Владислав Миронов

Барон по призванию. Путь дворянина

С благодарностью моим родителям, Игорю и Виктории, и жене Ниночке как свидетельство того, что я достиг своей мечты.

Из рукописи «Современная религия, или История происхождения Матерь-Древа», 243 г. эры Льва

Очень часто, кроме гансовского ветвизма, разумеется, единственно правильного и принятого в крупнейшем из пяти королевств острова Гроссгриндия, встречаются и другие ответвления. Такие, как джисфридский ветвизм или фоерский ветвизм, а также много других, менее известных, главенствующих в отдельных регионах. Однако у всех у них общий тезис: мир наш, Антаэль, появился из семени из тьмы небес, со временем превратившись в прекрасное Матерь-Древо, богиню Мидру святую. Мидра породила из корней своих землю да камни, ставшие опорой для всего живого, листву да цветы, явившие моря и реки из росы своей, и тварей из бутонов своих, как и человека. Либо, по проповеди святого Джисфрида, Антаэль вырос из желудя, что в Саду божеств, а получившееся дерево присыпали землей и залили водой Садовые божества.

Любой разумеющий человек понимает: гансовский ветвизм гораздо ближе к истине, потому как никто никогда не видел опоры – травы или мраморных плит – на коей лежит Матерь-Древо по замыслу джисфридского ветвизма. Но это далеко не единственная причина, по которой джисы считаются еретиками. Возникает вопрос, почему так называемые Садовые боги не заботятся далее о Древе, кое сами взрастили, и об обитателях его? Разве вы сажаете своих овец в загон к гончим хаундам? А теперь обратите взор на бесконечные войны и катаклизмы. Только за двести тридцать первый год вулкан Тофий просыпался дважды, постоянные наводнения на востоке Гроссгриндии способствовали перебоям поставки рыбы, горел лес Биркенталь, и не перечесть всех бед. Разве боги не заметили бы людское горе и не пришли бы на помощь?

В подобных вопросах и зарождается недоверие к учению джисфридского ветвизма, равно как и фоерского. Зачастую жрецы последнего кричат, что конец света уже начался, а угли из костра Садовых божеств падают в листву Матерь-Древа.

Осмелюсь упомянуть, что всеми нами любимый король Бруно Манаэль начал «Стальное движение» на север Гроссгриндии, вдохновленный идеей одиночества человека в мире, вытекающей как раз из учения гансовского ветвизма. По его разумению, не стоит полагаться на несуществующих богов и пора брать ситуацию в свои руки. К несчастью, многие королевства поддерживают джисфридский или фоерский ветвизм. Например, Брэйтфельдерское королевство отказалось войти в «Общество вассалов Фестунга», в результате чего благородный и мудрый король Бруно был вынужден начать священный поход, названный «Стальным движением». Поход, стремящийся объединить всю Гроссгриндию под единым знаменем и сосредоточиться на преодолении внутренних бед и катаклизмов.

Вендель Виг,

историк и советник короля Бруно Манаэля из Фестунга

Глава 1

Род Манаэлей пришел к власти в сто пятьдесят втором году эры Льва. Первым представителем сего рода был Эрнест Манаэль Первопроходец, который самопровозгласил себя правителем Кронфеста после свержения короля Валандиса Нерка VII. Из этого следует, что род Манаэлей – один из самых долговечных из всех, кому удалось удержаться на троне. У нынешнего правителя, Сиджи Манаэля из Кронфеста, есть только один сын и наследник – Тэдэрик Манаэль.

Карл Летописец, 252 г. эры Льва

Утро выдалось холодным, и барон Рейнер Северин уже довольно давно не мог заставить себя вылезти из постели. Служанка трижды приходила и предлагала помочь своему господину одеться, но тот отправлял ее прочь, не находя сил подняться с перины. Бедная девушка, наверное, думала, что в чем-то провинилась, и именно из-за нее барон не соизволит просыпаться. Северин слышал, как она топчется за дверью и не решается войти в четвертый раз. Ему было немного стыдно перед ней. Многие дворяне подняли бы барона на смех за подобные мысли, ведь он – господин, и по его приказу все поместье должно просыпаться вечером, а ложиться ранним утром, а тут невиданное дело – барону жаль напрасных стараний служанки из-за его любви лежать по утрам в постели!

Не важно. Ему плевать, что бы они ни сказали. Придворная жизнь вообще утомляла Рейнера сама по себе. Бесконечные балы, церемонии и собрания не имели смысла, лишь ублажали животы и чресла знати. Не для этого он жил на свете. Барон из рода Северинов родился в семье воина, воином и вырос: прирожденным лидером, ведущим за собой людей, сокрушающим шеренги врагов одну за другой! Помнится, в своей последней битве он возглавлял Армию Топора под знаменами короля Сиджи Манаэля. То была настоящая битва, воистину жаркая и славная! Однако после нее король решил, что мудрость барона больше понадобится в тылу, нежели на поле брани, и отправил Северина разрабатывать стратегию, а два месяца назад Рейнера так и вообще отправили домой, в поместье Кляйн-Хохмауэр. На этом военные похождения дворянина закончились, и за минувшие с последней битвы пять лет он заметно измельчал духом. Нет, старый вояка не прекращал ежедневные тренировки, поэтому навыков владения мечом не утратил, но разве может детская забава сравниться с пылом сражения? Как давно не билось сердце, не вскипала кровь, да так, чтобы по-настоящему, по-старому! Слишком давно…

Мысли Рейнера прервал очередной скрип двери. Барон ожидал увидеть на пороге все ту же служанку, но в спальню бодрым шагом вошла домоправительница Эльвира. Это была крепкая грудастая баба с круглым и красным от природы лицом. Голову прикрывал платок, завязанный на затылке, на груди красовался широкий белый фартук, а в больших грубых руках она держала охапку дров. Эльвира резво закинула ветки и поленья в камин, забросила лучину и ястребом глянула на своего господина. Северин, хоть и был уже человеком в возрасте, прошедшим немало битв и не раз смотревшим в глаза смерти, мгновенно захотел спрятаться под одеялом.

– Господин барон! – сказала домоправительница учтиво, но достаточно громко, чтобы услышала служанка в коридоре, и достаточно требовательно, чтобы услышал лорд. – Солнце давно освещает флюгеры Хохмауэра! Пора браться за работу!

Тепло камина постепенно наполнило комнату, и барон почувствовал, что теперь выбраться из кровати будет значительно легче. Он отбросил одеяло, сел и ответил:

– Правдивы твои слова, Эльвира! Хватит лежать!

Эльвира тут же подала господину льняную рубаху, темно-красный камзол, пояс, льняные штаны и высокие сапоги. Все вместе представляло собой ежедневный наряд барона: не слишком броский и вычурный, но зато удобный, не стесняющий движений.

Рейнер не любил, чтобы слуги помогали ему одеваться, так же как не любил этого его отец Адлер. «Когда стану достаточно старым, чтобы мочиться в штаны, тогда и будете на меня штаны натягивать!» – говорил Северин-старший, земля ему пухом. Теперь эту фразу произносил Рейнер. Все, что он знал, все, что умел и почти все, о чем думал, было кровным наследием его отца. Адлер сам научил сына владеть мечом, ездить на лошади, читать, писать и разбираться в людях. Старший барон никогда не нанимал учителей или прославленных мастеров фехтования для маленького Рея, всегда сам занимался его воспитанием. Иногда даже слишком упорно.

Лорд Северин стянул с себя ночную рубаху, открывая утреннему солнцу шрамы от мечей и топоров, разбросанные по всему телу. Длинные и короткие, рваные и резные, глубокие рубцы и просто царапины. Все вместе складывалось в летопись огромного количества битв, оставленных за плечами.

Выйдя из спальни, барон спустился на первый этаж. Он всегда любил поместье Кляйн-Хохмауэр за уют и приветливость. Стены в столовой украшали яркие натюрморты, по углам стояли мраморные статуи мужчин и женщин с подносами или дичью в руках. Большой камин имитировал симметричный замок с двумя башнями-подсвечниками по краям, а в воротах его плясал огонь. В середине залы располагался стол с золотой каймой, скрывающейся под белоснежной скатертью. На серебряной посуде хозяина ждал сочный кусок свинины с овощами, а рядом – столовые приборы. Так требовал барон. Он не любил украшать стол яствами, к которым даже не притронется, тем более что завтракал в одиночестве. Ни жены, ни детей у него не было. То есть были когда-то, но очень давно.

В главной зале висел портрет счастливого семейства. У стоящего в левой половине полотна мужчины были острые скулы и вытянутый, мужественный подбородок, черные как смоль волосы, закрученные вверх усы и прямой нос. Рядом с главой семьи на стуле сидела красивая женщина с белым лицом и мягкими руками. Ее длинные светлые волосы дышали красотой и здоровьем, а большие голубые глаза и загадочная милая улыбка озаряли все вокруг спокойствием и нежностью. На переднем плане стоял мальчик лет семи с голубыми, как у матери, глазами и отцовскими чертами лица. Парнишка излучал уверенность и удаль.

