Недра принадлежат государству, и золото является его собственностью. Вы, любезный Корней Елисеевич, не волнуйтесь. Пусть ваш Горбун будет как бы первоисточником, а Светлана Николаевна первооткрывателем, хорошо?

— Да Горбуну все равно, второй он источник или первый. Помер давно.

— К чему, голубчик, в таком случае так нервничать? Нам ведь, пожалуй, и премию дадут, — увещевал проводника деликатный техник.

* * *

— Мальчики, завтра отдыхаем — заслужили! — объявила Светлана Николаевна за ужином. — Хорошо бы заодно свежим мяском разжиться. Стыдно тушенкой питаться в таких местах, товарищи мужчины, — добавила она, выразительно глянув при этом на Корнея.

Проводник молча встал и ушел к водопаду. Через полчаса вернулся с дюжиной радужных хариусов, насаженных на гибкую ветку, с рогулькой на конце. Сноровисто почистив, поджарил рыбу на сковороде.

— Вот это мужчина так мужчина, молодец! — игриво поводя бедрами, похвалила начальница, отправляя нежные ломтики в рот.

— Да уж, с Корнеем не оголодаем, — согласились, облизывая пальцы, рабочие.

Утром один из них, по прозвищу Рябой, имевший в экспедиции репутацию лучшего стрелка, взял карабин и ушел с долговязым Степаном промышлять мясо. Ему давно нравилась Светлана, и он всячески стремился заслужить ее внимание и одобрение.

Забравшись на скальный останец, Рябой обследовал в бинокль окрестные склоны и обнаружил семью лосей, жировавших на поляне в полуверсте от их наблюдательного пункта.

Чтобы не спугнуть стадо, охотники решили зайти с подветренной стороны. Пока обходили по буреломам и нагромождениям камней пастбище, там разыгралась настоящая трагедия. Выйдя к месту, они увидели, что трава вытоптана и залита кровью, а там, где совсем недавно паслись лоси, лежал медведь, а на нем могучий сохатый со смятыми, еще не окостеневшими «лопатами» рогов. Его передняя нога глубоко засела в груди косолапого, разорвав тому легкие и артерию. Но и медведь успел, прокусив шею, нанести лосю смертельную рану. Победителя в этой схватке не оказалось.

— Вот это да! Нынче фарт сам в руки прет. Вчера — куча золота, сегодня — куча мяса! — воскликнул повеселевший Рябой.

Мужики, хотя и радовались так легко доставшейся добыче, с сочувствием взирали на лежащих в обнимку исполинов. Вместе с состраданием они испытывали и уважение к обоим — погибли достойно в открытом, честном бою.

Когда охотники приблизились, лось с усилием открыл глаза и тихо простонал. Рябой для верности выпустил в каждого зверя по пуле. Удостоверившись, что звери мертвы, по-хозяйски осмотрел, ощупал туши. Довольно улыбнулся: «Жирные!»

Вынул из сапога длинный узкий нож, мастерски освежевал добычу. Потом осторожно распорол медведю брюхо, опростал от внутренностей и отрезал от теплой, дымящейся печени два больших куска. Не жуя, оба стали жадно глотать красно-коричневый студень с хлебом. Насытившись, разделали туши на некрупные, килограммов по пять, куски.

— Зараз не унести. Что сперва? — спросил Степан, раскрывая горловину мешка.

— Топтыгина, конечно. Лосятиной Светлану не удивишь. Скажет: «Не велика доблесть — лося убить». А принесем медведя, так ей и крыть нечем.

— Ну и башка у тебя, Рябой! Ох, утрем нынче Корюшке нос.

Увидев на разостланном брезенте гору медвежьего мяса, Светлана Николаевна в восторге заверещала:

— Какие вы молодцы! Вот это полновесная мужская работа! Такого зверюгу уложить — это не харюзят таскать. Тут нужна особая доблесть, — бросила она многозначительный взгляд на сидящего у костра Корнея.

— Напрасно вы попрекаете. Мы медведей не стреляем и не едим. Медведь — брат человека, только волосатый. Так меня дед учил, — тихо, но твердо сказал скитник, глядя на нее в упор.

— Вы, ребята, суп варите, а я отбивные приготовлю, на сковороде поджарим, — командовала начальница, словно не слыша проводника.

В лагере царило праздничное возбуждение. Рябой угощал всех остатками сырой печенки, а Корнею, оскалившись, сказал с ехидством:

— Извини, кореш, на тебя не хватило. Как-нибудь в следующий раз.

— В твоих кудрях уже зима поселилась, а ведешь себя, как дитя малое, — беззлобно отозвался тот.

Пока Степан со Светланой готовили свеженину, Рябой сходил с рабочими за следующей порцией мяса. В береговой линзе вырубили ледяную пещерку, выстлали дно брезентом и сложили в природный холодильник все без остатка. Вход завесили плащ-палаткой и придавили валежиной. Теперь мясо не пропадет.

Корней чувствовал себя неуютно. Он ушел на мыс. Сидя на берегу озера, долго отрешенно наблюдал за мерцанием прозрачных крыльев стрекоз в лучах солнца. Насекомые летали парами. Гоняясь друг за дружкой, они то взмывали, растворяясь в воздухе, то падали вниз, зависая над самой водой. Легкие дуновения ветерка, больше похожие на дыхание, даже не поднимали ряби, лишь поглаживали воду и ласкали лицо. Серебряным дождем рассыпалась под водой распугиваемая кем-то мелкая рыбешка.

Когда солнечный диск докатился до зубцов гор, ветерок усилился, и поверхность озера стала походить на котел, усыпанный россыпью «смолистых стружек». Огнем запылали облака, медью окрасились деревья. Светило между тем коснулось плеча горы и скатилось по нему круглым желтком в черный провал между вершинами. Утопая, оно выманивало затаившуюся в лесной чаще ночь. Смелея, тьма щедро рассыпала по черной бездне мерцающие россыпи созвездий, а озеро заиграло волнистым отражением народившегося месяца.

Из памяти Корнея всплыло, как давным-давно неподалеку отсюда он сломал ногу, поскользнувшись, кстати, на медвежьей лепешке, и пролежал несколько суток, дожидаясь помощи, как выручил его тогда Лютый, и многое другое… Вспоминать было о чем, но все это осталось там — в другой жизни. А сейчас он изгой. Светлана только о славе думает. Рабочие его недолюбливают. Корюшкой какой-то обзывают. Что я им плохого сделал? Отношения с начальницей не выпячиваю… Зачем мы встретились? Все кувырком пошло… Неспроста, знать, говорят: седина в голову, бес в ребро.

Спать не хотелось. Над озером зарождался юный туман. Вдали спросонья прогоготали потревоженные кем-то гуси. Корней долго сидел погруженный в свои невеселые думы, пока сон все-таки не сморил его.

Прошло две недели. Работы шли полным ходом. Золото уже некуда было складывать. Но верно говорят, что, если уж оно прихватит, то не отпустит: люди работали словно заведенные, даже отдыха никто не просил. В каком-то лихорадочном возбуждении с утра до вечера кайлили «язык» и складывали желтые куски в кучи прямо на берегу.

Наконец Зиновий Макарович взмолился:

— Светушка, стар я уже без отдыха столько работать. Может, хоть баньку организуем. Что-то тяжко мне стало.

— И у меня силы кончились, как будто сдулся, — поддержал техника Рябой.

— Уговорили, сама тоже притомилась, — согласилась начальница.

Наутро народ поднимался вяло. Первым из палатки с трудом выкарабкался техник:

— Друзья, может, не будем баню топить? Что-то все тело ломит.

— А ну ее к ляду, так отдохнем, спину тянет, — прокряхтел, вылезая, Рябой.

От каши почему-то все отказались, зато помногу пили заваренного со смородиновым листом чая. Светлана Николаевна была сама на себя не похожа. Всегда активная, говорливая, чай пила тихо, не проронив ни слова. Была грустна и задумчива. То и дело бросала на Корнея странные, непонятные взгляды. Он был в замешательстве: ему почудилось, будто Светлана хочет сказать ему что-то важное.

«Сказать, не сказать», — действительно думала она. Вчера вечером по одной ей ведомым переменам женщина поняла, что беременна. «Надо сказать», — решилась было, но тут же передумала. «Аборт осенью втихаря сделаю. А скажешь — проблемы могут появиться. Он вон какой привязчивый и набожный».

Немного ожив, люди разбрелись по лагерю. О бане и не вспоминали. Один за другим возвращались в палатки и забирались в спальники. Народ был явно болен. Один Корней чувствовал себя как обычно. Убрал со стола и принялся готовить обед. Дежуривший в этот день Степан попросил проводника подменить его.

К обеду из палаток никто не выполз. Корней недоумевал. Он никак не мог докопаться до причины загадочной болезни, не коснувшейся почему-то лишь его.

«Постой, постой, медвежью печень и мясо ели все, кроме меня, — дошло наконец до него. — Надо осмотреть его внимательней».

Корней раскрыл «холодильник», вынул первый попавшийся шмат медвежатины. Раздвинув острым кончиком ножа волокна мышц, он обнаружил то, чего больше всего страшился — длинных и тонких полупрозрачных червей.

— Все ясно — вот она причина. Мясо, похоже, не доварили. Впрочем, скорей всего, через сырую печенку заразились.

Корней знал эту болезнь: однажды в неурожайный год они застрелили обнаглевшего шатуна, но Маркел, слава богу, мясо проверил и запретил давать даже собакам, велел глубоко закопать его вдали от речки и скита. Тогда он и рассказал об этом страшном недуге. Объяснил, что единственный шанс выжить, если заразишься, лежать не двигаясь и обильно пить. Чем больше человек двигается, тем быстрее личинки разносятся кровью по телу и разрушают организм, проедая в сосудах сквозные отверстия.

Обойдя палатки, Корней поговорил с каждым, втолковывая, что надо лежать и побольше пить. Но это было излишним — народ и так лежал пластом, корчась от мучительных болей, которые, судя по всему, усиливались: душераздирающие стоны к вечеру неслись уже изо всех палаток. Видя страдания товарищей, проводник без конца кипятил чай и, намешав сгущенного молока, разносил его больным.

Сильнее всех страдал Рябой. Обезумев от мук, терзавших его тело, он, судорожно клацая зубами, орал Корнею:

— Помоги! Всю жизнь буду служить! Спаси, Корнеюшка!

Светлана, как большинство женщин, переносила боль молча. Лишь по редким, сдавленным стонам и зернистому бисеру пота на лбу можно было догадаться, каково ей. Но на следующий день, как видно, стало совсем невмоготу. Когда проводник в очередной раз заглянул в ее палатку, она, облизав сухим языком обескровленные губы, жалобно посмотрела на него и попросила застрелить ее. Тут приступ страшной боли выгнул ее дугой. Чтобы не закричать, она зажала рот руками.

Не в силах слышать эти стоны и крики, Корней уходил на ближний водопад и возвращался в лагерь каждые два-три часа, чтобы напоить больных. Чем он мог им помочь? Ничем! Оставалось только молиться и просить для них у Создателя облегчения мук.

На третий день все было кончено. Первым отмучился Рябой. Следом, почти одновременно, «ушли» остальные. Корней поочередно обходил их и расправлял, пока не застыли, скрюченные судорогами конечности. Что поразительно, Светлана лежала так, как будто проснулась, но решила еще чуть-чуть понежиться, подремать. Даже мертвой она была прекрасна. Пушистые крупные кольца волос красиво обрамляли бледное лицо.

Над лагерем с шестью коченеющими трупами повисла жуткая тишина.

Одинокий свидетель драматических событий потерянно бродил между палаток, то и дело спотыкаясь о ящики и мешки с золотыми самородками.

«Зачем я остался жить?!» — кричала его душа. В груди кипело, а в глазах — ни слезинки. Он пытался сдержать крик и не мог. Горестные, исступленные вопли вырвались из груди непроизвольно…

Измученный бессонными ночами, подавленный случившимся, проводник забрался в свое брезентовое жилище и повалился на ватный спальник. Сон был коротким, но достаточным, чтобы к нему вернулась способность размышлять.

Анализируя происшедшее, он утвердился в мысли, что людей постигла Божья кара за то, что покусились на недозволенное, особо хранимое. Корней знал, что и его не минует возмездие, только еще более страшное. Это не пугало. У него было одно желание: скорее бы все кончилось.

«Может, тоже медвежатины поесть, да сразу сырой, чтоб наверняка. Хуже, чем сейчас, не будет. Несколько дней помучаюсь и точка», — подумал он и тут же одернул себя — не доставало еще грех самоубийства на душу принять. Больно просто у меня получается. Ведь это только начало истории. Прилетит Чванов, увидит, что народ перемер, вот тогда все и закрутится. Скитских обвинят в убийствах. Всех арестуют и на лесоповал упекут, на тяжкую, безвременную смерть. Хоть и недолго в городе жил, но знаю, как это делается… Вот что будет, дорогой «лесовичок», ежели и ты сгинешь.

«Как быть? Посоветоваться бы с наставником, да станет ли он со мной говорить?! В любом случае, я должен известить его о случившемся. Может, сообща что и придумаем. Ежели утаить — всем хуже будет».

Застегнув плотно вход в палатки (тела решил пока не трогать — земля холодная, не испортятся), Корней отправился в скит.

Шел по сотни раз хоженой тропе, с ужасом думая о том, как войдет в ворота, пройдет мимо своего дома. А вдруг Даренка увидит? Ох, сраму, сраму-то сколько! Представив себе все это, Корней чуть не взвыл от стыда.

Вот и заплот. «Этот пролет сам ставил. Крепкий еще», — отметил про себя.

Собаки признали его и голоса не возвысили. Радостно заскулили, принюхиваясь к новым, незнакомым запахам, исходившим от скитника.

Собрав все мужество, Корней непослушными руками отодвинул потаенный затвор калитки и, опасливо оглядываясь, быстро зашагал к дому наставника. Боковым зрением заметил за поленницей сидящих на скамье девиц с веретенами в руках. Соседская Люба, гоняя ногой колесо прялки, красиво вела песню:

Ты скажи-скажи, моя матушка родная,

Под которой ты меня звездой породила,

Ты каким меня счастьем одарила.

К ней присоединились вторые голоса, следом подголоски. Да так ладно, с таким глубоким сопереживанием у них это выходило. Послушать бы, да какое! Быстрей, быстрей! Корней невольно отвернулся, но глазастые девицы уже заметили и разом смолкли.

Корней взбежал на знакомое, чисто вымытое крыльцо и, приоткрыв дверь, сдавленно прохрипел:

— Есть кто дома?

В ответ — тишина. То ли с отчаяния, то ли от безысходности он прошел в горницу. Наставник, стоя на коленях перед напрестольным восьмиконечным крестом с погрудным изображением Господа в окружении образов, стоящих на деревянных полочках в Красном восточном углу, молился. Освещая ласковые лики Христа, Богородицы и Николая-угодника, задумчиво потрескивала лампадка на прокопченных цепочках.

Увидев Корнея, Григорий гневно сверкнул очами, но произнес сдержанно:

— Ты, сударь, похоже, не токо совесть, но и стыд потерял. Как посмел в скит явиться? Попрошу выйди и более нас не беспокой, не то братия поленьями забьет.

— Знаю, нет мне прощения, но окажи милость, дозволь важное сказать.

— Что попусту воздух сотрясать, сказано — прочь из скита!

— Отец Григорий! Это касаемо судьбы общины.

Наставник помолчал и, преодолев себя, произнес:

— Говори, коли так.

Корней коротко поведал о случившемся. Упомянул и про обнаруженную по нечаянной наводке Горбуна залежь самородного золота.

Григорий задумался:

— Рано или поздно людей хватятся. Самое верное — тела те для сохранности сегодня же в ледник сложи и непременно сбереги медвежье мясо, оно — твой единственный защитник и оправдатель. Как власти прибудут, сразу, не таясь, обо всем поведай. Иных вариантов нет. Ну, а мы, сам понимаешь, за тебя не в ответе. Нас не марай.

— Даже помыслить такое не можно! Во мне не сомневайтесь. Богом клянусь, на вас и тень не падет. — В глазах Корнея от обиды заискрились слезы.

— Бога не поминай! Ты ж не только нас, но и Его предал.

Наставник наконец вскользь глянул на бывшего сотоварища. «Исхудал, в волосах седина, взор потухший, — отметил он про себя. — Сам виноват. За грехи рано или поздно платить приходится. Тебе ли, детям ли, а Господь счет предъявит».

Прежде он души не чаял в Корнее, считал его главной опорой в делах сообщества. Да и благодарен был ему за то, что много лет назад в скит привел. И сейчас в его сердце помимо воли шевельнулась было жалость, тем более что сознавал и свою вину, но сразу усмирил ее. Он Наставник и отвечает перед Богом за порядок и нравы в общине.

— Ступай, — произнес он как можно суше, хотя в душе помягчел.

Когда Корней на цыпочках вышел, Григорий обессиленно опустился на скамью. Нелегко дался ему этот разговор. Не было в истории общины более тяжкого грехопадения.

«Не пойму, как такое могло случиться. Примерный семьянин и вдруг впал в блудострастие. Казалось бы, редким праведником был. И мы в созвучии жили. Были, как две головешки в костре — чудилось, убери одну, и костер погаснет. Но нет, слава богу, и без него, оказывается, есть на кого опереться. Взять ту же Дарью. Приходит ко мне вроде за советом или просто душу излить, успокоиться, а я от нее сам ума набираюсь. Колоссальной духовной силы женщина и мудра чрезвычайно. Вроде, так повезло мужику, ан нет, не угодила!»

Мысли в голове наставника крутились, сменяя друг друга, как снег в метель.

«И когда в Корнее завелся этот червь? Может, слишком много дозволял ему? Все странничал, вот и поразила любовь к переменчивости. Чтобы остальных не вводить в искус, пожалуй, надо обособленность крепить… Сказать-то легко, а как исполнить? Уже и на аэропланах залетать стали.

Может, первопричина всего в том, что дозволили Елисею с язычницей венчаться? Так вроде по уставу, без самодельства женили. Да и сколько Ольга пользы общине принесла. А какие у них остальные дети и внуки! Не всяк такими похвалится! Первейшие помощники.

Чего-то Господь, сотворяя человека, не додумал. Жизнь иных тварей вон как мудро организовал! Любо посмотреть! Взять хотя бы тех же пчел или муравьев. Мы на них спесиво поглядываем, а между тем эти крохи — красноречивый образец справедливо устроенного общества. У них все направлено на сотрудничество и самопожертвование ради общего блага. Поучиться бы у них, глядишь, давно построили б рай на земле».

* * *

Корней вернулся в лагерь в крайне удрученном состоянии. Сказывался не столько холодный прием наставника — он иного и не ожидал, сколько встреча, которой он особливо страшился и в то же время жаждал, встреча с отцом. Перед ним неотступно маячили его ненавидящие глаза.

Они столкнулись почти лоб в лоб: когда Корней, подойдя к скитским воротам, отворил калитку, то уперся взглядом в родителя, тащившего одноосную тележку с дровами. Невольно шагнул навстречу, но гримаса отвращения, исказившая лицо отца, обожгла злой крапивой.

— Как смел поганить своими стопами нашу землю? Жену богоданную холить и беречь надо. Она мать твоим детям. А ты, тварь, за бесом в женском обличье, засучив портки, побежал. Весь наш род перед Богом и людьми осрамил. Будь ты проклят! Прочь с глаз моих!

Корней понимал, что в случае встречи отец вряд ли приласкает, но не ожидал столь откровенной неприязни. Горше слов ему не доводилось слышать. Самое страшное, что слова-то справедливые!

Долго сидел он на полузамытой песком валежине, вперив отсутствующий взор в чешуйчатую рябь озера. На душе было погано. Потухли последние искорки надежды на примирение.

Тени облачков, гонимых ветром, наконец отвлекли его от невеселых раздумий. Корней поднял глаза. Белые пушистые, они весело и беззаботно летели в неведомую даль. Провожая их взглядом, он вернулся к реальности, и постепенно отрешенность уступила место пониманию того, что надо действовать. Предстояло основательно подготовиться к ответу перед властями. Да хорошо подготовиться, дабы от Впадины их отвадить.

* * *

Узнав, что табашники проведали о залежи золота из записей Горбуна, Григорий направился в дом Елисея. Тот, выслушав наставника, сердито проворчал:

— Вот тебе и молчун! Вот удружил! Тоже еще золотокопатель выискался! Хоть бы нам про ту тетрадь сказал!

— Да уж, не будь ее, глядишь, обошлось бы, — согласился Григорий. — И зачем он про золото написал? На кой ляд оно ему-то? Да еще возложил на себя обет молчания?

— Думаю, тут какая-то тайна. Надо почитать его писанину, может, из нее что узнаем.

Григорий с Елисеем зашли в каморку и сразу увидели на столе замасленную, в пятнах сажи, тетрадку. Наставник принялся читать вслух записи.

В большинстве своем это были рассуждения о жизни и вере. Нашли также и описание грота, в котором он жил, подробнейшие планы коридоров, по которым Горбун ходил к Оку и в соседние пещеры, и даже сам пещерный скит. На плане пещерного скита в одном месте стояли крестик и надпись «Ларь». Но самым любопытным оказалось описание встречи Горбуна с душами пещерников. Увидев, что тот обнаружил их тайные схроны, они наложили на него обет молчания до той поры, когда сын Божий откроет эти схороны избранным. Души пещерников также жаловались, что тело последнего из них не предано земле, и его душа не может вознестись на небеса. Они просили Горбуна пойти с ними и похоронить по-христиански. Горбун было согласился, но не смог пройти сквозь каменную стену.

Прослушав это место, Елисей аж крякнул:

— Похоже, спятил старик. В одиночестве измышлял всякое и от скуки записывал в тетрадь. Давай от греха подальше сожжем ее, чтобы у самих разум не пошатнулся.

— Трудно определить, что это. Может, бред больного воображения, а может, и откровения. Лучше до поры сохраним. Слава богу, что ведьма в штанах всю тетрадь не умыкнула. Чую, мета про злато здесь не главное.

В ЛАГЕРЕ

Самолет прилетел через две недели. Корней зашел в воду и подтянул обитого фанерой зеленого «гуся» бортом к берегу.

Чванов открыл дверь и весело крикнул:

— Корней, привет! Принимай почту. Грузите быстрее, мне еще к Фролову надо успеть.

— Груза много… Пойдем поможешь…

Корней откинул брезент с ямы, выдолбленной в промороженном грунте в тени елей. В ней в два ряда лежали трупы.

Чванов остолбенел от ужаса и, зло глянув на Корнея, сквозь зубы процедил:

— Ты ответишь за это, образина патлатая!

Молча перенесли в самолет тела, палатки, инструмент, продукты.

Увидев, как глубоко просели в воду поплавки, Чванов покачал головой:

— К Фролову не получится… Так, а где ящики с образцами, гражданин проводник? — спохватился он.

— Образцов не успели собрать, болезнь всех свалила. Ящики вона — пустые…

— Болезнь почему-то только наших свалила…

— Товарищ пилот, твоя неприязнь понятна, но я в смерти людей неповинен. Потравились медвежьим мясом…

Корней достал из ледяной пещерки кусок мякоти:

— Видишь завитки личинок. Такое мясо надо полдня варить. Похоже, не доварили. Да еще сырую печень ели.

— Чего ж ты не предупредил, раз знал, что мясо с глистами, — недобро прищурился пилот.

— Твоя правда, сразу не сообразил поглядеть, мы же медведей не едим, а потом поздно было — люди слегли.

— Странная история: ты живой, а остальные почему-то померли… Ладно, НКВД разберется.

В воздухе не проронили ни слова. Корней беспрестанно мысленно возносил благодарственные молитвы Создателю за покровительство плану, дающему надежду на то, что геологи не будут больше летать во Впадину и община не пострадает.

Ожидая самолет, он работал от зари до зари — боялся не успеть. Собирал по руслу, начиная от золотого «языка» все, даже самые мелкие, самородки. А сам «язык» завалил крупными валунами, отведя русло речки в этом месте, на сколько смог, в сторону. Золото, что добыл отряд и сам собрал, закопал в глухом распадке. Место выбирал тщательно, чтобы ни одна душа не догадалась там искать. Теперь только он владел этой тайной.

* * *

19 июня 1941 года судья огласил приговор:

«Кузовкина Корнея Елисеевича, 1900 года рождения, за контрреволюционный саботаж, выразившийся в умышленно небрежном исполнении обязанностей, повлекший за собой гибель людей, а также за срыв особо важного государственного задания приговорить по статье 58 пункт 14 к двадцати годам заключения с отбыванием срока в лагере строгого режима».

Через три дня началась война. Летчик Чванов добровольцем ушел на фронт и погиб в одном из воздушных боев под Москвой. Начальника экспедиции Деева Валерия Геннадьевича за самовольство исключили из партии, понизили в должности и перевели в Магадан на должность техника, где он вскоре умер от сердечного приступа. Все складывалось так, что и без того мало кому известные сведения о месторождении золота «Глухоманка», по Божьей воле, затерялись. Остались одни слухи, но и они с годами выветрились из памяти жителей Алдана.

* * *

Окруженный двумя рядами колючей проволоки, комплекс приземистых, побеленных понизу бараков, с надписями на ржавых листах жести: «Труд есть дело чести, доблести и славы», с вышками на каждом углу вытоптанного до каменной твердости прямоугольника, встретил скитника и этапированных с ним трупами, привязанными проволокой к столбам лагерных ворот. От них смердело, черные от запекшейся крови лица облепили мухи.

— Того, кто вздумает бежать, вот так же на «караул» поставим, — пояснил новичкам конвоир и для пущей доходчивости похлопал ладонью по прикладу винтовки.

Вид стоящих в «карауле» трупов и циничная реплика охранника сразу дали осужденным в полной мере прочувствовать, что они в зоне, где ты уже не человек и цена твоей жизни равна стоимости одной пули либо паре ударов прикладом по голове. Хочешь выжить — подчиняйся и терпи.

Корнею и еще нескольким вновь прибывшим физически крепким заключенным начальник лагеря после ознакомления с личными делами предложил идти в штрафбат и на фронте кровью смыть свою вину перед трудовым народом.

— Нам вера не дозволяет людей убивать. Человеческая жизнь свята, — отказался скитник.

— Так там не люди, там враги, а врагов уничтожать надо.

— Человеку человека не можно убивать. Жизнь дарует Бог, и токо Он, наш Владыко, может ее отнять. Все люди в Его воле, что германец, что японец, что русский.

— Погоди, умник, скоро поймешь, в чьей ты воле и кто здесь бог.

Остальные дали согласие и присоединились к уже отобранным из числа старосидящих. Три дня им давали двойной паек — откармливали в дорогу, и с утра строем увели на пересылку, а Корнею дали высшую трудовую категорию и отправили на самый тяжелый участок в горах, где заключенные больше двух месяцев не выдерживали. Помимо того, что приходилось валить и раскряжевывать кедры в полтора обхвата и очищать от веток стволы, их еще надо было вручную стаскивать с горы на ровную площадку, туда, куда мог подъехать трелевочник. Но семижильный скитник не ропща терпел чернотелую суровость новой жизни и проработал на том участке больше года — до тех пор, пока не выбрали лес подчистую. При этом он всегда брался за самую трудную работу, чем расположил к себе товарищей по бригаде.

Его невероятная выносливость, трудолюбие и готовность подсобить занедужившим были всем удивительны, ибо первое время он практически ничего не ел. Когда садились за стол, он, не шевелясь, пристально смотрел на свою пайку. После команды «строиться» залпом выпивал чуть сладкий чай и выходил, так и не притронувшись к еде. И — ничего! Работал за двоих.

Поначалу над ним посмеивались — придурок! Но от Корнея веяло такой страстной силой самоотречения, что со временем даже отпетые рецидивисты и охранники прониклись к нему уважением.

— Представляешь, есть в моей команде чокнутый, совестливый сверх всякой меры. В смерти людей не повинен, а уж так казнится! — рассказывал один конвоир другому.

— Да уж, слышал про него. Одно слово — старовер, подпись ставить отказывается. Это, говорит, антихристова мета — нам не можно.

Медленно тянулся срок в лагере, еще медленнее стихала сердечная боль, смягчалась тоска по семье и общине. Но время — всесильный лекарь. Поддерживало и то, что почти каждую ночь ему снились Даренка, дети. Вернее, не снились, а, как ему казалось, он наблюдал за ними, летая на невидимых крыльях в скит. Особенно радовал его Изосим, справно исполнявший мужские обязанности. Однако чаще всех Корнею все же виделась жена. «До чего ж пригожа! Где были мои глаза прежде — такую красу не замечал», — корил он себя всякий раз после таких видений.

В своих грезах он сажал ее на пушистое белоснежное облако, как на трон, и, даря простор небес, глядел на нее с земли счастливый, переполненный любовью. Она тихонько спускалась и шла на берег Глухоманки к их березе. Обняв ее ствол, горько плакала, вытирая слезы кончиками платка. Корней подходил и утешал:

— Ты единственная, кого я люблю! Прежде не задумывался, а теперь точно знаю. Ведь любовь это не соединение плотей в похоти, любовь — это слияние двух душ в единую…

Иногда снилась и Светлана. Снилась как укор. Корней считал себя виновным в ее смерти да и в смерти рабочих тоже. Его взяли в партию, как знатока тайги, и он обязан был проверить медвежье мясо, тем более что знал, какую смертельную опасность оно может таить.

После таких сновидений Корнеем то овладевало ощущение безысходности, доходившее до отчаяния, то вдруг сердце заполняли надежды на скорую встречу.

Кормили их плохо и, оказавшись в лесу, каждый старался воспользоваться подножным кормом: ягодами, орехами, съедобными кореньями. Трое из соседнего барака, по неведению, изрядно отравились ложным борщевиком. Их состояние ухудшалось на глазах. Лагерный врач разводил руками: съели так много, что медицина бессильна.

Корней решил испробовать дедовский рецепт: принялся отпаивать отравившихся отваром полыни и, к удивлению доктора, всех выходил. Можно сказать, вернул с того света. С той поры к нему прилипла кличка «Лекарь» и отношение лагерников к нему стало еще более уважительным.

Поскольку в санчасти весь арсенал лекарств был представлен лишь четырьмя наименованиями: зеленка, аспирин, нашатырный и этиловый спирты, а офицеры и охранники тоже иногда болели, работы Корнею хватало. Новый начальник, для пользы дела, перевел его в санитарную команду, состоящую из врача, медбрата и его — санитара, заключенного номер 1318 из барака номер 17.

После работы на лесосеке это было все равно, что попасть в санаторий. Ему даже дозволялось выходить за периметр собирать травы. Врач, сам из осужденных, оставшийся работать в лагере после окончания срока, искренне восхищался несгибаемой волей Корнея. Но в то же время многое в нем не понимал и даже осуждал:

— Корней, ты что, действительно в Бога веруешь?

— Верую.

— Ну, бабки всякие старенькие веруют — это я понимаю. Но ты-то не старый, как можно верить в эти бредни? Я вот не верю ни в какого бога. — Но, почувствовав какую-то неловкость, поправился:

— Вообще-то, я не то что совсем неверующий. Я, к примеру, верю в настоящую, чистую любовь. Хотя, честно скажу, пока ее не встречал.

— Потому и не встречали, что настоящая, чистая любовь — это Бог. Вы изгнали Бога из своей жизни, следом за ним ушла и настоящая любовь.

— Может, ты и прав, — неожиданно, с грустью согласился доктор.

* * *

Корней никогда не отвечал на злобные выпады охранников, а если кто-нибудь оскорблял его, глядел на этого человека с таким искренним состраданием, что тому самому становилось совестно от вырвавшейся агрессии.

Когда один доведенный до отчаяния заключенный в ярости кинулся на конвоира с лопатой, а тот, ткнув его штыком, отошел на шаг и передернул затвор, чтобы пристрелить, между ними встал Корней. Перехватив взгляд конвоира, он необъяснимым образом принудил его опустить винтовку. Темные, цвета крепкого чая, пылающие внутренним огнем глаза скитника и в самом деле обладали непонятной таинственной силой. От его напряженного немигающего взора невозможно было спрятаться. Он пронизывал насквозь, принуждал к подчинению.

Что интересно, за все время отсидки у него ни разу не возникло даже смутной мысли о побеге. Более того, Корней искренне считал решение суда мягким.

В лагере отбывали срок разные люди. Скитнику в первый, самый трудный год повезло с соседом по нарам. Им оказался отец Илларион, худой, с лицом аскета просвещенный иерей. Это он, видя, что от Корнея уже остались кожа да кости, убедил его перестать истязать себя голодом без меры.

— Довольно голодать. Несуразно это. Помрешь, что проку? Входящее уста не оскверняет. На то пища и создана, чтобы поддерживать телесную обитель для души.

Лагерная жизнь сдружила этих людей, хотя в миру их пути вряд ли бы пересеклись. По ночам они часто шептались, беседовали о Боге, удивлялись терпимости его к людским грехам.

Широких взглядов, добрый, честный просвитор[137], хотя и был служителем не признаваемой староверами никонианской церкви, столь глубоко любил Бога, что скитник невольно задумывался: «Может, на самом деле, важна не форма обряда, а ее суть. Она ведь едина с нашей». Но тут же отгонял эти святотатственные мысли.

Илларион, будто читая мысли Корнея, как-то сам заговорил на эту тему:

— Думается, напрасно делят православных на правых и не правых. Все равночестны. Все мы проповедуем одно — жизнь в ладу с совестью, соблюдение Христовых заповедей: почитай отца и мать, не убий, не прелюбодействуй, не кради, не лги. К чему спорить по догматам веры? И ваше двуперстие, и сложение перстов по чину нашей церкви — все есть крест, и Христос оба приемлет. Мы почему чаем, что троеперстие праведно — молимся — то ведь трем Божественным ипостасям: Отцу и Сыну и Святому Духу. Хотя, должен согласиться, реформа церкви в том виде, как Никон ее провел, вредоносной оказалась, ибо цену великую заплатили. И народ раскололи, и духовную силу России раздором ослабили. Сейчас, Корней, важно, чтобы сами церкви искали путь к примирению.

— Так и мы завсегда за жизнь без перекоров и хулы. Наш наставник учит: какой бы грешный человек ни встретился — не суди самого, суди дела его. Даже сам Господь больше прощает, чем судит. Милосердие — главная добродетель православного.

— Вот и к инакомыслию с большим терпением и пониманием следует подходить. Если вдуматься, суть всех религий едина, и я мечтаю о том, чтобы началось движение к засеванию поля семенами единоверия. Согласись, дружок, ни один здравый человек не станет порицать говорящего на ином языке.

— Спору нет.

— Отчего ж с религиозными воззрениями должно быть иначе? Разные вероучения это все равно, что разные языки. Каждое слово в русском языке имеет аналог в заморском. Звучит оно иначе, но смысл один. В разные периоды развития человечества Создатель диктовал избранным — Моисею, Будде, Мухаммеду правила жизни на земле и стержневыми в них установил Совесть и Любовь.

Мы, люди, считаем, что языки обогащают нас. Бесспорно, они способствуют многоцветию культур, но мне кажется, будь на земле единый язык, культура от этого не обеднела бы. Ведь на нее в первую очередь влияет не сам язык, а место проживания и характер народа. Где-то один раз в сто лет снег выпадает. Где-то по девять месяцев лежит. Представь, что якуты и французы стали говорить на одном языке. Не станут же от этого в Якутии, как во Франции, проводить соревнования по катанию бочек с вином, а французы устраивать скачки на оленях. У них разные условия жизни и разные традиции.

— Я об этом не задумывался. Мысль занятная.

— Для благополучия общества важно, чтобы все человечество в целом, и каждый из нас в отдельности, жили в любви друг к другу и по совести, как мы уже говорили — с Богом в сердце. Жизнь, потраченная на удовлетворение только телесных потребностей, без духовности, без идеалов, без высоких стремлений — это низшая, не достойная человека форма жизни. Она не может дать человеку счастья.

— А что по-вашему есть счастье?

Илларион, разглаживая волнистую бороду, слегка задумался:

— Счастье для каждого возраста разное. Для малыша это мама и папа. А для зрелого человека основой для счастья является любовь, гармония в душе и путь к Богу.

— Не все знают, как найти этот путь. Путей-то много, можно ошибиться.

— Отвечу притчей. Один человек пришел к апостолу и попросил:

— Мне чужда мирская суета, помоги, укажи путь к Богу.

Апостол в свою очередь спросил:

— Скажи, а кого ты любишь?

— Ты меня не понял. Я не обычный человек. Мне чуждо все земное. Подскажи, где он, путь к Богу?

Апостол задумался и ответил:

— Иди и полюби кого-нибудь.

— Мудрая, поучительная притча. Вот вы, батюшка, со мной, как с ровней, а ведь я недостоин такого отношения. Смертный грех на мне — грех прелюбодеяния. Помимо того, повинен в смерти ажно шестерых людей. Это терзает мою душу, не дает покоя.

— Прелюбодеяние — смертный грех, но для Господа важно, что ты это осознаешь и страдаешь. Покаянием и молитвами возможно отчасти искупить его.

Корней всегда с большим интересом слушал рассуждения, проповеди священника, и порой ему становилось даже неловко от того, что тот доверяет ему самые сокровенные мысли:

— Мне непонятно, для чего сотни, а может, и тысячи пастырей арестованы. Кто расстрелян и молится о нас в сонме новомучеников, кто, как я, в лагерях. А сколько церквей порушено! В иных городах ни одной не осталось!

Коммунизм — идеал социального устройства общества. Но коммунизм на безбожии — это ошибка. Катастрофическая ошибка! Чтобы построить истинный коммунизм, большевикам, наоборот, было бы крайне полезным привлечь духовенство в союзники и проповедовать через него религию любви, а не религию страха доносящих друг на друга граждан.

Опираясь на веру, намного легче было бы воспитать совершенного человека, ведь цели и православия, и коммунизма сходны. А большевики ввели запрет на церковь, чем у многих породили неприязнь к власти. Народ приучается к тому, что не грешно обманывать, обкрадывать, а крестить детей да молиться все равно тайно продолжает. Удивительно, что большевики не понимают этой очевидной истины!

— Как верно все, что вы, отец Илларион, говорите, — изумлялся Корней.

— Душа ведь болит от творящейся жестокости. Никогда не сделать добро дурными средствами. Так и нынешний строй, хоть и объявил благие цели, используя для их осуществления насилие, превращается во зло для народа. Если, к примеру, ты хочешь, чтобы в соседней деревне жили справно, ты же не будешь для этого красть у своего соседа. Или, проще говоря, нельзя осчастливить дальних, делая несчастными ближних. Впрочем, сейчас точнее будет сказать «нельзя сделать счастливыми левых, делая несчастными правых».

Для меня удивительно то, что верхи никак не поймут, что без этической, нравственной основы немыслима нормальная экономика и невозможно хозяйственное процветание. Власть, не осознающая этого, обречена.

Беседы с батюшкой пробуждали мысль, были глотком свежего воздуха, но летом 1942 года того неожиданно освободили и вернули на службу в своем приходе: оказавшись в критической ситуации, власти признали, что церковь в борьбе с фашизмом может стать мощным подспорьем, война на время примирила их.

В один из вечеров сам отец Илларион задал Корнею давно волновавший его вопрос:

— Как полагаешь, почему ваши общины устойчивей и сильнее наших сельских, тем паче городских приходов?

Корней был польщен таким уважительным отношением к одноверцам:

— Думаю, от того, что живем мы сообща, единой семьей. В ваших же казенных деревнях все делается только по распоряжению начальства: скажут — сделают, не скажут — так и будут на скамейках сидеть. Наши общины объединяют общие заботы, любимая часовня и духовное пение, а деревенских и городских — всегубительная винная лавка да лаяние матерное.

— Что правда, то правда. Да и сами мы, церковники, чего уж скрывать, измельчали. Признаюсь: в страхе живем, отчего порой невозможно оказать противодействие несправедливости и злу. Службы превращаются в формальность, лишенную воспитательной силы.

* * *

В их бараке жила еще одна примечательная личность — тихий, чистоплотный татарин по имени Шамиль. Он тоже не скрывал того, что верующий. Только веровал он и молился Аллаху и пророку его Мухаммеду. Место у него было на втором ярусе над Корнеем. Он ни с кем не вступал в разговоры, всегда безмолвствовал, непонятно было — занят ли он своими мыслями или слушает, о чем говорят другие.

Отец Илларион, беседуя с Корнеем, порой с опаской поглядывал на молчальника и, на всякий случай, понижал мощь голоса.

Когда батюшку освободили, мусульманин посмотрел на Корнея и молча кивнул на освободившиеся нары: можно, мол? Тот также молча кивнул в знак согласия. Так началась их малоречивая дружба. То Шамиль подарит соседу искусно вырезанную из дерева зверушку или возьмет да отремонтирует ему прохудившуюся обувку, то Корней угостит соседа кедровыми орехами или даст какие травы для поправки здоровья. И оба все это молчком, с доброй улыбкой, приложив руку к сердцу.

Лишь однажды, ночью, когда Корней дежурил по бараку истопником, Шамиль вдруг подошел к печке, когда он закладывал в нее сырые, чтобы дольше горели, поленья, и зашептал:

— Я тоже думаю, что Всевышний для всех людей один. Христос — сын Бога, а Мухаммед — пророк, вещающий от имени Бога. Он был честным, трудолюбивым и милосердным человеком. Много лет ходил в горы молиться в одиночестве. И Всевышний возлюбил его и стал говорить ему, как нужно жить людям. Чтобы сделать доступнее своему народу то, что слышал, Мухаммед написал суры. Вы говорили, у каждого народа свой язык. Так же и с религиями. Но Аллах один, пути только разные. Наш, я думаю, проще и понятней.

Шамиль взял щепку и острым концом обозначил на земле две точки: «Мы — тут. Вы — тут». Потом обозначил еще одну: «Аллах, по-вашему Бог, — тут». Далее он провел две прямые: «Ислам ведет к Всевышнему так, православие — так. Пути разные, а цель одна, мы — братья…»

* * *

Летом 1953 года поседевшего Корнея за примерное поведение, по случаю большой амнистии, за 8 лет до окончания срока, освободили.

ПОИСКИ БЕЛОВОДЬЯ

Весть о том, что безбожники по ненамеренной подсказке Горбуна нашли богатую залежь самородного золота, сильно обеспокоила скитников.

— Не ровен час, нагрянут, да не три человека, а поболе. Жить бок о бок со скоблеными да терпеть их безбожные порядки неможно помыслить! — говорили они.

В умах старолюбцев ожила давняя мечта о легендарной стране Беловодии с мудрыми и благочестивыми наставниками, где пребывает без притеснений прародительская вера. Сколько уж поколений русских ищет эту обетованную землю, да никак не могут выйти на ее след. Искали и в Тибете и на Японских островах, но безрезультатно.

«А вдруг эта приветливая потаенная страна где-то в наших глухоманных крепях сокрыта?» Эта мысль все чаще и чаще приходила на ум варлаамовцам.

— Табашники теперича нас в покое не оставют. Надо чтой-то делать. Вона, сколь раз на своих эропланах прилетали, не к добру то, — пробубнил на очередном соборе неугомонный дед Тихон.

— Верно говоришь! Может статься, что скоро жизни покойной во Впадине конец придет. Надобно, пока не поздно, новое место для скита подыскивать, — поддержал его Дормидонт.

— Во-во! Небось у них уж и слух прошел, что тута злато повсюду. Как понаедут тыщи скобленых, такой шабаш устроют, што сами побежим отселя куда глаза глядят! — осмелел, почувствовав поддержку, Тихон.

— А я не согласный! Оглянитесь вокруг! Где такую лепоту еще сыщешь? Может, именно здесь и есть та самая страна Беловодье, да мы о том не ведаем, — возразил не любивший перемен Матвей.

После бурных споров все же сошлись на том, что на всякий случай следует-таки отправить людей для поиска запасного пристанища.

— В какой стороне искать-то будем? — сразу перешел к делу дед Тихон.

Вспомнив рассказы старушки-эвенкийки из стойбища жены, Елисей предложил идти на север. По преданиям, где-то там, за беловерхими хребтами, спрятаны Теплые горы, на которых земля даже зимой не замерзает. Демьян загорелся. Шаманы на посещение тех мест запрет наложили, потому как там обитает могущественный Горный дух. Зашедшего к нему человека он лишает памяти и оставляет в тех горах. Со временем пленник обрастает шерстью и превращается в зверя.

Демьян загорелся:

— Вот бы сыскать те Палестины!

— Край тамошний, может, и зело теплый, но зачем нам добровольно в беспамятство впадать и обличье зверя принимать? Я не согласный. Надо в других местах искать, — опять заволновался Матвей.

— Так ведь Горный дух только над идолопоклонниками власть имеет, а мы, православные, под защитой Владыки нашего находимся. Молитвой и крестным знамением от любых духов оборонимся, — успокоил Григорий.

— Давайте лучше построим большие лодки и на них через океан в Русскую Америку подадимся. Там, говорят, наш брат издавна хоронится. И воля там без притеснения, и земли богатые, — неожиданно предложил Дормидонт.

— Звучит заманчиво, но это не для нас. Нам из матушки России никак. Верно говорю? — обратился наставник к братии.

— Верно, верно, — поддержал собор.

В итоге предложение Елисея поискать Теплые горы на севере все же одобрили, и вдобавок наметили еще два маршрута на восток, в сторону Ламского моря, к местам, прежде не посещаемым. Определились и с ходоками. На Теплые горы назначили Елисея с Изосимом.

* * *

Центральный хребет, преграждавший путь на север, был таким высоким, что его снежные пики, казалось, доставали звезд.

На второй день пути дед с внуком взошли на остро заточенный водораздельный гребень. В некоторых местах его можно было оседлать, свесив ноги на обе стороны.

Отсюда им открылась потрясающая панорама, состоящая из величественных нагромождений отрогов, мрачных клыкастых пиков, местами припудренных снегом и разделенных ребристой насечкой ледников.

Горы! Красота, застывшая в камне! Казалось бы, нет в этих неприступных изломах, уступах, расщелинах никаких закономерностей и пропорций. Один хаос. Но каков хаос! Сколько в нем неукротимого величия и непостижимой гармонии. Среди всего земного, пожалуй, именно в горах заключена высшая степень совершенства творений Создателя!

— Где-то там прячется наше Беловодье, — убежденно заявил вдруг Елисей. Отчего у него появилась такая уверенность, он и сам не знал.

Любовались скитники красотой гор недолго. С востока надвигалась серая армада всклокоченных туч. Уткнувшись в белоснежные пики, она замедлила свое движение и стала проседать ко дну ущелья. Вскоре все потонуло в холодном тумане. Путникам даже в оленьих куртках стало зябко. Спуск в долину из-за коварной текучести курумника и почти нулевой видимости оказался опасней и утомительней подъема. Внизу тумана, к счастью, не было. Прыгая по выступающим из воды камням, скитники переправились через бурный поток, вырывавшийся из-под тающих ледников. Потом в течение нескольких часов протискиваясь между расщелин, заваленных шершавыми зеленоватыми глыбами, искали проход в скалистом хребте. Он, хотя и был значительно ниже первого, а потому и бесснежным, на деле представлял собой сплошную неприступную стену.

Умаявшись, ходоки устроились отдохнуть среди огромных валунов, напоминающих семейство свернувшихся калачиком медведей. На вертикальной поверхности одного из них они разглядели выдолбленные рукой человека замысловатые узоры из спиралей и волнистых линий. Сплетаясь, они образовывали фигуру человека. Вокруг более мелкие изображения птиц, оленей, медведя, рыб и лодок с людьми. По нижнему краю какие-то загадочные знаки. На соседнем валуне — десятки изображений оленей. Почти все в стремительном беге. Удивило изображение животных с длинным, до земли, носом.

Пока увлеченно разглядывали все эти рисунки, из-за нагромождений скал выбежали бородатые крутороги и, с разбегу запрыгнув на высокий уступ, исчезли, словно растворились в гранитной стене. Вскарабкавшись следом, скитники обнаружили скрытую от взора узкую щель.

— Пошли за ними, — скомандовал дед.

Первые саженей десять дались с трудом — больно тесным оказался проход. По клочьям шерсти, оставленным на щербатых выступах, было понятно, что и баранам здесь непросто протискиваться. К счастью, дальше щель расширялась. Однако идти стало еще трудней — тропа круто устремилась вверх. Но не только крутизна осложняла движение. Путников сильно напрягало то, что, отдаляясь от противоположной стены, она теперь как бы нависала над трещиной — оступишься и полетишь в пропасть. Тем не менее еще до захода солнца им удалось добраться до перевальной седловины и спуститься на базальтовое плато, сплошь покрытое цирками. Оно было довольно ровным и упиралось в очередной поперечный хребет, тянущийся, как и все остальные, с востока на запад. Переночевав у худосочного, из-за нехватки дров, костерка, разведчики пошли четко на север. Елисей с беспокойством поглядывал на высокую, медленно надвигающуюся стену. Она была иссечена рубцами и трещинами, забитыми в изголовье льдом, а водораздельный гребень представлял собой нагромождение шпилей самых неожиданных форм. С каждым часом приближаясь, стена росла и казалась все неприступней.

Следующую ночь провели у подножия хребта, на пружинистом ковре кедрового стланика. От него исходил густой аромат молодой, разогретой солнцем хвои. Разглядывая утром высившуюся перед ними серую громадину, скитники задумались. Удастся ли перебраться, и что ждет их за ней?

На каменных скатах угадывались набитые за многие века бараньи тропы. По некоторым и сейчас двигались небольшие табунки в десять-пятнадцать голов. Особенно эффектно выглядели их точеные фигурки на гребнях, на фоне густо-синего неба.

Возле одинокой скалы-башни, которую снежные бараны использовали для отстоя, когда их преследовали волки, заметили взгорбленную глыбу — медведь! На этот раз настоящий. Люди затаились.

Зверь вразвалку ходил вокруг останца, деловито ворочая по плотной дерновине угловатые обломки, облепленные клочьями серой, под цвет скал, шерсти. Среди них белело несколько черепов, один с великолепными, желтоватого цвета, спиралевидными рогами. Не найдя ничего съестного, медведь побрел было к хребту, но внезапно замер бурым изваянием. Неуловимым движением развернувшись, присел и осторожно застелился по камням. Несколько раз замирал и вдруг со скоростью молнии метнулся в сторону рыжеватой, от высохшей травы, кочки, из-за которой предательски торчали уши зайца…

Не желая тревожить хозяина округи, дед с внуком терпеливо дождались окончания трапезы и вышли из укрытия, лишь когда насытившийся зверь побрел к ручью на водопой.

Большинство расщелин у подножия хребта были завалены конусами осыпей, состоящих из угловатых обломков, частично затянутых кедровым стлаником. Взбираться по этим кучам было несложно, но опасно, поскольку некоторые камни лежали неустойчиво и порой пугающе покачивались под ногами. Худенький, ловкий Изосим, шедший все время за дедом, здесь быстро обошел его. Елисею все трудней было поспевать за внуком. В одном месте он не устоял на шатком обломке и, падая, угодил ногой в расщелину. Изосим обернулся на непроизвольный вскрик деда. Среди шершавых глыб виднелся лишь его картуз. Внук подскочил и помог освободить зажатую ногу.

— Больно?

— Терпимо. Зашиб малость. Счас, вотру слюну, сотворю молитву, и все пройдет.

И впрямь, после этих немудрящих действий боль отпустила. Нога лишь чуть ныла, но идти Елисей мог, только опираясь на посох и плечо внука. Так они доковыляли до безветренного пятачка со студеным родничком, бьющим из-под скалы. Здесь и заночевали. Ступня к утру распухла и посинела. Наступать на нее Елисей не мог. Было очевидно, что ему необходимо пару дней полежать. Чтобы не терять время зря, дед предложил Изосиму попробовать перебраться через стену одному.

— Пока я не ходячий, разведаешь, есть ли проход и что там дальше. За меня не беспокойся. Воды хоть залейся, харчей в достатке — на дня три можешь смело рассчитывать. Токо гляди, поосторожней, без нужды не рискуй, — напутствовал он внука.

Пройдя между испятнанных лишайниками скал, за которыми Изосим надеялся найти доступный перевал — туда стекались хорошо набитые звериные тропы, он увидел под нависающим карнизом черную дыру. Поднялся к ней на одном дыхании. Это была пещера. Пол у входа был завален громадными глыбами когда-то рухнувшего свода. В слабом свете угадывались сводчатые арки, уходящие в таинственный мрак. Изосим осторожно, шаг за шагом стал углубляться в черноту. Шаги гулко отзывались в пустоте. Уже после первого поворота парнишке пришлось достать из котомки несколько завитков бересты, и, запалив один, насадить его на кончик посоха.

Каменный коридор привел в расширяющийся грот. С его свода свешивались беловатые сталактиты. С самого длинного изредка срывались капли. Справа у стены лежала куча веток кедрового стланика вперемежку с клочьями бурой шерсти — медвежье лежбище.

После грота коридор уходил вниз. Поскольку оставалось всего два берестяных свитка, Изосим собрался повернуть обратно, но ему показалось, что впереди забрезжил свет. Паренек завел чадящий завиток за спину — точно, посветлело! Пройдя еще немного, он вышел из пещеры и оказался на каменистом склоне, с противоположной стороны каменной стены. Его взору открылась котловина, со всех сторон окруженная почти отвесными горами. Ее округлое дно имело в поперечнике верст семь и рассекалось на неровные зеленые ломти двумя речушками, сбегавшими со склонов гор в озерцо. Посреди котловины над кудряшками деревьев высился абсолютно черный холм. Он привлек внимание Изосима не столько необычностью цвета, сколько своей формой: полушарие диаметром саженей пятьдесят.

На лугах, разделенных перелесками, россыпью зерен смотрелись табунки оленей, лосей. К местам их водопоя вели выбитые до земли тропы.

— Так вот какова она — запретная страна! — с восторгом прошептал парнишка.

КУПОЛ

Воспользовавшись одной из троп (звери, похоже, регулярно пользовались этим проходом), Изосим довольно легко спустился на дно котловины. Здесь силы вдруг покинули его — видно, сказалось напряжение предыдущих дней. Толком даже не оглядевшись, он прилег на траву в тени березы.

Сквозь убаюкивающие волны дремы парнишка видел, как кто-то идет к нему издалека, и до его слуха стал доноситься голос. Ему показалось, что он проснулся будто от толчка и увидел напротив себя человека, как две капли воды похожего на него самого.

— Здравствуй, Изосим. Я — дух окрестных гор — Сибирич, — произнес тот, не шевеля губами.

От двойника исходило приятное тепло. Безостановочно крестясь, бормоча: «Господи Исусе Христе, Сын Божий, помилуй мя грешного», — Изосим сел.

Незнакомец же, не обращая внимания на его испуг, продолжал:

— Я тебе не причиню вреда. Прошу только внимательно выслушать.

Обо мне рассказывают разные легенды. О том, что я лишаю людей памяти и превращаю в зверей, ты уже слышал. На самом деле, это не так. Люди, пришедшие сюда, не захотели выслушать меня и помимо моей воли потеряли память — так устроена защита Купола. Эти несчастные не смогли найти дорогу обратно.

Если ты выслушаешь меня и постараешься постичь суть сказанного, с тобой ничего подобного не случится. Ты готов?

Изосим машинально кивнул.

— Центральная часть этой древней котловины накрыта, по воле единого Творца мира, прочным, непробиваемым сводом, как я уже поминал — Куполом. Его макушку ты видел. Там моя обитель. Под его защитой протекает, недоступная вашим взорам, жизнь. Я являюсь наместником Творца на этой территории и подвластен Ему и Главному Горному Духу, живущему на Тибете, там, где находится пуповина Земли — место прямого общения с Творцом. Вы то место именуете Шамбалой.

По окончании Периода, через каждый миллион лет, мы собираемся у Главного Духа на Отчет и Наставление. Не удивляйся — да, каждые миллион лет! Дело в том, что мы с вами живем в разных масштабах Времени. Для вас миллион — это вечность, а для нас — это просто один год.

Мир устроен так, что время течет для всех с разной скоростью. И только мы, горные духи, наделены Творцом способностью при необходимости перестраивать ее под свои нужды. Вот сейчас, чтобы общаться с тобой, мне пришлось увеличить ее в миллион раз — сравнять с вашей. Не сделай я этого, мы не смогли бы слышать и видеть друг друга. Вы живете невероятно быстро — в одной минуте нашей жизни умещается два года вашей.

Кстати, человек в критических ситуациях тоже способен замедлять течение времени, правда, бессознательно. В таких случаях даже краткий миг его жизни заметно растягивается, благодаря тому, что человеческий мозг приобретает способность пропускать через себя огромный объем информации. А вот ускорять течение времени люди не могут. Впрочем, никто из вас и не заметил бы существование подобного индивида — ваш глаз не в состоянии фиксировать такие молниеносные перемещения. Кстати, вот тебе один из вариантов человека-невидимки.

Изосим, я понимаю, все это сложно сразу осознать. Попробую объяснить на примере из вашей жизни. Как думаешь, почему в детстве время течет медленно, а к старости его бег катастрофически ускоряется? — Сибирич сделал выжидательную паузу. — Не знаешь? Да потому, что происходящее в детстве — все вновь, все впервые. Благодаря этому объем усваиваемой «чистым» мозгом информации за единицу времени несравненно больше, чем в старости, когда переполненный мозг начинает воспринимать ее дозировано.

Короче говоря, время — это те мгновения, которые остаются в памяти. Как думаешь, почему годы пролетают быстро, а дни тянутся медленно?

— Не знаю, — произнес Изосим.

— Это же так просто: то, что произошло недавно помнишь в деталях, а то, что было год назад, уже стерлось — информации осталось крохи. Чем больше хранимой мозгом информации, тем длиннее жизнь. У человека, прожившего все годы на одном месте и занимавшегося одним делом, из-за малого объема информации она значительно короче, чем у человека, который много ездил, много повидал. На сегодня, думаю, достаточно.

Изосим открыл глаза, огляделся. Рядом никого. «Приснится же такое», — подумал паренек и достал из котомки мясо вяленого гуся, чтобы подкрепиться, но на него, непонятно отчего, вновь навалилась дрема… он уснул…

* * *

— Изосим! Это опять я — Сибирич. Продолжу посвящение тебя в Знание.

Главный Горный Дух поручил мне с особой тщательностью охранять первозданную чистоту вверенной мне территории и заселить надежными людьми Впадину, избранную Исусом Христом местом второго Пришествия на Землю.

Я готовил для этой цели общину Пещерного скита, но те стали слабеть в вере и допускать тяжкие прегрешения. Не вняли они и трем предостережениям. Пришлось отправить их на Божий суд. Когда искал замену, обнаружил твоих предков, живущих в Забайкальском скиту на самой окраине моей Территории. Пригляделся и уверовал — достойный народ. А чтобы побудить их к переселению, устроил конфликт с казаками. Когда же и вы вдруг стали слабеть в вере, вызвал землетрясение, следом затоп. Ваш наставник Григорий — человек! Не за наказание их воспринял, а за испытания. Правда, твой отец своей нестойкостью к бесовским козням чуть было не лишил вас моей благосклонности. Но вы верно повели себя — изгнали отступника из общины.

Время возвращения Исуса на Землю близко, а до того дня вам предстоит исполнить одно очень важное дело. Верю, не осрамитесь. Теперь о сути. Во Впадине, в пещерах, хранится в Ларе прядь Его волос. Только прикоснувшись к ней Христос обретет земную плоть.

Куда явится Сын Божий, вы увидите на Пластине. Она лежит в каменной нише на Ларе. Вам надлежит тот Ларь с прядью перенести на указанное место. Если ко времени не поспеете, Сын Божий в этот цикл не сможет вернуться на Землю. А следующая такая возможность у Него появится только через две с лишним тысячи лет.

Пластину себе оставьте. Она впоследствии будет служить сначала вам, а потом и всему человечеству источником неискаженной правды о мире.

Изосим, ты в ответе за успех миссии. Не подведи.

Когда скитник вновь открыл глаза, ему показалось, что окружавший его лес прибрел необычный розовый цвет. В голове же творился совершенный сумбур: он уже не мог отличить, что ему снится, а что вправду происходит.

Паренек огляделся. От черного купола, находящегося в полуверсте от него, действительно исходили красные волны. Изливаясь из макушки, они устремлялись к склонам кратера и, отразившись от них, побледневшей волной возвращались обратно. Насыщаясь, красная мгла запульсировала длинными, яркими лучами, переплетающимися в затейливые узоры. Из мест их пересечений во все стороны разбегались трепещущие струйки помельче. Вскоре Изосима обвили мириады светящихся лент, нитей. Некоторые из них бесшумно затекали на одежду, лизали руки, лицо, волосы. Свечение усиливалось, и вскоре все пространство заполыхало многоструйным пурпурным огнем. На землю ступишь — вспыхивает четкий светящийся след. Казалось, будто все вокруг раскалилось до предела, а прикоснешься — как обычно. Струящаяся мгла настолько сгустилась, что невозможно стало различить пальцев вытянутой руки.

Ошалевший Изосим побрел, не понимая, куда и зачем. Ему уже казалось, что он не идет, а плывет в громадном котле, наполненном чьей-то кровью. Скитник не ведал, что приближается к высокому обрыву. Сделав роковой шаг, он полетел вниз…

Очнулся на ленте крупного галечника. Прямо над головой висел пласт белесого тумана. Послышался приближающийся скрежет окатышей под ногами кого-то тяжелого, мощного. Вскоре проступили мутные силуэты лосихи с лосенком. На лежащего человека они не обратили внимания. Прошли мимо так, словно лежало не живое существо, а бревно, каких полно по берегам.

С плеском зайдя в речушку, животные долго шумно цедили воду и, перейдя на противоположный берег, скрылись в белой завесе.

Изосим растер ушибленные о камни ноги, бока размял суставы и поднялся.

«Как я здесь очутился? Красное свечение возникло когда лежал под березой, — вспоминал он. — Если там заснул, то как оказался у речки?»

Размышляя так, парнишка взобрался на береговую террасу и совсем близко увидел черную сферу.

«Какая гладкая и блестящая!» — с восхищением подумал он.

Паренек протянул руку чтобы погладить ее, но наткнулся на невидимую стену. До Купола был один шаг, но сделать его он не мог — «стена» не пускала.

Изосим вернулся на косу. Солнце уже иссушило туман. Вокруг царила такая безмятежность, а с неба лилось такое лучезарное сияние, что на душу скитника легла редкая благодать. Невольно подумалось:

«Господи, лепота-то какая! Оказывается и в самом деле существуют места благостней нашей Впадины. Эх, деда нет! Он бы сразу определил Беловодье это али нет. Ежели Беловодье, то-то радости будет!»

— Ты прав, лучшего места для жизни не сыскать, но до исполнения миссии тебе и вашей общине нельзя покидать Впадину, — услышал он знакомый голос. Тебе следовало прийти сюда, чтобы узнать о миссии и получить канал доступа ко мне на случай крайней необходимости. Для этого тебе будет дарована способность видеть и чувствовать скрытое от других. Таких людей у вас именуют пророками. — Немного помолчав, Горный дух продолжил:

— Как ты знаешь, Господь поселяет в людских душах при рождении милосердие, целомудрие, чистоту. Чем светлее мысли и чувства людей, тем мощней поле добра, любви в обществе. Но и диавол тоже силен. К сожалению, людей, чья совесть отравлена жаждой к накопительству, алчностью, завистью, злобой, становится все больше.

Зная, что человечество встало на путь саморазрушения, Спаситель хочет явиться на землю для того, чтобы вновь смиренно принять на себя все грехи людские. И через свои страдания еще раз очистить людей от скверны, дать им силы для духовного возрождения. Задача трудная и только Сыну Бога посильная. Если мы не поможем Ему вернуться, то гибель цивилизации неминуема.

«Об этом наставник нам каждодневно в проповедях поминает. Не приведи Господь дожить до таких времен!» — пронеслось в голове у Изосима.

— Тебя не испугала красная мгла? Это я, на всякий случай, почистил Купол от бесов, которые могли проникнуть сюда по твоим следам, и тебя тоже почистил. Красный свет стирает все греховное. В других местах Территории я не могу чистить, а здесь удается, за счет энергии, накопленной Куполом.

— Сибирич, вам миллионы лет. Значит, вы зрели сотворение гор? Я их очень люблю. Их так много и все разные так хочется знать, как они появились, расскажите.

— Да, людской век столь краток, что вы не можете видеть, как все происходит, как возникают и исчезают огромные горные системы. Они ведь тоже живые, как и все на этой земле. Для вас горы незыблемы. Мы же наблюдаем это так же, как вы восход солнца или полет облаков.

Попробую объяснить, как это происходит. Земной покров находится в постоянном движении. Континенты — это как гигантские льдины, плавающие по воде. При столкновениях на них возникают бугристые складки и шрамы — это один тип гор. Второй тип образуется при выбросе Землей отходов.

Но и горы не вечны. Одни, дряхлея, рассыпаются в песок, другие уходят под воду, с любопытством выглядывая из нее скалистыми островками, или тонут целиком.

Кстати, на этой Территории горы растут и поныне. Каньоны становятся все глубже, а вершины все выше и круче. Их «мускулатура» наливается гранитной мощью, становясь все тверже и прочней.

— Сибирич, а зачем поделили Землю на Территории и на каждой свой наместник? Неужто могущественный Главный Дух не в состоянии сам управлять земным хозяйством?

— Земля слишком велика для этого. Все имеет предел. Река когда-то должна впасть в океан. Дождь не может лить бесконечно. Звери метят пределы своих владений и следят, чтоб чужак не нарушал их. Иначе нельзя, так устроен мир. Поэтому Создатель разделил Землю на Территории. И это очень мудро — так за хозяйством легче присматривать.

— Если все имеет свои пределы, выходит и добро должно иметь предел?

— Конечно, ибо выходя из своих пределов, добро перерождается в зло. Не веришь? Вот, к примеру, родители, желая тебе добра, делают всю работу по хозяйству сами. И что в итоге? Ты вырастешь лентяем и неумехой. Это добро, перешедшее для тебя в зло.

— Наш наставник в проповеди о добре говорил, что иной человек, сделав добро, в ответ ждет благодарности. И это уже не добро, а корысть.

— Разумеется! Добро надо делать просто так, естественно, как дыхание. Ведь Господь не требует за воздух, которым мы дышим всю жизнь, благодарности и любви. Так и мы не должны требовать ее за творимые нами добрые дела. Та радость, что получаешь, творя добро, уже награда.

— А зло имеет предел?

— Имеет, но у зла предел иной. Достигнув его, оно превращается, к сожалению, не в добро, а в свою крайнюю степень — Конец Света. Наша общая задача не допустить этого.

После этих слов веки скитника опять сомкнулись от навалившейся тяжести.

Проснулся Изосим отдохнувшим и посвежевшим. Открыв глаза, очень удивился тому, что над ним по-прежнему заговорщицки перемигиваются звезды. Он так и не понял, сколько проспал: час, или два, или целые сутки, а может быть, и больше.

* * *

Изосим испытывал двойственные чувства. Если посетившие его необычные видения всего лишь сон, то для чего они ему были ниспосланы? Если же это не сновидения, а явь, то как исполнить полученные указания? Может, и в самом деле — на него возложена Миссия! Эта мысль настолько окрыляла его, что он не взошел, а буквально взлетел на хребет, прыгая, дабы спрямить дорогу, прямо по макушкам валунов.

Вскоре он с удивлением стал замечать, что приобрел способность осязать не только новые запахи, но и понимать смысл доносившихся со всех сторон звуков. Парнишка даже струхнул, но потом решил, что так и должно быть. Изосим слышал, как скитальцы-ветры свистом и воем наперебой рассказывали своим радушным приятелям горным пикам о последних новостях в мире. Ничто не могло укрыться от их любопытных взоров. Всех потрясло сообщение Восточного циклона о том, что посреди Тихого океана рождается огромная огнедышащая гора, с вершины которой стекают красные реки. Он рассказал, что пока он пробивался сюда, по пути отправил в морскую пучину большой корабль, а шлюпки, в которых спасалась команда, пожалел, не стал топить.

Горы, с наслаждением поглощая диковинные заморские ароматы, восторгались подвигом отважного путешественника и вздыхали от того что сами не могут странствовать по белому свету. Что увидишь, сидя веками на одном месте?!

— Говорят, на нашей Территории Горный Дух какую-то важную встречу готовит. Как бы разведать про нее. Тогда и про нас на всех Территориях заговорят.

— А я знаю, кто посвящен в эту тайну, — хвастливо пропищал ветерок Проныра, но тут же исчез и больше никто его не видел и не слышал. Горы, не узнав обещанной тайны, огорченно загудели.

Дед встретил внука совершенно здоровым.

— Спаси Бог, радость моя. Я, кажись, чуток вздремнул. А ты что, не ходил за хребет?

— Как не ходил?! — оторопел Изосим, в голове которого опять закрутились вопросы: «Что это было — сон или явь?» — Вроде, сходил и, как видишь, вернулся… Там такого повидал и наслушался — не поверишь.

— Ты что-то мудрено отвечаешь. Говори толком!

— Расскажу по порядку, а потом обсудим… За этим хребтом находится глубокая котловина. Человеку и всякому зверю для жизни благодатная, но с причудами…

Изосим подробно поведал о видениях, о Сибириче, о красном сиянии.