Рейнеру Северину было шестнадцать, когда отец решил женить его и, договорившись со своим старым другом, отправил сына под венец с четырнадцатилетней Бертой Витэ из Апфельгарта. Жених и невеста, как говаривали слуги, впервые встретились чуть ли не на собственной свадьбе, но Рейнер об этом не жалел: как только он увидел красавицу Берту, голову вскружила любовь, а душа загорелась страстью. Берта тоже обрадовалась, что ей достался приятный и мужественный жених, и молодые люди сразу поладили. Бароны Витэ и Северин радовались удачной во всех отношениях партии и так яростно стучали кубками в тот славный день, что, кажется, больше пролили, чем выпили. Все были довольны и счастливы: феодалы радовались, что стало на одного потенциального противника меньше, а крестьяне – временному снижению налогов.

Вскоре Берта забеременела и родила Рейнеру сына, которого назвали Эдгаром. Малыш появился на свет здоровым, Берта тоже была в порядке. Когда Эдгару исполнилось шесть, отец и дед начали учить наследника верховой езде и фехтованию. Маленький Северин делал большие успехи: животные любили мальчика и не противились ему, а меч лег в руку как влитой. Несмотря на то что Адлер приказал выковать для внука меч в пять с половиной локтей в лезвии, как для взрослого человека, будущий воин постепенно привык к оружию и научился держать равновесие, использовать его большой вес и инерцию в свою пользу. Одним словом, парнишка оказался способным.

О жене Северин тоже не забывал. Мало кому везло на счастье в браке по расчету, но в этой семье царила настоящая гармония. Рейнер и Берта были действительно хорошей парой. Когда Рей не занимался с сыном, они с женой гуляли по окрестностям Хохмауэра. Другие женщины не интересовали Северина. Все, от слуг до вельмож-соседей, говорили о браке Берты и Рейнера как о союзе, необходимом жестокому и лживому миру.

Однако в один день благополучию пришел конец. Рейнер занимался с Эдгаром, когда к нему пришел отец Адлер и показал свиток пергамента с королевской печатью. Объявлен общий сбор. Один из герцогов восстал против короля, так что правитель собирал армию для уничтожения мятежников. Рейнер вынужден был покинуть любимую жену и сына и отправиться в поход вместе со своим отцом и шестьюдесятью солдатами.

Рейнер не мог понять, почему обязательно общаться с помощью меча и топора, если у человека есть язык, а отец отвечал, что королю виднее, стоит ли решать тот или иной вопрос с помощью диалога или пора взяться за оружие. А потом посоветовал сыну не лезть в дела высших чинов. Ту мудрость молодой человек не принял – он предпочитал думать своей головой.

Наконец небольшое войско под знаменами Северинов отправилось на восток и через полдня пути встретило основные силы союзников, а уже на следующий, еще до полудня, столкнулось с мятежниками.

Первая битва – всегда самая страшная. Сначала все шло достаточно хорошо, как по учебнику: солдаты держали строй, менялись местами, когда кто-то из первых шеренг выдыхался, и поддерживали железную дисциплину, но внезапно ситуация перевернулась с ног на голову. Отряд Рея был атакован из засады группой лучников, прячущихся в лесу. В первые же мгновения несколько солдат упали за землю, строй прорвали, лошади рыцарей испугались и начали беспорядочно шарахаться, вставая на дыбы. Постепенно замешательство превратилось в панику, подстегиваемую все новыми и новыми волнами стрел. Ряды выходцев из Хохмауэра таяли, люди валились в грязь под копыта коней один за другим, и сквозь затуманивающий глаза страх Рейнер вдруг увидел, как его отец безжизненно повис в седле, получив стрелу в глаз.

Подкрепление пришло очень скоро: люди другого барона обошли лучников с фланга и прижали врагов прямо среди деревьев, но Хохмауэр все равно понес потери. Когда бой закончился, от войска Рейнера осталось немногим больше трети. Мятежников разбили наголову, а восставшего герцога ждала плаха.

Внезапно из-за горизонта показался всадник. Еще издалека Рей узнал его: это был один из слуг, оставшихся дома, он принес скверную весть.

Оплакивать отца не осталось времени: Рейнер помчался к своему замку во весь опор, не жалея лошадей и вымотанных вояк, а когда в вечерних сумерках показался Хохмауэр, сердце забилось еще сильнее. Крепость горела.

Рейнер на полном скаку влетел в распахнутые ворота и сразу увидел, что внутри хозяйничают солдаты в обмундировании тех же цветов, что и люди восставшего против короны герцога. Двое из них тыкали клинками одного из стражников, тщетно пытающегося защититься обломанным мечом, где-то в доме непрерывно кричала и просила о пощаде женщина, у самых ворот лежал мальчик с рублеными ранами на груди и лице.

Барон спешился и достал меч. Гнев его вспыхнул адским пламенем, разум затуманился, а руки сами поднимали и опускали оружие, отсекая головы и конечности встречных врагов.

Когда Рей добрался до спальни Эдгара, то сразу заметил, что дверь открыта. Свет факела проскользнул в дверной проем, рассеивая мрак, и осветил изуродованное тело жены в разорванном платье, с неестественно вывернутой рукой. Она лежала ничком, отвернув лицо к стене.

Сына барон нашел позже под окном башни – разбившегося, но с окровавленным мечом в руках. Мальчик боролся до последнего и наверняка забрал кого-то из нападавших с собой. Не отступил, несмотря на то что враг был старше и сильнее его.

С тех пор Рейнер изменился. Он ушел в себя, стал замкнутым, молчаливым и апатичным, но переживать утрату ему пришлось в седле. Новая беда не позволила вдовцу удариться в долгую скорбь: королевство Брейтфельдер прознало о междоусобицах и решило, что внутренние склоки ослабили Фестунг, а значит, самое время напасть. Так последний представитель династии ушел еще дальше от родных земель – на войну с брейтфами. Рейнер сражался отважно и самоотверженно, но теперь не за короля. Просто чтобы выместить злость и попытаться заполнить сосущую пустоту в сердце, а может, и умереть, как подобает. Но из каждой битвы он выходил живым, и каждый раз командиры уводили войска все дальше и дальше. Прошел год, потом второй. Рейнер стал тверже, сдержаннее. Вид крови уже не пугал его, а сердце застыло кристаллом скорби.

Последнее сражение той войны стало самым жарким и самым значимым для Рейнера: так вышло, что его отряд снова был вынужден отделиться от общего войска прямо во время битвы и отправиться на помощь другому командиру, налетевшему на брейтфов. Началась сеча. На Рейнера напали сразу три копейщика. Бросив древковое оружие, он спешился, достал меч и хладнокровно зарубил всех. Оглядевшись, увидел человека, возвышающегося на лошади за пешим вражьим строем. Благоразумие покинуло барона. Он поднял копье одного из павших противников, прорвался сквозь рассыпавшийся строй врага и с разбега воткнул копье в шею лошади командира. Животное встало на дыбы и упало. Недолго думая, Рей отрубил голову обездвиженному всаднику. Противник отступил.

И вот, наконец, кровопролитие завершилось. Границы не сдвинулись ни на фут, а армию распустили. Но теперь Рейнеру незачем было возвращаться домой, потому что никто его там не ждал. Он записался в регулярную армию короля Бруно Манаэля и ходил под знаменами в качестве кутилье, став со временем жандармом.

Годы шли, одна сеча сменяла другую, пока все они не слились в одну большую бессмысленную историю, нить повествования которой была утеряна в сумерках ушедших дней.

Со временем душевные раны, оставшиеся после потери родных, стали болеть не так сильно, и барон Северин постепенно вернулся к жизни: он был добрым и справедливым господином, заботящимся о своих людях, так что вскоре снискал такое же уважение и любовь народа, как когда-то его отец, но тяжелая скорбь лежала на нем невыносимым грузом. Когда король отправил воеводу, прожившего больше четырех десятков лет, в столицу – от былого бравого и твердого, как сталь, Северина осталась лишь уставшая от жизни и войны тень.

Рейнер покончил с завтраком. Вытер рот салфеткой. В столовую вошла домоправительница Эльвира с кувшином вина и серебряным бокалом на подносе.

– Что случилось, милорд? – спросила она и обеспокоенно оглядела своего господина. Она-то знала, что случилось. Толстушка Эльвира, одна из немногих во всем проклятом Антаэле, помнила того веселого парня, каким когда-то был Рей. Она служила в Хохмауэре уже много лет и была со своим господином одного возраста. Дети, как известно, не признают чинов и сословий, поэтому так уж получилось, что сначала они просто вместе играли, а потом судьба перестала спускать им нарушение правил этикета. Несмотря на появившиеся ограничения, их дружба никуда не делась. Как только Рейнер вернулся с войны и объявил о кончине отца, их отношения с Эльвирой стали гораздо более доверительными. Только ей он рассказывал о тревогах и только ее он забрал из крепости в резиденцию Кляйн-Хохмауэр, которую получил от своего герцога за военные подвиги. Она одна понимала его боль и разделяла ее всей душой.

Эльвира обняла Рейнера за плечи и протянула ему бокал вина. Тот выпил. Она понимала все.

Сегодня особый день, Рейнер чувствовал это. Принц Фестунга пригласил к себе «невероятно перспективного» барона Северина из Хохмауэра, участника нескольких войн, выделившегося непосредственно на фронте «Стального движения». Что же сулило подобное проявление внимания? Все вот-вот могло разъясниться. В приглашении на аудиенцию было сказано приезжать ближе к вечеру, так что весь день барон провел в делах, и только когда солнце уже спускалось к горизонту, а небо начинало окрашиваться в сочный оранжевый цвет, Рей собрался.