Дед задумался:

— То не он, а диавол тебя дурманил. Он с бесами на заманки горазды. А как войдут в доверительное расположение, так через искус в грех вводят. Вона, как твоего отца ловко спеленали. Вернемся в скит — Григорию обо всем поведаешь. Он поумней нас, быстро рассудит.

До Впадины ходоки по разведанной дороге добрались споро. Когда до скита оставалось совсем немного, поднялся сильный ветер. Тайга пугливо ежилась от его мощных порывов. Даже скалы вздрагивали под их натиском. Ветер был чем-то так встревожен, что переломал на склонах гор десятки деревьев. В его повторяющемся вое Изосиму слышалось одно и тоже — «Бедная Впадина, несчастный Елисей! …Бедная Впадина!»

«Что-то случится!» — подумал встревоженный Изосим. Он поделился с дедом:

— В вое ветра мне послышалось, что нехорошее что-то случится во Впадине и с тобой.

— Видать, диавол и впрямь помутил твой разум. Как ветер может говорить? Не вздумай молвить кому! Потешаться начнут — рехнулись мол.

В скит зашли в темноте. Наставника, на ночь глядя, не стали беспокоить. «Доложимся с утреца», — решил Елисей. Обмывшись после долгой дороги при свете волчьего солнышка в речке, легли спать.

ИЗВЕРЖЕНИЕ

На рассвете скитники ощутили неясное подрагивание почвы.

Неужто опять землетрясение?

Наблюдательная Дарья первой увидела, что из пещеры на вершине горы Шишка, где когда-то жил Горбун, бьет, как из под тяжелой крышки котла, сизый дым. Струя поднималась все выше и выше. Вдруг на глазах скитников макушка горы вспучилась, покрылась трещинами и, разваливаясь на куски, взлетела в воздух. Окрестности вздрогнули от громоподобного гула. Повалившие клубы черного дыма снизу отсвечивали красным. На Впадину посыпался град каменных бомб и комья раскаленной лавы. Воздух наполнился тошнотворными запахами, а по склону горы, выжигая все на своем пути, пополз огненный поток. Достигнув Ока, он стал со змеиным шипением падать в воду огромными тягучими шматками. Над озером поднялся столб пара.

— Сатана содержимое преисподни на нас изрыгает. Все как в священном писании. Неужто конец света? — в ужасе прошептала Дарья.

— Не каркай, — одернул сноху Елисей, и, сердито глянув на Изосима, сказал: — Пойду к наставнику — дело-то, похоже, не шуточное. А ты пока на подворье будь — камни все ближе падают. Поглядывай, кабы не запалило чего. Воду в ведрах держи наизготовку.

В это время тряхануло так, что земля под ногами заходила ходуном. Елисей перекрестился и припустил к дому Григория. Но не успел он пересечь проулок, как услышал нарастающий свист.

В это же время Изосим почувствовал, что надо немедленно действовать. В три прыжка нагнав деда, резко дернул его на себя. В тот же миг правую руку Елисея обожгло, раздался глухой стук, и снизу в их ноги ударила выброшенная раскаленной «бомбой» земля. Кровь, хлынувшая из ободранной до кости руки, обливая упавший камень, зашипела, как на плите.

Побелевший Елисей пробормотал:

— Изосим, то моя смерть была.

Только теперь дед почувствовал боль и стиснул пальцами руку ниже плеча. Пульсирующие струйки крови ослабли. Подбежали Демьян, Петр. Они усадили соседа на лавку. Дарья сдернула с веревки сушившуюся простыню. Перетянули руку, залепили рану комком голубой глины и замотали ее полотняной лентой. Пересиливая боль, дед сказал внуку:

— Бегом к Григорию и расскажи про свои видения все, без утайки.

Наставник с братией стояли посреди двора и, с тревогой поглядывая на разбушевавшуюся Шишку, решали что делать. Увидев Изосима в рубахе с пятнами крови, Григорий встревожился:

— Что случилось?

— Слава Богу, пронесло — деда чуть не прибила каменная градина. По руке полоснуло так, что мясо срезало.

— Скажи, что скоро буду.

— Деда велел мне безотлагательно важное сказать наедине.

— Погоди, сынок, — ответил наставник, и пересиливая гул извержения, прокричал так, чтобы все слышали. — Братья, каленые камни и сюда уж долетают. Надо срочно всех баб с детьми отправить к плотине — там безопасно. А самим у домов караулить! Как что упадет с Шишки, так сразу с водой туда. Давайте, действуйте!

Григорий повернулся к Изосиму:

— Так что у тебя, говори.

Выслушав сбивчивый рассказ, наставник сухо произнес:

— Мудреная история. Больше похожа на сказку, чем на правду. Пошли к деду.

Парнишка и сам сомневался — похоже, и впрямь вся эта чудь ему во сне привиделась. Больно уж неправдоподобны все эти странные беседы и происшествия. Хотя, как же тогда объяснить, то, что он стал слышать голос ветра? Но спорить не стал — пока лучше помалкивать, а то, чего доброго, и впрямь блаженным сочтут. Сибирич говорил, что вулкан — это чирей, через который грязь из Земли выходит. Получается, что Впадина сейчас очищается. Может, это подготовка к приходу Мессии?

Тут Изосим вдруг уверовал, что никакое Сибирич не наваждение, что все, что он говорил — правда и ему следует терпеливо ждать своего часа.

Извержение продолжалось, то стихая, то возобновляясь, весь день.

Ночь прошла спокойно. Возникающие во многих местах Впадины пожары гасила гроза. Удивительно было видеть, как навстречу слепящим зигзагам молний из горы вылетают раскаленные докрасна камни.

С утра Изосим не устоял, побежал посмотреть, что происходит на обезглавленной Шишке. Братишка Паша втихаря покрался следом. Изосим почувствовал его присутствие и строго крикнул прячущемуся за кустом сорванцу:

— Быстро домой!

Паренек, понуря голову, послушно повернулся, а Изосим зашагал дальше. Когда прошел полпути, вновь почувствовал, что брат где-то рядом. Точно, вон выглядывает из-за камня. Хотел отругать неслуха, но тот глядел с такой жалостливой мольбой в глазах, что только махнул обреченно — «иди уж», а про себя гордо отметил: «нашенская порода».

Склон обезглавленной Шишки, устланный остывшими каменными «бомбами», покрывали трещины, из которых сочился газ с запахом протухших яиц. По их кромкам образовался налет желтого цвета.

Чем ближе братья подходили к усеченной горе, тем горячее становилась почва под ногами и шире трещины. В глубине некоторых угадывалось красноватое мерцание. По дну ложбины, начинавшейся с того места, где прежде находился вход в пещеру Горбуна, с потрескиванием, напоминающим удары крупных капель дождя по листьям деревьев, медленно «текла» к Глухоманке сметано — образная, пышущая жаром масса. Вид ползущего огнедышащего потока завораживал.

Картина жутковатая, но ребята пересилив страх, бормоча «Господи, помилуй», стали отважно подниматься к истоку лавы. Жар становился все нестерпимее, ступни ног горели. Пришлось перебираться на соседний склон. Оттуда, наконец, увидели кратер, заполненный расплавленной массой, которая временами набухала и начинала исторгать огненные струи. Часть быстро каменеющих в воздухе «плевков» падало на склон горы, но уже не так далеко, как вчера. Переполнявшая чрево лава, стекая по ложбине вниз, медленно ползла через озеро, уже заполненное застывшей массой, мимо сгоревшей часовни, к Глухоманке. Там поток исчезал в клубах дыма от горящих деревьев и густого пара. То, что озеро исчезло, расстроило братьев больше всего — прежде они ловили в нем самых крупных сигов.

Паша вцепился в пояс Изосима и взирал на огнедышащий провал широко раскрытыми от ужаса глазами.

— Не бойся. Это гнойник — так Земля очищает себя от скопившейся гадости, — объяснил Изосим. — Давай спустимся к Глухоманке, посмотрим, что там творится.

Сойдя в ложбину, они пошли по ходу движения потрескивающей массы. Остывая, она покрывалась коркой, рассеченной зыбкими трещинами, мерцавшими одинокими огоньками. И чем дальше лава удалялась от своего истока, тем насыщеннее становились черно-бурые разводья, разделенные пунцовыми швами.

Вдруг Паша закачался, как пьяный и повалился на землю. Изосим тоже почувствовал небольшое головокружение и тошноту. Взвалив братишку на спину, он побежал подальше от вонючих выбросов. Достигнув травянистой террасы, он упал без сознания…

Очнулся от того что его рвало. После такой «очистки» сразу стало легче. Изосим попытался привести в чувство лежащего рядом Пашу, но тот уже не дышал.

— Сибирич, родненький, помоги, братец умирает! — прокричал он.

— Ты сам все можешь! — ответил кто-то внутри него. — Успокойся и послушай свой внутренний голос.

Изосим так хотел, чтобы брат задышал, что, набрав полные легкие воздуха, принялся, что было сил вдувать его Паше в рот. Вдувал, вдувал без устали, но безрезультатно. Не желая мириться с очевидным, он решил выдавить из него воздух и опять вдуть, для чего резко надавил на грудь. Вдруг Паша шевельнулся и, слава тебе, Господи! — судорожно вздохнул. Его тоже вырвало. Через некоторое время он, с помощью Изосима, сел и доверчиво прижался к нему. Слезы счастья покатились по их чумазым лицам…

После этого Изосим несколько раз водил на Шишку желающих посмотреть на преисподнюю. Кратер вулкана теперь чуть курился и из застывающей лавы лишь кое-где пробивались бесовские язычки пламени.

Взрослые, удостоверившись, что «бомбы» более не летят, к вулкану и окаменевшей реке проявляли чисто хозяйственный интерес. Их огорчало то, что из Глухоманки, где потеплела вода, ушла рыба: хариус забился в холодные боковые ключи, а таймень вообще исчез. Зато утки и гуси, когда пришла осень, и не подумали улетать. Так и остались в зиму — вода не замерзала, и они легко доставали корм со дна мелководных заводей.

Григорий, поначалу весьма смущенный раскрытием врат преисподни, или, как он по-ученому выразился — «извержением вулкана», со временем тоже успокоился и перестал с тревогой поглядывать на чадящую Шишку.

Еще одну пользу от появления вулкана выявили уже зимой: снег на его теплых склонах сразу таял и взошла молодая трава. Даже любимая всеми черемша. Особенно по нраву пришлось это оленям. В самую снежную пору, когда трудней всего копытить корм, Шишку покрыли тучные стада.

— Гляди-кась, сколь их набежало! Кабы земля не провалилась от эдакой прорвы, — ворчал довольный Демьян — главный добытчик мяса.

ПЕЩЕРНИКИ

Лайки в скиту появились давно. Елисей, пожив у эвенков, так приохотился к ним, что женившись на Оксиктокан, крещеной Ольгой, выпросил у Агирчи несколько щенков. С той поры собаки в скиту не переводились.

Самая многочисленная свора была у Демьяна. В ней каждый готов был не раздумывая, пожертвовать жизнью не только ради хозяина, но и всего, что имело к нему отношение.

Однако истинная любовь всегда ревнива. Поэтому псы не выносили, если хозяин слишком долго возился с другими собаками. Стараясь привлечь внимание к себе, они начинали лаять: «Гав, гав-гав! Хозяин, я, я самый верный друг! Я здесь!»

На ночь все собаки скита собирались в одну стаю возле ворот, справедливо полагая, что их главная обязанность — бдительная охрана входа в скит и, если они пропустят чужака, то могущественные, милующие и наказующие хозяева перестанут их кормить и ласкать.

По только им известной очередности, они неожиданно убегали в тайгу и так же неожиданно возвращались. Уходили, как правило, втроем, вчетвером: в компании веселее и ловчее гонять зверя. Подобные вылазки у псов были особенно популярны во время линьки гусей — в эту пору их ватаги пировали в прибрежных зарослях без предела.

Назревающее извержение собаки чуяли, и выли всю ночь. А когда оно началось, ушли вместе с детьми и женщинами на рыбацкий стан у плотины. По возвращении, кто на третий, а кто на четвертый день, отправились, как обычно, добывать мясо. Вместе с дружком Рыжим умчался и крепконогий Вольный. Они оба обожали гонять косых, но не столько из-за вкусного мяса, сколько ради удовольствия от самого процесса гона.

Больше всего зайцев водилось возле Пещер, куда сами скитники никогда не ходили. Забравшись в осинник, густо разросшийся после подъема воды в Глухоманке, лайки зацедили воздух, сортируя запахи, доносимые ветром и идущие от земли. Длинноухими пахло отовсюду, но надо было выловить самый свежий и осторожно двигаться по этой струе ему навстречу.

«А это что за звери?» — насторожились собаки. В сумрачном проеме одной из пещер шевелились два длинных беловатых силуэта.

«Да это же люди. Только без волос и раздетые», — смекнул Вольный и взглядом приказал Рыжему замереть. Притаившись, они стали наблюдать за чужаками. По тому, что на людях не было одежды, собаки догадались, что те после бани. Стоят, отдыхают. Но почему от них все-таки пахнет потом?

Люди тем временем исчезли во мраке пещеры.

Собаки сразу утратили к ним интерес и вернулись к любимому занятию: Вольный поднимал зайца и гнал лаем по кругу, а Рыжий атаковал из засады. Добыв двух косых, лайки успокоились и, отдышавшись, принялись, довольно повизгивая, лакомиться добычей у проема пещеры: из нее тянуло освежающей прохладой.

Опять показались голые люди и стали что-то ласково говорить им. Вольный не понимал смысла слов, но собачьим умом чувствовал — чужаки не опасны.

Он осторожно подошел к ним, обнюхал. Самый высокий протянул руку, чтобы погладить. Вольный не возражал. Подставив загривок, он замер и вскоре даже заскулил от удовольствия. Пес обожал такие мгновения, когда пальцы человека касались его шерсти, приятно массировали мускулы, а голос ворковал что-то нежное. Не часто выпадало ему подобное собачье счастье.

Тут уж не устоял, подбежал и расхрабрившийся Рыжий — тоже любитель поласкаться. Люди вскоре опять ушли, а собаки, подремав, поднялись в скалы, надеясь погонять снежных баранов. На большее рассчитывать не приходилось — больно ловкие твари. Только один раз им удалось добыть ягненка. «Помнишь, какое вкусное было у него мясо?!» — провизжал Рыжий. От этого напоминания пасть Вольного залило слюной, хотя совсем недавно до отвала наелся зайчатины.

Пробегав без толку по каменистым скатам, друзья спустились к гроту, втайне надеясь еще раз получить порцию ласк от голых людей. Те как будто поджидали их. Обрадовано загалдели, но из пещеры почему-то не выходили.

«Какие-то они странные. Двигаются осторожно, разговаривают между собой шепотом, только к ним, собакам, обращаются нормальным голосом. Зато как приятны их холодные пальцы», — на ходу обменивались впечатлениями собаки, подбегая к незнакомцам.

Развалившись на спине и раскинув лапы, они наслаждались ласками новых знакомых.

Самый высокий, почесав Вольного под мышками, приподнял его голову и одел что-то на шею. Еще раз погладил и, слегка подтолкнув, произнес хорошо понятное Вольному слово: «Домой!»

* * *

Напевая стихиры, Анфиса достирывала на деревянных мостках вымоченное в щелоке белье: била небольшим валиком до тех пор, пока с него не начинала бежать чистая вода. В это время на берег выбежала неразлучная парочка лаек и затрусила к воротам. Увидев хозяйскую дочь, Вольный свернул и, подбежав, лизнул языком ее лицо. Когда облепленный репейниками пес попытался сделать это еще раз, девушка оттолкнула его морду и заметила, как у того что-то блеснуло в шерсти на шее.

— Постой, постой! Что это к тебе там пристало?

Она притянула собаку и увидела золотой крест на цепочке.

— Вот те на! И тебя окрестили!

Анфиса рассказала о находке матери. Та мужу. Вскоре община загудела.

— Что за святотатство! Кто посмел такое? — негодовали скитники, но ни один не признал креста своим. Все в один голос утверждали: «Не нашенского скита тот крест, хотя и староверский».

Наконец, Демьян сообразил: поднес крест к носу Вольного и повелительно скомандовал: «След, Вольный! След!»

Умная лайка сразу поняла, что от нее требуют, и, отряхнувшись, понеслась, радостно взлаивая, в сторону Пещер. Демьян едва поспевал за ней. Собака бежала, то и дело оглядываясь — ведь за людьми надо присматривать: они так плохо слышат и видят.

Изосим, уловив зазвучавший в голове зов, сообразил, что приближается момент, о котором предупреждал Сибирич, и кинулся вдогонку.

Совершенно загнанный ходкой собакой Демьян, увидев, что они уже в двух шагах от запретной территории, скомандовал «Стоять» и сел у тропы отдышаться. Вольный заскулил, словно хотел сказать «Вставай, уже совсем близко» и подбежал к входу пещеры.

Глядя в ее зев, он кому-то приветственно залаял. Демьян повернул голову и, увидев в черном проеме белых призраков, размахивающих руками, потерял сознание.

Спешивший следом Изосим, вслушиваясь в голос собаки, отметил, что характер лая переменился. Он извещал: «Нашел, я нашел!» Парнишка кинулся прямо на голос. Вольный стоял в полутьме пещеры в окружении голых, с кожей молочного цвета, мужчин. На груди каждого висели крест и камень. Собака оглянулась на Изосима и пролаяла: «Вот они».

Пещерники по шуму шагов определили, что к ним идет человек. Когда молодой скитник вышел из-за деревьев, они увидели его силуэт. Яркое свечение, исходившее от него, свидетельствовало, что человек этот особый. Длинный, видимо, старший из них, сотворив уставные метания, поздоровался:

— Спаси Бог и помилуй. Мил человек, ты кто и откуда?

Говорил обнаженный неразборчиво, шамкая беззубой прорезью, но Изосим все понял.

— И вас спаси Бог и помилуй! Изосим — из Варлаамовского скита, что у Водопадов, — представился он.

— Нам такой неведом. Про дальние скиты за Синими горами слышали от родителей, а про ваш нет. Он старой веры али нового порядка?

— Тута все старой веры.

— Слава Богу, стало быть, одноверцы. А мы пещерники. Наши предки заселились сюда, по воле Божьей, более ста лет назад.

— Ежели вы старой веры, отчего скобленые?

— Мы не скоблимся. У дедов, говорят, прежде были волосы. Потом выпали, а у нас и вовсе не растут.

«Правдив был Сибирич в своих откровениях», — подумал Изосим, а вслух сказал:

— Мы полагали, что ваша община вся вымерла, ан нет, слава Богу, живы.

— Что с общиной нам неведомо. Мы ведь внуки тех, кого завалило на грибных полях в нижнем ярусе. Деды постепенно обвыклись жить в темноте, а нам иная жизнь и неведома. Только из устных преданий знали, что за каменными стенами светло и просторно. А нам хватает света от лучистых камешков, которых много в нашей подземной речке. От них свет не очень сильный, но нам хватает. Они у каждого на груди висят. По ним друг друга издали узнаем.

— А мне дед сказывал, что когда они во Впадину пришли, ваш Пещерный скит уже безлюден был. Схимник, указавший дорогу сюда, предупреждал, что зараза смертная всех извела.

— Может, так оно и было. Мы о том не ведаем.

— Отчего ж вы раньше не выходили, маялись во тьме?

— Не по своей-то воле. Когда переход на верхний ярус завалило, наши прародители, да и мы сами опосля прощупали каждую нишу, каждый отвод. Проход искали, да ни единой щелки не обнаружили. А недавно земля затряслась, и свершилось чудо — трещина по стене пошла.

Из нее другим воздухом засквозило. Когда она расширилась, смогли протиснуться.

— И что, все эти годы голышом жили?

— В пещере тепло. Это у вас, старики сказывали, бывает так холодно, что даже вода каменеет.

— Ну а питались-то чем?

— В основном грибами — растим в помете летучих мышей. И рыбой — по речке она два раза в год проходит. Если рыбы мало, мышей промышляем. Еще едим глину. Она — главное лакомство. Особенно любят ее дети. Лижут часами — до того хороша. Да, забыл представиться — Мефодий… Изосим, у нас к тебе большая просьба. Мы сами не можем выходить на свет, да и не видим почти. Отец мне перед смертью наказал, а ему еще дед, что коли Бог случай предоставит, сообщить одноверцам о том, что наверху, где-то над нами есть зеркало — Пластиной называется. Ежели в левое углубление той Пластины вложить камень, напитанный чудоподобным светом, оно явит откровение. А коли вложить в правое — возникнут живые картины. Камень тот хранится в Дальнем скиту, что за Синим хребтом.

У Изосима от этих слов сердце екнуло, он радостно воскликнул:

— Да это ж волшебный агат, что у нашего наставника под образами на полке лежит. Его мой тятя сыскал в брошенном скиту, как раз за Синими горами. Он уже тогда являл ему какие-то видения.

— Вот и славно, коли так. Теперь, даст Бог, все сладится, — облегченно выдохнул Мефодий и присел на камень. Переведя дух, он спохватился:

— Изосим, сходи к товарищу, он где-то там, на тропе лежит. Сотвори моление, разбуди от сна нечаянного.

Демьян очнулся при первых же словах молитвы. Внимательно выслушав рассказ парнишки, он улыбнулся:

— Вот те клюква! Я-то, дуралей, их за призраков принял. Верно говорят «у страха глаза велики». Пойдем, тоже хочу спознаться.

С любопытством оглядев нагих, безволосых людей, сидящих в сумраке пещеры, Демьян деловито осведомился:

— И много вас тут?

Пещерники стали что-то бубнить.

— Изосим, не разберу, че они лопочут?

— Говорят, что вы хороший человек. Их тут одиннадцать мужнего полу и девять женского, да малых десять. Почему-то одни мальчонки родились, ни одной девочки. В тревоге — а рожать-то кому?

— Спасибо, братцы, за доброе слово, а кому рожать у нас можа найдется. Изосим, давай-ка, пока солнце не закатилось, полазим по пещерам. Вона их тута сколь. Когда еще все осмотрим. Даст Бог, повезет, и ту смотрильную Пластину отыщем.

Как промолвил Демьян эти слова, так какая-то сила мягко, но ощутимо, почти толкая, повлекла Изосима к одному из лазов, зияющих на склоне. Перекрестясь, зашли в сумрачную прохладу. Каменный пол покрывал толстый слой высохшего помета и костей, среди которых выделялась громадная спираль рогов снежного барана. Глубже по стенам висели вниз головой гроздьями летучие мыши. С каждым шагом становилось все темней. Вокруг шуршали кожистые крылья потревоженных летунов. Демьян остановился:

— Ничего не видно. Надо вернуться, настрогать лучин.

Но Изосим не слышал — тянуло вперед словно магнитом. Для него тьмы не существовало. Демьян, потерявший напарника из виду, окликал его, но тот, будто глухой, шел и шел не останавливаясь, пока не очутился в небольшом сухом гроте. У его стен стояли каменные изваяния, искусно вытесанные мастером. Среди них выделялся бородатый старец, похоже, Николай Чудотворец. По этим чудесным статуям можно было понять, о чем тосковал, что любил безвестный ваятель.

Между ними, в стене, в просторной, вырубленной в виде арки нише, стояла тисненная по окладу, точь-в-точь, как обложки старопечатных книг, древняя чудотворная икона Божьей Матери «Всех скорбящих Радость». Гармоничность удлиненных, пластичных фигур святых на заднем плане, среди которых в центре стоял Спас Нерукотворный на Убрусе — любимец беспоповцев, создавали ощущение умиротворяющего покоя.

Рядом лежала серебристая пластина толщиной с вершок и размером полсажени на четверть. Осторожно подняв ее, Изосим увидел в углублении прозрачный, словно из родникового льда, небольшой Ларь, внутри которого светилась прядь волос.

Скитник пал на колени:

— Свершилось! Прости, Господи милосердный, за сомнения и неверие!

Со слезами умиления на глазах он воздел руки, и запел молитву во славу Христа Спасителя. Бьющая через край любовь к Сыну Бога заполнила все его существо.

Изосим понимал, что даже притронуться к Ларю без наставника и старцев общины не позволительно. Он положил пластину на место и повернул обратно.

На лицо, видимо, легла особая печать святости, потому как Демьян, увидев его, почтительно склонил голову. Вернувшись к ожидавшим их в полутьме грота одноверцам, скитники обрадовали их вестью, что Пластина с Ларем найдены, и в целости и сохранности пребывают в гроте.

Пещерники восхитились быстротой поиска.

— Не моя то заслуга — Провидение вело, — признался Изосим.

— Теперь надобно, не мешкая, обо всем наставнику поведать, а там, как он скажет. Полагаю, скоро вернемся со старцами, — важно добавил Демьян.

Григорий, выслушав взволнованный рассказ Демьяна, велел Ефимье позвать Изосима. Когда юноша вошел, он положил ему на голову тяжелую руку и проникновенно молвил:

— Прости за неверие. Знал, что изначально общине нашей уготована особая роль — об этом говорили все предвестники, но не ожидал, что выбор падет на столь младого отрока.

Изосим смущенно потупил взор. Выйдя, паренек почувствовал в груди прилив какой-то новой силы и пошел по проулку степенной походкой взрослого человека.

ЛАРЬ

На крестный ход отправились все обитатели скита, взяли даже младенцев. Люди испытывали великую радость: выходит, не зря их деды и отцы, столько страданий и испытаний стерпев, добирались сюда. Души скитников воспаряли от сознания, что и они причастны к столь важному, спасительному для человечества делу.

Облачались в наилучшее, праздничное. Осматривая, справно ли одеты ее дети, Дарья достала один из прадедовских поясков, тканый в елочку, и повязала его Изосиму так, чтобы висящие сбоку кисти оказались на уровне колен.

— Ты уже совсем взрослый, без внешнего пояса не пристало ходить.

Женщины надели вынутые на свет из бабкиных сундуков прародительские штопаные-перештопаные льняные рубахи небесной синевы с тугим сборчатым воротом, сверху сарафаны — в виде безрукавного платья, обшитые красным орнаментом и опять же традиционные тканые пояски. Поверх сарафана безрукавка на лямках. На головы водрузили кто многослойную шашмуру[138], кто кокошники из бархата, с жесткой основой (у кого что сохранилось), на шею — бусы. Девицы шли без платков, с косой, заплетенной прядями вверх. Мужики в светлых, с красным узорчатым шитьем по груди, косоворотках навыпуск, с цветными поясками и в темно-синих в полоску штанах. В руках каждого лестовки. Лица торжественны, глаза сияют.

Возглавлял шествие седовласый Григорий. За ним следовал Демьян со знаменитой, сотни лет всеми христианами почитаемой, чудом сохраненной и дошедшей до края земли Российской в своем первозданном виде, иконой «Умягчение Злых Сердец»[139]. На сумрачной, темно-коричневого тона доске с двойной опушью — узорочьем по полям, одухотворенный и смиренный лик Богородицы, при кажущейся простоте и лаконичности извода источал необыкновенное смирение, спокойствие и нежность.

Рядом торжественно шествовал Елисей с Уставом общины — толстенным фолиантом в кожаном, окованном медью переплете. За ними остальная братия, жены и дети.

Всю дорогу до пещерного скита пели духовные песни, в том числе полюбившиеся, Дарьей писанные:

Молодец ото сна подымается,

Утренней росой умывается,

Белым полотном утирается,

На восток Богу молится…

Не огонь горит, не смола кипит,

А горит-кипит ретиво сердце от веры.

Веры праведной…

Запалив факелы, в пещеру вошли четверо: Григорий, Елисей, Демьян и Изосим. Увидев суровые каменные лики и чудотворную икону Божьей Матери «Всех скорбящих Радость», вошедшие непроизвольно пали на колени. Наставник прерывающимся от волнения голосом испросил у Господа дозволения взять в руки древние святыни, и скитники с трепетом вынесли их на свет Божий. Торжественная процессия двинулась вниз.

Мужики сняли лосиные ичиги и шли босиком, не чуя под собой ни острых камней, ни зубастых сучьев.

Они шествовали за наставником, прижимавшим к груди драгоценный Ларь с локоном Христа, распевая псалом в Его честь. Пластину нес Елисей, икону — Демьян.

Пещерники поджидали их в сумраке грота. Мефодий, прикрыв срамное место домотканой холстиной, данной кем-то из скитников, стоял уже совсем близко к выходу, остальные его товарищи смутно белели в глубине: им, еще не привычным к свету, выходить было опасно.

Григорий осенил всех крестным знамением, и, повернувшись к пещерникам, произнес:

— Велика радость зреть вас, братья. Вы своим долготерпением совершили настоящий подвиг веры. Благодарствуем вам и милости просим в наш скит на общинное житье.

Наставник поклонился в пояс, и добавил:

— Одежду справим, избы пособим срубить. А коли хотите и далее жить сами по себе — воля ваша.

Один из пещерников, по виду самый старый, ответил, заметно растягивая слова:

— На-а-ам бы ооо-бвыык-нутьсяяя к свеее-туу, ааа тааам ии реее-шиим. Доооз-вооль свяяя-той ооо-тец прииикоос-нуууть-сяяя к Лааа-рюю с влаа-саами Хриис-таа ии к Лии-куу Бооо-гооо-роо-дии-цыы.

Григорий кивнул. Старик на коленях подполз к святыням и припал поочередно к прозрачной крышке ларя и к иконе губами. Когда он поднял голову, его лицо сияло от счастья:

— Братцы, чудо! Чудо свершилось! Я прозрел! Хвала Спасителю нашему и Богородице Деве! — воскликнул он. На этот раз совершенно отчетливо.

— Чудо еще и в том, что Ларь сей и икону на свет Божий мы вынесли точно в день праздника иконы Божьей Матери «Всех Скорбящих Радость»[140]! Зрю я в том перст Божий. Воистину, сегодняшний день — радость великая для нас! — торжественно возгласил наставник.

Ларь с прядью волос Христа поставили перед божницей в красном углу в доме Григория. Скитники по одному подходили, с благоговением молились и прикладывались к хранилищу святыни и чудотворной иконе. Уходили одухотворенными, со светлой радостью в глазах. Хворые исцелялись, пещерники, все до единого, прозрели.

Через три дня и стар и млад собрались у наставника. Долго пели благодарственные стихиры и, наконец, в полной тишине наставник приблизился к Пластине, тщательно протер ее и вставил в углубление гладкий, как речной окатыш, агат. Пластина замерцала и на ней проступили слова: «Братья и сестры! Сын Божий избрал местом второго пришествия вашу Впадину. Отсюда Он начнет духовное возрождение человечества. Вам надлежит установить Ларь на вершине скалы, что среди озера».

Неожиданная избранность всех взбудоражила и воодушевила. Казалось, что они и не ходят теперь, а летают над землей, такой благодатью были переполнены их сердца.

Люди в праздничных одеждах гуляли семьями по украшенным зелеными ветками проулкам, обнимались друг с другом, ликовались и все никак не могли поверить, что то, чего ждали веками все верующие, произойдет, и не где-то, а в их затерянной в таежной глуши Впадине.

В воскресенье Ларь всем миром перенесли и установили на островке, на самой вершине скалы. По ночам, в любую погоду, над скалой теперь стояло серебристое свечение. С того дня на большое моление стали собираться на берегу озера. Радостные волнения постепенно улеглись и жизнь в скиту вернулась в свое обычное, полное хлопот и забот русло.

* * *

Икону Божьей Матери «Всех скорбящих Радость» и Пластину оставили в доме наставника. В старину в некоторых досках делали тайнички. Зная об этом, Григорий со старцами внимательно осмотрели, прощупали доску.

И действительно, с тыльной стороны, под слоем потемневшей олифы, обнаружили искусно замаскированную крышечку. Под ней лежали плотно сложенные бумаги: план пещерного скита и несколько листков, на которых кто-то слабеющей рукой описал кратко жизнь общины, заключив свое повествование словами «Пагубная страсть к рыжью первым поразила достопочтенного наставника. Следом сим недугом захворали остальные, все поголовно. Забыв Бога, мы, как оглашенные, только и делали, что собирали презренный металл, плавили его и отливали слитки, состязаясь, у кого тяжельше. Господь не стерпел столь скорой и поголовной уступчивости сатанинскому искусу и покарал нас за корыстливую слабость неизлечимой хворью. Все уже померли. Остался я един. Ежели кто найдет, Христа ради, погребите и меня по-христиански».

«Верно сказано — тайное неизбежно найдет способ проявиться», — подумал Григорий, а вслух молвил:

— Просьбу усопшего надобно исполнить.

— Опасно, зараза в тех пещерах таится. О том еще схимник в забайкальском скиту предупреждал, — напомнил дед Тихон.

— Так та хворь и по Южным скитам прошла. А я само — лично с Корнеем и Ефимьей погребли всех умерших, и ничего, слава Господу нашему, — живы. Богоугодные дела не наказуемы.

— Однакось, на всякий случай, тех, кто семя уже посеял, снарядить надо.

— Справедливо говорите, отец Тихон, — одобрил наставник. — Отправим тех, у кого дети уже выросли…

На плане скита были нанесены залы, гроты, подписано их назначение. Отмечен и грот, где нашли Ларь. А в конце самого длинного коридора стояло три крестика с надписями «Завет», «Архив», «Ключ». Григорий сразу вспомнил про тетрадь Горбуна, которую они с Елисеем не так давно смотрели. На следующий день, после утренней службы, Григорий попросил Елисея прийти к нему с тетрадью Горбуна. Разложив на столе листке, стал сравнивать.

— Глядикась, совпадает с тем, что у Горбуна. Погоди, погоди, давай-ка глянем, что у него там написано… Ага, вот: «Ларь» и все. Остальное, похоже, разведать не успел… Зови Изосима и Демьяна, — велел он Ефимии.

Те явились быстро.

Наставник рассказал про находку.

— Поищите, что еще схоронено там, где метки стоят, да без огласки пока.

Довольные тем, что им вновь оказано доверие, скитники ушли и уже на следующий день принесли наставнику три увесистых черных «кирпича» из грота, отмеченного как «Завет». Внутри как будто что-то то ли шевелилось, то ли переливалось. Все грани были гладкими. Не было на них ни замка, ни отверстий, ни ручки. Долго вертел, щупал, нажимая разные точки на «кирпичах», Григорий, но так и не смог открыть и заглянуть внутрь.

— Видно, время не поспело, на то он и «Завет», — философски заключил он, — пусть лежат, дожидаются своего часа. Чует сердце, все это понадобится, когда наша жизнь повсеместно на праведность повернет.

* * *

Пещерников приодели и всем миром принялись отстраивать для них дома. Сами они не умели плотничать, посему, по-первости, работали на подхвате. Но быстро постигая это нехитрое дело, вскоре уже и сами вовсю махали топорами. К зиме все перебрались в выстроенные для них избы. Но свою мать-кормилицу Грибницу не бросали. По очереди ходили, ухаживали за ней и приносили грибы мешками. Они по-прежнему оставались основой их питания. Постепенно и многие варлаамовцы к ним привадились.

Диковатые дети пещерников поначалу держались наособицу, но мало-помалу включались в игры и занятия скитской детворы. Вместе ходили в школу. Сообща бегали купаться, собирали малину, смородину, голубику, позже брусену, клюкву. К осени все передружились.

Старших пещерников особенно радовало то, что у их пацанов полезли зубы, и они уже не шепелявили при разговоре. А два вошедших в возраст парня сосватали скитских сударушек. После того, как монастырские увезли четверых, это было весьма кстати и обрадовало варлаамовцев более всего — наконец-то и к ним свежая кровь прибыла.

По завершению каждой седьмицы, вечером, скитники рассаживались, летом у молельного дома, а зимой набивались в натопленную горницу наставника. Григорий ставил на амвон Пластину, вкладывал в правое гнездо голубой, с кругами жемчужного цвета, агат, и все замирали: перед ними и вокруг них возникали диковинные видения, каждый раз новые.

Вот и сегодня, сначала замерцал, как при северном сиянии, воздух перед Пластиной. Мерцание быстро ширилось, местами сгущалось, заполняло пространство перед ними, и вскоре скитники оказались среди незнакомых людей. Те ходили разговаривали между собой, не обращая на сидевших никакого внимания. В первый раз Елисей даже не стерпел — подошел к одному из мужиков в оленьей куртке и поздоровался. Тот и бровью не повел. Сообразив, что перед ним бестелесные люди, Елисей успокоился.

На некоторых картинках местность была знакома, но в большинстве — новая. Наставник, потихоньку вращая агат в гнезде, менял созерцаемые места.

А при самом первом «включении», сразу после установки агата в гнездо, скитники увидели свою Впадину, пещеры на склоне горы. Потом показались бородатые люди в длинных одеяниях, они зашли в пещеру, установили в нише Ларь, икону…

После исполнения возложенной на него миссии, у Изосима возникло непреодолимое желание уйти в монастырь. Оно нарастало и не в силах больше сдерживаться, он обратился к наставнику:

— Помните, отец Григорий, я рассказывал вам про Сибирича. Теперь и вы знаете, что то было правдивое откровение. А ныне, мне голос внутри сказал, что в скиту я боле не надобен, что в монастыре мое место и там мне надлежит служить Господу Богу нашему.

Наставник и сам в последнее время замечал, что Изосима что-то гнетет. Вроде, как и прежде, исполнял все работы, помогал деду и матери, но видно было, что душа его томится.

«Пожалуй лучше отпустить. Лешак-Алексий у них совсем старый — не сегодня завтра покинет мир. Кто станет настоятелем? Изосим же отмечен небесами. В монастыре ему самое место», — размышлял наставник, ласково глядя на возмужавшего воспитанника.

— Обетованная жизнь не только во Впадине должна быть — ей следует шириться и быть повсеместно. Ступай, и неси слово Божье и Его благословение монастырской братии, одноверцам нашим. А мы молиться будем, благодарить Господа за то, что жил ты среди нас, — произнес дрогнувшим голосом Григорий.

Они обнялись: молодой и старый, но оба наставники. Старец это уже знал откуда-то. Как знал и то, что Великому Наставнику сейчас дал он благословение…

В монастыре Изосим принял обет послушания и строгой жизни, постригся в монашество, и посвятил дальнейшую жизнь благоговейному служению Богу. В новом сане инок наречен был Андрианом.

Вскорости Господь прибрал отца Алексия и, по предложению инока Макария, временно исполнявшего его обязанности, в настоятели монастыря выбрали Изосима — отца Андриана, совершившего уже немало чудо деяний, прославивших их обитель среди старообрядцев — все его провидческие высказывания и предупреждения сбывались с точностью необыкновенной.

Поклониться настоятелю и испросить у него благословения приезжали старолюбцы со всех уголков необъятного сибирского края. Никто ни разу даже не подивился, что уж больно юн отец Андриан. Того и не замечали, так мудр, рассудителен, добр и сведущ был он, ровно его устами глаголил сам Господь.

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРНЕЯ

Отбывая срок, Корней часто мысленно представлял, как, вернувшись в скит и пав на колени, будет вымаливать прощение у Даренки и братии до тех пор, пока не получит его.

И вот уже наяву, как пчела, переполненная нектаром, возвращается в родной улей, так и он, переполненный надеждами, возвращается домой.

Но чем дальше удалялся Корней от лагерных ворот, с ладным деревянным чемоданом в руках — подарком Шамиля, тем тревожнее становилось ему. Вспоминая незыблемость и строгость установленных в общине порядков, Корней с каждой верстой все яснее осознавал, сколь наивными были его чаяния. В голове заметались самые разные варианты того, куда можно еще податься, но все они неизменно замыкались на Впадину.

«Дерево пересаживают — пока оно молодое. Старое на новом месте не укореняется. Будь что будет — поеду к своим. Коли не примут, Впадина велика — уголок и мне найдется», — определился, в конце-концов, он.

На все том же, ничуть не изменившемся пароходике, все с тем же, правда теперь одноруким, капитаном, стоящим на мостике во все той же, но сильно выцветшей, фуражке, надвинутой на красное с седой щетиной лицо, Корней добрался до Сухой Глухоманки. Капитан признал его и высадил прямо на месте оголившегося устья. Оглядевшись, Корней вспомнил, как ручным барашком бегал здесь за околдовавшей его Светланой. Где был в это время его разум? Почему спала совесть? Как мог он отринуть веру? Слаб оказался и ничтожен пред первым же искушением. Ничего не скажешь, красавицей Светлана была редкостной, да красота-то дьявольская. Столько бед принесла… За то, похоже, и мучилась перед смертью… И я из-за нее не только Даренку, всю семью, общину потерял…

После двух переходов с ночевкой у костерка, Корней поднялся на плотину, перегородившую речку в давние и счастливые для него времена, и пошел по много раз хоженой тропе. Неизъяснимо родным, теплым повеяло на Корнея от знакомых мест. Много лет, точнее говоря, двенадцать с хвостиком, он жил вдали от родной Впадины и жутко истосковался по ней. Бросилось в глаза то, что лес неузнаваемо изменился, а вот тропа была той же, что и прежде. Тени береговых деревьев причудливо колебались на речной ряби. Ему казалось, что они не стоят, а вместе с ним дружно шагают к поселению.

Послышались звонкие мальчишеские голоса. Притаившись за буреломным отвалом, Корней пережидал, пока пройдет шумная ватага. У каждого на груди висел плетеный из крапивы кошель. «За кореньями, на Медвежью гриву», — догадался он.

«От этой приметной излучины до скита, с родительским домом, остается две версты», — прикинул Корней. Пора было принимать решение, куда идти дальше. «А может, все же в скит?» — засомневался он. Но в памяти тут же всплыли слова отца: «Как смел поганить своими стопами нашу землю? Будь ты проклят! Прочь с глаз моих!» Понимая, что крепость веры, царящая в общине, не позволит принять его, на душе стало особенно горько и муторно. И винить некого. Сам так свою жизнь повернул, что теперь не может зайти в отчий дом, обнять своих близких. А ведь было время, когда в скиту каждый готов был отдать, если потребуется, последнее, лишь бы ему было хорошо.

Размышляя так, он и не заметил как ноги сами собой сошли с тропы и понесли через лес к обители деда. Увидев ее сквозь деревья, остановился удивленный:

«А что? Здесь рос, здесь и помру. Место удобное. Авось когда-нибудь прощение вымолю. Коль не простят — так хоть рядом с дедовской обителью в землю лягу. Подремонтирую и заживу», — решил Корней.

* * *

К хижине подходил медленно. Каждый шаг открывал знакомые с малых лет картины. Взбудораженная память услужливо воскрешала события из прошлой, счастливой жизни. Какое славное было время!

Лужайка перед входом заросла деревцами. Чуть обветшавшая без хозяйского присмотра, с прохудившейся крышей зимушка даже сейчас, спустя многие годы, как ему казалось, хранила тепло обаяния и святости деда Никодима.

Корней с трепетом вошел, огляделся. Все стояло на своих местах, как прежде, только книг не было. К нему пришло ощущение тепла и защиты, совсем как прежде.

«Удивительно — деда давно уж нет, а огонь его сердца все продолжает согревать эти стены».

Обустроившись, Корней понял, что вынужденное затворничество, это как раз то, что ему сейчас необходимо: оно было ступенью на пути возвращения к себе.

«Кто спешит — тот не зрит», — вспомнил он любимое выражение отца Иллариона и подумал: «Жизнь прекрасна, несмотря на ее трагичность. Важно жить в ладу с собой. Эх, кабы повернуть время вспять…»

Бродя по лесу, Корней часто призывно высвистывал Рыжика — все надеялся увидеть его, но, похоже, что встреча возле лагеря злополучной экспедиции была для них последней. И не мудрено — Рыжику уже тогда перевалило за тридцать лет — весьма почтенный возраст для беркута.

Рядом с его избушкой жил ворон. Неожиданно для Корнея они подружились. Поначалу новосел каждый день просто вслушивался в скрипучие крики птицы. Через какое-то время он стал различать по характеру звуков и тембровым оттенкам заложенный в них смысл. Проверяя свои ощущения, Корней попытался, копируя птичью «речь», пообщаться с говорливым соседом. И ворон, судя по всему, понимал его. Настал день, когда зоркий Карлуша, обозревавший окрестности с макушки кедра, завидев отшельника, слетел с дерева и, сев на плечо, поприветствовал способного ученика «Корр! Корр!»

* * *

Лето хирело. От солнца теперь было больше света, чем тепла. Ветер каждый день срывал и кружил, в холодеющем воздухе, несчетное число листьев. По утрам они громко хрустели под ногами. Легкий морозец залатал ледком лужи. Неожиданно рано выпавший снег поставил жирную белую точку на цветистом празднике жизни. Только тут спохватились лиственницы: в несколько дней, отгорев оранжевыми факелами, обнажились, и встали в строй уже неузнаваемо черными.

Когда метели, налетавшие одна за другой, злобно царапали мерзлыми когтями по стенам избушки, либо окрестности вдруг заливало волной чудовищного холода и начинали раскатисто стрелять, лопающиеся в тисках стужи стволы деревьев, а углы сруба изнутри покрывались густым инеем, на душе Корнея становилось особенно тоскливо: он один одинешенек, а в скиту много народа, у них общие заботы, моленья, а главное, всегда есть с кем поговорить и отвести душу…

В дни, когда вихрастый ветер, забираясь в трубу, выдувал из печи клубы серого пепла, Корней никуда не ходил — не дай бог вылетит из очага искра и запалит хижину. Единственный, кто поддерживал его зимой, так это весело потрескивающий в печи огонь. Он, особенно если на плите тонко посипывал чайник, приглушал чувство одиночества и у Корнея возникало ощущение, что в избушке их двое.

И в морозы хижину Корней покидал редко, а если и выбирался, то на небольшие расстояния — мерз. Меховые чулки и рукавицы из заячьих шкурок он смастерил, а вот с верхней одеждой была проблема — оленей добыть пока не удавалось. Донашивал старье.

Однажды ему послышалось, что кто-то скребется на пороге. Приоткрыл дверь. В избушку ввалилось морозное облако и вместе с ним юркнуло под нары что-то длинное, гибкое. Заглянув под настил, разглядел за оставшейся еще от деда Никодима пудовой веригой[141], выдру.

Поздней осенью эту искусную рыбачку он частенько видел на ключе: ее округлая голова то и дело мелькала в полыньях. Интересно, что заставило ее прийти в гости? Причина должна быть серьезная, коли преодолела природную осторожность.

Корней принес с лабаза и положил под нары мороженного харюзенка, а сам, чтобы не беспокоить гостью, сел пить чай. Под лежанкой вскоре захрустело и через некоторое время показалась сначала седоусая голова гостьи, а следом и туловище.

Не мигая уставилась она на человека. Корней осторожно попытался погладить ее и сразу понял, в чем проблема: из спины торчала огромная заноза. Потрогал — сидит глубоко и крепко.

Одной рукой он прижал зверя к нарам, а второй стал вытягивать занозу. Выдра напряглась от боли, но не шевельнулась.

— Умница, умница, потерпи еще чуть-чуть…

Заноза — целая щепка, наконец-то, сдвинулась и вышла.

— Вот и все. Теперь полежи в тепле, погрейся.

Через пару часов речная красавица подошла к двери и встала, толкая ее передними лапами.

— Ну ступай! Ежели что, вдругорядь заходи.

После этой «операции» следы выдры долго не попадались (либо промышляла в другом ключе, либо отлеживалась в норе), и Корней несказанно обрадовался, когда, наконец, увидел соседку в промоине прямо напротив хижины. Там была глубокая яма, полная зимующих хариусов и ленков.

Сделав изящный разворот, выдра блеснула изогнутой дугой мускулистого туловища, покрытого искрящейся коричневого цвета шубкой, и беззвучно скрылась в черной от холода воде. А вскоре вынырнула со сверкающим хариусом в зубах. Оставляя глубокие парные следы, она подбежала к Корнею и положила к его ногам трепещущую радугу. Отшельник ласково погладил «рыбачку» по спине. Выдра как будто улыбнулась и запрыгала обратно в свою родную стихию.

В углублении под корягой у нее была столовая. Вскоре ловкая добытчица уже сама трапезничала там.

Теперь они встречались регулярно. Выдра оказалась необыкновенно ласковым и привязчивым существом. Поначалу она скреблась в дверь хижины только в дни, когда мороз крепчал так, что при дыхании, казалось, глотаешь куски льда и внутри все застывает. А, почувствовав преимущества жизни в человечьей «норе», осталась у него жить, выбегая лишь поохотиться в яме на зимующую там рыбу. Корней соорудил ей под нарами из прядей лишайника теплое гнездо. Но с первыми оттепелями рыбачка опять перебралась на студеный ключ и только посвистывала, когда проплывала или проносилась мерными прыжками-дугами по берегу мимо приятеля. Иногда вдруг подбегала, тыкалась лбом в ноги до тех пор, пока Корней не погладит, не поерошит густую, с блестящей сединкой, шубку.

* * *

В скиту довольно быстро стало известно, что в хижине Никодима поселился изгнанный из общины Корней — дым из трубы не утаишь! Матвей, видевший приятеля издалека, сообщил, что черноголовый стал белоголовым, а в остальном такой же, как и прежде, крепкий на вид мужик. Скитники повозмущались бесстыдству изгоя и стали обходить то место.

Озорники мальчишки как-то подкрались к хижине и, открыв дверь, забросили в нее пчелиный рой. Разъяренные пчелы накинулись на дремавшего на лежанке Корнея. Он заметался в поисках укрытия и ладно быстро сообразил — выбежал на берег и прямо в одежде сиганул в воду, но с десяток пчел все же успели впрыснуть яд. Потеряв врага из виду, рой утишился и, собравшись вокруг молодой матки, повис живой гроздью тягуче гудя на ветке дерева прямо на берегу.

Корней усыпил их дымом и аккуратно стряхнул в берестяной короб. Прикрыв его куском дерюжки, ночь продержал в холодке. А с утра отнес к дуплистому кедру и вытряхнул рой в сухое убежище. Так, благодаря недружественной выходке скитской ребятни, было положено начало корнеевой пасеке.

* * *

Время, сплетаясь из дней в месяцы, летело неудержимо. Корней не заметил, как миновало второе лето и подкралась осень. Над Впадиной пролетали тысячи уток и гусей. Временами небо буквально серело от проплывавших стай, а воздух наполнял волнующий шум от свиста крыльев и крика птиц. Иногда пролетали, почти с человеческим плачем, стаи лебедей. Но чаще они летели молча втроем или вчетвером — каждое семейство отдельно.

В последние дни стало подмораживать. И хотя оголенный лес беспрепятственно пропускал лучи присевшего к горизонту солнца, они уже с трудом согревали мириады жизней затаившихся в вызревших за лето семенах и плодах. В озябшей тайге запахло зимой. Того и гляди, ляжет снег. В эту самую пору Корней отважился на встречу с Дарьей. Долго ловил он момент, чтобы застать ее одну. Наконец повезло. Она собирала клюкву на болоте, тихонько напевая чистым и приятным, не тронутым временем, голосом что-то из обиходного. Вокруг никого. Корней осторожно приблизился.

«Раздобрела», — подумал он и, перехваченным от волнения голосом, произнес:

— Здравствуй, Даша!

Жена обернулась и от неожиданности побледнела. Но быстро взяла себя в руки и строго предупредила:

— Не подходи — людей крикну.

Корней, по-собачьи заглядывая ей в глаза, охрипло выдавил:

— Даша, выслушай, Христа ради… Видит Бог, наказан за свои прегрешения сполна, — и упал на колени.

— Уходи, не о чем нам говорить! — ответила она и выбежала на тропу.

Корней догнал, перегородил дорогу:

— Постой, неужто все хорошее, что было промеж нас, забыто? Мы же так счастливо жили.

— Верно, было время — жили счастливо. Видит Бог, любила тебя. Ты был для меня всем. Я верила в тебя. Верила и ждала, даже когда узнала, что ты уплыл на пароходе. Думала, что есть причина, о которой мы еще не ведаем. Кабы ты, когда сызнова во Впадину с нехристями заявился, пришел, покаялся, я, быть может, смогла бы простить, принять тебя. Но, когда Изосим увидел, как эта блудница ласкает тебя, а ты, довольный, лобызаешься — все в душе перевернулось. Ты сам любовь растоптал. Горше обиды не получала. — Ее голос дрогнул. — Это уже не ослепившая на время кобелья страсть, минутная слабость — это твой выбор! Не понимала, за что такое предательство? Перебрала всю нашу жизнь — все вроде ладно, полюбовно. Выходит, ты все время обманывал, не любил. Как увидел крашеную куклу, так и ослеп, — она обреченно махнула рукой. — Да, что теперь говорить! За столько лет давно отболело, — смахнув навернувшуюся слезу уже тверже, спросила: — Неужто она лучше и красивше? Так я тоже вроде не крива! И деток тебе не она, а я народила!

— Дарьюшка, я все объясню. Поверь, мне нет жизни без тебя. Прости, Христа ради.

— Не надо, Корней, не пытайся ужалобить. Все давно перегорело и выстыло. Не осталось на сердце ничего… Пусто. Слишком поздно пришел раздувать угли. Они стлели — остался лишь пепел, да и тот остыл. Ты мне теперь чужой.

— Даренка, я только тебя люблю. Поверь, диавол попутал, присушила городская ведьмица. Все эти годы, замаливая свой грех, о тебе только мечтал и думал.

— Пустое все это. Раньше надо было думать… Я не смогу забыть твое предательство. Не стереги больше, не то отцу скажу.

Корней обхватил ее ноги.

— Прояви милость, прости! Прости! — хрипел он, исступленно целуя ичиги.

Дарья оттолкнула мужа и, спотыкаясь побежала в скит.

Григорий имел привычку после утренней молитвы прогуливаться в кедровом бору по одному и тому же маршруту. Зная об этом, Корней дождался наставника и вышел ему навстречу.

— Не гони, отец Григорий. Сказать дозвольте.

— Говори, — сухо ответил тот.

— Тяжко мне без Дарьюшки и вас всех. Наваждение тогда меня помутило. Попал во власть нечисти. Не в разум, как то случилось… Все двенадцать лет, что сидел в лагере, ежечасно думал о вас, молил Господа о милости. И сейчас готов к любой каре, лишь бы приняли обратно. Но не знаю, что еще сделать для искупления вины? Подскажи, ради Бога, яви божеску милость, — выпалил скороговоркой Корней, пристально вглядываясь в лицо наставника, стараясь угадать его мысли. В надежде быть понятым, Корней начал торопливо и сбиваясь рассказывать о лагерной жизни.

Наставник, сурово сдвинув брови, задумался: «Наказан отступник сполна за свои прегрешения. Надобно помочь встать на путь истинный» — а вслух сказал:

— Тебе перво-наперво необходимо очистить душу и плоть до невинности новорожденного семидневной молитвой. Освободишь душу — тогда поговорим… Мы-то, может, и простим, да за Дарью не ручаюсь.

— Отец Григорий, как же мне ее умилостивить?

— Я все сказал. Семидневку молясь с беспрестанными великими земными поклонами отстоишь — очистишься, поговорим. Сам наведаюсь.

Всю седьмицу, как велел наставник, простоял Корней гласно вымаливая прощение у Бога. Обращаясь к Нему, он не просто произносил заученные с малых лет слова покаяния, а от избытка чувств, входил в экстаз молитвенной импровизации. Такие, идущие от сердца слова, Господь, как известно, лучше слышит.

На третий день от земных метаний до крови стерлась кожа на коленях. Но Корней не чувствовал боли. Раскаяние и желание обрести, наконец, милость Божью — получить прощение общины, были столь велики, что даже отруби у него в это время пальцы, он и не заметил бы. Его душа до того жаждала прощения, что возвысилась над плотью, как бы отделилась от нее.

Поскольку он все эти дни не ел, черты лица заострились, а глаза приобрели особый блеск, который отличает людей, находящихся на грани между жизнью и смертью.

Григорий в назначенный срок не появился.

Корней сник: «Видно, грех столь велик, что семидневного моления не достаточно… Боже милостивый, всесильный, есть ли такая кара, что очистит мою грешную душу?» Отшельник решил одеть на себя Никодимову поясную веригу и не прерывать земных поклонов и молитв до полного истомления плоти.

Наставник пришел на девятый день, по первому снегу. Увидев исхудавшего, посиневшего Корнея в вериге, воскликнул:

— Истязать плоть до такой степени неразумно. Вижу, и вправду созрел, всей душой страждешь прощения. Потолкую с братией.

* * *

Дарья всегда была охоча до чтения книг. Перечитав те, что были у них в дому, она стала брать у наставника. Читала не торопясь, вдумчиво, если что не понимала, возвращалась по нескольку раз. С утра она забежала, к нему чтобы вернуть очередную прочитанную книгу.

— Отец Григорий, что еще присоветуешь?

— Возьми «Житие и чудеса святого великомученика и целителя Пантелеймона», зело благая книга, — предложил наставник и, заметив, что Дарья торопится, не стал ее задерживать, а лишь попросил:

— Справишь дела, будь ласка, загляни.

Когда она пришла, Григорий сразу обозначил тему разговора:

— Я вот тут все размышлял… Что есть любовь? Думается мне, соединение мужской и женской плотей — не есть главное. Ты согласна?

Дарья молча кивнула.

— Мне представляется, — продолжал он, украдкой поглядывая и пытаясь уловить ее реакцию, — что любовь, это когда две души, две выбранные на небесах половинки сливаются воедино. Когда такое случается, небеса радуются и ангела-охранителя приставляют, потому как демоны не дремлют и людей постоянно в искушение вводят. А уж праведников особенно старательно и упорно. Для их совращения к самым изощренным способам прибегают. Кто-то, случается, и оступается. Вот где надобна женская мудрость…

— Отец Григорий, что огороды городить, чую, виделся ты с Корнеем. Плакался поди? Заступиться решили? Похоже, разжалобил он тебя… Как человек, я могла бы простить, но как женщина, как жена … Постарайся понять меня — за столько лет все выгорело. Да и как можно простить такое…

— Разумею… Но смотри, что получается? Человек, не имея надежды на прощение, еще сильней колебаться начнет, а диавол тут как тут, не выпустит такого. Потому, наверное, Бог и милосерден и прощает покаявшихся и искупивших грех. И нам пример с него брать не зазорно, — увещевал Дарью наставник.

— Что ж тогда будет с нашей общиной, коли ввести такое правило: сотворивши смертный грех, покайся, и тебя простят? Потому и живем ладно, без перекоров, от того что строго у нас. Диавол может и силен, но чем питается его сила — нашими пороками. Не станет в людях пороку — не станет пищи диаволу. Пороки надо искоренять, а не потворствовать им.

Григорий, хотя и сам так думал, был ошарашен откровенным упреком Дарьи, однако виду не подал, а возразил спокойно:

— Но и добрых дел твой муж великое множество для общины сотворил.

— Разве не ты наставлял: «В малом слабину дашь, до большого греха дойдешь».

— Дарья, мне отрадна такая крепость, но и Христос учит прощать. «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших». Корней давно раскаялся и, поверь мне, искренне раскаялся. Грех его велик, но он наказан так, что, не приведи Господи, такое кому изведать. Нам надобно протянуть ему руку. А любовь?! Это мудреная штука… Мне думается, что и тут допускается прощать во имя ее же.

Женщина задумалась, теребя кончик платка и глядя под ноги. Наконец подняла глаза:

— Но ведь сам Христос учит, что простить — это забыть прегрешения, но не значит, быть с тем человеком в прежних отношениях. Вот как бы ты сам поступил?

Наставник, машинально расправляя надвое широкую бороду, задумался, и лишь через минуту молвил:

— Знаешь, все же мягкое сильнее твердого, вода сильнее гор, любовь сильнее ненависти. Оступиться каждый может. Прости Корнея всем сердцем, и он на всю жизнь твой весь, без остатка.

— То не оступка была! Он бесстыдно миловался даже здесь, подле скита — сраму-то сколько! Люди что скажут? — чуть не плача простонала Дарья.

— Прошу тебя, не торопись с решением, хорошенько обдумай. Молва ведь все равно, что волна — идет шумно, а утишится — и нет ничего. В душе и сердце православного христианина не должно быть места злопамятству. Сей вредный порок разъедает душу, отвращает от нас милость Божию. Вспомни, что в проповеди Исаака говорится: «Люби грешника, но ненавидь дела его».

— Благодарю, батюшка, за мудрые советы… Трудно мне… Он опозорил перед всей общиной в открытую, а прощать втихаря? Пусть придет прежде и перед всеми повинится. Коли община простит, в дом впущу. Но сие не означает, что я согласна жить с ним как с мужем, — сказала Дарья напоследок.

Корней, завидев шагающего к его хижине хмурого наставника, похолодел: «Ужели отказ?!»

— Доброго тебе здоровья, отец Григорий! Благодарствую, что не отверг грешника, пришел!

— Господь в назначенное время наказует, в положенное милует. Будь завтра после вечери в скиту. Дарья сказала: как собор порешит — так и будет. Она подчинится, коли простят, примет в семью, но не мужем, а жильцом, — сказал Григорий, не глядя на Корнея.

Вечером ритмичный звук била — широкой деревянной доски, похожей на лопасть весла, по которой по команде наставника стучал деревянной киянкой кто-нибудь из молодых, собрал братию на собор.

Начался он бурно. Более всех противился отец Корнея.

— Зачем впустили отступника? Гнать кобелину блудную прочь! — возмущенно гудел он.

— Погоди, Елисей, дело давнее, давай все же выслушаем, — увещевали остальные.

Часть братии, особливо ровесники Корнея, высказались за то, чтобы выслушать и принять согрешившего на полгода в общину, а там понятно будет, каков он стал. И отца пытались к этому склонить. Но Елисей ни в какую.

— Каменьями отступнику ребра пересчитать и гнать взашей, — требовал он.

Тут подал голос старец Тихон:

— Пущай встанут те, кто сделал для общины боле Корнея. Нету! Да, помутила обманная краса его разум. Потерял мужик связь с ангелом-хранителем, не устоял перед искусом. Скверно то! Очень скверно! Но прошло с той поры, дай бог памяти, кажись, четырнадцать лет. Нахлебался, поди, он за енто время вдосталь! Пошто дале топить? Как нам можно верно рассудить, коли сами не испытали такого?

Собор притих.

— Пожалуй, Тихон прав. Дерево смотрят в плодах, а человека — в делах. Ваше молчание считаю тому подтверждением, — подытожил наставник. Давайте позовем и послушаем, что сам отступник скажет. Дарья предупредила, что впустит в дом Корнея, только ежели он прилюдно повинится на соборе, и при всех испросит прощения у нее и брошенных им детей.

Войдя, Корней положил земной поклон иконам и три поясных братии. Все выжидающе примолкли.

— Поведай как на духу про свое грехопадение, — велел Григорий.

Корней подробно, без утайки, рассказал про постыдную слабость, про золото, про Чванова, про лагерь, заключив покаянную исповедь словами:

— Вина моя многопогрешительна, но без общины и семьи нет мне дальше жизни. Покорно молю всех, особливо Дарью и чад своих, о прощении. Каюсь, слаб духом оказался… Смилуйтесь, не отвергайте!

— Ты, Корней, бросил не токо свою жену, Богом данную, но и детей малых без мужского пригляду оставил. Заботы по дому на старого отца переложил. Ладно, дед крепкий еще. С бабкой Ольгой внуков вынянчили, воспитали на загляденье. Помогли Дарье все сдюжить. Когда ты ушел, она ж на сносях была. Срамно, не по-мужски ты поступил, — пенял бывшего друга Матвей.

— Истинный крест, о том не ведал. Диавол искусил, не устоял… помилуйте, Христа ради, великого грешника, — покаянно бормотал, опустившись на колени Корней.

И тут, словно очнувшись от своих дум, опять заговорил дребезжащим голоском Тихон:

— Братья, так получается, содеянное Корнеем для семьи зло обернулось для общины добром: отвел от нас скобленых. Табашники, прознав про злато и благостность Впадины, поселились бы тута. Что стало бы с нами и Ларем?

И вновь над собором повисла тишина. Все задумались — а ведь и вправду могла случиться непоправимая беда.

— Так что, братья, порешим? Прощаем?

— Спору нет, грешен, но и кару понес сполна. А проступком, выходит, и обществу помог.

— Да уж, неисповедимы дела Господни!

Выслушав всех, Григорий разомкнул кустистые брови и торжественно объявил приговор: «Корнея Елисеевича на сей раз прощаем, возвращаем в общину. На том свете с него за все спросится, не нам главный суд вершить».

Лицо Корнея озарила лучистая улыбка, пронизанная счастьем:

— До конца живота моего не позабуду милость вашу! Радением докажу преданность общине, — поклонился в пояс он.

Народ стал расходиться. У всех полегчало на душе. Что ни говори, свой же мужик, столько лет бок о бок ладно жили, сколько всего выдюжили.

Дарья стояла возле дверей молельни в ожидании решения. Когда вышедший первым Григорий сообщил ей, что Корней прилюдно покаялся и миром прощен, на лице женщины не дрогнул ни один мускул, только глаза выдали будто придавленную радость:

— Я исполню волю собора, — тихо молвила она и пошла домой.

Следом неуверенно шагал Корней. У дверей он вдруг совсем оробел и встал, не смея переступить порог. Из избы волнующе пахнуло знакомыми с детства запахами.

— Чего уж, заходи, — толкнула дверь Дарья.

Войдя в кухонный угол, он присел на край лавки и с облегчением вдохнул присущий только этому дому тонкий, терпкий аромат смеси дыма и кисловатых шкур. Не таясь, вытер непроизвольно набежавшие слезы. Вспомнив, наконец, о подарке, достал из котомки тускло поблескивающую металлом чудо-машинку — мясорубку.

— Дарья, это тебе. Сама мясо мельчит на пельмени.

— Ну спасибочки, выходит, что вроде как позаботился.

Зашла со двора смуглолицая мать. Постарела, одрябла, сгорбилась, натруженные руки в узловатой сетке синих вен — как ни крути, а бабья доля потяжельше мужской.

Жаром осыпало Корнеевы виски. Он рухнул ей в ноги:

— Прости, матушка, за позор. Боле не запятнаю вас.

Ольга перекрестила сына:

— И ты прости меня, что не смогла отвесть порчу сатанинскую… Рубаху и штаны сыми, извонялись с поту. Постираю.

Тут, услышав голос бабани, из боковой комнатки, которую прежде они с Дарьей занимали, вышла младшая дочь, родившаяся, как он только что узнал, после его бегства. Девочка выделялась природной красотой и необычайной одухотворенностью лица. Она во всем повторяла мать в молодости, даже улыбкой, игравшей на губах, но более мягко, утонченно.

— До чего пригожа! Точь-в-точь ты в девичестве, — невольно вырвалось у него.

Дарья враз просияла. Елена была ее любимицей, главной помощницей. Сыновья все в мужских делах, Изосим уж три года, как ушел в монастырь. Потому жили они с дочкою как две подружки, даже спали вместе.

Елена, действительно, была удивительным созданием. От нее исходил теплый свет. Добрая, проворная, веселая — что бы ни делала, она всегда пела. Ее нежный голосок приятно ласкал слух. Если она чего просила — ни в чем ни от кого не ведала отказа: просьбы исполняли незамедлительно.

Корней, обводя взглядом горницу и родных, произнес:

— Вы не ведаете, как мне хорошо! Лишь узнал, что прощен, воспарил в небеса и такую радость и благость там вкусил — выразить невозможно. Только много страдавший может такое почувствовать.

Дарья, не дослушав, резко повернулась и вышла.

ПО СЛЕДАМ ПРОТОПОПА

Капитон, самый младший из семи детей Демьяна, рос как все. Помогал старшим, прилежно исполнял домашние обязанности. Вместе с тем, уже с малых лет он выделялся особым, трепетным отношением ко всему, что касалось духовных дел. Еще в младенчестве удивлял домашних тем, что его самый безутешный плач прекращался с первыми словами любой молитвы. Пока она длилась, дитя лежало не шевелясь, с улыбкой на устах. В семье все знали про это его необыкновенное пристрастие и, как услышат плач, так сразу спешили утешить малыша распевным чтением псалмов.

Подрастая, на богослужениях и проповедях конопатый, худенький, точно былинка, мальчонка не сводил глаз с наставника, которого боготворил. А как одолел азбуку, сразу пристрастился книги читать. Григорий, видя такое прилежание и рвение, стал дополнительно заниматься с ним.

За зиму, с быстротой, удивившей всех, прошли и часослов и псалтырь. Наставник стал давать ему домой из соборной библиотеки читать жития святых и рассказы о подвигах великих пустынножителей. Что интересно, их, а тем паче Евангелие, или послания апостолов, мальчик читал всегда стоя. Вечером они обсуждали с отцом прочитанное, примеряя к общине. В этих беседах Капитон, как правило, не произносил ни одного пустого слова. Старательный, добрый малец помогал всем и каждому, а когда случалось, его обижали, он молился Богу за обидчиков.

Более всего кроткое сердце отрока взволновала история несгибаемого протопопа Аввакума — наиавторитетнейшего учителя старообрядцев. Придя как-то к наставнику, Капитон с замиранием спросил:

— Деда Григорий, как вы разумеете, стерпимы ли простому человеку те муки, что выдержал благочестивый Аввакум в огне за веру?

— Во-первых, ударение в его имени не на третьем, а на втором слоге. По сути же вопроса, полагаю, что муки человек в пламени терпит ужасные, но то плата за обретаемую великую милость Божью. Стерпишь, и душа, огнем повенчанная, из тела воспарит прямо в полк Его святителей и водворится в царствии небесном для вечного блаженства.