Резиденция Кляйн-Хохмауэр, как и владения других вельмож, претендующих на роль королевских приближенных, располагалось в центре Кронфеста, недалеко от замка, в районе Знати. Королевская стража не пускала в этот район нищих, попрошаек и даже купцов без печати торговой гильдии.

Готовясь к официальному королевскому приему, барон переоделся в новый наряд. Он надел белую камизу[1] и красное котарди[2] поверх нее. Льняные штаны и высокие сапоги Рейнер менять не стал. Накинув темно-синий плащ с гербом семьи Северинов, барон вышел во двор и взлетел в седло.

Погода стояла холодная. Солнце не грело уже несколько недель, только-только наступила осень, за которой шла, вероятно, одна из самых суровых зим за последнее время. Большинство вельмож уже запаслись продуктами в преддверии заморозков, но Рея больше интересовала ситуация на фронте: как погодные условия скажутся на сражениях, и состоятся ли они вообще. Пять лет назад поля занесло настолько, что воины были вынуждены больше работать лопатами, чем оружием. Король Сиджи не хотел останавливаться ни перед чем и продолжал наступление, иногда в убыток себе, лишь бы не дать передышки врагу. Нельзя сказать, что подобные решения скверно сказывались на общей ситуации, но множество солдат погибло в ту пору от обморожения. Небоевые потери оказались слишком высоки, чтобы знать посчитала такую победу приемлемой и одобрила ее.

Перед отъездом Рейнер посмотрел на резиденцию Кляйн-Хохмауэр. Будто в последний раз он оглядел щит с изображением рыцарского шлема с треугольными глазами, висящий над входом. Неожиданно из парадной двери выбежала Эльвира, придерживая юбку и размахивая запечатанным свитком пергамента.

– Мой лорд! Мой лорд, вам послание!

– От кого?

– Посыльный сказал только, что от друга, мой лорд!

– Срочное? Нет? Я прочту позже, когда вернусь!

Северин пришпорил коня и поскакал к замку Кронфест в сопровождении четырех мечников в кирасах, шлемах-саладах с забралами и темно-синих сюрко[3] с таким же гербом, что и у господина.

Эльвира остановилась, провожая своего господина, и еще раз оглядела свиток с красно-черной лентой и аббревиатурой из четырех букв на печати. Домоправительница вздохнула и направилась обратно.

Цокот копыт по мощеной дороге разлетался по широким улицам района Знати, ударялся о стены, проникал сквозь окна и взлетал на черепичные крыши, забивался в закоулки и гас в них бесследно. Несмотря на то что приближался вечер и надвигались сумерки, на улице было немноголюдно. Обычно многие дворяне выходили на прогулку в такое время, но в тот день на пути редко встречались экипажи, а еще реже – всадники.

Ах, Кронфест! Самый красивый город на острове! Каких только людей не сыщешь в нем, кто только не населяет чудесную столицу: дворяне и худородные горожане, мудрые лорды и отважные рыцари, суровые строители и изнеженные счетоводы – каждый находит себе место по душе. Все дома, как на подбор, стоят ровно и гордо. Мощные балки, красные черепичные крыши, большие витражные окна. Мощенные камнем улицы сияют чистотой, а в вечернее время повсюду загораются огни. Отряды доблестной стражи следят за порядком, стерегут покой гуляющих и домоседов. Да, все это так, по крайней мере, в одной из трех частей, на которые условно разделен Кронфест. Помимо района Вельмож или Знати, на севере, где дома расположены близко к замку, а патрули бродят днем и ночью, есть район Почтенных. В нем живут горожане, имеющие постоянную работу, торговцы, прибывшие на время, прочие гости, расположившиеся в тавернах и трактирах, паломники и наемники. В общем, все, кому есть чем заняться. Улицы здесь не так чисты из-за тысяч пар ног, несущих на себе горы дорожной пыли, но все еще довольно опрятны. Порядок застройки начинает страдать: архитекторы все меньше заботятся об экономии пространства. Основным местом, где люди могут торговать, смотреть выступления и казни, является площадь Святого Мортеллиуса: там кутерьма не стихает сутками.

Но редко житель Кронфеста упомянет в своем восторженном рассказе о третьем районе, а если и решится, то не без стыда. Ту треть города называют прыщом, коростой на теле столицы. Расположившийся у широкой удобной бухты Кронфест имеет порт и солевую шахту, и эти два места привлекают к себе огромные толпы «крыс». Они отвратительны. Многие из них приезжают работать в шахту, добывать белое золото – соль, но гибнут под землей, всеми забытые, буквально растворяясь в минерале, который нужно было поднять на поверхность. Другие же занимаются контрабандой, промышляют воровством и грабежом. Отобрав у Почтенных несколько непримечательных кварталов, они закрепились под самыми окнами замка, расположенного на скале на тысячу футов выше, и назвали себя «районом Черни».

Барон Северин, как можно догадаться, жил в районе Знати. Он думал о своем, прикидывая, что вскоре впереди должен показаться замок Кронфест, но сначала нужно было заехать еще в одно место. Группа всадников съехала с главной дороги и через некоторое время оказалась у городской стены. Северин свернул вправо и поскакал вдоль фортификационного сооружения до следующего подъема: узкая извилистая крытая лестница, выдолбленная в скале, вела к одинокой цилиндрической башне, виднеющейся из-за яблонь. Форма постройки сразу выдавала ее небольшой, по сравнению с другими зданиями Кронфеста, срок службы, но она предназначалась не для обороны.

Прежде чем шагнуть на ступени, Северин велел своим людям ждать его, и только потом скрылся в узком проеме. Через несколько десятков футов камень над головой исчез, и слабый солнечный свет просочился сквозь густые ветки, закрывающие небо. Но вот и они расступились, а лестница вывела Северина на открытую местность. Перед ним показалась та самая круглая, обросшая лозой башня. На остроугольной крыше виднелся металлический круглый символ гансовского ветвизма: дерево, корни которого с нижней части изображения поднимались вверх и обволакивали ствол, и ветки, стремящиеся вниз, закрывающие корни, образующие окружность. Эта башня – храм.

Барон Северин неспешно направился по земляной дороге к зданию. Трава, еще не потерявшая цвет, плавно и умиротворенно шелестела на ветру, опускаясь и поднимаясь волнами, словно водная гладь. Плотная полоса деревьев, отделяющих территорию церкви от оборонительных сооружений, осталась позади. Шелест листьев постепенно стихал, и когда Рейнер добрался до двери, вовсе пропал.

Из дверного проема доносились голоса. Один из них Рейнер узнал: он принадлежал брату Гоцу. Второй был незнаком, но барон решил не мешать и отправился на задний двор, к фамильному кладбищу Манаэлей. Его встретило множество надгробий и мраморных статуй, все с символом ветвизма. По обычаю, тела благочестивых ветвистиан сжигали на костре, а прах развеивали по ветру, но поставить памятный знак все равно считалось необходимым, в качестве свидетельства о всеобщем уважении. Одна статуя изображала высокого тощего человека с каменной табличкой в руках, надпись внизу гласила, что сие сооружение воздвигнуто в честь Эрнеста Манаэля. Соседний памятник принадлежал некой Лилиане Манаэль, женщине с притягательными формами, намеренно преувеличенными скульптором, видимо, по заказу самой госпожи Лилиан. Поодаль располагался гордый воин с мечом наголо, имя ему – Гарвин Манаэль. Все они ушли из жизни: кто-то раньше, кто-то позже, кто-то от меча, кто-то дома в теплой постели, и все они глядели на запад, в сторону моря.

Ветер будто бы усилился. Плащ Рейнера беспокойно затрепыхался, а волны на траве зачастили. Барон увидел фигуру человека, закутанного в простой коричневый плащ без герба или ремесленного символа. Человек стоял спиной к Северину, склонив голову перед большой статуей из белого камня: мраморный плечистый мужчина с горбатым носом сидел на квадратном троне, окидывая взглядом бескрайний простор, раскинувшийся пред ним голубой скатертью. То был нашедший покой Бруно Манаэль, отец Сиджи Манаэля, действующего правителя Фестунга.

Барон сделал несколько шагов вперед, и человек в коричневом плаще, услышав звуки сквозь завывание ветра и шелест травы, оглянулся. Это оказался старик лет семидесяти, на фут уступавший Рейнеру в росте. Голова его была изрядно посыпана пеплом долгих лет, а короткая борода не отличалась опрятностью. Несколько глубоких морщин и мешки под глазами на лице, наполовину закрытом тканью капюшона. Не похоже было, что эта персона принадлежит дворянскому роду.

Увидев Рейнера, человек снова повернулся к склепу, и барон Северин приблизился. Он встал рядом с мужчиной в капюшоне.

– Как вы думаете, милорд, куда попал король Бруно после смерти? – спросил неизвестный. – Он стал листом или ушел в корни?

– Правитель должен олицетворять только то хорошее, что осталось после него, а не то, чем он являлся на самом деле, – уклончиво ответил Рейнер. – Какая разница, где он очутился после смерти?