Но сам Аввакум самосжигателей осуждал за нелепоту и греховность самоистребления. И молил Бога удерживать паству от безумия подобного поступка. Самосожжение одобрялось им не как средство душевного спасения, но лишь как единственный способ избежать смерти от рук антихристов. И сам к сему вынужден был прибегнуть, ибо патриарх Иоаким убедил царя казнить неуступчивых противников новин во главе с ним — протопопом Аввакумом. Первого апреля 1681 года царем было повелено; «За великия на царский дом хулы сжечь их». Дабы лишить подобного торжества еретиков-богоотступников, Аввакум и пошел на самосожжение[142].

— Это ж так страшно!

— Страшиться надобно огня вечного, а не земного, временного. Особо похвальным считалось, стоя в огне, среди пламени, псалом петь во славу Христа. Тогда душу, очищенную в горниле огненном, ангелы тут же к Создателю вознесут. Но ноне и такое самосожжение не приветствуется — паства и без того сократилась. В царствие небесное через праведную жизнь надобно стремиться, с терпением неся свой крест на земле. Сей путь тяжельше, но похвальней.

Стремясь хоть в чем-то походить на неистового протопопа, Капитон истязал себя многочасовыми молитвами во имя Господа, доказуя этим свою любовь к Нему. В конце концов им овладело неодолимо-навязчивое желание огненной смерти.

Демьян, по отрешенному взгляду, не сходившему с конопатого лица сына чуял, что с ним творится неладное.

— Сынок, о чем ты все думаешь? Поведай!

— Не тревожьтесь тятя, ни о чем.

— По очам вижу, что-то томит тебя. Не таись, может, что присоветую али пособлю.

— Понапрасну беспокоитесь, тятя, поблазнилось вам.

— Ну и, слава Богу. А то мне что-то не по себе… Глядикась, ветрено сегодня, к перемене, похоже. Сходил бы, Капитоша, березовых веток для бани наломал, лист поспел уж, а то, коли дождь зарядит, всю духовитость вымоет.

Навязав плотных веников, Капитон развесил их в предбаннике сушиться. После вечери взял в сенях рулон бересты, заготовленной для нового короба, и опять спустился к бане. Он решил именно сегодня исполнить свою давнюю мечту: предстать через подвиг самосожжения и распевания в огне псалмов, пред очи Всевышнего. Как ни странно, подтолкнула его к этому шагу мысль о том, что от свежих веников будет много густого дыма и он, быстро задохнувшись в нем, меньше времени будет чувствовать боль.

Разложив свитки бересты, прикрыл их охапками сухих веток и запалил баню с четырех углов. Ветер раздул пламя и иссушенные до нутра бревна сруба тотчас занялись ярым пламенем. Капитон зашел в баню и, для верности подперев дверь изнутри колом, громко запел псалом, славя Бога Отца.

Баня запылала жарким трескучим факелом. Часть искр метнуло ветром в сторону кедрового бора и одна из них, угодив то ли в пучок суховатой, смолистой хвои, то ли в спутанную бороду лишайника, подожгла дерево. Быстро объяв его, жадное пламя заплясало, запорхало с кроны на крону новыми факелами-свечами.

Кедры, так любовно сохраненные скитниками при строительстве, в данном случае сыграли роковую роль. Мгновенно вспыхивая, они поспособствовали тому, что скит объяло огненным шквалом за несколько минут. Очумевшие от неожиданности люди выскакивали из домов кто с иконой, кто с чадом на руках.

Огонь, тем временем, с ликующим ревом перекинулся на окрестную тайгу и, подгоняемый ветром, метнулся с устрашающим гулом на безлесую террасу, поросшую тучной травой. Здесь, слабея, быстро опал, но в скиту бушевал еще долго: столбы пламени от горящих изб до полуночи зловеще подсвечивали стоящих в удалении людей.

На огонь, как известно, можно смотреть бесконечно. Он действует на человека завораживающе. Скитники, отходя от нестерпимого жара все дальше и дальше, не могли отвести взоров от созерцания горестной, но вместе с тем чарующей картины бесноватой пляски, безжалостно поедавшей скит. Опадая, огонь трусливо прятался от онемевших от горя людей в грудах углей, которые к утру рассыпались в серый прах — все, что осталось от обжитых, любовно ухоженных «гнездовий» — трех десятков домов с надворными постройками.

Спасли только иконы, Устав, некоторые книги старого письма, еще с Ветлужского монастыря привезенные, и рукописи. Григорий стоял, крепко охватив Пластину, и плакал от бессилия перед огненной стихией.

Мефодий успокаивал его:

— Не пропадем — до времени переселимся в наши пещеры. Там места много.

— И то правда, Мефодий. Бог даст, отстроимся.

Самородки, хранившиеся, как с Никодимовой поры повелось, в доме Елисея, расплавились и растеклись по прокаленной земле увесистыми блинами, посыпанными серым пеплом: Корней принес полпуда золота для поездки на ярмарку незадолго до постигшего скит несчастья, из одному ему известного тайника.

— Слава Богу, злата у нас в достатке. А случись подобная беда в Забайкальском скиту — так хоть помирай сразу. Ведь сколь теперича всего приобретать надобно?! Почитай все, начиная от одежды до топора, — сокрушался дед Тихон.

— Хвала Создателю, что все живы! А отстраиваться нам не впервой. До морозов только поспеть бы. В трудах и молениях искупление наше и спасение, — ободрял и настраивал народ на работу наставник.

— Мово младшого никто не видел? Когда выбегал, в избе никого не оставалось, — тревожился Демьян.

— Я видел, он веники вязал возле бани. Должно быть, там и спит тихоня.

Капитолина, жена Демьяна, опрометью бросилась к реке. Супруг за ней.

Вскоре с берега донеслись крики: увидев на месте бани пепелище, Капитолина завыла во весь голос:

— Чадо мое родненькое, как же я не доглядела.

Скитники бросились к речке. На месте демьяновой бани зияло пепелище.

Бабы разом заголосили, а мужики принялись разгребать еще горячие груды пепла, но ничего кроме камней от очага не нашли.

— Не похоже, чтоб сгорел — кости-то, всяко, должны остаться.

Тут прибрежные кусты зашевелились, и показалась голова, вся в красновато-водянистых волдырях, с обгоревшим чубом. Парнишка смотрел испуганно.

— Капитоша, сынок! Жив! Ну, слава богу! Ох, и напужал ты нас, — бросилась обнимать мальчонку Капитолина, склонившись над ним, словно голубка над своим птенцом.

Демьян, почему-то сразу догадавшись, что пожар сотворил почитатель неистового Аввакума, треснул того хорошенько и потянул за руку:

— Иди погляди, сколько бед из-за тебя! Все ведь в пепел обратилось. Теперича сколь домов заново ставить придется. А до того еще инструмент, провиант, оружие, не токо закупить, но и доставить надобно. Слава богу, до морозов время есть… Чудодеяние, что никто не сгорел, а то какой грех на наши души был бы. Ты хоть понимаешь, что натворил? Чего молчишь? Пойдем, расскажешь наставнику. Скрывать не можно. Господь все видит, скроешь — только усугубишь свой грех… Ох, сраму сколько! Как ты мог… Ладно ума хватило выйти. Что, испугался? Что ты все молчишь?

Капитон стоял, как истукан, глядя под ноги. Только беспрестанно хлюпал носом. Потом тихо произнес:

— Тятенька, когда я горел, сам Господь явился и оградил от огненной смерти. Сказал, что мне еще жить да жить надобно…

Скитникам и невдомек было, что мальчонку спас Изосим, вернее сказать, его провидческий дар. Почувствовав, что в скиту в одной из бань на берегу творится что-то неладное, он мысленно приказал своему брату Паше бежать туда.

Тот в это время складывал поленницу дров и, вдруг, сам не ведая зачем, пошел к речке. Слава богу, вовремя поспел — услышал из объятой пламенем Демьяновой бани крики и, опрокинув на себя бочонок с дождевой водой, вытащил из горящего сруба, задыхавшегося от дыма, соседского мальчонку. Уложив находящегося в полусознательном состоянии Капитона у воды, помчался в скит, на который шла огнедышащая стена.

* * *

Григорий был потрясен признанием любимого ученика. К удивлению Демьяна, он не стал бранить, укорять Капитона, а растерянно забормотал «Старый остолоп! Сам же подучил… дурья башка». Потом взял себя в руки и сказал, строго глядя на обгоревшего:

— Дети и так чисты, яко ангелы, им не от чего и незачем очищаться. Аввакум ратовал за страдание, но я тебе не раз говорил о том, нет у него никаких указаний, слов, одобряющих самосожжение, ибо это есть самоубийство — непрощаемый грех. Объяснял, что Аввакумово самосожжение есть мера вынужденная… Да что теперь толковать — скита-то уж нет… Иди…

Когда Демьян с сыном вышли из шалаша, сооруженного для него, наставник долго задумчиво глядел на колеблющийся язычок пламени наскоро изготовленной лампадки, как бы осмысливая случившееся. Ему вдруг пришла необычная мысль: «А может, пожар отвратил от нас большую беду?.. Все вершится по воле Его». И подводя итог размышлениям, громко и торжественно, хотя никого рядом не было, произнес: «Он рожден не для мира и не для земных почестей».

Инструментом и мануфактурой для начала разжились у монастырских.

Чтобы в дальнейшем обезопасить книги и иконы, рукописи и реликвии, новый молельный дом решили сложить по примеру Сергиевского монастыря из дикого камня.

ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВИЕ КОРНЕЯ

Отстраивали скит два года. Для Корнея они пролетели даже слишком быстро: занятый на лесоповале, дома ночевал редко, все больше в лесу в шалаше. Когда возводили срубы, тоже от темна до темна пластался на стройке изо всех сил. Дарья вроде делала все, как положено: и кормила, и обстирывала, разговаривала с ним, но все это лишь из врожденного чувства долга, без любви.

Корней не обижался. Да и как обижаться, коли сам растоптал свое счастье. В то же время постоянно ощущать ее молчаливую холодность было тяжко. Младший сын Паша, хоть и работает рядом, тоже сторонится: привык жить без отцовской подсказки, всему дедом обучен. А тот и вовсе не здоровается. Только зыркает. Одна Ольга, втихаря от мужа, по-матерински, жалела и, гладя его непослушные вихры, уговаривала:

— Потерпи, милой, потерпи! Это также, как наш скит сгорел в одночасье, а восстанавливаем второй год. Обвыкнется она, и все будет как раньше.

Корней, можно сказать, нежил, а маялся. В лагере ему представлялось, что вот вымолит он прощения, и заживут они счастливо и в согласии, ан нет, не выходит как-то. Да и со скитскими прежних отношений наладить не получалось. Пока отстраивались, вроде все дружно, а теперь опять пустота вокруг. Одна отрада — мать. И успокоит, и пожалеет, и присоветует что, коли надо. Она и подсказала сыну:

— Может, тебе в монастырь сходить? Изосима повидаешь. Небось и не представляешь, каков он стал! Прощения у него испросишь. Он ведь сильнее других страдал — любил тебя очень. Так и скажи наставнику, мол перед сыном повиниться хочу.

Мать как-будто читала его мысли. Корнею и самому давно хотелось посмотреть, каков стал Изосим — пятнадцать лет в разлуке.

Зайдя к наставнику за дозволением, Корней увидел, что тот с женой Анастасией — его теткой, прижавшись к друг дружке, как два голубка, распевают любимую стихиру.

— Доброго здоровья! Благостно смотреть на ваше согласие.

— А чего грустить? Отстроились. Провиант на зиму запасен, в скиту достаток, покой. Нет среди нас соперничества и зависти, нет первых и отсталых. Отсюда благость! А ты чего невесел? Сказывай, что у тебя, — приказал наставник.

— За дозволением пришел, отец Григорий. В монастырь сходить. Тяжко мне здесь. Вроде и простила Дарьюшка, да любовь, похоже, не вернуть. И пред сыном старшим повиниться хочу. Обидел его крепко своим уходом… А может, и постриг приму.

Наставник поднялся с лавки во весь огромный, самую разве малость осаженный годами, рост:

— Отговаривать не стану. Чистый путь тебе, Никола в дорогу. Поклонись от нашей общины братьям, скажи в гости ждем — всегда рады их видеть. А как тебе поступить, сам решай — перечить не стану. Верю — боле не оступишься.

* * *

Желая укоротить дорогу, Корней пошел не по тропе, а напрямки через Синий хребет, как прежде, в молодости. На спуске, наметанным глазом, уловил чуть приметную звериную тропку. Свернул на нее и вскоре оказался в глубокой теснине. Здесь было мрачно и сыро. Где-то внизу, в полумраке, журчала вода. Тропу перегородил конус свежей осыпи. Пересекая сыпучий скат осторожными, скользящими шажками, оживил ее: камни пришли в движение, и путника понесло вместе с ними к краю пропасти. Ухватиться было не за что. Будь осыпь поуже, Корней мог бы, быстро перебирая ногами, пересечь ее, но здесь не успевал: через несколько секунд (ему показалось, будто прошла вечность) он уже летел вместе с камнями в пропасть. Скитник впервые в жизни от отчаяния закричал. Тело втиснуло в каменную щель. Мимо пролетали одиночные камешки. Задрав голову, Корней увидел сквозь рыжеватую пыль голубую полоску небесного свода. Осмотревшись, он сообразил, что застрял в скальном сужении. Шершавые стены сходились в этом месте почти вплотную. Корней с замиранием сердца наклонил голову, пытаясь понять, далеко ли дно расщелины и, не увидев под собой пугающей бездны, вздохнул с облегчением — его ступни висели в сажени от земли.

Волки, бежавшие вдоль ручья, учуяли человека. Они забрались на груду камней и, задрав морды, обнюхали соблазнительно близко свисавшие ноги, но не тронули — сытые были.

В надежде выбраться, Корней попытался подтянуться, помогая руками, но это только усугубило его и так незавидное положение — заклинило так плотно, что стало трудно дышать.

Через день оголодавшая семейка серых вернулась. Волчица, подпрыгнув, первой вцепилась в один из ичигов. Повиснув трехпудовым маятником, она стянула, в конце концов, сыромятную обувку с ноги человека. Корней, понимая, что сейчас волку ничто не мешает оттяпать его ступню, попытался подтянуть ноги к себе. Но согнуть удалось только левую, а правой он даже пошевелить не смог.

Волки, поочередно прыгая и клацая клыками, откусили на ней пальцы. Он слышал хруст костей, но онемевшая нога была совершенно бесчувственна.

«Вот и настал час расплаты. Мудреную кару Господь мне устроил», — подумал скитник и, готовясь к неизбежной смерти, сосредоточился на молитве.

Малость добычи и капавшая кровь только распалили серых, но оторвать кусок покрупней, как ни старались, не смогли. Тогда звери пошли на хитрость. Двое легли на горку, а третий, встав на них, принялся прыгать — тоже безрезультатно. Толчок не получался — податливость опоры сводила на нет выигрыш по высоте. Раскрыв пасти, хищники какое-то время, толкаясь, ловили алые капли. Но кровь капала все реже — раны запеклись. В конце концов волки ушли…

Впав в дрему, Корней увидел высоко в небе Бога Отца, сидящего на троне в сиянии одежд необыкновенных голубых тонов. От Него исходил теплый, как от солнца, свет. Затем трон приблизился к земле. Откуда-то появились люди и направились цепочкой по зеленой траве к седовласому Старцу. Вдруг одежда на них стала тлеть. И Бог произнес: «Все тленное спадет, и только ваши добрые дела станут одеждой». Одежда у всех получилась разная. У кого плотная, у кого почти прозрачная, а у иных и вовсе одежды не стало. Те люди, что в одеждах остались, переступили с земли на небо и предстали перед Творцом, а кто без нее — не смогли от сраму даже приблизиться. Среди ступивших на небосвод разглядел и себя. Он был в полупрозрачной одежде, но архангелы последних врат завернули его обратно. «Ты еще не все земные испытания прошел», — сказали они…

* * *

Ангел смерти уже вился над обескровленным, иссохшим пленником расщелины. Нестерпимо хотелось пить. Вода журчала совсем близко, но была недоступна. Из последних сил разомкнув веки, человек увидел в щели над собой солнце, застывшее посреди пышных облаков.

Корней выдохнул застоявшийся в груди воздух. Но что это? Показалось, будто чуть сполз вниз! Выдавив остатки воздуха, просел еще ниже! Мысленно представляя себя плоским, как лист, вдыхая и выдыхая воздух, скитник, в конце концов рухнул на кучу камней. От пронзившей боли потерял на некоторое время сознание.

Беспалая ступня распухла и болезненно пульсировала. Страдалец порой вскрикивал от боли. Скатившись с камней, он пополз к ключу. Прильнув к живительной влаге, пил долго и жадно. Никогда в жизни вода не казалась ему такой вкусной и желанной, как в эти минуты. Напившись, отдышался, но вскоре опять с жадностью и благодарностью прильнул к воде.

Силы понемногу возвращались. Корней обмыл ступню, обернул листьями мать-и-мачехи, натянул на нее оторванный рукав рубахи. Лохматя пятерней волосы на голове и бороде, стряхнул с них мусор, умылся. Разглядывая отражение в воде, он не узнавал себя. Особенно удивило то, что голова стала совершенно белой и по бороде густо разметало седые нити. Потом, став на четвереньки, «пошел» скрежеща от боли зубами, вниз.

Добравшись до первых деревьев, он вынул из-за пояса топор и вырубил из стволов молодых березок подпорки. Опираясь на них, поковылял по тропе переплетенной, как натруженная рука венами, толстыми корнями. Запас человеческого мужества неисчерпаем. Непонятно как, но скитник упорно шел по направлению к монастырю. Спотыкался, падал, терял сознание, опять вставал и опять шел.

На него было страшно смотреть: вместо глаз — черные провалы, горящий лихорадочным блеском взгляд, заострившиеся нос и скулы.

Горы безучастно смотрели на то, как человек борется со смертью — подобных сцен они видели несчетно, но никогда не вмешивались: все должно идти своим чередом. Проявит человек волю и находчивость, будет жить, уступит — смерть в награду.

От голода и поднимавшейся по воспаленной ноге боли у Корнея начались галлюцинации. То ему виделся впереди костер, то бегущие на помощь люди. Он шел им навстречу, но видение исчезало. Корней последним усилием воли пытался сохранять контроль над собой и отгонять навязчивые видения и слуховые галлюцинации, но не мог.

Изосим чувствовал, что жизнь родителя в опасности, что он не в скиту, но незаживающая обида за мать, младшего брата, сестру и деда с бабкой подавляла желание помочь. Разум затмевала картина, горше которой не было в его жизни: ведьмица обнимает и гладит прильнувшего к ней отца. Два дня боролся он с собой, но в конце концов, сыновья любовь и память о прежних счастливых годах пересилили неприязнь. Он оставил монастырь на старшего инока Макария и отправился к отцу на выручку.

…Корнею очередной раз почудилось, что кто-то идет ему навстречу. Послышалось праздничное песнопение и появился… Изосим. Путник спешно попытался отряхнуть с себя налипшую при падениях грязь, лесной мусор — нельзя же предстать перед старшим сыном в неопрятном виде, и в это время все исчезло…

Изосим едва успел подхватить обмякшее, костлявое тело.

* * *

После чашки мясного бульона Корней почувствовал, как по телу разливается жизненная сила.

— Спаси Бог! Уже не помню, когда ел, — улыбнулся он виновато.

Отец вглядывался в лицо сына и не узнавал его. Он лишь отдаленно походил на того, прежнего. Усы, аккуратно подстриженная бородка. Черная шапочка скрывала волосы и высокий лоб, отчего на лице особо выделялись глаза — умные и такие проницательные, что, казалось, все-то про тебя знают, но не осуждают, а сочувствуют, жалеют.

Скитник попытался сесть, но от острой боли, прострелившей правую ногу от ступни до паха, вскрикнул. Заскрипев протяжно зубами, лег обратно на спину.

— Лежите, лежите. Пока не следует вставать, — предупредил штабс-капитан Тиньков, склоняясь над поврежденной ногой.

Ступня начала чернеть. Омертвевшие ткани разлагались, из косточек тек гной. Синюшность подступала к колену.

Тиньков помрачнел. Пригладив встопорщившиеся усы, после недолгого молчания произнес, обращаясь к настоятелю:

— Отец Андриан, посмотрите! Если ногу не отнять, начнется общее заражение, тогда мы уже ничего не сможем сделать — неминуем смертельный исход.

Изосим взглянул на ногу с тревогой, а Корнея в это мгновение залила теплая волна счастья и гордости за сына, которого зрелый человек, прошедший огни и воды, и медные трубы, уважительно величал «отцом».

— Придется резать! Николай Игнатьевич, вы возьметесь? У вас ведь, как помнится, есть фронтовой опыт в таких делах.

— Выбора у нас, отец Андриан, нет. Надо немедля готовить необходимое для ампутации. Поручик, — крикнул он выглянув за дверь, — неси спирт и пару простыней. И попроси есаула ниток из сухожилий сохатого надергать, он умеет. Постарайтесь потоньше — ими зашивать будем, да поскорее, время не терпит, — отдавал распоряжения сразу посуровевший штабс-капитан. — Я пока пойду подготовлю инструменты: нож, иглу и пилу наточу.

Операцию Корней перенес без единого стона. Под конец даже заснул — полкружки влитого в него спирта заметно притупили чувствительность к боли, а значительная потеря крови лишила последних сил.

Дня три состояние прооперированного оставалось критическим: метался в жару, бредил, все звал Дарью.

Рядом с ним почти неотлучно находился сын. Обмывал, мазал, самолично изготовленной заживляющей раны мазью, культю. Поил бульоном из дичи: рябчиков и глухарей. Монахи приносили с мари свежей брусники. Размяв, он заправлял ее медвежьим жиром и давал отцу — от такой толкушки больной оживал на глазах. Настал день, когда, исхудавший до такой степени, что почти светился, Корней попросил мяса. В глазах вновь загорелся интерес к жизни. Он долго не решался поговорить с сыном, но наконец собрался с духом:

— Прости меня, сынок, — тут запнулся, кашлянул. — Прости, Христа ради, отец Андриан, отпусти грехи, коли можешь. Повинен я пред тобой, — и, не сдержавшись, заплакал.

Изосим обнял белоголового отца, прижался к его мокрой от слез щеке.

— Не мне судить тебя, отец. Господь всем судья. Хоть и обидел ты нас, но многому и научил. Откроюсь, люблю я тебя…

Корней лежал, всем телом радуясь свежему, только нынче надетому белью и испытывал такое чувство, будто скинул с себя грязные лохмотья и входит в иную жизнь незапятнанно чистым. В теперешней ситуации он тем более не мог помыслить о том, чтобы вернуться в скит — стать обузой для семьи. Это исключено! Какое-нибудь посильное дело для него и здесь найдется. Господь сам все устроил — место ему отныне только в монастыре.

В один из дней за больным присматривал поручик. В свободное время он все что — то писал, не поднимая голо — вы от толстой тетради.

— Голубчик, позволь поинтересоваться, о чем черкаешь?

— Про поход дружины генерала Пепеляева.

— Слыхал, слыхал в Алдане про такого. И в лагере рассказывали. А ты что же, участвовал в том походе?

— Да, имел честь. Это была последняя, выдающаяся по мужеству и трагическая по исходу, масштабная экспедиция Белой гвардии. Не могу допустить, чтобы подвиг ее участников канул в лету.

— Любопытно почитать. Дашь?

— С превеликим удовольствием. Вы будете одним из первых читателей. Только с недельку потерпите. Осталось дописать последнюю главу. После этого обязательно дам. Правда, не обессудьте, пока без начала — оно у штабс-капитана. Он, как очевидец, милостиво согласился просмотреть и сделать уточнения, а, возможно, и дополнения.

НАСТАВНИК

Наставник Варлаамовского скита отец Григорий, в миру Тиньков Григорий Игнатьевич, любил Впадину и запрятанную в ее безлюдной глухомани общину всем сердцем, и не мыслил себя вне ее.

Батюшка его, Игнат Савич, предприимчивый выходец из старинного дворянского рода, изменив традициям своего сословия, купил в Костроме мукомольный и лесопильный заводы с тремя паровыми котлами и типографию, которые давали хороший доход. Семья жила в Екатериновке, что под Костромой, в родовом поместье. Изучая передовые методы ведения сельского хозяйства, отец с младшим сыном Николаем целое лето прожили в Германии. Николай в дальнейшем выбрал карьеру военного. Похвально окончив юнкерское училище, он провоевал с 1914 по 1918 года на германском фронте. За храбрость был награжден именным оружием и двумя орденами. В Гражданскую, сначала победно прошел вместе со своим батальоном от Екатеринбурга до Казани, а потом, стиснув зубы, бесславно отступал до Дальнего Востока. Летом 1922 года, по воле случая, оказался в Охотске, где в числе первых записался в соединение полковника Лебедева, отправлявшегося в Якутск на помощь повстанческой армии Коробейникова.

В церковь Игнат Савич ходил редко, хотя не скрывал, что симпатизирует староверам. Зато был щедр на пожертвования — на них в губернии были построены два храма. Замечая у старшего сына тягу к теологии, послал его на обучение в Москвскую духовную семинарию. Откуда Григорий вернулся в сане иеродьякона. Приступив к службе, он увлекся историей Раскола и весьма преуспел в этой области. В журналах начали публиковаться его исследования по трудам старолюбцев 18 века. Как раз в эти годы, особенно после Указа Николая Второго от 1906 года о веротерпимости, прекратились гонения на староверие и стало даже престижно и похвально приглашать на работу его приверженцев. Ему, уже признанному ученому, стали поступать различные предложения: то прочитать курс лекций по истории старообрядчества в университете, то написать статью в открывшихся в то время в большом количестве, толстых журналах, то выступить на научном симпозиуме славянофилов или историков. А Иркутский университет прислал приглашение на должность профессора на кафедре истории религий. Григорий давно мечтал побывать в Сибири и с радостью откликнулся. Там и застала его революция. Несколько месяцев он жил в монастыре, а когда насельников выгнали, один из монахов предложил схорониться на лесной заимке у его родителей. Лодка, на которой они поплыли, угодила под залом. Спастись удалось лишь Григорию. Долгое время он кочевал с эвенками. Счастливая встреча с Корнеем в опустевших скитах у Синих гор привела его во Впадину.

С первых дней жизни в Варлаамовском скиту Григорий помогал престарелому наставнику Маркелу в духовном просветительстве членов общины. Фактически исполнял обязанности учителя, как детворы, так и взрослого населения скита. Избранный впоследствии наставником, профессор не только отправлял духовные требы, читал проповеди, молился о своих братьях и сестрах, но и продолжал занятия в школе, куда дети начинали ходить с шестилетнего возраста.

Обучал скитскую детвору основам веры, чистописанию, старославянскому языку, счету, истории, географии, устной словесности. Уроки вел в простой и доступной детям форме.

— Что есть грамота? — спрашивал он их и сам же отвечал, — грамота — есть средство ознакомления ума с делами прошлого, жизнью в настоящем и возможностями в будущем. Это означает, что именно она сопрягает человека с человеком и человека с миром. Лучшее средство для приобретения грамоты — книга.

Что такое книга? Книга — это запечатленные на бумаге, посредством слов, мысли человека, который оставил в назидание нам все богатство души, накопленное им самим. Стало быть, в книгах заключены души людей, живших до нашего рождения, а также живущих ныне.

Убежденный, что именно книги являются главными носителями и хранителями культуры и традиций истинного православия, Григорий особое внимание уделял в своих занятиях вдумчивому чтению старопечатных изданий и рукописей. Он так проникновенно читал вслух жития святых, что дети зачастую плакали от сострадания, а потом просил учеников пересказать прочитанное. Если кто-то не понял — терпеливо растолковывал, особо заостряя внимание на значении соблюдения постов. Объяснял, что они очищают душу и не дают разным хворям овладеть телом.

Дети на уроках разучивали духовные стихиры и славники, и самогласно[143] распевали их по нотам крюковой записи. Каждый ученик уже через два года умел писать и читать, знал таблицу умножения, четыре действия счета, все основные молитвы и стихиры.

Особое внимание уделялось изучению Устава, правил семейной и общинной жизни по Домострою.

В обучении детей хозяйственным промыслам и развитию необходимых для жизни трудовых навыков ему помогала вся скитская братия. Каждый по своей части. Кто-то вел занятия по пчеловодству, кто-то по столярному и плотницкому делу, кто по шорному, кто по лечебным травам, съедобным растениям и кореньям.

Жена наставника Анастасия с вековухой Ефимией обучали девочек прясть тонкую, ровную нитку, красить ее, кроить и шить, управляться на ткацком станке, много времени уделяли стряпушьему искусству.

Воспитывая любовь к добросовестному и доброкачественному трудоделанию, взрослые своим примером показывали, что аккуратно выполненная работа радует глаз не только самого работника, но и всех окружающих. Проводя ребят в свой двор, наставник показывал им ладно сложенные поленницы, ухоженные, чисто выполотые гряды, приговаривая:

— Работа должна приносить удовольствие, а результаты труда радовать взор каждого.

«Добрый пример лучше проповеди», — наставлял он во время соборов и родителей, призывая их быть образцом для детей. Учительные беседы проходили не только в скиту, но и в тайге, и на берегу реки или озера.

Заядлый рыбак, он со знанием дела объяснял, как вернее ловить рыбу:

— Весной и осенью хариус хорошо клюет по дну, а летом, в жару, по верху. Возьмем тайменя: в июне берет на малька, а наступит июль — как обрежет. Можно только ночью на «мыша» попытаться. Рыба амур траву есть любит. Вон смотрите, легла травинка на воду. Все стояла, а тут легла — стало быть, амур кушает, травинку тянет за собой. Тут его и лови. Сазана тоже понимать надо. Сазан илом питается. Как откусил, так со дна пузырек воздуха поднимается. Тоже не зевай — запрягай. Если рыба велика, сразу не вытягивай. Дай притомиться и воздуху глотнуть. Как посмирнеет, тогда и выводи.

Как-то на прогулке, в скальном обнажении правнук деда Тихона, озорник Митяй обнаружил морские раковины.

— Деда Григорий, гляньте диво-то какое, ракушка. Кто ее сюда принес? Орел, что ли?

— Нет, конечно, не орел. Давным давно, много миллионов лет назад здесь было море. Потом оно отступило, и на его месте выросли горы, а останки моллюсков, так называются ракушки, оказались впрессованными в них.

— Деда Григорий, матушка говорит, остерегайся диавола, а кто он и как выглядит, не объясняет, — озабоченно сказала маленькая Нюра, дергая наставника за поясок. — Вдруг он подойдет, а я не узнаю, что это он.

— Детка, сатана не имеет постоянного телесного облика. Он многолик, может стать и незримым. Может обернуться ветром, водою, огнем летучим и даже воробьем чирикающим. Когда-то Бог сотворил самого могущественного архангела Сатанила, но он оказался неблагодарным, возгордился и восстал против Божественной власти над ним, сам захотел стать как Бог. За то был свергнут с небес вместе с обольщенными и поддерживающими его ангелами, и наречен Сатаной или по-другому Диаволом, а его ангелы-сторонники — бесами, — терпеливо разъяснял наставник. — С тех пор Земля стала местом борьбы Бога и диавола за души людей. Присутствие диавола и иных падших духов вам может подсказать только ваш внутренний голос — совесть. Когда почувствуешь, что тебя обволакивает лень и безразличие или зависть, то это верный сигнал, что он где-то рядом.

Главная защита от искусов сатаны — крестное знамение на всю грудь, касаясь лба, живота и плеч двумя перстами со словами: «Господи, спаси и помилуй». Чтобы неколебимо противостоять соблазнам нечистого, надобно стремиться быть совершенным, честным и безгрешным. Иначе по завершению земного пути можешь попасть в преисподнюю, где черти будут вечно жарить на огне.

— Ой, деда Григорий — страшно-то как! А за что можно попасть на жаровню?

— Дети, есть десять основных законов жизни — десять Заповедей, которые даровал нам Бог. Будете жить по ним, всегда будете любимы им и никогда не попадете на сковородку. На следующих уроках мы с вами их выучим и каждую в отдельности обсудим.

Во время уроков наставник старался донести до учеников, что на Земле — все живое. Что и сама Матушка Земля — тоже живое существо, что она все чувствует и надо стараться не наносить ей вреда. Даже просто упав на землю, человек ушибает ее, и надо просить у нее прощения. Иначе земля может наказать болезнью. Особенно почтительно нужно относиться к земле весной — в это время она беременна. Ее лик, как лицо человека, со временем меняется. Сомневаетесь? Присмотритесь. Земля имеет кожу, поросшую волосами — деревьями и травой. Местами ее разъедают язвы болот и лишаи пустынь. Кровеносная система — реки. Приливы и отливы — вдох и выдох. Вулканы — это гнойники, через которые Земля выбрасывает отходы.

Поручик Орлов по истечении двух лет явился в скит за своей подросшей златовласой невестой Марьюшкой — в аккурат на Новый год — 1 сентября[144], Анастасия предложила и ему побывать хотя бы на одном из уроков наставника.

— Мы сами дюже любим послушать его. Правда, редко удается — хлопот по хозяйству с избытком, — убеждала гостя она.

Когда «ученик» вернулся с занятий, Анастасия поинтересовалась:

— Ну как?

— Выше всяких похвал! Даже мне, хорошо знающему историю, было любопытно слушать. А дети вообще, как скворчата, сидят, открыв рты, и не шелохнутся, хотя урок был об истории Раскола — тема весьма серьезная. Настолько все образно и доходчиво, — восхитился поручик.

(Если читателю любопытно в подробностях узнать, в конце книги приведен текст, взятый из рукописи Григория).

* * *

В свои 85 лет наставник, хоть и усох немного и слегка ссутулился, на вид был бодр, но внутренняя жизненная сила изо дня в день убывала. Только Анастасия с Ефимьей знали, каких усилий стоило ему сохранение бодрости на людях. Оставшись один, он вдруг сникал, покрытое старческими пятнышками лицо, покрывала паутина морщин. По всему чувствовалось, что догорали остатки его земной жизни. Возраст щадил только ум. Он был ясен, как воздух после грозы.

Григорий как-то сказал Анастасии с грустью:

— Жизнь так быстро пролетела. Мой день кончился — наступил вечер. Пока молодой — летаешь, как ветер, а старому и себя носить тяжело, хотя весь уж высох. Знаю, смерть на пороге стоит, караулит. Я ее не страшусь. Беспокоит другое. Хоть мы и исполнили свою миссию, община должна охранять от пришлых и неверующих заветный Ларь до Пришествия… Вижу, что зло на Земле пробивает дорогу, а добро втихомолку отступает, но верю в его победу. Анастасия, как бы ни было тяжело, держитесь наособицу от мирян.

После Троицы, утомленный долгой службой, Григорий уединился в своей комнатке. Отдохнув, обошел все дома. Поликовался со щеки на щеку с главами семейств, благословил каждого. Сходил на выбранное им самим место погребения, и долго сидел там, оглядывая окрестности, среди которых, придет срок, лежать его бренному телу.

Вернувшись в избу, протер от пыли собственноручно выдолбленную из цельного ствола тополя домовину, аккуратно сложил рядом смертную одежу — длинную белую рубаху — должно предстать пред Богом чистым, как ребятенок непорочный. Потом встал у любимой иконы Спаса Нерукотворного и стал просить кончину мирную, для людей необременительную. Свою мольбу заключил словами: «Господи, дай помереть враз, без затяжной хвори!», и приложился к окладу.

Отец Андриан последние несколько дней ощущал сильное беспокойство, словно кто звал его из скита для важного дела. Оставив монастырь, как обычно, на старшего инока Макария отправился в скит. И вовремя. На третий день пути, ближе к вечеру, приближаясь к воротам, почувствовал слабый зов наставника.

Велико было удивление Григория и его домочадцев, когда на пороге появился Изосим — отец Андриан:

— Как же добр ко мне Господь наш милостивый, что в последние часы прислал такого человека!

Оставшись вдвоем, они долго тихонько говорили, распевали духовный стих «Уж вы, голуби» о расставании души с телом.

Утром из комнаты никто не вышел. Отворив дверь, матушка увидела, что Григорий лежит на своей постели со сложенными руками и спокойным, благостным лицом, какое бывает только у отошедших с миром, а отец Андриан молится пред Спасом Нерукотворным.

— Господи, неужто преставился? — выдохнула она.

— Как покойно умирать, все свершив, — прошептал в ответ Григорий чуть слышно. Он приоткрыл глаза. В них из-под серебристых бровей последний раз мелькнул и ускользнул в таинственную бесконечность свет жизни. Его земной путь замкнулся.

Смерть разгладила лицо старца. Он улыбался умиротворенно, безмятежно, как будто перед уходом из земной жизни узнал скрытую ото всех тайну.

Отец Андриан с братией отслужили над покойным литию. Колоду окропили святой водой и положили в нее наставника. После погребения отслужили панихиду. На поминальный обед поставили на столы по порядку, подробно прописанному в Уставе все постное: кутью, блины, облитые медовым сиропом, пирожки с молотой черемухой.

Всех тронуло величие смерти духовного пастыря. Даже в этом он, будучи верным своему принципу «пример лучше проповеди», как бы преподал урок достойного ухода. Свои напутствия Григорий изложил в письменной проповеди-завещании и, запечатанный воском, перед смертью вручил отцу Андриану. Тот должен был передать ее вновь избранному наставнику для оглашения на общем соборе.

Отец Андриан остался до сороковины в доме наставника, ежедневно свершая за отошедшего все молебны. За это время он успел поведать деду с матерью все, что случилось с Корнеем и то, что тот решил в скит не возвращаться, а остаться в монастыре и со временем принять постриг. Каждый день ходил отец Андриан к озеру, совершая и там молебны. Свиток с завещанием наставника Григория он оставил до собора у Ефимии и вернулся в монастырь, полагая, что вмешиваться в дальнейшую жизнь скита не должно. Собор без него решит, кому быть наставником.

Верно в народе говорят, что смерть одна не ходит. Супружница Анастасия после сорока дней тихо отошла во сне.

— Святая пара — сказала Дарья, когда узнала о смерти золовки.

* * *

В общине теперь каждый задавался вопросом «Кому наставником быть?»

— Не знаешь на кого и положиться — кость пошла пожиже, — сетовал самый старый из братии — обомшелый Тихон.

— Что верно, то верно. Маркелов и Григориев средь нас боле не видать, — соглашался Демьян.

— А что коли на баб повнимательней глянуть? От иных проку поболе чем от мужиков — зело домовитые да рассудительные, — подал голос Матвей.

— Не знаю кто как, а я согласный. И предложение сразу есть — Дарья. Чем не наставница? Чадолюбива — вона каких детей воспитала и в дому примерный порядок, и со стариками уважительна. Так же мудро и общину поведет, — горячо откликнулся Тихон.

— Между прочим, интересное суждение. Она и Устав отменно знает и догматы веры с Григорием штудировала, — просипел простуженный на рыбалке Петр.

После долгих споров — были и яростные противники этой идеи, участники собора сошлись на том, что от бабьего правления общине только прок будет.

— Братья, а Григорий видать ведал, что на нее выбор падет — как время выпадет, так все с ней Служебник да Часослов обсуждали, — вспомнил Елисей.

Когда свекор сказал Дарье, что ее зовут на собор по срочному делу, невестка не удивилась. Еще ночью приснившийся ей ангел сказал: — «Возьми скатерть белую, застели стол и поставь хлеба на кормление многие люди».

Дородная, одетая как была, по-домашнему, она уверенно вошла в молельню и почтительно поклонилась собору в пояс. Дед Тихон, как самый старший возрастом, торжественно проскрипел:

— Мы до полудня кумекали, кого в наставники определить и порешили тебя просить принять сию ношу. Что скажешь, сударушка?

Дарья не смутилась, ответила с достоинством:

— Благодарствую, велика честь и ответственность. Пред Богом клянусь оправдать доверие собора!

К ней подошел Тихон со свитком в руках:

— Здесь предсмертные наставления Григория. Он велел огласить их после избрания нового наставника.

Дарья сломала печать с оттиском перстня наставника, развернула бумагу и стала читать громко, чтобы все слышали:

«Братья и сестры, верую в то, что вы избрали наставником того, кто будет жить горем и радостью нашей общины и станет ей истинным отцом.

(В этом месте Дарья поперхнулась и от себя добавила: «или матерью»).

Надеюсь мои старательные труды по учению подрастающих чад будут продолжены. Советую приглашать с просветительскими лекциями и монастырских. Среди них не мало зело грамотных во многих науках.

Сберегайте веру в чистоте во имя грядущего величия нашего, истомленного падениями и испытаниями Отечества. Добиться этого можно только с верой в Творца и Его помощью. Верую, что Россия переболеет, и год от года начнет выздоравливать, и наберет силы для небывало высокого взлета. Живите дружно и непогрешно.

Дай вам Бог терпения и силы! Раб Божий Григорий. Аминь».

ЯКУТСКИЙ ПОХОД ГЕНЕРАЛА ПЕПЕЛЯЕВА

Обезноживший Корней все работы в стряпушной взял на себя. Через некоторое время он стал замечать, что приготовление пищи доставляет ему удовольствие. Особенно если варево получалась вкусным и обитатели монастыря хвалили его за трапезой.

Время шло. Поручик, наконец, завершил первую часть рукописи «Последний поход», написанную каллиграфическим почерком, уже с дополнениями штабс-капитана и, как обещал, дал ее Корнею.

Работа над книгой затянулась по уважительной причине. Прошлым летом минуло два года томительного ожидания шестнадцатилетия его златовласой невесты и молодым было недосуг — обустраивали семейное гнездо. К тому же немало времени отнимало ведение дневника и запись рассказов товарищей во время вечерних бесед. Этот материал должен был послужить основой для новой книги.

О Пепеляеве Корней не раз слышал и в городе, и в лагере. Говорили разное. Кто хорошо, кто плохо. И ему очень хотелось понять, каков на самом деле был знаменитый генерал. Прибрав трапезную после ужина, он проковылял в свой угол и открыл рукопись.

Успел прочесть только самое начало, как тягуче проскрипели и стукнули ворота — возвратился из скита отец Андриан. Принес он опечалившую всех монастырских весть о смерти Григория. Накормив настоятеля, Корней вернулся к чтению:

«…30 августа 1922 года, когда жители города провожали отряд полковника Степанова в Якутск, на помощь повстанцам из Владивостока пришла радиограмма: «Добровольческая дружина под командованием генерала Пепеляева, численностью 700 человек[145], на канонерке «Батарея» и пассажирском пароходе «Защитник», вышла из Владивостока в Аян». Это известие чрезвычайно воодушевило охотчан. В составе этой экспедиции был в звании поручика и я, Орлов Виктор Михайлович, автор этих строк.

Перед выходом в море отслужили молебен, после чего выступил с короткой речью сам генерал. Он сказал, что дружина идет бороться за народ, вместе с народом, за власть, которую пожелает сам народ, и, что самое главное — по просьбе прибывших во Владивосток полномочных представителей населения Якутии. Говорил просто, горячо и без всякой внутренней фальши, на что очень чуток русский человек. Свое выступление закончил словами:

«Братья, верю, что любовь к Родине, горячее желание послужить ей воодушевит и сплотит нас. Бог в помощь мне и вам!»

Уверенность генерала в праведности похода вливалась в наши сердца решимостью биться за спасение России насмерть.

Пепеляев планировал, освободив от большевиков Сибирь, укрепиться на ее западных границах и сформировать мощную добровольческую армию. Под ее защитой провести выборы Земского собора и договориться с Советской Россией об автономии Сибирского Крестьянского царства, не зависящего от большевистской метрополии. Достаток старожилого населения Сибири был для него основным аргументом разумности подобного политического устройства. Пепеляев верил, что в Крестьянском царстве установится справедливая жизнь для всего народа и сохранится национальная самобытность россиян.

Уже в плавании Пепеляев принял решение разделить свою дружину на два отряда. Один — под командованием генерала Ракитина, 6 сентября десантировался в Охотске, а второй, более многочисленный, с канонерки «Защитник», с Пепеляевым во главе, спустя два дня в маленькой, охваченной со всех сторон лесистыми сопками, бухте порта Аян[146]. Этот маневр позволял использовать людские и материальные ресурсы сразу двух портов побережья Охотского моря и вбирать, продвигаясь к Якутску по Аянскому и Охотскому трактам, в свои ряды белопартизан и сторонников из местного населения. Затем, соединившись в селе Амга, идти на штурм Якутска объединенными силами.

Знай полковник Степанов об этом плане, он остался бы дожидаться генерала Ракитина в Охотске и в Якутск пошел бы вместе с ним.

* * *

Аян встретил нас известием, что двухтысячное войско белоповстанцев, потерпев в бою под Никольском сокрушительное поражение от подошедших из Иркутска регулярных частей Красной армии, рассеяно, и большая часть ее бойцов разошлась по своим улусам и наслегам. А сам командующий белоповстанцев корнет Коробейников с отрядом в 250 человек отступил в Аян. Его армия, целый год контролировавшая почти всю Якутию, исключая лишь сам город Якутск и ряд селений по долине реки Лена, теперь не представляла для большевиков серьезной угрозы.

Не последнюю роль в ее развале сыграло то, что среди повстанцев часть офицеров, во главе с начальником штаба, под прикрытием патриотических лозунгов о спасении России, на самом деле занималась мародерством, насилием, реквизициями в целях личного обогащения. Это подорвало дисциплину и боевой дух армии и привело к «покраснению» ее рядов.

Особенно возмущали рядовых повстанцев частые расстрелы и пытки не только большевиков, но и мирных жителей. Некоторые офицеры действовали столь жестоко, что воспринимались населением уже не защитниками Отечества, а шайкой грабителей и головорезов. Особенно «прославился» отряд Ивана Яныгина, не дававший проходу на Охотском тракте ни пешему, ни конному.

От небывалой по степени жестокости расправы над членами ревкома и рабочими, бежавшими из Охотска, и настигнутыми на Аллах-Юньской перегонной станции, содрогнулись даже видавшие виды мужики. Вспарывая ножами безоружным пленным животы, белобандиты вытягивали из живого человека на всю длину кишки и развешивали их под нечеловеческие крики жертв, как провода вдоль стен по деревянным колышкам. Глядя на это, некоторые пленные сходили с ума и ползали по лужам крови и человеческого кала, бормоча бессвязные слова.

Подобные случаи лютой жестокости, безусловно, вызывали ненависть населения и лишали белое движение поддержки.

В итоге, обстановка в Якутской области сложилась совершенно неожиданной для нашей дружины: плыли протянуть руку помощи участникам народного восстания, а выходило, что нужно начинать все сначала.

Приди мы в Якутию на месяца четыре раньше, и наведи в самой повстанческой армии должный порядок, ситуация, возможно, была бы иной. Объединившись с боевыми офицерами, имеющими богатый опыт, армия повстанцев могла стать мощной военной силой и, наверняка, выиграла бы сражение под Никольском. После этого захват Якутска — последнего оплота красных, стал бы лишь вопросом времени.

Перед нашим генералом ребром встал вопрос: что делать? Поднимать новое антибольшевистское движение, или же возвращаться во Владивосток? Было созвано совещание с участием местного населения. На нем жители Аяна, в основном промышленники и купцы, уверили Пепеляева в том, что народ не приемлет большевистский режим, пропитан антисоветскими настроениями, что в тайге скрывается много партизанских отрядов белых и достаточно дружине двинуться на Якутск, как она начнет пополняться новыми добровольцами.

Присутствующие на встрече тунгусы-оленеводы жаловались:

— Больсевики забирай оленей. Все обсее делай. Теперь наса пропадай. А в заключение попросили: «Надо воевай — больсевики худой люди».

— Россия или смерть, — по-военному коротко выразил полковник Варгасов общее настроение офицеров. — Если и погибнем, то будем знать, что погибли за Отечество.

— Не посрамим честь и славу русской армии, — поддержали его и остальные участники заседания военсовета.

Эти заверения и настрой офицеров склонили генерала к продолжению военной кампании. Он оставил в Аяне сорок штыков во главе с назначенным им комендантом и в середине сентября 1922 года, несмотря на осеннюю распутицу, двинулся с тремя сотнями бойцов по тракту, через громадный и безлюдный хребет Джугджур, к поселку Нелькан — перевалочной базе для грузов, следующих из порта Аян в Якутск.

Товары, прибывающие морским путем, до Нелькана доставляли на оленях и лошадях вьюками, а в поселке перегружали на баржи и сплавляли по рекам Мая, Алдан и Лена до самого Якутска.

Переход по разбитому, запущенному тракту оказался крайне тяжелым. Приходилось вброд одолевать незамерзшие речки, вязнуть по колено в болотах. По обе стороны дороги белели кости. Особенно много их было на перевале через хребет Джугджур. В основном, конские — гибли лошадки от того, что не были подкованы. Из обложных туч сыпала, секла лицо, тут же таящая, крупка. В разряженном воздухе было трудно дышать. Мы вынуждены были часто останавливаться, чтобы унять бешено бьющиеся сердца. С перевала перед нами открылась местность настолько дикая, что возникло ощущение, будто внизу молодая планета, на которой жизнь еще не зародилась.

Шли в обстановке колоссального напряжения, риска, терпя немыслимые лишения. Шли тем не менее счастливые, потому как чувствовали себя героями, спасающими Отечество от катастрофы. Для нас цель была столь важна и значима, что на трудности никто не обращал внимания.

Подойдя к Нелькану, мы должны были, врасплох захватив красный гарнизон (человек 200), завладеть двумя баржами, груженными продуктами и оружием и, пока река Мая не замерзла, спуститься на них к реке Алдан. Но агенты, внедренные в наши ряды большевиками во Владивостоке при записи добровольцев, ночью сбежали и предупредили красных. Те успели за час до нашего прихода спешно погрузиться на баржи и отплыть.

Войдя в пустой, безлюдный поселок, мы оказалась в западне.

Двигаться вниз по реке было не на чем и не с чем. Идти назад тоже не могли — началось осеннее бездорожье. Оставалось ожидать морозов практически без провианта. Чтобы как-то продержаться, начали ловить оставшихся в поселке собак, кошек, варить невыделанные кожи, стрелять ворон. Иногда удавалось добыть оленя. Что интересно, первого добыл сам Пепеляев.

До этого он отправлял несколько команд на охоту, но стрелки приносим самое большее рябчиков. Тогда рассерженный генерал взял лишь одного казака и с утра отправился в сопки. Дальше привожу историю охоты в пересказе самого казака Гаврилы:

«Свежий след оленя нашли на склоне холма. Я потрогал рукой отпечатки.

— Снег чуть затвердел — часа три, как прошел. Здоровый — высоко стоит, шаг широкий, — говорю генералу. Начал порошить снег, солнце просвечивало мутным пятном. Олень, видать, почуял нас, свернул в густую поросль колючих елок. Когда зашли туда, в саженях в тридцати что-то мелькнуло, с лап ели посыпался снежок. Пепеляев вскинул карабин и выстрелил без упора. Слышу мягкое «чпок». Кричу: «Попали!»

Вижу, зверь дыбится в снегу. Потом мекнул и рванул в чащу.

Бежать за раненым зверем сразу нельзя: разгоряченный, уйдет далеко. В таких случаях надобно посидеть у костра, попить чаю и только после того идти. Подранок, ежели его не преследуют, ложится, а пролежав хоть час, он уже не может быстро бежать. Но, как на грех, снег загустил и мы, чтобы не потерять след, не стали ждать.

Олешек часто укладывался раненым боком на снег, но заслышав нас, вставал и продолжал путь. Съехал с берега на молодой лед. Пошел через речку. Несколько раз проваливался. Возле мелкого, бурунистого переката упал на колени и ткнулся мордой в черную воду. Я стою — вода хоть и не глубокая, но ледяная. А у меня ноги больные.

Генерал ругает: «Чего, брат, стоишь? Оленя под лед затянет». А я молчу, не знаю, как объясниться. Генерал, видя такое, осерчал, быстро стянул с себя сапоги и брюки. Обмотал ступни портянками и пошел сначала по льду, а потом по колено в воде. Привязал к рогам веревку. Олень попытался встать. Упал, забился, генерала обрызгал. Кое-как вдвоем подтащили тушу к берегу.

Я мигом соорудил костер. Надрезал горло оленя и заполнил котелок кровью. Генерал не побрезговал — выпил. Тушу разделали, засыпали снегом и вернулись в поселок. С собой токо с пуд мякоти взяли. Остальное доставила опозоренная охотничья команда. После такого урока враз добыли трех оленей».

Вот такой геройский офицер командовал нами! Как не пойти за таким?!

Когда дорога подмерзла, 5 ноября вернулись в Аян. Здесь отъедались и восстанавливались, готовились к боям в условиях суровой якутской зимы.

Приняв подошедшие из Владивостока на большом океанском пароходе «Томск» боеприпасы, теплое обмундирование, провиант и подкрепление из 190 человек во главе с генералом Вишневским, в середине декабря 1922 года мы опять были в Нелькане. Передохнув после тяжелого перехода через Джугджур, двинулись несколькими эшелонами на Якутск, распределив на четырехстах нартах боевые и съестные припасы.

Пошли, хотя понимали, что шансов на победу немного, но непоколебима была вера в нашу правоту. Дороже России для нас ничего не было.

Одновременно с нами из Охотска, отрядом численностью 250 бойцов, на трехстах оленьих упряжках выступила дружина генерала Ракитина.

По дороге нам встречались торговцы, едущие из Якутска. Они рассказывали, что партизанский отряд капитана Артемьева регулярно совершает успешные набеги на Петропавловский гарнизон красных, а в устье реки Мили стоят еще более сотни белопартизан. Такие сообщения воодушевляли, поднимали наш боевой дух, помогали преодолевать трудности.

Олени и лошади тонули в глубоких сугробах. Местами сильно досаждали наледи. Ручьи промерзли и грунтовая вода, лишившись слива, просачивалась и расползалась где поверх наледи, а где прямо по дороге, покрывая ее слой за слоем льдистой кашицей.

В промокших валенках и унтах ноги коченели. Приходилось останавливаться и разводить костры, чтобы просушить обувь. Ночевали кто в палатках, кто в тунгусских чумах. Кому не хватало места — у костра. В чумах спали и люди, и собаки — все вместе, зато тепло и нет нужды каждые пять минут поворачивать замерзший бок к костру.

Холода стояли жестокие. Бывали дни с такими морозами, что плевки превращались в ледышки, не долетев до земли.

Прибыв в Усть-Миле в середине января, остановились чтобы отладить взаимодействие батальонов, кавалерийских эскадронов и влившихся партизанских отрядов. Остатки отряда Степанова, под командованием подполковника Лосева, присоединившиеся к нам еще в Усть-Юдоме, включили в наш второй кавалерийский эскадрон.

Две недели занимались подготовкой к предстоящим боям, не думая об отдыхе. Почти непрерывно шли совещания, вылазки по делам военной разведки, по налаживанию связей с сохранившими самостоятельность партизанскими отрядами. Моральный дух дружины поддерживался тем, что население охотно помогало продовольствием и снаряжением. По всему чувствовалось, что люди рады нам и ждут от нас перемен к лучшему.

Под Петропавловском, грамотно применяя военные хитрости, разгромили одну за другой две роты красноармейцев местного гарнизона под командованием Дмитриева.

Встревоженные большевики срочно провели в Якутске областной съезд. На нем они продекларировали политику примирения, полной амнистии, привлечения видных якутов в Областной Совет и даже создания вооруженной Якутской дружины из числа бывших белоповстанцев. Это был сильный ход. Он заметно ослабил недовольство местного населения перегибами красных в предыдущие годы.

В это время к нам присоединилась охотская колонна генерала Ракитина. Готовя почву для овладения Якутском, Пепеляев направил в глубь области ряд небольших отрядов, дав им задание тревожить противника налетами в разных уездах. Подобным «веером» он старался скрыть от красных движение наших главных сил на слободу[147] Амга. Этот дальновидный ход в скором принес хорошие плоды.

Слобода, расположенная на возвышенности, представляла в тактическом отношении довольно выгодную и сильную для красных позицию. Подступы к ней со всех сторон были открыты на две-три версты и хорошо простреливались. Единственным и серьезным ее недостатком было то, что Амга состояла из одной улицы, вытянувшейся на две версты и для ее обороны требовались значительные силы.

5 февраля в 5 часов утра объединенная Добровольческая дружина при пятидесятиградусном морозе, молча наступая с двух флангов, шагая, как на параде, без единого выстрела, под смертоносным огнем девяти пулеметов заняла этот важный опорный пункт красных — дорога к центру огромного края была открыта. Почерневшие от мороза и копоти костров лица наших ратников засветились радостью.

Эта триумфальная победа имела огромное значение для поднятия боевого духа дружины — ведь сколько было пережито лишений! Но больше всего радовало, что в наших руках оказались бесценные трофеи: легкие и тяжелые пулеметы, винтовки, патроны, гранаты и несколько тысяч пудов провианта. По распоряжению генерала Пепеляева, во все близлежащие села были разосланы гонцы для записи в дружину, сбора теплой одежды, перевязочных материалов. Через несколько дней стали подъезжать небольшими группами новые добровольцы. Их сразу распределяли по ротам и офицеры приступали к занятиям с ними.

11 февраля 1923 года разведка доложила, что из Петропавловска на Амгу идет отряд красноармейцев под командованием поляка Ивана Строда. Было похоже, что они не знали о падении Амги.

Пепеляев отправил навстречу, для организации засады, смешанный батальон и офицерскую роту, всего 230 штыков, под командованием генерала Вишневского. По данным разведки выходило, что красным не избежать ночевки в аласе Сасыл-Сысы (Поляна Лис), что в тридцати верстах от Амги.

Нам было приказано затаиться в тайге в паре верст от аласа и, дождавшись, когда красные уснут, атаковать под покровом ночи. Вначале все развивалось по задуманному плану. Убедившись, что красноармейцы в аласе, разведчики подкрались к четырем юртам и без шума сняли три поста парных часовых. Получив донесение о том, что дозорные ликвидированы, генерал приказал наступать. Мы поднялись во весь рост и молчаливыми цепями вышли из чащи.

К сожалению, воспользоваться эффектом внезапности не удалось из-за бдительности пулеметчика у пятой, отдельно стоящей в лесу юрты. Он засек наши цепи и поднял тревогу. Выбив из оконных проемов льдины, красные длинными прицельными очередями остановили нашу атаку. Захлебнулась и вторая. Ее красные встречали уже во всеоружии. Как позже выяснилось по нашим цепям било около трехсот(!) стволов в том числе три тяжелых ручных пулемета, два пулемета Кольт, восемь автоматов Шоша! Тысячи невидимых пуль ежеминутно, с коротким певучим пересвистом, разрезали воздух и валили на снег наших ратников.

Огонь был столь плотным, что пришлось отойти в тайгу, черной стеной окружавшей поляну. Наша неосведомленность о столь большой численности отряда красных привела к огромным потерям. На истоптанном снегу поляны осталось лежать сорок девять убитых! Уверен, что все они пополнили пантеон российских героев. Иначе их не назовешь. Вообразите на минутку: на вас смертоносным градом летит свинец, а надо не только встать, но еще и пойти ему навстречу, преодолевая самый сильный инстинкт — инстинкт самосохранения. В такой обстановке встать в атаку уже подвиг! Ведь надо не просто встать, а встать навстречу смерти и идти сквозь рой пуль! Сказать, что это неимоверно трудный шаг — значит, оценить заключенную в нем доблесть только наполовину. И каждый, кто, попирая смерть мужественной верой в свою правду, неважно, красный он или белый, сделал его — достоин звания героя.

Хозяева юрт, после первой же атаки, как только смолкла стрельба, сложили свой небогатый скарб в сани, укутали детей и покинули насиженный угол, бросив свое маленькое, но огромным трудом сколоченное хозяйство, включая оставшихся в живых коров, толпившихся между двумя десятками телег красных, посреди прямоугольного двора.

Строд понимал, что с приходом подкрепления мы возобновим атаки. Используя дневную паузу, он весьма грамотно строил оборону: красноармейцы, невзирая на обстрел, подтаскивали к ограде из жердей, опоясывающих прямоугольный двор, убитых животных, подносили балбахи — крупные кирпичи из замороженного навоза и, складывая из них стенку, обливали ее водой. Она моментально замерзала, превращая кладку в скользкий ледяной бруствер. Для пулеметов оставляли бойницы. Всего по периметру у них получилось восемь пулеметных гнезд.

В итоге хутор Сасыл-Сысы к вечеру превратился в настоящую крепость. Глядя на сверкающий под лучами низкого солнца ледяной бастион, возведенный за несколько часов посреди ровного, покрытого глубоким снегом поля, мы поняли, что осада будет затяжной. Нас бы в этой ситуации могли выручить пушки, даже легкие, но где их взять?

Уже готовый к решающему походу на Якутск генерал Пепеляев, получив через гонца донесение Вишневского, посчитал опасным оставлять столь мощное и боеспособное соединение противника у себя в тылу. Он решил, объединив все силы, либо уничтожить Строда, либо добиться его капитуляции.

Всего на эту операцию было брошено шестьсот дружинников.

Отряд красных оборонялся отчаянно. В иные дни из каждого пулемета они выпускали, как признавались потом пленные, по два десятка лент. Но и сами несли тяжелые потери. Из-за недостатка продовольствия они вынуждены были есть мясо, настроганное с убитых лошадей и коров. Строд, несмотря на ранение (насквозь прострелено легкое), продолжал руководить обороной.

Чтобы укрепить ледяную стену, опоясывающую двор, красные ночью собирали убитых и из их тел наращивали и расширяли брустверы. Щели между трупов затирали снегом и по новой заливали водой. Кроме того, спилили десятка два деревьев, росших вокруг юрт и хотонов. Повалили их так, что они легли ветками наружу. Получилось нечто вроде засеки.

В минуты затишья между нами, через заснеженное поле, то и дело начинала метаться перебранка:

— Эй, беляки, зачем притопали?

— Мы пришли спасти Россию. Большевики обманывают вас красивыми посулами, а вы верите.

— Без офицерья разберемся, никто вас не звал сюды!

— Да нас как раз позвали, это вы на чужое заритесь!

— Мало вам нашей кровушки на войне было! Повернуть все по-старому хотите?

Дальше следовало упоминание многих предков и на этом диалог, как правило, иссякал.

После двухнедельной осады силы красных были на исходе. Чувствуя это, генерал Пепеляев направил им с пленным красноармейцем ультиматум:

«Вы окружены со всех сторон Сибирской добровольческой дружиной и повстанческими отрядами. Сопротивление бесполезно. Во избежание кровопролития, исключительно в интересах сохранения жизни красноармейцев, предлагаю сдаться. Гарантирую жизнь всем красноармейцам, командирам и коммунистам.

Генерал Пепеляев».

Стродовцы подняли над юртой красное знамя, а гармонист заиграл «Интернационал».

Через часа два мы получили ответ. Вскрыв пакет, адъютант протянул листок генералу. Пока он читал, его лицо все сильнее хмурилось:

«Генерал Пепеляев!

Предлагаем вам сложить оружие и отказаться от задуманного вами нападения на молодую Советскую автономную Якутию.

Разве можно, проиграв генеральное сражение, теперь частными атаками восстановить разбитый вдребезги колчаковский фронт? Никогда, генерал! Забудьте об этом думать! Вся ваша авантюра построена на песке, и вас вместе с дружиной ожидает конец Колчака.

Советская власть — не есть власть коммунистов, — нет, это есть власть трудового народа. Советская власть не мстит никому. Сдавайтесь! Или вы будете уничтожены нашими товарищами».

Взбешенные наглостью красных, мы приступили к решающему штурму крепости. Один отряд начал демонстративное наступление, отвлекая на себя огонь противника. В это время основные силы почти без потерь преодолели утоптанную предыдущими атаками поляну и стали кидать во двор легкие японские гранаты. Но из них разорвалась только одна.

Под стенами ледяной крепости, теперь уже красные нас самих забросали ручными гранатами Рдултовского. Они оказались понадежней: вместе с плевками черного дыма разлетались со звоном, похожим на звуки бьющегося стекла, сотни мелких осколков, наносивших нам значительный урон. Несмотря на это на левом фланге, там, где подступы к брустверам не были защищены засекой, группа офицеров сумела перебраться через ледяную стенку и пошла напролом, расчищая путь саблями и штыками. Со всех сторон неслись дикие крики, стоны, мат. Фельдфебель Колоколов, прорвался к сильно досаждавшему продвижению наших огневому гнезду и размозжил ударом приклада голову пулеметчика, но и сам пал от успевшего выстрелить в упор красноармейца.

Сопротивление красных слабело. Вот-вот должен был произойти перелом в нашу пользу, но Строд бросил в бой свой штаб и легкораненых. Не получив подкрепления, отрезанные от основных сил прорвавшиеся герои все полегли в неравной схватке. Правда, красным за это пришлось заплатить двойную цену.

Неистовая по своему накалу атака захлебнулась — мы в очередной раз откатились в лес.

Ветер, весь день гонявший по полю боя поземку, затих. В насквозь промороженной тайге установилась торжественная тишина, именуемая белым безмолвием. Ее то и дело нарушали лишь выстрелы лопающихся деревьев.

Завершился семнадцатый день осады с яростной стрельбой по неосторожно выглянувшим красноармейцам. Еще две-три атаки — и у красных обороняться будет некому. В хотоне сотня раненых. Воды нет — пригодный снег вокруг юрт собран. Осажденные страдали не только от отсутствия воды и еды. Не меньше мучил расплодившийся в этой грязи новый, с булавочную головку, враг — миллионы вшей рыскали по телам красноармейцев. Раны были сплошь облеплены паразитами. Люди умирали от заражения крови. В центральной юрте, где лежали раненые, в воздухе стоял нестерпимый смрад еще и от естественных испражнений.

Тут наши разведчики перехватили донесение, что к Строду из Якутска, на выручку идут 560 красноармейцев Карла Байкалова. Его соединение имело пушки, большой запас боеприпасов, тогда, как у нас оставалось по двадцать пять патронов на одного бойца.

Для их встречи на подступах к Амге окопался резервный батальон. Упорный, с большими потерями для обеих сторон, бой начавшись 1 марта, 2 марта завершился нашим поражением. Сняв осаду с Сасыл-Сысы, мы отступали, преследуемые войсками красных, в Аян, а генерал Ракитин в Охотск. «Губернатор Якутской провинции», — так было написано на визитных карточках господина Куликовского.

В эти дни Пепеляев сделал в дневнике запись: «2 марта 1923 года. Амга взята красными. Якутские представители бегали и кричали: «Мы разорены!..» Эти слова открыли глаза — мы защищали не свой народ, а шкурные интересы деятелей областного управления, которые обирали население и совершенно спокойно занимались спекуляцией пушнины. Надо отдать должное коммунистам, наш приход заставил их в корне изменить свою прямолинейную и однобокую тактику, и более мягкой политикой они побудили население изменить позицию. Если в прошлом году жители угоняли скот от красных и сами прятались, то теперь страх перед ними ослаб. Население "покраснело". Прошлогодние повстанцы стали красноармейцами. Надолго ли эти заигрывания?»

В дороге на Аян, ночевали без палаток, прямо у костров, по пять-восемь человек у каждого. Один бок, обращенный к огню, прогревался хорошо, зато другой в это время пробирал мороз. Приходилось то и дело поворачиваться. Забудешься поверхностным сном минут на десять и снова крутишься, чтобы подставить огню промерзший бок. И так всю ночь — и спишь, и не спишь. Когда ветер прорывался сквозь лесную чащу он, как кузнечный мех, раздувал костры, взметая тысячи искр. Погаснув, они черной пылью покрывали нас. От выстреливаемых угольков нередко прогорали полушубки, шинели, катанки. Среди ночи то и дело слышались крики: «У тебя бекеша горит! А у тебя унты!» Кто-то вдруг, как ошпаренный, вскакивал и начинал сдирать с себя полушубок. Оказывается, тот выгорел на плече до гимнастерки. Люди так уставали и мерзли, что не сразу чувствовали огонь. К утру у кого-то не хватало целой полы от шинели, у кого-то на спине зияла огромная дыра; влажные рукава полушубков вблизи огня стягивало, морщило, словно сушеные грибы. Обмороженные лица чернели, покрывались струпьями. Дыры в обуви затыкали тряпьем или мхом и перевязывали веревочками. Проходя десятки верст по глухой тайге и терпя эти неимоверные лишения, ко всему прочему, еще и голодали. Но, в глубоких провалах глазниц большинства по-прежнему горел огонь жажды реванша.

Лежа у костров, мы все пытались докопаться до причин своего поражения. Сошлись на том, что напрасно мы, офицерство, до красного переворота были аполитичны. Тем, что творилось в стране, интересовались мало. Большинство просто несли службу — прикажут, сделаем. А когда гром грянул, многие оставались уверены, что все само собой образуется, что ничего страшного и при красных не произойдет и его лично все это не коснется. А когда сущность большевиков проявилась в полной мере и пришло понимание того, что кадровое офицерство в планах новой власти не значится и ему уготовано истребление, спохватились, да поздно было — части расформированы, оружия нет, довольствие для содержания семей не выплачивается. Организоваться для сопротивления местами удавалось, но этих сил было явно недостаточно. Беда в том, что воевали с большевиками порознь, каждый генерал сам по себе, а надо было объединиться. Тогда бы и красных одолели, и жертв меньше понесли. Тыловое обеспечение тоже хромало.