– Древо пожинает всех, милорд. Только вам решать, станете ли вы листом и превратитесь во что-то новое, либо уйдете вглубь и послужите пищей для червя Фердербена. Разве вы не хотите снова жить? Не хотите созерцать историю мира людского?

Барон не ответил.

– Я не вижу цепочки у вас на шее, милорд, – не унимался старик. – Где ваше Древо?

Барон молчал.

– А-а-а… – Протянул человек в плаще. – Вы неверующий?

И снова воцарилась тишина.

– И что же тогда, по-вашему, будет после смерти? – задал незнакомец еще один вопрос.

– Надеюсь, пустота. Забытье.

Человек в плаще вздохнул:

– Трудно вам будет, милорд. Помяните мое слово.

– А кому нынче легко?

Старик невесело ухмыльнулся:

– Вот именно, кому сейчас легко, герр Рейнер.

Услышав свое имя, барон посмотрел на собеседника более внимательно.

– Мы знакомы?

– О, да, – ответил старик, отряхивая одежду под плащом. – Хотя правильнее будет сказать, что я вас знаю. Вы сражались при Ореншпиле, несколько раз сходились в битве с врагом под лесом Биркенталь, обороняли окрестности Эгте, отняли Рунбронд…

– В таком случае мне тоже следует знать ваше имя, достопочтенный, – перебил лорд Северин.

На такое предложение старик отреагировал без особой инициативы, молча покачал головой:

– Еще не время, герр. Однако рано или поздно судьба сведет нас снова, это я могу пообещать. Придя сюда, я стремлюсь заранее помочь вам с предстоящим выбором, сделав предложение, которое должно поступить гораздо позже. У меня найдется для вас работа.

Рейнер улыбнулся и безразлично захихикал через нос:

– Звучит не слишком притягательно. По моему опыту, подобные «предложения» не несут ничего хорошего. Во что вы хотите меня втянуть? Шпионаж, убийство? Может, соглядатайство? Простите, герр, но я не склонен к подобного вида работе и только потому, что мы стоим на святой земле, близ церкви, я не отрублю вам голову сейчас же. Вот встречное предложение – убирайтесь с моих глаз. Следующая наша встреча произойдет в не столь приятном месте, и я приму меры. А теперь прощайте.

Старик, услышав ответ, развернулся и пошел прочь, сказав напоследок:

– Трудно вам жить, милорд.

Рейнер еще какое-то время стоял возле статуи короля, зацепившись взглядом за какой-то камушек и глубоко задумавшись, но вскоре вернулся к церковной башне и приблизился к входу.

– Тогда подотрись ими, долбаный осел!

Дверь распахнулась, и из-за нее навстречу барону, едва не повалив дворянина с ног, вылетела еще одна незнакомая фигура в плаще, но уже в сером и поношенном. Этот человек, по всей видимости, находился в храме еще до прихода Северина. Неприятный тип быстрым шагом удалился в сторону лестницы.

Рейнер что-то прорычал вслед грубияну, а потом сквозь дверной проем увидел священника средних лет, брата Гоца, не менее оскорбленного, чем сам барон.

– Фердербен его пожри, это что такое было?! – Северин нахмурился и в негодовании развел руками.

– Да червь его знает. Видимо, иногда, чтобы быть хорошим человеком, веры недостаточно, – спокойно ответил брат Гоц. – Да ты заходи, старый друг. Я давно тебя жду!

Рейнер вошел в обитель. Тут было светло и уютно. Дневной свет просачивался сквозь восточное окно и мягко растекался по помещению. На дубовом столе в блюдце курились благовония. Шкаф, стоящий тут же, под винтовой лестницей, что по часовой стрелке уползала вверх по стене на второй этаж, был заставлен книгами об истории Фестунга и ветвизма. Напротив шкафа располагалась исповедальня, чтобы монах, берущий книги из шкафа и переписывающий их за дубовым столом, мог принять и выслушать любую заблудшую душу, а после как можно скорее вернуться к работе и не тратить время до заката на мирские мысли.

Рейнеру нравилось в уединенной обители брата Гоца. Теплое чувство спокойствия и доверия к этому месту не сравнимо ни с чем.

– Сегодня идешь к его высочеству, а? – спросил священник.

– Иду. Принц пригласил меня накануне вечером, хотя, мне кажется, правильней использовать слово «вызвал».

– Тебя просто очень давно не «вызывали», Рейнер. Если меня, Древо сохрани, вызовет его святейшество, я побегу к нему со всех ног, а ты жалуешься, что тебе дали целый вечер, ночь и утро, чтобы подготовиться и обдумать свои слова и действия!

– Да уж, червь, а ты прав…

– Не ругайся в храме.

– …Чем выше чин, тем тверже ложе.

– Поэтому мое ложе самое мягкое в этом дворце, друг мой. А ведь я сплю на досках. – Брат Гоц посмеялся с закрытым ртом.

Барон Северин приметил стул и устало опустился на сиденье:

– Гоц, я знаю, что ты меня пригласил не без причины, но… я тут отдохну? Недолго. А потом мы поговорим.

– Конечно, Рей. Я сейчас вернусь, сиди.

Луч желтого солнечного света прыгнул Северину на колени. Церковные благовония наполняли воздух тягучим сладким ароматом ранних яблок, и Рейнер блаженно прикрыл веки. Ему показалось, что он слышит женский голос, тихо вторящий мелодии, тоже взявшейся неведомо откуда. До ушей барона доносились и нежные звуки заморской арфы, и тягучая спокойная скрипка, и пастушья дудочка. Мелодия лилась к нему со всех краев необъятной страны, и даже из соседних стран, и из-за моря, а может, с облаков или из бутонов роз, умирающих в королевском саду.

Веки барона дрогнули, и он опустил руку в карман. В пальцах Северина что-то блеснуло на свету. Это был серебряный медальон овальной формы. Рей большим пальцем медленно приоткрыл его и взглянул на изображение внутри. На него со старой миниатюры размером не более дюйма большими голубыми глазами смотрела белокожая светловолосая девушка. Она слегка улыбалась Рейнеру. И он тоже ей улыбнулся. Своей Берте.

Барон захлопнул крышку медальона.

Брат Гоц спустился по лестнице и встал перед Рейнером. Тот, в свою очередь, поднялся со стула. Священник протянул ему маленькую вещицу, которую принес с верхнего этажа.

– Я знаю, что ты не очень-то суеверен, Рей, но, прошу, возьми это.

Барон Северин протянул руку и взял с ладони Гоца металлический браслет для плеча, на котором выделялась металлическая деталь в виде щита.

– Да ну, Гоц. Это… Это то, что я думаю, это…

– Диковина? – закончил священник. – Нет, это просто древнее украшение. Я знаю, что на войне ты повидал немало диковин и знаю, что ты их терпеть не можешь, поэтому это просто вещь, на удачу, так сказать.

– Я не хочу сюрпризов, Гоц. Магические вещи запрещены. – Барон осекся и заговорил громким шепотом: – Если нас поймают с диковиной в руках, да еще и с собственностью церкви… Где ты ее взял? Неужели из Хранилища?

– Я не вру, старый друг. – Голос брата Гоца не изменился. Он был все так же спокоен. – Послушай, возможно, скоро я отправлюсь в паломничество, освещать завоеванные нашим королем земли, так что долгое время мы с братьями будем находиться в непосредственной близости к фронту. Это действительно опасно, так что считай, что браслет – мой прощальный подарок.

Барон молчал, и его взгляд беспокойно прыгал с вещицы на священника и обратно. Северин колебался.

– Хорошо. Надеюсь, ты не врешь, – наконец согласился Рейнер. – Тем более что, если ты запустил руку в один из сундуков епископа, тебе это обязательно аукнется. Уверен, у тебя хватит мозгов этого не делать.

– Церковь изымает диковины, найденные на всем острове Гроссгриндия на протяжении веков. Поверь, если бы ты увидел хранилище диковин, ты бы разочаровался. Что, думаешь, там все как у алхимиков разложено – по порядку, по алфавиту и по запаху? Нет. Хранилище – это просто груда сундуков и шкатулок, наполненных волшебными предметами, которые пылятся там годами, а то и веками.

– Говоришь так, будто заранее оправдываешься.

– Нет. Этот браслет я купил у торговца на базаре. Недорого. Была бы это диковина, пебель не распрощался бы с ней так легко. Магические штучки – дело хорошее.

– Но ты же сам священник, Гоц, – непонимающе ответил Рейнер. – Разве диковины это не «коварные дары червя Фердербена, который силой предметов сих род людской ко злу ведет, а после смерти их во корнях пожирает»?

Брат Гоц вздохнул:

– Не все, что говорит церковь – правильно. Диковины – это просто некая аномалия, которая, на мой взгляд, не столько опасна для людей, сколько для влияния его святейшества. И никакой червь тебя за это под землю не утащит. Как я сказал только что? «Иногда, чтобы быть хорошим человеком, веры недостаточно». Но я не договорил. Вторая половина этой фразы: «…А кому-то она не нужна вовсе». Я хочу сказать, что ты хороший человек, Рей.

– Ты не все обо мне знаешь, – ответил барон. – Я убивал. Много крови пролил, топором и мечом рубил, руками рвал. Сотню душ извел, не меньше. Я точно не «хороший человек».

– Не знаю, с каких пор защита своих земель и подчинение господину являются грехом, – ответил священник. – Но одно я знаю точно – далеко не каждый вельможа может остановиться в дождь в районе Черни и обратить свой взор на маленького худого мальчишку в тряпье. Далеко не каждый укроет его плащом и накормит в своем доме. Далеко не каждый сможет использовать свое положение, чтобы дать мальчишке постоянный кров, образование и просветление.

Глаза Гоца заблестели.

Барон был сдержан, но священник сделал шаг вперед и обнял того, кто однажды вытащил его из трущоб. Рейнер заколебался, но тоже обнял Гоца. Они простояли так еще несколько мгновений, а потом отпустили друг друга с характерным для фестунгов смущением.

Рейнер сжал губы, посмотрел в глаза брату Гоцу и кивнул.

– Взгляни, что написано на внутренней стороне браслета.

– «Смерть утратит силу, буде у тебя ценнее монета».

– Вот именно! Я думаю, это защитный амулет.

– И от чего он защищает?

– От… смерти? Там написано «смерть утратит силу», но, как мне известно, такие высказывания всегда образны, метафоричны. Я не знаю ни одной диковины, дающей бессмертие, так что, повторюсь, это не она.

– Однако есть защищающие. Например, в древней легенде нормийского философа Влассиса обычный скотовод победил опытного солдата кочергой, потому что нашел диковину, отталкивающую оружие противника. Ты уверен, что у этого подарка нет похожих свойств?

– Надень мне на голову бадью и назови слепым, если я не прав. И, кстати, ты за многие годы никогда не рассказывал, почему так сильно опасаешься. Я знал, что ты против магии, но не настолько же, чтобы видеть опасность в любой безделушке?

– Особая история. Расскажу, когда вернешься из паломничества.

Рейнер засучил рукав, чтобы надеть браслет на правую руку. Он просунул кисть в овал украшения, поднял его до локтя, и вдруг металл, будто змея, сжался на конечности Северина. Тот вздрогнул и принялся стягивать браслет вниз по предплечью, но тщетно. Гоц понял, что что-то не так, помог Северину закатать рукав, чтобы не мешал, а другой рукой принялся тянуть браслет, но тут же отдернул пальцы, и Рейнер понял, почему. Браслет нагрелся и начал жечь. Он становился все горячее и горячее, пока барону, закаленному в боях и не привыкшему показывать свою боль, не стало сложно сдерживать крик.

– Оно жжет, жжет, тащи щипцы! – закричал Рейнер, и священник стрелой вылетел из башни.

Запахло паленым мясом. Браслет все раскалялся и продолжал сжиматься, погружаясь под кожу. Барон стиснул зубы, зажмурился и стал рычать, плеваться, выть, пока его сознание не поплыло, и он не рухнул на пол.

Когда Гоц вернулся с кузнечными щипцами, Рейнер был без сознания. Первым делом священник взглянул на рану товарища, чтобы оценить, какой ущерб причинил подарок. К его удивлению, рука была относительно цела. На том месте, где недавно украшение прожигало кожу и плавило мышцы, теперь виднелся шрам крайне необычной формы: он выглядел в точности как браслет, детально нарисованный белыми рубцами. Сам же подарок, похоже, ушел внутрь.

Гоц побрызгал лицо Северина холодной водой, барон пришел в себя.

– Что ты мне подсунул? – прорычал он. – Ты божился, что это просто безделушка! Ты солгал мне, солгал!

– Я не знал, Рей! Сказал же, что купил ее у странствующего торговца. Я не думал, что это магическая червячина, да еще и такая болезненная! Но теперь понятно, почему ее никто не использовал до тебя! Она одноразовая!

Гоц дал Рейнеру немного вина и сунул под нос цонитовый корень, чтобы привести барона в чувство. Боль окончательно отступила, но Северина все равно не устраивало, что у него на плече клещом засела диковина, да еще и оставившая подозрительный шрам. Впрочем, Гоц убедил друга, что всегда можно придумать яркую историю о том, как барон попал в плен, был заклеймен врагом, а потом чудом бежал.

Рейнер был зол на священника. Зол невероятно, но, когда силы вернулись, он поднялся, вдохнул-выдохнул и успокоился. Пора было сделать то, ради чего барон Северин пришел. Святой брат подал другу две свечи из пчелиного воска и подвел к алтарю. Небольшой канунник – панихидный столик медного цвета с высоким окованным трюмо, чтобы человек мог посмотреть на себя, заглянуть в собственные очи и поразмыслить. Прямо перед зеркалом располагались чашечки-подсвечники с мизинец в диаметре. В некоторых торчали зажженные свечи – одни новые, другие совсем состарившиеся. Рей поднес фитили своих свечей к пламени других, оставленных прихожанами, принадлежавшими к королевскому кругу, и воткнул «восковых солдатиков» в подсвечники. Гоц сложил руки в молитве, и Рейнер, хоть и не носил амулет Матерь-Древа, сделал то же самое.

– Mater! Dimitte iram et dolorem. Custodi calor et amor in mundo. Amen[4].

– С днем рождения, любовь моя, – прошептал Рейнер.

Скоро барон вернулся к своим телохранителям. Они вновь сели на лошадей и выехали на главную дорогу. Впереди высились угловатые стены Кронфеста: у парадного входа в крепость стояли две башни, выложенные елочкой, выступающие за контур стены, а между ними располагались ворота. На башнях развевались красно-белые ромбы с черными силуэтами коронованного волка.

Если бы барон имел крылья и взлетел бы ввысь, его взгляду явилось бы чудо архитектуры, прекрасное, как ни посмотри. Кроме двух этих башен Кронфест обладал еще тремя, расположенными справа, у северной стены, и именуемыми «братьями»: младшим, средним и старшим. Эти башни носили такое название потому, что стояли вплотную друг к другу, будто на портрете, хоть и выглядели совершенно по-разному. «Младший брат» был ниже остальных, хоть и возвышался над крышей основного корпуса замка и имел наибольший размер в диаметре. «Старший», напротив, был тонким и глядел на весь город, а «средний» представлял собой золотую середину.

По южную же сторону от Кронфеста располагался зал для балов: прямоугольный корпус с высокими потолками-сводами, изукрашенными мозаиками и великолепными картинами. Снаружи здание также не осталось без украшений: лестницы, берущие начало у фронтовой и тыловой стен, поднимались ввысь и приводили созерцателя на широкую плоскую площадку, идущую вдоль всего периметра крыши. По левую и правую стороны площадки крепилась черепица, так что, соскользнув, созерцатель сначала покатился бы по ней, как малыш с горки, а уж потом отправился бы в свободное падение с высоты более ста футов. По узким сторонам площадки возвышались каменные арки с орлами, указывающими на лестницу, чтобы гость, вдоволь насладившись видом с высоты птичьего полета, с легкостью нашел выход и поскорее покинул смотровую площадку, пока у него не закружилась голова.

Сам замок был окружен рвом и располагался на холме, поэтому лошадь Северина начала пыхтеть. Деревянный подъемный мост встретил барона еле заметным подрагиванием, а четыре стражника-щитоносца в воротах расступились. Рейнер въехал во внутренний двор.

Здесь можно было увидеть конюшню, казармы, склад с боеприпасами и широкую лестницу, ведущую к главной башне.

Барон спешился, и слуга отвел лошадей в стойла.

Пока Северин поднимался по лестнице, он задрал голову, чтобы разглядеть барбакан[5], который назывался Ежом. На этих башнях величественно и непоколебимо покоились шесть металлических шипованных шаров по девять футов в диаметре. Предполагалось, что при наступлении противника и захвате им лестницы шары будут сбрасываться вниз по наклонной, давя неприятеля, падая до самого внутреннего двора, но Северин видел в них, скорее, декорацию. Он считал иначе: если уж кто-то и сможет прорваться сквозь многочисленные стены и рвы Кронфеста, то никакие «ежи» его не остановят. Это лишь демонстрация. Причем не силы, как он думал, а страха. Чем толще броня, тем сильнее страх.

Рейнер со своими людьми прошел под «ежами» и обратился к одному из стражников, патрулировавших у входа. Он велел солдату доложить, что прибыл барон Рейнер Северин из Хохмауэра, на что служивый кивнул и удалился. Вскоре дверь отворилась, и во двор вышел слуга-мажордом, облаченный в коричневую котту[6]. Барон и его люди прошли в замок.

К удивлению Северина, его не заставили долго ждать, а сразу пригласили в королевскую приемную. Чтобы попасть в нее, необходимо было пересечь тронный зал, и барон не отказал себе в удовольствии осмотреться.

Архитектор, который строил и украшал замок, был профессионалом. В первую очередь в глаза бросался трон, украшенный золотом и драгоценными камнями, стоящий под аркой, собранной из металлических ветвей, изображающих Матерь-Древо. Такая конструкция должна была уверить зрителей, что святая Мидра, она же Матерь, одобряет власть короля и способствует ему во всех делах. Далее, прямо перед троном, располагались сиденья для посетителей церемоний или масштабных королевских приемов. Скамьи можно было убрать, так что при необходимости зал становился просторной площадкой для танцев и иных мероприятий. Мраморные полы, колонны, поддерживающие балконы второго этажа, позолоченные карнизы и портреты – все говорило о безмерном богатстве и вопиющем расточительстве семьи Манаэлей из Кронфеста.