Да и сами не без греха оказались — недовольство народа мобилизацией и реквизициями зачастую подавляли с неоправданной жестокостью. Иные, потеряв человеческий облик и, забыв о гуманности, очень даже лютовали.

Красных здорово поддержало то, что триста тысяч австро-германских военнопленных перешло на их сторону и именно они, люди с боевым опытом стали костяком Красной армии. Их почему-то скромно назвали «красными латышами». Войска Антанты во главе с Жаненом, вместо того, чтобы помогать нам, вступили в корыстный сговор с чехами в борьбе за двадцать с лишним тысяч пудов золота — золотой запас России.

С горечью приходится признать, что наш жертвенный героизм, огромное желание спасти Россию от безбожья и анархии не смогли противостоять организованности и классовой ненависти рабочих и крестьян-бедняков, воодушевленных обещанием скорого счастья. Мы исполняли свой долг, и сотни тысяч офицеров отдали жизнь, не задумываясь о том, что возможен и трагический исход борьбы.

* * *

Генерала Пепеляева еще до похода на Амгу стали посещать тревожные мысли. Может, напрасно он, невзирая на разгром Повстанческой армии, принял решение идти на Якутск, подвергая огромному риску жизни сотен лучших офицеров, солдат и казаков Русской армии.

После поражения он совершенно лишился сна — его душу разрывало на части. Теперь генерала терзала другая дума — как спасти оставшихся в живых.

Отступление при тридцатиградусном морозе по снежному бездорожью, когда за день с трудом одолевали не более десяти верст, до предела измотали людей и животных. Тяжко и больно было смотреть на усеянный трупами лошадей и оленей, занесенный глубоким снегом Аянский тракт. Из двухсот голов, вышедших из слободы до Нелька — на дошли только десять и то еле живых из-за нехватки корма.

Небольшой запас продуктов почти иссяк. Когда вставали на ночевку, физически более слабые бойцы, как только разгорались костры, выбирали поудобнее место, укладывали под голову вещевые мешки, а под бок наломанные ветки пихты или кедра — что найдется, и сразу засыпали. Когда поспевал ужин, их будили и заставляли есть.

После каждой ночевки на снегу оставался лежать один-два ратника. Сил хоронить не было. Тела просто относили в сторону и зарывали в сугроб.

В Нелькан добрались в первых числах апреля. Всего в дружине осталось после похода на Якутск не более трехсот офицеров и солдат. Заросший густой щетиной генерал выглядел почерневшим, постаревшим. Запавшие щеки, провалившиеся глаза выдавали безмерную усталость.

10 апреля прошел съезд тунгусов Аяно-Нельканского района, который постановил объявить территорию, где кочуют тунгусы, самостоятельной республикой и просил генерала остаться с дружиной для ее охраны. Взамен тунгусы обещали обеспечивать дружину продовольствием и транспортом. В постановлении выражалась благодарность пепеляевцам за понесенные жертвы и труды, и за то, что офицеры уважительно обходились с населением края.

Славные кочевники-оленеводы видели в нас своих спасителей. Для победы они бесплатно трудились всю зиму в транспортных обозах, отдали сотни оленей на мясо, не меньшее поголовье погибло от тяжелой работы и бескормицы. И даже после разгрома дружины тунгусы сохраняли веру в наши силы.

На предложение остаться для охраны «тунгусской республики» генерал ответил отказом. Несмотря на это, съезд своего постановления не отменил.

В Аян Пепеляев привел остатки нашего войска в начале мая 1923 года.

Глядя на скованное толстым льдом море, мы понимали, что первые пароходы появятся не скоро и стали делать кунгасы[148], на которых собирались отплыть на Сахалин сразу, как только море освободится от ледяного панциря. Но морской десант Пятой Красной армии, помешал осуществить этот план. Никто из нас и предположить не мог, что большевики после победы в Амге вышлют из Владивостока на пароходах «Индигирка» и «Ставрополь» еще одну карательную экспедицию.

Руководил ею известный красный командир, в прошлом кузнец из Бирского уезда Башкирии, Вострецов. Надо признать, порученную операцию он провел образцово. Для обеспечения внезапности, красные высадились вечером 2 июня 1923 года десантом в 700 штыков не в самом порту Охотск, а на берег мыса Марикан, освободившийся уже ото льда. В первую очередь они решили уничтожить остатки отряда во главе с генералом Ракитиным в Охотске, а затем двинуться на Аян, где готовились к эвакуации мы.

Короткой июньской ночью красноармейцы совершили стремительный марш-бросок в 27 верст и ранним утром, 150 бойцов, остальные отстали по дороге, вошли в спящий город. Поднятые по тревоге офицеры открыли беспорядочную стрельбу, застучал с колокольни пулемет. Вместе с десятком рядовых красноармейцев, сразу был убит заместитель Вострецова.

После двухчасового боя красным удалось подползти к пакгаузу и в него полетели связки гранат. Только тогда наши выкинули белый флаг. Генерал Ракитин не пожелал сдаваться и, как истинный офицер, пустил пулю в висок.

11 июня 1923 года «Ставрополь» с плененными вышел во Владивосток, а Вострецов со своими красноармейцами на «Индигирке» взял курс на порт Аян. Через сутки «Индигирка» встала на якорь в пустынной Алдомской бухте.

Для скрытности красные пошли на Аян по расквасившемуся снегу волчьей тропой, петлявшей по прибрежным сопкам. Утром 16 июня у Аянской высотки взяли в плен полковника Варгасова. Не выдержав пыток, он признался, что пепеляевцы наблюдают только за морем в надежде увидеть корабль, а отдельный отряд в восьми километрах от Аяна на берегу строит кунгасы.

17 июня 1923 года перед рассветом на порт пал туман. Красноармейцы, беглым шагом спустившись с сопки, окружили наш штаб и казарму. Оборонялись наши отчаянно. Стреляли редко, но, наверняка — боеприпасов к тому времени осталось по шесть патронов на ствол. Красные, под прикрытием шквального огня пулеметов, стали подползать к окнам и кидать в них гранаты. Потери сразу возросли.

Во избежание дальнейших жертв, генерал отдал приказ сложить оружие. Он решился на этот, несвойственный его убеждениям шаг, так как чувствовал перед нами личную вину: мы доверились его неукротимой воле, и пошли за ним, бросив более менее устроенную в Харбине жизнь, а он не оправдал наших надежд — не сумел привести к победе.

До сего времени у него было четкое понимание, что есть долг перед Отечеством и что есть подвиг, что есть честь и предательство, смелость и трусость и без колебаний, бесстрашно боролся за торжество своих идеалов. Но за эти месяцы все смешалось, и теперь сам генерал запутался. Он не мог понять — в каких деяниях он прав, а в чем ошибался. Нарушилась его дотоле равновесная система координат. Все, что казалось несокрушимым, стало зыбким, как на болоте.

Откуда у красных такая убежденность в своей правоте и как им удалось обратить в свою веру миллионы людей? Кто искренне заблуждается — он или они? Кто на верном пути к Истине? Это для него, как впрочем и для всех нас, осталось неразрешимой загадкой.

Наш отряд под командованием подполковника Лосева был занят постройкой кунгасов на берегу моря. Мы завтракали, когда примчался раненый верховой и сообщил о нападении больших сил красных на штаб и что они уже движутся сюда. Нам очень повезло — почти все лошади, имевшиеся в Ляне, были у нас — на них таскали из тайги стволы для кунгасов. Похватав самое необходимое мы, верхом ушли прямо через горы в глубь тайги. В пути было несколько боестолкновений. В итоге в отряде осталось пятнадцать человек. Местные казаки Дубов и Шалый, хорошо понимавшие тайгу, водили нас по безлюдной глухомани до тех пор, пока красные не потеряли след. Убедившись, наконец, что погони нет, построили в укромном распадке свои первые жилища и стали жить маленьким гарнизоном.

Конец первой части».

* * *

Дело генерала Пепеляева слушалось в Чите ревтрибуналом Пятой армии в январе 1924 года. Суду были преданы семьдесят восемь человек офицерского состава.

Незадолго до вынесения приговора Пепеляев писал в камере:

«Мы все были упорными и последовательными врагами советской власти и боролись с нею до последней возможности, руководствуясь нашей горячей любовью к родине, России, желанием помочь русскому народу стать великим и сильным и изгнать тех, кого мы считали разрушителями России и насильниками над свободной волей народа.

Я имел одну цель — спасение родины, не допустить до развала и гибели народное хозяйство, считая, как и большинство интеллигенции, коммунистическую власть способной только разрушать со страшной жестокостью все основы государственности. То же чувство бесконечной любви к народу и родине двигало мною, когда я, по зову представителей Якутской области, с горстью самоотверженных и бескорыстных бойцов пошел в далекую и суровую Якутию, чтобы оттуда протянуть руку народу, который, как казалось нам, гибнет под властью коммунистов.

Уцепившись за обломки разметанного революцией старого строя, мы старались склеить из них новую государственную храмину, бессильные отрешиться от тех взглядов, которые были вложены в нас воспитанием и окружающей средой.

Но мы жестоко ошиблись в оценке того, что свершилось в стране.

Потерпев поражение, мы сдались отряду Красной Армии.

Я ожидал, что сейчас же начнутся расправы, насмешки победителей. Оказалось не так. Никакой вражды я не встретил. С удивлением замечал я, что улеглась злоба, утихла вражда, что русские люди снова становятся братьями. То, что я вижу вокруг, о чем слышу и читаю, убеждает меня, что незачем спасать Россию. Она спасена. Из кошмарных лет Гражданской войны выковалась действительно новая, свободная Россия. Теперь я глубоко убежден, что всякая борьба с советской властью будет борьбой с Россией.

И я обращаюсь к тем, кто, как и мы, мечтал и искал свободной России — вам нечего мучаться за границей, смело возвращайтесь и спокойно работайте среди трудового народа.

Я не знаю, что ждет меня через три-четыре дня, когда будет вынесен приговор пролетарского суда. Возможно, доживаю последние дни. Это меня не пугает. Я привык смотреть смерти в глаза. Поэтому физическая смерть не страшна. Я пережил пострашней — смерть идейную. Сквозь тюремную решетку я увидел и понял, что я жестоко ошибался и что за нашей спиной, на нашей крови наживали деньги, а нас толкали в пропасть.

Каким бы ни был приговор, вынесенный мне, я буду считать его заслуженным. Если же советская власть оставит мне жизнь и в будущем доверит оружие, я даю слово офицера, что так же упорно буду защищать советскую власть, как до сих пор шел против нее».

Пепеляев А. Н. был приговорен вместе с двадцатью пятью старшими офицерами к расстрелу. ВЦИК заменил всем высшую меру на 10-летний срок тюремного заключения. В 1936 году генерал освободился и поселился в Воронеже, но в 1937 году был повторно арестован и расстрелян в Новосибирске 14 января 1938 г.

По иронии судьбы, его прославленный победитель, всю свою жизнь боровшийся за коммунистические идеалы, Иван Строд, кавалер четырех орденов Красного Знамени, в 1937 году был признан опасным врагом Советской власти и расстрелян почти в один день с Пепеляевым.

Парадоксально, но многочисленные примеры истории убедительно подтверждают, что все революции сначала безжалостно сметают, уничтожают противников, а окрепнув — тех, кто ее вершил. Почему? Наверное, чтобы, не дай бог, соратники не вздумали соперничать или мешать вождю реализовывать его планы.

Разгром армии генерала Пепеляева в Якутии поставил завершающую, заключительную точку в таком совершенно диком явлении, как Гражданская война, отнявшей у России через братоубийство миллионы сынов и обескровившей страну на многие десятилетия[149].

Русские офицеры! Будет время, и не поверят потомки, что могли существовать на земле люди во всем, казалось бы, похожие на остальных россиян. С такой же плотью и кровью, а на самом деле возвышающиеся над всеми, как вершины Эльбруса возвышаются над окрестными горами. Их предавали политики, союзники, жатка смерти десятки раз прокатывалась по их непокорным головам, а они не падали духом и просили об одном: не мешайте стоять за Отечество. Геройство без рисовки, страдание без жалоб, терпение без конца, самопожертвование без позы, патриотизм без фразы — таков российский офицер во все времена и режимы!

ПОСЛЕДНЯЯ СДЕЛКА

Окончив милицейское училище, Игорь Лосев, а теперь — Шорников Игорь Петрович, «сын умершего дорожного смотрителя», так было указано в справке, по которой он в 1944 году был направлен на учебу своим покровителем дядей Васей, 10 января 1947 года вернулся в улус в распоряжение начальника райотдела капитана милиции Лисицына, мордастого, сутулого, с бритой головой, надежно приделанной к широким плечам.

Встретил он зеленого лейтенанта приветливо. Представил личному составу, показал рабочее место, вкратце обрисовал обстановку в районе.

— Жить будешь в общежитии. Комната маленькая, зато рядом.

— Товарищ капитан, меня старый знакомый к себе пригласил, если вы не против, я у него поселюсь. Его дом тоже близко к отделению. Живет он один, места много.

— Что за знакомый? Фамилия?

— Сафронов Василий Иванович.

У капитана от удивления взлетели вверх брови, но больше ничего не спросил.

— Возражений нет. Устраивайся, а завтра с утра приступай к службе.

* * *

Погрузневший, уже вышедший на пенсию Василий Сафронов вставал спозаранку, готовил завтрак и провожал любимца. Вечером непременно дожидался его возвращения и кормил ужином. Работы у Игоря было много и приходил он довольно поздно. Ему было неловко, что старый человек так беспокоится о нем и какое-то время пытался протестовать, но дядя Вася улыбался, приговаривая, что это приятные хлопоты, и заведенного порядка не менял.

Старик все подбирал удобный момент для разговора с Игорем. Хотел раскрыться внуку, но все как-то не складывалось: то Игорь торопился в командировку, то приходил чуть живой от усталости, то соседи забегали на огонек, то его самого кто-нибудь звал в гости или не было для такого разговора настроения.

Через год, в самом конце осени молодой оперативник, за активное участие в задержании двух рецидивистов, бежавших из колонии и совершивших разбойное ограбление склада «Якутторга», был награжден именными часами, а его начальник капитан Лисицын получил звание майора и назначение в областное управление.

Василий зашел поздравить своего давнего покровителя и попросил посодействовать назначению Игоря на его место. Новоиспеченный майор обещал, но предупредил, что это сложно и потребуются немалые деньги. Да и вообще, не мешало бы и ему помочь в связи с переездом.

Якут же, все годы щедро одаривавший Лисицына, считал, что расплатился за все с избытком и теперь тот сам его должник. Высказать это напрямую он не решился и стал намекать на неслыханные в прошлом щедроты с его стороны, плакался, что теперь с деньгами совсем плохо — на одну пенсию живет.

«Волк от голода воет, а богач от жадности», — подумал избалованный подношениями Лисицын, а вслух с недоброй усмешкой сказал:

— Брось скулить! Доподлинно знаю — врешь. Кстати, чего это ты так хлопочешь за постояльца? — И так глянул на заартачившегося пенсионера, что у того язык заморозился.

Вернувшись домой, Василий открыл тайник — куда деваться, ради внука придется раскошелиться. Нащупал и достал первый попавшийся сверток, развернул. На ладони лежал богато украшенный драгоценными камнями наперсный крест, прихваченный им как-то в монастыре. От того давно следовало избавиться. После того, как крест оказался у него, Василия стали преследовать неудачи: одна за другой срывались, казалось бы, надежные сделки, а если сделка и совершалась, то из-за нее возникали иные проблемы: то обоз под лед уйдет, то потаенный склад обворуют зэки, то заявится неожиданная ревизия.

— Вещь по всему видно старинная, дорогая. Отдам Лисицыну. Ему хорошо — мне хорошо. Хорошо, когда всем хорошо, — засмеялся довольный старик и положил сверток на стул.

Закрыв тайник, он принялся готовить ужин — скоро должен был вернуться из командировки внук.

Игорь приехал уже в сумерках. Выдвинув стул из-под накрытого клеенкой стола, парень увидел сверток с выглядывающим из тряпок крестом и сразу узнал его.

— Так, выходит, это вы украли?!

«Совсем дурак стал, забыл убрать», — обругал себя старик, но сделал обиженное лицо и протянул:

— Зачем украл? Должник дал.

— Кто?

— Много их было, разве помнишь? Садись, кушай, картошка сегодня с конской колбасой.

Игорь молча повернулся и вскоре вышел из своей комнаты с чемоданом в руках.

— Прощайте!

От неожиданности Василий ничего не смог ответить — стоял не шелохнувшись.

Не зря говорят — за все надо платить. Кара за прошлые грехи, падая с небесной высоты, рано или поздно настигает человека. Судьба не забыла предъявить счет и бывшему купцу. В эту же ночь его парализовало.

Через два дня соседи забеспокоились: всегда такой деятельный, подвижный старик почему-то не выходил из дома. Постучали — тихо. Дверь была запертой изнутри. Обеспокоились еще больше, сообщили в милицию. Дежурный доложил начальнику. Лисицын струхнул. Первое, что пришло в голову: кажется перестарался — припугнул сверх меры. И пошел проверить сигнал сам. Взломать крепкую дверь не удалось, пришлось выставлять окно.

Старик лежал у кровати на полу. Глаза были закрыты, но по судорожно дергающемуся уголку рта майор понял — жив еще. Торопливо обойдя комнаты, он быстро сунул за ремень под китель поблескивающий драгоценными камнями крест и пошел открывать дверь.

Парализованного отвезли в больницу, а квартиру опечатали.

* * *

Вернувшись в кабинет, Лисицын размышлял: «Странная история. Явно не ограбление. Следов насилия на теле нет, да и врачи констатировали инсульт. Теперь понятно, почему Игорь после командировки в отделении ночует: видать, тыркнулся, а старик не отпирает. Ну и дела! Как бы старик не сболтнул чего лишнего ненароком».

Игорь, узнав, что дядю Василия парализовало, попросил у начальника разрешения сходить проведать. Но тот, дабы прежде самому успеть выяснить в состоянии ли дед разговаривать, отправил его по вызову на очередное происшествие. А выяснив у доктора, что больной вряд ли скоро заговорит, успокоился.

Игорь попал к дяде Васе только вечером. После уколов тот был в сознании. Одна половина тела более-менее слушалась, вторую парализовало полностью. Зайдя в палату, лейтенант сразу отметил, что старик обрадовался. Еще бы! Василию надо было как можно скорее сообщить Игорю, что он его дед и, что припасенные в тайниках огромные богатства в случае его смерти перейдут ему. Пытаясь это сказать, он только мычал и дико вращал глазами. Кое-как, знаками, старик сумел объяснить Игорю, чтобы тот дал ему бумагу и карандаш. Утихомирив трясущуюся руку, он стал водить карандашом по бумаге, но получались лишь непонятные каракули.

Углы губ Василия дрогнули, горько поползли вниз. Мутные слезы капля за каплей потекли из глаз-щелок по морщинистым щекам. Сознание того, что все накопленные богатства могут пропасть, мучило его сильнее, чем страх смерти.

Силясь что-то сказать, Василий страшно, по бычьи замычал. Игорю стало жалко старика, но он никак не мог понять, чего тот хочет, и пошел за фельдшером. Когда через пару минут они вдвоем вошли в палату, старик был уже мертв. Подняв упавший на пол листок, лейтенант пригляделся к писанине, но так и не смог прочесть. Игорь смял листок и, не найдя куда выбросить, машинально сунул в карман…

Хорошо это или плохо, но жизнь устроена так, что благодать не может длиться вечно. Коснулось это правило не только возрожденного монастыря, но и Варлаамовского скита.

СПРАВКА ОБ ИСТОРИИ РАСКОЛА

Языческая Русь добровольно приобщилась к христианству, приняв Крещение в водах Днепра от греческих священнослужителей в 988 году. Летописцы не отметили каких-либо выступлений, тем более кровопролитных, со стороны язычников против новой веры. Стало быть, по характеру и свойствам души подходила она славянам, и учение Христа быстро распространилось по княжествам, которые в совокупности потом и образовали Святую Русь, живя в согласии, крепчая из века в век. Для становления русских как этноса, роль православия оказалась системообразующей. Именно православие дало возможность подданным разных княжеств осознать себя единым народом.

В течение почти семи столетий единство и чистоту русского православия не могли поколебать ни возникавшие временами ереси, ни набеги степных половцев, ни феодальные распри великих и малых князей, ни даже двухсот — летнее татаро-монгольское сожительство.

К середине 17 века, когда русский народ успешно справился и с авантюрой лжецаревичей, и с изменой бояр, и с бедствиями Смутного времени, когда соборно избрали царя из новой династии Романовых, и, казалось, наступают времена процветать государству, Русь взломала катастрофа церковной реформации.

До 11–12 веков христианское вероучение было едино и Церковь возглавлял Папа, живущий в первопрестольным граде — Риме, где когда-то проповедовали и приняли мученическую смерть апостолы Петр и Павел. Начиная с 11 века из-за споров о роли Римского Папы во Вселенской Церкви и его прав на внесение изменений в соборно принятые решения, происходит раскол Церкви на православную и католическую. После этого главой православия становится Патриарх Царьграда (Константинополя), которого титулуют «Вселенским». Русские Цари и митрополиты довольно точно следуют установившимся в Константинополе, именуемым Святым Царством или Вторым Римом, догматам, признают их образцами православия.

Но к середине 15 века под натиском турков Византия слабеет. Русская православная Церковь оказывается в сложном положении. С одной стороны, «тысячелетнее царство» катится к гибели, с другой — русская держава усиливается и сохраняет верность православию. Так зародилась идея: «Москва — Третий Рим, а четвертому не быти». После захвата турками в 1453 году Константинополя и прекращения существования Византии как государства, эта идея еще более крепнет.

На Руси падение оплота православия — Царьграда напрямую связывали с отступнической Флорентийской унией, заключенной с католиками в 1439 году в стремлении спастись от турецких завоевателей. Но это еретическое отклонение в вере так и не помогло.

Святая Русь в глазах народа начинает отождествляться с Государством Святого Духа, отмеченного избранничеством, как некое благодатное исключение.

В 16 веке учение о Москве — Третьем Риме получает дальнейшее развитие и становится более утвердительным. Знаменитый Московский собор 1551 года, называемый Стоглавым, окончательно подтверждает учение о превосходстве Православной Руси и ее церковно — социального уклада над иным православием, напрямую связывая политическую независимость Российского государства с соблюдением верности всем канонам православия. Собор также пригрозил строгими карами тем, кто дерзнет нарушать правила святых апостолов, искажать или отметать старые обряды и предания святой Церкви. Происходит реальное осуществление того, что предрекал киевский митрополит Илларион еще в 11 веке, — «последние станут первыми».

В этот же период (в 1589 году) на Руси устанавливается свое патриаршество, что знаменует полноту и самодостаточность священного царства — и царь и патриарх — оба православного вероисповедания. В других восточных Церквях православные только патриархи, а правители, как правило католической веры. Обращаясь по этому случаю к царю Федору, восточный патриарх Иеремия сказал: «Ветхий Рим пал от ересей, вторым Римом — Константинополем — завладели турки; твое же великое Российское царство — Третий Рим — всех превзошло благочестием».

Отныне Русь стала именоваться Святой Русью. В начале 17 века она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы задуматься об избавлении славянских народов и Константинополя от османской власти и стать Третьим Римом, Новым Израилем, империей, где сохранялась бы вся полнота Веры.

Молодой царь Алексей Михайлович возмечтал воссесть и на царьградском престоле. Вместе с Никоном они замыслили объединить вокруг Русской Церкви и Русского Царя все православные земли и народы, бывшие под гнетом мусульман и «папежников»[150], чтобы распространить спасительный свет Русского Православия повсюду и превратить Русь в Империю Православия. Тараном в реализации этих планов стал Никон.

Для того чтобы заранее снять трения с иными православными Церквями в деле их интеграции под эгидой Московского Патриаршества и Русского Царя, Никон, отличавшийся жестокостью и упрямым характером, не выбирал средств. С молчаливого согласия самодержца, он самовольно и скоропалительно взялся подстраивать ритуально-символические аспекты Русской Православной богослужебной практики под новогреческие стандарты, принятые в большинстве православных Церквей за пределами Руси и прежде всего среди украинцев, сербов и греков. (Это явилось самой крупной ошибкой).

При этом он упустил важнейший момент: сам факт мощи Московского Царства связывался русскими именно с непорочной верностью первородной вере, с упорным противостоянием всем нововведениям, идущим с Запада, от которых и пал Константинополь.

Иными словами, Никон решил пожертвовать ради унификации «Третьего Рима» — Москвы тем, что являлось самым важным и сильным религиозным и обрядовым преимуществом. И совсем уже нелепыми и надуманными кажутся ссылки патриарха Никона на якобы имевшееся отклонение Русской Церкви от древнегреческих норм, о «порче книг» и «богослужебных ритуалов». На самом деле Русь жила по древнему Студийскому уставу, действовавшему в Константинополе-Царьграде до его падения и смененного затем на Иерусалимский.

Незадолго до этого московскими ревнителями веры были справедливо подняты вопросы о том, что негоже, не по чину вести службу многогласием, когда священники поют каждый свое в два, три, и даже в шесть голосов, отчего прихожанину невозможно понять, что читают, что поют им служители. Что надобно перейти к единогласному песнопению и псалмы говорить неспешно и внятно. Самыми активными сторонниками этого являлись члены кружка царского духовника Стефана Вонифатьева — протопопы Неронов, Аввакум, Логгин и Данилов. Осуждали они и «хомовое пение», при котором слова изменялись так, что нельзя было их узнать: вместо Спас, Бог пели Сопасо, Бого.

Многогласное пение приучало народ к формальному отношению к церковной службе, хотя многих прихожан устраивала быстрота богослужения, достигавшаяся именно благодаря многогласию.

Наконец, по их предложению на соборе 1651 года было постановлено «петь чинно и единогласно, а псалмы говорить в один голос, тихо и неспешно». Одновременно с единогласием была возвращена в церковь вышедшая из обычая устная проповедь.

Таким образом самими будущими старолюбцами (духовник Стефан Вонифатьев впоследствии перешел из-за страха потерять место в стан Никона, ставшего в это время после смерти Иосифа патриархом) был дан толчок последовавшим за этим переменам, в которых они, правда, прямого участия не принимали: в исправлении «недостатков» в богослужебных книгах. На них прежде не раз указывали Никону наезжавшие греки, с внесением троеперстия и иных новшеств. (В первоисточном православии существовал единый знак «ручного креста» — двуперстие).

Эти так называемые книжные исправления Никон поручил Арсению Греку. Последний отличался стяжательством и чрезвычайно легко менял свои духовные пристрастия в зависимости от того, кому служил: в Венеции он был католиком, в Польше — униатом, потом принял магометанство, на Руси же притворялся православным и вошел под личиной высокообразованного знатока православия в доверие к патриарху.

Под его руководством исправлениями книг под новогреческие образцы занималась целая бригада справщиков. Эта работа началась и велась еще до Грека старцами Савватием и Иосифом, но они недоверчиво относились к греческим текстам и были близки по воззрениям к Неронову и Аввакуму. Посему Никон вывел их из состава переписчиков.

Исправляли не только книги, но и богослужебные чины для приведения их в согласие с действующими ново — греческими образцами. Особое недовольство противников перемен вызвал циркуляр, разосланный по московским храмам в 1653 году. В нем отменялись поклоны до земли во время Великого поста с вставанием на колени и касанием головой пола.

Начавшись с распоряжения о крестном знамении и поклонах, эти исправительные перемены постепенно распространились на весь чин богослужения и получили одобрение в соборных определениях 1654, 1656 годов. Эти изменения церковных обрядов не могли не вызвать резкий отпор со стороны рядовых священников и русских людей, почитавших святые предания и опасавшихся утраты чистоты веры. В народе возникло брожение и пошло нарастание противодействия новинам.

Польская война и мор 1654 года, сгубившие множество людей, были истолкованы в народе как Божие наказание за отступничество от старой, отеческой веры, поругание над святыми образцами. Противники реформ, составившие в дальнейшем ядро старообрядцев, были убеждены, что избранничество Третьего Рима было основано как раз на твердой приверженности существующему церковному преданию, буквальному исполнению всех норм и традиций в малом и в великом.

Бывшие члены кружка царского духовника к этому времени перешли в открытую оппозицию, считая, что книжная справа является подрывной антихристовой инициативой, аналогичной той, что ранее погубила Константинополь. Тем более что делалась она самочинно, без созыва, как требовали каноны, Собора, на котором и следовало открыто обсудить программу реформы. Они считали, что если и выправлять православный устав и богослужебные книги, то делать это надо другим православным странам по русскому образцу, а не наоборот.

Никон тем не менее продолжал реформу резко и своевольно. И чем жестче действовал патриарх, тем радикальней становилась оппозиция. А он уже мнил себя главой всей будущей Православной Империи и даже делал попытки к узурпированию светских функций, что в итоге привело к удалению его по указанию царя из Москвы[151].

Точно в год предсказанный «Книгой о Вере» — 1666 — в Москве произошел беспрецедентный по своим разрушительным последствиям Собор, где сам Никон был низложен, но его нововведения одобрены, а царская власть абсолютизирована. В результате идея Третьего Рима была подорвана и структурно и идеологически.

Какими бы благими ни были изначально намерения Никона, результат реформ был катастрофичен во всех отношениях: Церковь разделилась на старообрядческую (народную) и официальную, или как сейчас ее именуют — Русскую Православную Церковь.

Как полное подтверждение трагической правоты староверов о попрании истинного православия наступило царствование Петра Первого, при котором католическо-протестантский Запад откровенно был взят за образец, патриаршество упразднено и официальная Церковь поставлена под жесткий контроль светской власти на манер английской монархии. В высшей степени символично, что столица России переносится на Запад, прочь от Москвы, ставя тем самым последнюю точку в вопросе о Третьем Риме, который отныне фактически пал.

Все эти отступничества от традиций «Святой Руси» породили величайшую огромную и грозную драму — Раскол, справедливый духовный протест россиян против прерывания нестяжательной и аскетической религиозной традиции, пренебрежения к старине. Это уникальное, и вместе с тем трагическое духовное явление разделило народ на мужественных и непреклонных приверженцев старого обряда, готовых за веру претерпеть все, что придумано для унижения и мучения человека, и пассивно-послушную массу во главе с иерархами, поступившимися, ради своего спокойствия, моральными убеждениями.

Планируя реформу, ни царь Алексей Михайлович, ни патриарх Никон не ожидали столь мощного сопротивления церковным новинам со стороны паствы. И хотя большая часть наших предков, из-за угрозы проклятия, вынуждена была все же пойти за корыстолюбивыми устроителями реформы, не менее четверти, получив от царевых соглашателей неправое прозвище раскольников, осталось в старой вере, хотя гонения на ее приверженцев были порой страшны по жестокости.

«Истинная вера не та, что гонит, а та, что терпит гонения. Истинно то, что со времен Христа, а не искаженное в угоду властолюбцам», — говорили старолюбцы и шли на смерть. В России настало лютое время: сотнями и тысячами сжигали людей, резали языки, рубили головы, ломали клещами ребра; тюрьмы и подземелья монастырей были переполнены страдальцами за Христову веру.

Духовенство и гражданское правительство люто истребляли своих же родных братьев — русских людей. Никому не было пощады: убивали не только мужчин, но и женщин и даже детей. Особенно поусердствовала в этом царевна Софья, издавшая в 1685 году против старообрядцев 12 грозных статей. Одна из них гласила: «Если кто из старообрядцев… и раскается, исповедуется и искренне пожелает причаститься, то его, исповедовав и причастив, все-таки казнить смертию безо всякого милосердия».

В результате Раскола в России произошло первое выбраковывание всего генетически ценного и сильного, продолженное в последующие века и завершившееся двумя опустошительными волнами: в Гражданскую войну и в ходе репрессий тридцатых годов 20 века.

Само слово старообрядчество не передает с должной полнотой суть явления. Смысл старообрядчества его оппоненты обычно сводили к обрядоверию, но это неверно. Старообрядцы были готовы претерпеть муки и пойти на смерть не ради самих обрядов, а во имя сохранения в неприкосновенности православной веры, «древлецерковного благочестия», порушенного реформой Никона. Они отстаивали незыблемость обрядов потому, что они есть символы, выражение веры. Реформой был затронут и такой важный обряд, как крестное знамение. Никон личным, ничем не обоснованным циркуляром изменил этот освященный Стоглавым собором обряд. Соборы 1666–1667 годов, поддержав Никона, не только утвердили новшества, но и объявили старое крестное знамение еретическим, что было неверно по существу.

Если пролистать страницы истории Руси, то приходишь к горькому и парадоксальному выводу: большинство реформ, задумываемых под завесой самых благих намерений, в итоге только ухудшали жизнь народа, ослабляли его корень, потому что проводились они не ради большинства, а для удовлетворения интересов самих реформаторов.

Старая Россия, сломленная и проклятая, оборванная на полуслове, не исполнившая своих заветов, осталась с расколом. Новая, наследниками которой мы являемся, пошла за Петром. А та, которая могла явиться из самостоятельного пути, не внедрявшая бы передовое насильно, а производившая его естественным ходом развития, так и не явилась на свет. А то, что она могла явиться, что в народе было для этого творческое и духовное обеспечение, больше всего расколом и доказывается.

Самым сильным аргументом в руках сторонников староверия было убеждение, что Первый и Второй Рим пали именно из-за измены первородному православию. Вновь насаждаемое православие, утвердившееся и почитаемое в Греции и Сербии, с точки зрения сторонников староверия было ущербным, неугодным Творцу. За что Он их и покарал, отдав эти страны под власть иноверцев.

Старолюбцев страшило, что, если изначальное нестяжательное православие не противопоставит антихристу силу веры, питаемую идеей богоизбранности русского народа, то такая же участь постигнет и Москву. Они всегда смотрели на себя как на последний оплот истинного православия на земле. Противление любым изменениям и новинам не только в церковных книгах и обрядах, но и в одежде, быту, стало целью их жизни.

Государство отвечало на это волнообразными гонениями. Император Петр I, провозгласив принцип веротерпимости, разрешил католическое, протестантское, мусульманское, иудейское вероисповедания. И только одни старообрядцы не получили свободы в родном отечестве. В царствование Петра их уже не сжигали массами, но отдельные случаи были. Им был подписан указ о наложении на староверов двойного платежа податей, также вводился оброк за ношение длинной одежды и бороды.

Только в конце 18 века во времена Екатерины Великой произошло первое заметное послабление староверам, с условием регистрации их как раскольников в метрических книгах волостных правлений. При этом самые принципиальные старообрядцы отказались официально (через метрические книги) регистрироваться в раскол, считая раскольниками не себя, а как раз служителей господствующей церкви, исказивших отеческое православие. Поэтому запись в раскол ими воспринималась как признание своей неправоты.