Следуя за слугой, миновав несколько лестниц и коридоров, Рейнер оказался в высокой полукруглой комнате, видимо, находящейся в одной из угловых башен с тыльной стороны замка. Его встретили огромные, поднимающиеся до потолка, прозрачные витражи. В центре комнаты стоял стол на семь-восемь человек, во главе которого находился деревянный резной трон с подушкой. Вдоль стола располагались стулья, чуть обращенные в сторону трона. Никаких шкафов, картин или иных предметов мебели, которые могли служить маскировкой для подслушивающих щелей в стенах.

Мажордом вышел, велев людям барона подождать в коридоре, попросил барона отдать свой меч на время аудиенции – ради безопасности принца, конечно. Тяжелая дверь закрылась, и Северин остался в полной тишине. Он заложил руки за спину, вздохнул и прошелся вдоль стола. Огляделся вокруг. Аккуратно постучал по стене, сделал еще два шага вдоль нее. Еще раз постучал. И еще. Камень отвечал глухим звуком. Ни малейшего намека на запасной выход. Тогда барон предпринял еще одну попытку: он подошел к трону и легонько толкнул его ногой. Трон оказался довольно тяжелым, так что Рейнер еще раз обернулся на дверь, а затем, навалившись всем весом, сдвинул большое кресло на пару футов. Того, что он увидел, было достаточно. Под троном виднелся угол люка. Неизвестно, куда вел этот лаз, но барон был готов поставить сто к одному, что он открывается легко и способствует быстрому исчезновению из переговорной.

Старый вояка невольно усмехнулся. Ничего удивительного, что даже в такой, казалось бы, изолированной комнате есть выход. В детстве отец рассказывал, что Манаэли так же изворотливы, как и сильны. У них всегда имеется путь к отступлению. «Лучше потерять руку, чем голову», – так, кажется, говорил Адлер Северин.

Только барон вернул трон на место, как дверь открылась, и в переговорную вошел принц Тэдэрик Манаэль, сын короля Фестунга Сиджи Манаэля из Кронфеста.

Принцу на вид было лет семнадцать. Он оказался высоким и стройным кудрявым парнем. Зеленые глаза, в которых читались заносчивость и вероломство, острый, прямо как у отца, подбородок, узкие строгие губы, окруженные едва растущей бородкой-эспаньолкой. Одет он был в белую камизу и длинную, до самого пола, тунику без рукавов, с расшитой каймой, красную, словно флаг Манаэлей. В руках Тэдэрик держал небольшой свиток пергамента.

Барон Северин сделал почтительный поклон, отведя левую ногу назад, а правую руку в сторону. Его движения были элегантными и натренированными.

Принц, как и положено по этикету, заговорил с бароном первым:

– Милорд Северин, как приятно видеть вас в моем доме. Прошу, садитесь.

Это был первый случай, когда Рейнеру приходилось разговаривать с принцем Тэдэреком с глазу на глаз, без посторонних лиц. Он не знал, как будущий правитель ведет беседу, выдают ли его эмоции и можно ли понять его умыслы, если будет необходимо. Барон не знал о собеседнике ничего, в том числе не знал и причины их встречи. Зачем Северина пригласили в замок? Почему разговор столь конфиденциален?

Барон сел. Тэдэрик опустился на трон со всей присущей ему королевской неторопливостью и вальяжностью. Он положил свиток на стол перед собой, потер ладонями края подлокотников и посмотрел в окно, по которому, от стеклышка к стеклышку, из ячейки в ячейку, бегали солнечные зайчики. За металлическим каркасом виднелось море, уходящее за далекий горизонт, размытый и сливающийся с таким же голубым небом. Внизу ходили торговые суда, покинувшие порт Кронфеста или, наоборот, идущие к нему. Над судами развевались красные фестунгские знамена и флаги, указывающие на принадлежность к торговой гильдии.

– Красиво, правда, милорд? – спросил Тэдэрик. – Отсюда корабли выглядят игрушками, а люди – муравьями. Я смотрю на них и вижу, как они неорганизованы, суетливы и, по сути своей, примитивны. Они делают то, что им выпало с рождения, и не умеют больше ничего. Если не распределять работу, если каждому из них не дать в руки инструмент и не обучить ремеслу, они не выживут. Не выживут, если не будет лидера.

Барон молчал. Жизнь научила его, что с монархами лучше не спорить, особенно, если их бросает в бессмысленные философские монологи.

Принц Тэдэрик отвернулся от окна и посмотрел в глаза барону.

– Милорд, сколько вы служите моему отцу?

– Всю его жизнь, ваша светлость. Я получил титул барона в двадцать шесть лет, после смерти моего отца в двести тридцать девятом году, еще при его светлости короле Бруно Манаэле.

– О, так вам, милорд, выходит, сорок два года от роду? Вы годитесь мне в отцы!

Принц чему-то посмеялся, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику трона и продолжил:

– Я наслышан о ваших подвигах во имя Фестунга и его народа, но, если честно, не слишком углублялся в хронологию событий… Признаться, я думал, что ваш знаменитый «таран», когда вы с боем пробились к полководцу армии брейтфов и закололи его, был немного… ближе к нынешним временам… Это ведь произошло не во время «Стального движения»?

– Нет, ваша светлость. Тот случай произошел как раз в год смерти моего отца. Это был спор за южное побережье.

– Но-о! – Принц попытался изобразить похвалу, явно подражая мимике придворных учителей. – У подвигов нет срока годности! Да и в «Стальном движении» вы не остались незамеченным! Ах, мне следует звать вас «ваше багородие»! Или «ваше мужество»!

– Вы мне льстите, государь. – Барон держал дистанцию и не показывал эмоций.

– И все же! Отец отправил вас в тыл. Он приказал вам сидеть в Кронфесте и ждать указаний! Вам, мастеру фехтовального ремесла, великолепному стратегу, человеку, умудренному опытом и наделенному скромностью, какой не сыскать! Поверьте, я далеко не о каждом своем подданном отзываюсь подобным образом, а вы, тем не менее, даже не граф и не виконт! Вы лишь барон!

– И я благодарен вам за похвалу, ваша светлость. – Рейнер просто принимал к сведению слова принца.

«Меня жутко раздражает напыщенный сопляк в дорогих одеждах, восседающий передо мной, – подумал он. – Этот молокосос слаб в истории, наверняка не умеет писать и, скорее всего, с трудом читает. И меч он, уверен, держит так, будто мочится, будучи пьяным в стельку. Хотя нет, пьяным в стельку он мочится в постель».

– Как обидно, правда, милорд? Многие трусы и подхалимы сидят в графах целыми поколениями, пока честная и храбрая фамилия Северинов зиждется в баронах.

«Червь, он, что, не знает значения слова «зиждется»? – подумал Рейнер. – И этому идиоту уготовано править моей Родиной?»

– Но… – Принц не унимался. – Так уж вышло, что мне выпала возможность восстановить справедливость. Уж поверьте, милорд, Фестунгу повезло находиться в руках такого короля, как я.

«Ты еще не король», – отметил Северин.

Принц встал из-за стола и подошел к окну, чтобы снова посмотреть на жалких простолюдинов внизу:

– «Стальной поход» идет хорошо, бодро, я бы сказал. Наша непобедимая армия завоевывает баронство за баронством, графство за графством, а скоро территории можно будет считать и в порабощенных королевствах.

«Удивительно. Твой дед и отец хотя бы прикрывались убеждениями и благими намерениями спасти человечество, а ты не утруждаешь себя даже этим! – Принц раздражал Северина все больше. – Что ж, по крайней мере, ты честен с собой».

Тэдэрик вздохнул и оглянулся на Рейнера.

– Границы расширяются, милорд. В моем распоряжении будет много новых городов и долин, и им нужны правители. Новые, верные правители. Такие, как вы, милорд. – Принц подошел к барону, и тот, опершись на стол, поднялся на ноги. – Барон Северин! Я хочу предложить вам титул графа Гольдли!

Барон этого не ожидал. Получить новый титул неплохо, но, во-первых, ему придется действовать на завоеванной территории, а значит, грядут бунты на фоне конфликтов разных вероисповеданий, патриотических порывов местных вельмож, что повлечет за собой проблемы с продовольствием, огромные затраты на подавление восстаний, дизентерию, возможно, другие болезни и прочие неприятные последствия войны. И кого сделают крайним? Его, Северина. А во-вторых, скорее всего, это означает, что отныне Рейнер останется в долгу у сопляка Тэдэрика и будет вынужден оказывать поддержку принцу, а не королю Сиджи, независимо от того, что у первого в планах. В общем, Северину предлагалось выбрать наименьшее из двух зол: либо стать козлом отпущения на завоеванных землях, либо поддерживать молодого правителя, который наломает дров и утопит Фестунг в крови и смуте. Но тут в голове Рейнера затрепетал огонек авантюризма и оптимизма:

«Могут ли в скором времени свергнуть короля Сиджи?» – подумал он.

Принц продолжил говорить:

– Изволю заметить, что не я первым выдвинул вашу кандидатуру на столь ответственную должность. Это была идея моего отца. Именно за этим он вернул вас в столицу. Скриптор! Эй, там, в коридоре! Скриптора сюда!

Вошел скриптор, мужчина в монашеской рясе с чубом на выбритой голове и с пергаментом в руках. Барон сразу заметил на пергаменте королевскую печать.

– Прочти нам тот отрывок… Э-э… касающийся милорда Северина.

– Повинуюсь, ваша светлость!

«…Вследствие этого первым кандидатом на должность графа Гольдли приказываю назначить барона Рейнера Северина из Хохмауэра. Рода с более хладным рассудком и незыблемой преданностью короне не сыскать».

– Так это приказ, а не предложение, ваше высочество, – довольно резко сказал Рейнер, что было с его стороны крайне неосторожным шагом, ибо принц имел терпение столь же скудное, сколь и ум.

Это письмо меняло ситуацию. Рейнер не мог отказаться от титула: воля короля. Тэдэрик лишь пытался расположить его к себе и сделать вид, что это великодушный подарок Северину, но теперь игра потеряла всякий смысл. А еще барон понимал, что ему все же придется выбрать какую-то сторону. Либо Сиджи, либо Тэдэрик.

Гольдли было крайне важным графством, добывающим железную руду, камень, медь, связывающим множество торговых путей, а потому играющим колоссальную роль в любой войне. Одноименный город-крепость выступал в качестве непреодолимой линии обороны благодаря мощной защите, а еще являлся масштабным поставщиком оружия и доспехов благодаря развитому кузнечному делу и добыче руды. С уверенностью можно было утверждать, что тот, кто владеет Гольдли, имеет больше шансов перерезать глотку противнику.

Скриптор удалился.

– Это, несомненно, приказ моего отца, – согласился принц Тэдэрик. – Но прошу принять во внимание, что он просто вешает на вас невероятный груз управления столь нестабильным регионом! Вы понимаете? – Тут разодетый мальчишка перешел на громкий шепот, а в глазах его появился нездоровый огонек, какой встречается у сумасшедших или у солдат в самом пекле битвы. – Я же обещаю, что не оставлю своего преданного подданного в трудной ситуации и уж точно предоставлю ему свободу действий. Никакого давления, никаких наказаний. Вы можете ввести налоги выше гор, вернуть право первой ночи или даже второй и третьей, если вам будет угодно, развить работорговлю, построить больше тюрем, если потребуется, а давить бунты позволяется любыми способами и не без помощи королевской армии! Только подумайте, только вообразите!

Северину было стыдно признаться в этом самому себе, но сердце его на мгновение ушло в пятки, а по спине пробежал холодок. Его бросило в пот при мысли, что судьба тирана – его неизбежное будущее. Работорговля? Подавление бунтов? Тюрьмы? Разве этому учил его Северин-старший, разве такого он хотел бы для своего народа? Нет! В Кляйн-Хохмауэре люди жили спокойно. Они любили, а не боялись своего господина. Уважали, а не ужасались! Так же, как любили и уважали Адлера Северина! Нет, на подобное Рейнер пойти не мог, будь он хоть трижды графом. Но и говорить о своих замыслах принцу было нельзя.

– Я крайне заинтересован сим предложением, ваше высочество. – Барон поклонился. – И я уверен, что правильно понял его, лорд. То есть король.

– Но я же еще не король, – усмехнулся Тэдэрик.

– Короля Сиджи здесь нет, государь, – ответил Рейнер и заговорщицки улыбнулся.

– Детали обсудим позже, милорд. Можете идти, – когда принц говорил это, улыбка сползла с его лица.

Барон, вернее, уже граф Северин направился было к двери, как вдруг голос принца заставил его замереть:

– Еще кое-что, милорд, – за спиной Рейнера зашелестел пергамент, и когда Северин обернулся, увидел, как Тэдэрик читает то, что написано в свитке, который он принес с собой в начале встречи. Свиток мерцал изумрудным светом.

– Милорд Северин. Вы правда думаете, что я не умею читать и мочусь в постель?

Сердце начало биться чаще и уже через мгновение его удары эхом отзывались в ушах. Этот свиток – диковина. Рейнеру хватило остроты глаз, чтобы увидеть то, что там написано:

«…напыщенный сопляк в дорогих одеждах…»

«Этот молокосос слаб в истории, наверняка не умеет писать и, скорее всего, с трудом читает».

«…он мочится в постель».

«Ты еще не король».

Дверь открылась. Из темноты коридора показался человек. Рейнер узнал доспех своего дома. Только воин был без головы.

Труп сделал еще два шага, а потом упал на грудь, извергая из шеи реку крови и роняя меч прямо под ноги своему господину.

– Видно, мой отец плохо разбирается в людях, раз выдвинул на роль графа крысу, – сказал принц и резким движением свернул пергамент.

В дверном проеме появились двое королевских стражников. Их мечи были окровавлены, а в глазах читались уверенность и удовольствие.

Северин схватил упавший меч своего солдата. Они не забрали оружие его свиты. Забыли? Пытались усыпить бдительность, заставить довериться? Рука среагировала мгновенно. Страж, что стоял по левую руку от барона, размахнулся и попытался разрубить его мечом, но Рейнер блокировал удар, вытащив оружие из ножен лишь наполовину, погасив инерцию клинка противника. Второй удар от стража справа он парировал уже полностью извлеченным оружием. Сделал батман, а затем резкий выпад, ранив воина в подмышку. Тот, что слева, снова попытался атаковать, но еще при взмахе получил кулаком в лицо левой рукой, а затем укол мечом.

Оба стража закричали, схватившись за раны, но к ним на помощь тотчас подоспели еще четверо. Сражаться было бесполезно. Будь ты хоть лучшим фехтовальщиком Гроссгриндии, тебе не победить в одиночку всю стражу Кронфеста, поэтому Рейнер предпринял отчаянный шаг: он схватил принца, наблюдавшего за происходящим, за шею, словно котенка, отступил к окну, а затем со всей силы пнул деревянный трон к выходу. Вслед за сиденьем он пинком отправил принца. Моля провидение о толике удачи, барон дернул люк запасного выхода. Крышка поддалась, и Северин прыгнул в темноту туннеля. Он несколько мгновений летел вниз по искусственному склону, потом ему в лицо снова ударил свет. Барон оказался в крохотном помещении с деревянными трухлявыми стенами, которые легко рушились от удара ноги. Далее его повела вниз каменная лестница. Рейнер миновал последнюю ступень, когда услышал, как колокола забили тревогу. Пробежав еще один темный туннель, барон очутился в порту, который был виден из окна переговорной.

Зоркий глаз Рейнера заметил красные сюрко стражи, поэтому он живо скинул с себя герб Северинов, поднял оставленный на тюках каким-то корабельным грузчиком плащ из мешковины и смешался с толпой.

Глава 2

Издревле магические предметы, что диковинами называют, считаются вещами древопротивными и опасными. Они есть коварные дары червя Фердербена, кой силой предметов сих род людской ко злу ведет, а после смерти их во корнях пожирает.

Учение отца Оливьера Светоносца, 132 г. эры Медведя

Площадь Святого Мортеллиуса у подножия Кронфестбурга в это время дня была очень шумным и суетливым местом. Возле лавок фермеров, где пахло сыром и мясом, кудахтали куры и гоготали гуси, у посудных лавок, где скрипели гончарные круги и дымили печи, у портных, прелестные наряды коих притягивали взгляды, у соледобытчиков, сидящих возле белых как снег гор соли, преобладало женское общество. Мужики же торчали рядом с кузницами, дровосеками и, несмотря на ранние часы, трактирами. Торговцы кричали, жестикулируя и призывая горожан оценить товар.

Купцы, приехавшие из других графств, пользовались особенным вниманием: стоило кому-нибудь из них, стоя на бочке, вытащить из крытой повозки вещицу из Кеалало, Лансе или Триброна и показать ее толпе, тотчас один из пебелей, или мобов, как называли всю чернь в Фестунге, поднимал руку и выкрикивал цену. Сразу же другой пебель, нередко подставной, предлагал в полтора раза больше, и тогда первый тоже поднимал ставку. Тогда уже вещица уходила к нему, но иногда торг не прекращался достаточно долго: мужики спорили, добавляя к предложенному по одному-двум пенсам, пока у кого-то из них не заканчивались деньги или запал.

Но и это ерунда: если спросить местных нищих, до каких крайностей доходили споры, то многие расскажут историю о фермере, купце и богопротивной диковине. Как привез купец на площадь зеркало, что показывает человеку его смерть. Один фермер присмотрел вещицу себе и предложил десять пенсов, но у купца был подставной покупатель, или махекойфер, который положил на стол двенадцать пенсов, другими словами, один шри. Тогда пебель предложил полтора шри, на что обманщик ответил тремя. Фермер снова поднял цену, предложив торговцу пятак, и ни пенсом больше, что по цене уже соизмеримо с коровой или несколькими овцами, но махекойфер не унимался: он предложил двадцать шри, то есть – один гольден. Тут в бедном пебеле заиграла гордость, и он начал предлагать еще и еще, но каждый раз подставной покупатель давал больше. Наконец моб начал кричать: «Один гольден и коза! Один гольден, коза и собака! Один гольден и корова!» Когда мужик отдал всю живность, что была у него во дворе, он принялся раздавать мебель, потом части дома: «Один гольден, дом, корова, коза, десяток курей, инструменты!» Наконец махекойфер замолк, и моб получил свое зеркало. Когда он вышел на дорогу и поглядел в зеркало, увидел отражение смерти своей – как его лошадь топчет. Вскрикнул пебель, уронил зеркало. Диковина упала на дорогу и разбилась. Как раз в ту пору ехал рыцарь на коне резвом. Выскочил тот из-за угла, да и затоптал пебеля неуемного. А все из-за диковины богопротивной, червем посланной.