В итоге уже в самой среде староверов рождается радикальное странническое или бегунское согласие, в котором идеализируется и приветствуется побег из мира, за пределы «антихристова царства». Бегуны, уходя в изоляцию от цивилизации, отрицали не только собственность («мое» — от диавола), но и классовое разделение в обществе. Впоследствии, как следующий шаг, в середине 19 века возникают в Москве два мощных центра старообрядчества — Рогожская община поповцев и Преображенская беспоповцев.

Для старообрядчества непримиримость в вопросах веры являлась равноценной собственному спасению. Именно поэтому старообрядец есть для России новый тип человека. Его не знали ни Древняя Русь, ни Московское царство. В основе его — душевная тревога и мука, вызванная потерей святости бытия в любимой стране — матушке России.

Раскол по своим внутренним духовным переживаниям есть явление глубоко драматичное. Он означал уход многих деятельных и грамотных россиян из лона государства и властвующей Церкви, которыми, как они полагали, овладел Антихрист. Это существенно повлияло на ход исторического развития России, ослабило ее.

Вопреки устоявшемуся мнению о растворенности, нивелировке личности в общинах старообрядцев, особенность их мировоззрения, как раз напротив, способствовала глубоко личностному восприятию окружающей действительности. И поныне староверы осознают себя единственными хранителями, защитниками истинного православия и старорусской национальной культуры и почитают своим долгом сохранять в чистоте древлерусскую веру до второго пришествия Христа.

Эта сверхзадача личной ответственности давала и дает старообрядцам силы для преодоления экстремальных трудностей и невзгод, развило в них исключительную способность к адаптации, включая житейскую предприимчивость. Ибо каждый период 350-летней истории староверства, порой кровавой и бессмысленно жестокой, требовал новых форм и способов сохранения старого уклада.

Почти двести лет старолюбцы жили без епископов. Николай I поставил задачу «искоренить раскол» и вообще запретил старообрядцам принимать рядовых священников, переходящих к ним из господствующей Церкви.

Поэтому в сороковых годах 19 века для самоорганизации, духовного выживания и укрепления первородного православия назрела необходимость избрать рукоположенных архиереев с восстановлением трехчинной иерархии: епископ, пресвитер, диакон.

На общих тайных собраниях сложившихся духовных центров было решено послать на поиски подходящей, достойной кандидатуры епископа особо доверенных делегатов. Нужно было найти еще и страну и место для учреждения архиерейской кафедры за границей, так как в России это было невозможно из-за усилившихся притеснений.

В итоге избрали село Белая Криница в Австрии, потому как староверы жили там свободно и беспрепятственно исполняли все древние обряды и Богослужение и даже пользовались некоторыми привилегиями. Возглавить древлеправославную старообрядческую церковь убедили проживавшего в Константинополе святителя Амвросия, являвшегося 23 священником в своем роду.

28 октября 1846 года в Белокриницком монастыре в торжественной обстановке через повторное миропомазание он принял на себя обязанности митрополита — верховного пастыря старообрядческого общества.

В летописи о нем написано, что «владыка был святой человек, много заботился о бедных, не был сребролюбив и радел о том, чтобы народу было покойно и не приходилось терпеть неправды».

В свое время он был отстранен от должности турками, поскольку заступался за местное население. Рукоположив несколько епископов, Амвросий дал начало так называемой Белокриницкой иерархии, находящейся в Австрии. Ее священство быстро распространилось также и по другим странам, где обосновались старообрядцы. В 1853 году им была основана Московская старообрядческая Архиепископия.

Сибирские же общины, не имея возможности из-за удаленности и оторванности приглашать епископов, стали вынужденными беспоповцами.

Часть старообрядцев вообще отвергла священство, утверждая, что «священный чин повсюду упразднен, и потому таинств более нет, кроме крещения и исповеди на основании канонических правил. «Сам Христос, — говорили они, — будет нам невидимым Святителем, как непреложно Он есть невидимый глава церкви православной». Эта часть старообрядцев и получила название беспоповцев. Важно подчеркнуть, что беспоповцы отвергали и отвергают священников и всю иерархию «не по принципу, а лишь по факту», т. е. они признают необходимость священства и таинства, но считают, что в сложившихся условиях правильных попов нет, восстановление их невозможно, следовательно, невозможно и совершение пяти таинств. У них обязанность исполнения религиозных обрядов возлагается на наставников, избираемых общиной.

Бегуны, являвшиеся наиболее ярыми последователями старой веры, мир антихриста отрицали буквально. Они считали, что истинный православный должен разорвать всякую связь с обществом и стать странником — не иметь «ни града, ни села, ни дому». Бегуны отвергали всякое подчинение властям, не платили податей, избегали военной службы. Странническое учение объявляло уход из мира главной целью человека, ибо бегство есть «брань с антихристом», но не открытая, которая невозможна до последнего пришествия, а в форме «противления его воле и не исполнения его законов».

Еще на заре раскола у старолюбцев появилась мечта о земле обетованной, окруженной природными преградами — свободной стране Беловодье, воплощавшей идеал спасения, где царит воля и справедливость. По преданиям, находится она где-то на востоке, в Опоньском царстве и откроется только тому, кто тверд в древлеотеческой вере.

Что любопытно, в Индии тоже существует легенда о сказочной стране всеобщего благоденствия где-то в Гималайских горах, называемая Шамбалой, что в переводе означает «Белый остров». Туда могут попасть только люди высшей святости и духовной чистоты. Это место так защищено Творцом, что диавол и приблизиться к нему не смеет.

* * *

Долгое крепостное право, существовавшее в России, привело к тому, что у крестьянина, занятого подневольным трудом, не было желания и устойчивых навыков к упорному, целенаправленному труду. А в староверческих поселениях занятие трудом каждого члена общины с малых лет было таким же естественным делом, как молитва, обед, сон — они работали на себя и свою общину. В их мировосприятии неустанный труд являлся высшим предназначением человека. Поэтому их культура не знала такого явления, как нищенство. Раскол дал удивительные результаты своего союзничества и братства в организационной и хозяйственной деятельности. В невольной соревновательности с государственной системой, пользующейся, казалось бы, передовой структурой, раскол не открывал Америк, не искал чужедального опыта, а взял основу институт земства.

Жизнестойкость общины обеспечивалась немудреным и естественным балансом коллективизма и единоначалия, включавшем строгую нравственную дисциплину. Это осуществлялось через самоуправление сообщества, соборное обсуждение вопросов, но вместе с тем и безоговорочное послушание в исполнении решений общины и указаний наставника.

Бытовой и нравственный уклад семьи староверов держался и держится на прочной и долговечной основе: его определяют лучшие традиции русской национальной культуры, неистребимый культ чистоты во всем.

Свидетельство тому — поразительно быстрое становление общин при любых, даже самых неблагоприятных условиях, на новых девственных и малородных землях. Обладая традиционно крепкой общинной спаянностью, обеспечиваемой взаимной поддержкой друг друга, особой любовью к матушке-земле, неистощимым трудолюбием, трезвым и здоровым образом жизни, исключительной честностью, смекалкой, выносливостью в борьбе не только с капризами погоды, но и с жизненными препонами, они проявляли себя самым лучшим образом.

Губернатор Трескин, правивший Восточно-Сибирским краем в начале 19 века, после первой же инспекционной поездки по своим владениям, которые, разумеется, оставили в нем тягостное впечатление о староверах же писал: «…они и камень сделали плодородным».

Старовер не курил, не пил вина, а в Сибири и чай заваривали только на травах. Строго соблюдал посты и моральные уставы, не плясал под чужеземную дудку и лишь в одном не знал воздержания — в работе.

Старообрядцев действительно отличает высокий уровень сознательной дисциплины, без которой невозможно было бы сохранение первоисточного богослужения и уклада жизни в нетронутом виде. Они, вопреки всем бедам и обстоятельствам, упрямо хранили в себе национальную культуру, традиции. Этим людям удалось через осмотрительный консерватизм, как бы остановить историю, посадить ее под замок, фактически законсервировать ее срез, существовавший в прошлых веках, невзирая на периоды безжалостного преследования. Взяв за основу институт земства с его практикой советов, сходов (соборов), выборного самоуправления, принципы общинного пользования капиталом. Они выехали из лесов на большую дорогу экономики. Братство и общинность старолюбцев, свободно складывающиеся и свободно развивающиеся, взаимоподдержка и культура привели к неожиданному повороту, когда в рыхлой и плохо управляемой стране, эта часть народа повела хозяйство и быт лучше и успешней.

Находясь во враждебно настроенной официальной среде, они нашли, быть может, единственно верный путь к сохранению своих идейных убеждений и воззрений, а именно — перешли от первоначально приветствовавшегося отрешения от мира к рациональному участию в хозяйственной деятельности в тех сферах, где государство не препятствовало свободному предпринимательству и само практически не участвовало: текстильная промышленность, торговля и т. п.

Эта перемена во взаимоотношениях с внешним миром, позволила создать мощную материальную основу не только для существования, но и развития староверческих толков и согласий, не изменяя при этом священному убеждению в своей избранности быть орудием Бога в сохранении православия.

В результате из староверческой среды стали выходить яркие, цельные, предприимчивые личности — родоначальники крупнейших династий, имена которых неразрывно связаны с историей отечественной торговли и промышленности: Третьяковы, Рябушинские, Морозовы, Гучковы, Хлудовы, Кокоревы, Бриллиантовы, Громовы и многие другие.

Вопреки настороженному и подозрительному отношению государства к противникам реформы Никона староверы всегда были самыми верными сынами и патриотами Отечества. Они довели русскую фабричную промышленность до состояния, превосходящего западную.

Старообрядцы полагали, что коли земные дела идут хорошо, стало быть, Господь им благоволит. Предприниматель-старообрядец видел в богатстве, созданном в результате неутомимого и честного труда, не богатство, как таковое, а Божье благословление. Первоосновой их успехам служило то, что они были поголовно грамотные, много читали, ибо понимали, что только всесторонне развитая личность способна осознать истинное назначение человека.

Они же явились застрельщиками меценатства в России и многое сделали для распространения его в среде обеспеченных слоев населения. А период с 1906 по 1917 год, после принятия закона о свободе вероисповедания, позволившем староверам легализоваться, вообще можно назвать «золотым временем» старообрядчества. После послаблений и даже поддержки староверчества Николаем II, мечтавшем о воссоединении Старообрядческой и Русской Православной Церквей, в 1905 году был подписан указ «Об укреплении начал веротерпимости».

С этого года начинается бурное возрождение духовной жизни староверов. Строятся тысячи храмов, открываются печатальни, издаются газеты и журналы, повсюду появляются книжные лавки, певческие и приходские школы. Число староверов к тому времени в России достигло двадцати миллионов! (В 1853 году их было девять миллионов).

В трудное, исчервленное пороками и брожением время часть народа, собравшись по человеку, явила силу и убежденность, какой никогда ни до, ни после в России не бывало, показав способность к организации, и нравственное здоровье, и духовную мощь. Они подняли человека в его физических и духовных возможностях на такую высоту, какой он в себе и не подозревал.

Невольно задаешься вопросом, а что бы могло стать с Россией, каких бы высот она достигла, если бы не десятая часть народа, а половина не дала себя увести себя от национальной самобытности в угоду сомнительных, насаждаемых со стороны чужеродных идей? Какими еще достижениями обогатили бы мы цивилизацию?!

Трудно поверить, но к началу революции в руках представителей старообрядства было сосредоточено более 60 % всего российского капитала! В августе 1917 года был созван Съезд старообрядцев всех согласий. Его председатель П. П. Рябушинский в своей речи выразил недовольство бессилием Временного правительства и призвал «мощно встать на защиту нашей великой, глубоко несчастной России». Увы, было поздно. После Октябрьского переворота началось тотальное богоборчество и уничтожение в кострах ценнейших рукописей, древних икон и книг, как патриаршей, так и староверческой церквей.

Парадоксально, но старообрядцам для сохранения «неподвижного», т. е. традиционного ядра старого, коими являются восьмиконечная форма креста, двуперстное знамение, хождение «посолонь», трехкратное погружательное крещение, совершение проскомидии на семи просфорах, двукратное (сугубое) произнесение «аллилуйя», написание через одно «и» Иисус, сами старопечатные книги, служение по первоисточникам с использованием знаменитых древнерусских крюковых распевов, окладистая борода и русская одежда, приходится идти на мелкие «подвижные» компромиссы с вечно меняющейся действительностью.

Древнерусские обычаи и культурные традиции и по сей день бережно сберегаются в старообрядческих общинах в двадцати странах всех континентов Земного шара. Что интересно, у старолюбцев не было агрессивности по отношению к инаковерцам. Они не вмешивались и не пытались влиять на представителей иных христианских и инославных вероисповеданий.

Что привлекало и привлекает людей в старообрядчестве, почему он в продолжении трех с половиной веков не отмер, как положено отмирать всему отжившему и случайному? Надо полагать, влечет прежде всего, то, что и положено в основание человека — самостоятельность, первенство нравственной чистоты; и в основание народа — национальное своеобразие, историческая память, стремление к высокой цели. Народ развивается во времена испытаний и дряхлеет среди благополучия. Раскол невольно соединил в себе и то, и другое.

Старообрядчество ценно уже тем, что сберегло для нас в нетронутой чистоте прежние формы нестяжательного русского быта и религиозности, дало примеры удивительной духовной стойкости, продлив жизнь истинно русской культуры до наших дней это, быть может, не меньший подвиг, чем защита отечества на поле брани. Надо полагать, староверство еще послужит России, ибо оказалось исторически право — оно возникло не против истины, а ради истины.

Переделкино, Уфа 2007–2010 гг.

Примечания

1

Игумен — настоятель православного монастыря.

2

Антихрист — противник Христа — человек, который явится перед вторым пришествием Христовым, выдавая себя за Бога, и воцарится над всеми народами. Будет уничтожен Христом Спасителем.

3

Двунадесятые праздники — двенадцать главных (после Пасхи) православных праздников. Вечером накануне их всегда служится торжественное всенощное бдение.

4

Верста = 500 сажен = 1500 аршин = 1066,5 метров.

5

Рождество Богородицы — христианский праздник, относящийся к двунадесятым праздникам. Отмечается 21 сентября, в день рождения Божьей Матери.

6

Сермяжные (одежды) — одежда из грубого, неокрашенного домотканого сукна.

7

Ветхий Завет — первая часть Библии, относящаяся к жизни человечества от сотворения мира до Рождества Христова.

8

Новый Завет — вторая часть Библии, охватывающая период времени от Рождества Христова и доныне. Общее название для первых четырех книг Нового Завета — Евангелие (греч. «радостная весть»).

9

Исус — по первоначальным книгам имя Христа пишется с одним «и», а не с двумя, как повелел впоследствии Никон.

10

Куколь — схимническое облачение черного цвета с острым верхом. (Схимник — монах, отличающийся особой строгостью духовной жизни).

11

Преподобный — святой из монашествующих, который прославился богоугодными свершениями и строгостью.

12

Пустынь — глухой монастырь, далеко отстоящий от селений.

13

Голос косули зачастую похож на лай собак.

14

Архиерей — общее название высших православных священно служителей (епископ, архиепископ, митрополит, патриарх).

15

Никоновы нововведения, кроме троеперстия, включали в себя много аспектов: сокращалась литургия, а также чины крещения, покаяния, тексты некоторых молитв. Изменялась форма креста (восьмиконечный заменялся четырехконечным). Вводилось хождение вокруг алтаря «противу солонь» (т. е. против движения солнца) вместо «посолонь».

16

Наставник — служитель культа в беспоповском старообрядчестве.

17

Демоны — бесплотные существа, бывшие некогда Ангелами, но возгордившиеся и, во главе со своим предводителем — диаволом, восставшие против Бога, за что были низвержены с Неба на землю. Они не могут, как истинные Ангелы, читать человеческие мысли, но могут внушать свои.

18

В старообрядческих общинах, как правило, принято не целоваться, а только «ликоваться» — то есть щекой прикладываться к щеке другого.

19

Камень — старинное название Уральского хребта.

20

Пеструшка — речная форель.

21

Просфора — хлебец круглой формы, употребляемый для совершения таинства.

22

В староверческих молельных домах колоколов не вешали. Для призыва на службу использовали «било» — колотили деревянными молотками.

23

Городки — игра, в которой деревянные фигуры из круглых чурочек сбивают издали длинными палками (битами).

24

Онучи — обмотка на ногу под чуни (лапти).

25

Метание — малый земной поклон, особо соблюдаемый старообрядцами.

26

Бегунский толк — течение в беспоповском старообрядчестве, возникшее в XVIII веке. «Спасение души» для бегунов — это «вечное странствие».

27

Бечевание — протягивание судна по реке бечевой (веревками).

28

Охлуп — конек крыши.

29

Часослов — богослужебная книга, содержащая псалмы, молитвы, песнопения и другие тексты суточного обслуживания.

30

Острог — казенная деревянная крепость, обнесенная крепким бревенчатым частоколом.

31

Рухлядь — пушной товар, меха.

32

Лучи — русские (эвенк.).

33

Осиктокан — звездочка (эвенк.).

34

Переправа — переход в староверство (смена веры).

35

Сусак — растение от полутора метров высотой с бело-розовыми зонтиками цветов, с толстыми крахмальными корневищами.

36

Торбаса — мягкие оленьи сапоги, как правило, красиво расшитые.

37

Нодья — костер для ночлега: промеж кольев кладут два достаточно толстых сухих ствола; жар и скорость горения регулируют приподниманием или опусканием верхнего ствола.

38

Поветь — помещение под навесом.

39

Чага — многолетний лекарственный гриб семейства трутовых. Развивается, как правило, на стволах березы в виде бугристого нароста черного цвета.

40

Серьга — кожистый вырост под горлом, с кулак величиной, встречается как у лосих, так и у лосей.

41

Пустынь — уединенная обитель, лачуга отшельника.

42

Беркут — самый крупный орел, обитающий в России.

43

Морда — ловушка для рыбы, сплетенная из гибких прутьев ивы или тальника.

44

Период рождения телят у лосей растянут. Отел, порой, случается в июне и даже в июле.

45

Чело — отверстие, лаз.

46

У старообрядцев писать на столе — большой грех.

47

Шивера — каменистый перекат на реке.

48

Пестун — медвежонок предыдущего помета.

49

Княжик (княжик сибирский) — лекарственное растение, произрастающее в Восточной Сибири.

50

Курумник — каменистая россыпь, развалы глыб.

51

Тельник — нательный крест.

52

Орон — домашний олень (эвенк.).

53

Дорова — здравствуйте (эвенк.).

54

Хэгды лучи — большие русские (эвенк.).

55

Кутэ — зять (эвенк.).

56

Луча хомоты — русский медведь (эвенк.).

57

Амака — дедушка (эвенк.). Так же называют медведя — прародителя эвенкийского народа.

58

Хутэ — дочка (эвенк.).

59

Ая Христос илэ — хороший Христос человек (эвенк.).

60

Хэгды — большой, крупный (эвенк.).

61

Дэги гэлэктэдеми — дичь ищи (эвенк.).

62

Аят бикэллу — до свидания (эвенк.).

63

Хорей — бык северного оленя, вожак.

64

Камус — шкура с голени лося (можно изюбря, марала), наклеиваемая на лыжи. Короткие, жестокие волосы камуса надежно держат путника на самых крутых снежных склонах.

65

Аргишили — кочевали (эвенк.).

66

Фунт (в системе русских мер) = 0,4095 кг = 0,025 пуда.

67

Владимир Святославович (в былинах — Владимир Красно Солнышко) — Великий киевский князь, при котором в 988 году произошло крещение Руси. В церковной истории известен еще как Владимир Креститель.

68

Домострой — свод житейских правил и наставлений. Составлен в XVI веке при Иване Грозном. Отражает принципы патриархального быта. Известен предписанием строгости домашнего уклада.

69

Лестовка — древний вид четок, представляющий собой плетеную замкнутую кожаную ленту из ста трех планок. Символизирует собой одновременно и лествицу (лестницу) духовного восхождения с земли на небо и замкнутый круг — образ вечной и непрестанной молитвы. Предназначена для счета молитв.

70

С пояском, свитым из ниток, старообрядцы не расставались со дня крещения, ибо считали, что человек без пояса все равно что без креста.

71

Метание — малый земной поклон.

72

Ротмистр — в царской армии офицерский чин в кавалерии, соответствовал чину капитана в пехоте.

73

Охотск — патриарх русских городов на Дальнем Востоке. В прошлом отправной пункт всех тихоокеанских экспедиций. Заложен в 1649 году. Отсюда мореплаватели уходили на Аляску, Чукотку, Русскую Калифорнию, Командорские, Курильские и Алеутские острова, форт Росс. Как порт был неудачным местом из-за отсутствия глубокой, закрытой бухты. Поэтому в 1846 году порт-факторию Российско-Американской компании перенесли в г. Аян, где был защищенный залив (Аян — в переводе с якутского путь).

74

Семейские — староверы, которые переселялись из центральных губерний России в Сибирь целыми семьями. Этот процесс особенно активно шел во времена правления Екатерины Великой.

75

Ламское море — старое название Охотского моря.

76

Юнкер — курсант военного училища.

77

Якутско-Аянский почтовый тракт, прежде основной, захирел после прекращения деятельности Российско-Американской компании в 1867 году и установления морского сообщения с Камчаткой.

78

Корнет — младший офицерский чин в кавалерии.

79

В царской России некоторые административные образования именовались не губерниями, а областями.

80

Малица (кухлянка) — глухая (нераспашная) одежда из оленьих шкур мехом внутрь с пришитыми рукавицами и капюшоном, надеваемая через голову. В сильные морозы надевают двойную малицу: одна мехом внутрь, вторая (совик) мехом наружу.

81

Период от Рождества Христова (7 января) до Крещения (19 января).

82

Любопытно, что по брачному обычаю в заключительный день свадьбы в некоторых эвенкийских племенах происходит всеобщая потасовка с соблюдением определенных правил: запрещается применение любого вида оружия, включая палки, камни и т. п. Неучастие в потасовке — признак того, что участник торжества чем-то недоволен.

83

Камелек — небольшой очаг для обогревания чума, юрты.

84

Аят бикэллу (эвенк.) — до свидания.

85

Курумник — каменистая, нередко подвижная, осыпь.

86

Хорунжий — офицерское звание в казачьих войсках, соответствует званиям корнет в кавалерии, прапорщик — в пехоте.

87

Сухара — высушенный добела ствол дерева.

88

Кадет — учащийся среднего военно-учебного заведения для детей дворян и офицеров с 7-летним циклом.

89

Тут уместно отметить, что Пепеляев никогда не расстреливал пленных. Он их отпускал с просьбой не воевать больше против него, а желающим предлагал перейти в его армию.

90

В добровольческой дружине Пепеляева полагалось обращаться друг к другу «Брат подполковник, брат прапорщик и т. д.», но после ее разгрома в отряде Лосева вернулись к привычному «Господин подполковник».

91

Ичиги — летние сапоги без каблуков с голяшками, обвязанными ремешками или веревочками. Шьются из сыромятины и пропитываются жиром, как правило, медвежьим, чтобы не промокали.

92

Сермяжный кафтан — верхняя одежда из грубого домотканого, некрашеного сукна.

93

Есаул — чин в казачьих войсках, равен чину ротмистр в кавалерии, штабс-капитану в пехоте.

94

Старожильские — сибирские казаки, российские — недавно приехавшие из матерой России.

95

В Российской империи в 1916 году имелось двенадцать казачьих войск: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Семиречинское, Сибирское, Енисейское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское. Общая численность казаков на тот период составляла 5 миллионов человек.

96

Хлыст — ствол дерева, отделенный от корня и очищенный от сучков.

97

Многие эвенки и подавляющее большинство якутов были крещеными и имели русские (православные) имена.

98

Великая война — так современники именовали Первую мировую войну.

99

Десятина — русская мера площади равная 1,09 га.

100

В Алапаевске (100 верст от Екатеринбурга) 18.07.1918 года были сброшены в одну из шахт рудника, глубиной в 28 сажен, близкие родственники семьи царя — Великие князья и княгини с верными им людьми (всего восемь человек). В сентябре 1918 года Алапаевск был освобожден от большевиков армией Колчака, которая при отступлении осенью 1919 года вывезла их останки с Урала и долгой опасной дорогой доставила их через Читу, Харбин в Пекин, где они были перезахоронены в склепе только 16.04.1920 года.

101

Хотон — помещение для скотины, соединенное в целях экономии тепла с жилой юртой.

102

В Сибири мера расстояния — день пути.

103

Сорокоуст — ежедневное молитвенное поминание в течении сорока дней.

104

Полуустав — вид почерка.

105

Крюковое письмо — старинная нотная запись церковных духовных песнопений.

106

Летоисчисление славян считалось «от Сотворения Мира», замененное Петром I в 1700 году на «от Рождества Христова» по юлианскому календарю (в 1918 году он был заменен большевиками на григорианский). Поэтому лето 7208 от Сотворения Мира стало 1700 годом от Рождества Христова. С тех пор мы поздравляем друг друга не с новолетием, а с новым годом (если быть точными, «С новым Богом» — на немецком и голландском языках «Гот» означает «Бог»).

Упомянутое лето 7195 со дня Сотворения Мира по старому летоисчислению соответствует 1682 году современного григорианского календаря. Начало старославянскому летоисчислению было положено 5508 лет до н. э., когда славянские племена, разбив на реке Хуанхэ предков нынешних китайцев — аримов, заключили с ними мирный договор.

107

Царица Софья Алексеевна в период своего правления (1682–1689 гг.) вела активную борьбу со старообрядчеством.

108

Никита Пустосвят — суздальский священник, виднейший руководитель старообрядческого движения, активно добивался восстановления древлего благочестия. Был казнен в 1682 году на Лобном месте вскоре после выступления в присутствии царствующих особ в Грановитой палате в защиту старых обрядов. Следом по староверству прокатилась волна жестоких репрессий.

109

Аманаты — заложники из местного населения.

110

Следует заметить, что у староверов на все необходимо испрашивать разрешение старшего. Сыну у отца, деда, а дочери у матушки, бабки. Даже на обычные и повседневные дела, они просили: «Позволь, батюшка, поколоть дров», «Дозволь, матушка, сходить по ягоды», «Позволь, матушка, полы помыть» и т. п.

111

Келарня — кухня, обычно совмещенная со столовой, в старообрядческих монастырях.

112

Вековуха — оставшаяся в девичестве не по обету, а по воле случая.

113

Орон — домашний олень.

114

Тропарь — краткое песнопение, раскрывающее сущность праздника или краткие молитвенные воззвания, из которых состоит канон.

115

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога. Построена Россией в 1897–1903 гг., как южная ветка, соединяющая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Передана Китаю в 1952 г.

116

Сокжой — дикий северный олень (эвенк.).

117

Потяг — тягловый ремень.

118

Триангуляционный знак — опорный геодезический пункт в виде деревянной или металлической ажурной пирамиды, предназначенный для точного определения координат местности.

119

Кэпсе (сказывай) — таежная почта якутов. Каждый якут, узнавший о значимом событии, в те далекие времена, обязан был без промедления сесть на коня и скакать в любое время дня и ночи, в любую погоду и передать эту весть ближнему соседу, живущему иногда за сто верст. В результате такой, исстари заведенной связи, якуты быстро узнавали о том, что происходит даже в самых дальних уголках. Если важно было доставить весть побыстрее, к ней крепили перо ворона. Тогда вестовой ехал без остановок на ночлег.

120

Кан — широкий дымоход, идущий вдоль стен юрты. В русских избах его называют «боров» или «кабан».

121

Учуг — верховой олень.

122

Аргиш — олений караван.

123

Струйник — самец кабарги, добываемый, в основном, ради «струи» — целебной мускусной железы.

124

Муравейник — мелкий, как правило молодой медведь, нередко питающийся муравьями.

125

Эвенки, чтобы не сердить и не обижать зверя, никогда не говорят «иду на охоту», вместо этого говорят «иду в гости».

126

Паут — просторечное название овода.

127

Фанера — на воровском языке документы.

128

Подуваним — поделим.

129

Шкирла — сожительница.

130

Бабан — простофиля.

131

Бадяжить — варить еду.

132

Хавалка — еда.

133

Звонарь — собака.

134

Западло — нельзя.

135

Ханка — водка.

136

После того как староверка становится матерью, она не должна показывать ни единого волоса на своей голове. Поэтому платок староверки повязывают, как шлем, чтобы закрывал лоб, уши и шею.

137

Просвитор — священник.

138

Шашмура (шамшура) — женский праздничный чепчик.

139

Икона Богородицы «Умягчение Злых Сердец» иначе в народе называется «Семистрельной», так как Богородица держит семь стрел (семь смертных грехов), направленных в ее сердце. Так она отводит зло и грехи на себя, спасая невинных.

140

Общепринятая дата празднования иконе — 6 ноября, но некоторые списки с нее имеют свои дни празднования. В данном случае — это 17 июля.

141

Вериги — тяжелые железные пояса с крестом и саженными цепями, железные подошвы или головные колпаки — все это предназначалось для смирения плоти. Носили их, как правило, монахи и юродивые, с тем чтобы через телесный подвиг самим познать страдания, мучения за веру, через которые прошли Исус и первые христиане.

142

К самосожжению староверы в 17–18 веках прибегали нередко. Так, в 1743 году семьдесят последователей радикального филипповского согласия, окруженные военным отрядом, сожгли себя в срубе, не отдавшись в руки слуг антихриста. Есть свидетельства о том, что в иных огнях разом сжигались до тысячи человек.

143

Термин «самогласно» в древнерусской музыке обозначает гласовое песнопение, имеющее самостоятельный оригинальный напев, который может быть исполнен с иным текстом любой протяженности.

144

С 15 века до конца 17 века Новый год на Руси начинался 1 сентября. С 1700 года, по указу Петра I, начало Нового года перенесли на 1 января.

145

На самом деле, на двух пароходах уместилось только 533 бойца. Остальные добровольцы отплыли в конце октября под командованием генерала Вишневского, загрузив дополнительный провиант и оружие. Вообще-то добровольцев было так много, что вербовку пришлось после набора 700 штыков прекратить. Многие из них уже осели и неплохо устроились в Харбине, но, услышав боевой клич своего любимого командира, оставили с трудом налаженную на чужбине жизнь и семьи на произвол судьбы и записывались в отряд целыми группами. Так сильна была вера в свою правоту и желание спасти Отечество.

146

Аян — до конца 70-х годов 19 века оживленный торговый порт. С развитием портов в Николаевске-на-Амуре и Владивостоке утратил свое былое значение.

147

Слободой в Якутии называли села, где построена церковь, имелось волостное управление и торг, т. е. своеобразный сельский центр, к которому зачастую приписывалось несколько деревень.

148

Кунгас — дальневосточное деревянное беспалубное парусно-гребное судно прибрежного плавания.

149

Потери России в ходе Гражданской войны 1918–1922 гг.

ВСЕГО УБИТО И УМЕРЛО ОТ РАН — 2,5 млн чел.

В том числе:

КРАСНАЯ АРМИЯ — 0,95 млн чел.

БЕЛАЯ АРМИЯ — 0,65 млн чел.

ПАРТИЗАНЫ — 0,9 млн чел.

ПОГИБЛО В РЕЗУЛЬТАТЕ ТЕРРОРА — 2,0 млн чел.

От красного террора — 1,2 млн чел.

От белого террора — 0,3 млн чел.

От партизан — 0,5 млн чел.

УМЕРЛО ОТ ГОЛОДА И ЭПИДЕМИЙ — 6,0 млн чел.

ВСЕГО ПОГИБЛО — 10,5 млн чел.

ЭМИГРИРОВАЛО — 2,0 млн чел.

150

Пренебрежительное прозвище католиков на Руси.

151

Нетерпимый к инакомыслию патриарх Никон за чрезмерные властные амбиции и неумение провести церковную реформу лишен своего сана и сослан в отдаленный Белоозерский монастырь, где долгое время находился в заточении в подвальной келье.

Content

Камиль Зиганшин
Скитники

МИР КАМИЛЯ ЗИГАНШИНА

СКИТНИКИ

ИСТОРИЯ ВАРЛААМА

ВАРЛААМОВА ОБИТЕЛЬ

ВЕТЛУЖСКИЙ МОНАСТЫРЬ

В ЗАБАЙКАЛЬЕ

ЗАБАЙКАЛЬСКИЙ СКИТ

СНОВА В ПУТИ

СКИТ «КЕДРОВАЯ ПАДЬ»

ПОСЕЩЕНИЕ ЯРМАРКИ

БОЖЬЯ КАРА

РОЖДЕНИЕ КОРНЕЯ

ПЕРВАЯ ОХОТА

ЛЮТЫЙ

СНЕЖОК

БАРСУК

ОТШЕЛЬНИК

БЕРКУТ

СВОРА

ЗЛАТОГРУДКА

ГОРНОЕ ОЗЕРО

ГОРБУН

КОСОЙ

ПОКАТАЛИСЬ

ПЕРЕЛОМ

ПЕРВОЕ СТРАНСТВИЕ

ЭВЕНКИ

ПЕРЕКОЧЕВКА

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КЕДРОВУЮ ПАДЬ

ВТОРОЕ СТРАНСТВИЕ

СКИТЫ-ПРИЗРАКИ

ВСТРЕЧА

ЗАВЕЩАНИЕ МАРКЕЛА

ЗОЛОТО АЛДАНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИСПЫТАНИЕ

ВЕРНЫЕ ПРИСЯГЕ

У ЭВЕНКОВ

ТАЕЖНЫЙ «ГАРНИЗОН»

ПРИИСК «СЛУЧАЙНЫЙ»

НЕОЖИДАННОЕ ПОПОЛНЕНИЕ

ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА

КОРАБЛЕКРУШЕНИЕ

МОНАСТЫРЬ

ВОЗРОЖДЕНИЕ

ТРАГЕДИЯ В ГАРНИЗОНЕ

СКИТНИКИ В МОНАСТЫРЕ

СВАТОВСТВО

С ТОПОГРАФАМИ

ДОРОГА ДОМОЙ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

НЕБЕСНЫЕ ГОСТИ

В ГОРОДЕ

В СКИТУ

ГИБЕЛЬ ОТРЯДА

В ЛАГЕРЕ

ПОИСКИ БЕЛОВОДЬЯ

КУПОЛ

ИЗВЕРЖЕНИЕ

ПЕЩЕРНИКИ

ЛАРЬ

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРНЕЯ

ПО СЛЕДАМ ПРОТОПОПА

ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВИЕ КОРНЕЯ

НАСТАВНИК

ЯКУТСКИЙ ПОХОД ГЕНЕРАЛА ПЕПЕЛЯЕВА

ПОСЛЕДНЯЯ СДЕЛКА

СПРАВКА ОБ ИСТОРИИ РАСКОЛА

Примечания