Погода была ветреная, вот-вот грозился начаться дождь. Мальчишка лет восьми подкрался к лавке сыровара, стащил головку сыра и попытался скрыться в толпе. Торговец, тощий тип с волосатой бородавкой на подбородке, выскочил из-за прилавка и сцапал мелюзгу за руку, но в это время другой мальчик, немного постарше первого, схватил целый круг сыра и ринулся в другую сторону. Продавец отпустил вора помладше и уже собирался спасать более солидную порцию продукта, однако парнишка был достаточно далеко, он затерялся в толпе и юркнул в щель между домами. Оттуда снова выбежал на площадь, пересек ее, держа обеими руками сыр, чуть не столкнулся лбами со своим сообщником и вместе с ним поспешил к переулку, ведущему в бедный район Кронфеста. Как только они завернули за угол, врезались во что-то твердое и холодное. Перед мальчишками стоял странный человек. Они оглядели его – от кожаных коричневых сапог с каблуками и застежками на крючках до клепаного камзола с высоким воротником, закрывающим челюсть и нос. Лысая, будто отполированная, голова повернулась, и на воришек посмотрели холодные колючие глаза.

Человек отошел в сторону, и мальчишки с опаской, стараясь не прикасаться к нему, убежали.

У мужчины на поясе висел тонкий изогнутый меч с острым концом, круглой гардой и обмотанной полосками кожи рукоятью. Руки странного человека защищали перчатки-наручи, а за плечами темнел черный плащ с красными вертикальными полосами. Подозрительный тип скрывался во мраке подворотни и глядел на снующих туда-сюда людей с корзинами.

Вдруг на помост вышел глашатай в красной котте и сюрко, на котором была изображена желтая труба. Он взмахнул пером, торчавшим из остроконечной шляпы с полями, и зычно прокричал что-то о повешении. Из-за всеобщего говора было не разобрать, что же точно крикнул глашатай, но народ в одном порыве повалил через площадь Святого Мортеллиуса к лобному месту. Человек в темно-красном плаще вышел из переулка, протиснулся между пебелями и скрылся в толпе, но от нашего взора он не ускользнет.

Площадь расширялась. Теперь можно было заметить, что она имеет форму груши. На самом видном месте, в центре, стоял эшафот с пятью петлями. Палач уже ждал. Красный колпак с прорезями для глаз скрывал его эмоции.

Открылись ворота тюрьмы, и стража вывела пятерку пленников. Первым шел нескладный костлявый мужик с узким лицом и длинной шеей. Он кричал, вырывался из рук державших его стражников, но даже если бы он и вырвался, деревянные колодки, сковывающие его ноги, не позволили бы убежать далеко. За ним, тоже в колодках, следовал немного более упитанный, но не сказать чтобы толстый, парень с рыжими короткими волосами. Он держался лучше первого заключенного, но и в его взгляде читался страх. Следом, в лохмотьях, как первые два и двое последующих арестантов, закованный в колодки, ковылял курносый горбун с рассеченной скулой и разбитой губой. За горбуном, несмотря на скованные руки и ноги, гордо подняв голову, шел высокий, короткостриженый, смуглый мужчина с горбатым носом и зажившим старым шрамом от правой скулы до рассеченной верхней губы.

Увидев его, люди закричали еще сильнее, и в пленников полетели огрызки, гнилые яблоки, камни. Но смуглый пленник их не замечал. Он шел уверенно, сохраняя непокорность и высокомерие.

За ним плелся парень лет шестнадцати. Руки у него были тонкие, хоть и жилистые. Из-под тюремных лохмотьев проглядывал торс – сплошные ребра, – длинные черные волосы до плеч связаны в конский хвост. Его худое бледное лицо, слегка вздернутый нос, тонкие искусанные губы и маленький подбородок говорили, что это не боец или отморозок. Парень ежился, опуская темные карие глаза.

Пятерка доковыляла к эшафоту, построенному у ног огромной статуи святого Мортеллиуса, изображающей героя легенд и сказаний с мечом Нанбрул в руках. Поднялась на эшафот, где вот-вот должно было разыграться представление с убийственным сценарием, финал которого всем был хорошо знаком и понятен. Заключенных поставили на бревна под петли, горбуну под ноги пришлось подставить два чурбака. С преступников сняли колодки.

Тот же глашатай, что зазывал людей на площади, вышел на эшафот, развернул свиток пергамента и поднял правую руку, требуя тишины. Галдеж прекратился. Глашатай прочистил горло и начал читать:

– Дэдрик Бэск, Дрю Торнборнсен, Грюндвик Дальноход, Корст Красный и Ренфилд Быстроногий, да будет вам известно, что ввиду неоспоримых доказательств и неоднократных засвидетельствований суд королевства Фестунг признал вас виновными в преступлениях против короны и ее подданных. Среди них: воровство, мошенничество, кражи, грабеж, разбой. За вышеупомянутые преступления, учитывая военное время, суд вместо отрубания правой руки приговаривает вас к казни через повешение после дневного удара колокола. Да исполнится воля короля Сиджи Манаэля! Да помилует святая Мидра ваши души!

Глашатай свернул свиток и отошел в сторону, чтобы не перекрывать горожанам обзор.

Человек в черно-красном плаще слегка повернул голову и посмотрел по сторонам. Его взгляд скользнул по крышам. На одной из них, среди зевак, желающих получше рассмотреть, как повиснут преступники, расположился другой неизвестный, похожий на него: черный плащ, перчатки, высокие сапоги.

Лысый поглядел в другую сторону и заметил, что у самого эшафота расположился второй такой же тип, а через мгновение из ниоткуда появился третий. Тот, последний, осторожно протиснувшись через толпу, подобрался к лысому и еле слышно произнес: «Капитан». Человек в черно-красном вытащил из-под плаща некий крестообразный предмет и передал помощнику.

Звонарь на городской колокольне начал раскачивать колокол, чтобы набрать размах, а потом отпустил язык. Тот с низким и протяжным звоном ударился об устье колокола. Звуковая волна прокатилась по всей площади, вибрируя и щекоча нервы в преддверии чьего-то конца.

Палач подошел к Дэдрику Бэску, худому мужчине, и с размаху выбил бревно у него из-под ног. Дэдрик упал, повис и обмяк. Толпа охнула. Площадь разразилась аплодисментами.

– Давай еще! Второго давай! Вешай его, вешай! – кричали горожане.

Палач подошел к рыжему Дрю Торнборнсену, и тот вдруг потерял всякое самообладание.

– Нет, прошу! – закричал Дрю. – Я не хочу, не хочу!

Преступник начал дергаться, вертеться, и бревно выскользнуло. Дрю повис в петле, но шея его не сломалась. Он захрипел, задергал израненными колодками ногами, посинел. Глаза вылезли из орбит. Так он дергался под хохот и улюлюканье толпы, пока силы не покинули парня.

Пришел черед горбуна. Палач подошел к нему. Несмотря на то, что лицо рыцаря смерти скрывал колпак, вся его фигура выражала отвращение.

– Чего ждешь? Ты посмотри на меня, уж мне-то терять нечего. Вешай давай. – Сказал горбун и тоже остался без чурбаков под ногами.

Теперь, согласно приговору суда, пришла очередь Корста Красного. Палач взглянул приговоренному в лицо и проворчал:

– Жаль, что тебя не велели колесовать. Я бы с удовольствием выпотрошил тебя, подонок.

Корст не ответил. Хотя через мгновение ему уже некому было отвечать: палач рухнул прямо перед преступником, демонстрируя всем стрелу, торчащую из спины. Черный плащ на крыше не опустил лук, а положил на тетиву новую стрелу. Тотчас два других темных типа влезли на эшафот. Они обнажили оружие и преградили страже путь наверх. Лысый же, за которым мы следили от самой торговой площади, не влезал в бой, а наоборот, попытался держаться подальше: он проверял, чтобы все прошло исправно. Один из людей в черном достал из сапога нож и заученным экономным движением перерезал веревку над головой Корста Красного и путы, стягивающие руки приговоренного. Лысый, убедившись, что Красный не погибнет, под шумок исчез в толпе.

Стража уже пыталась штурмовать лестницу эшафота. Один из солдат от удара ноги ассасина покатился кубарем вниз, сталкивая остальных и затрудняя подъем. Плащ с ножом развернулся и ударил ногой в лицо стражника, изловчившегося влезть по балкам, тот с грохотом рухнул на площадь.

– А меня, меня спаси! – закричал Ренфилд Быстроногий, оставшийся последним живым пленником, чье горло еще стягивала веревка.

Человек в черном плаще приготовился спрыгнуть с эшафота, как вдруг что-то, будто нитки марионеточника, дернуло его в обратную сторону. Несостоявшийся висельник Корст мотнул головой, и ассасин одним махом перерубил веревку над головой Ренфилда. Парень бессильно упал на деревянный помост, чуть не провалившись в дыру.

– Все, дальше сам, – махнул рукой Корст и вместе с тремя спасителями спрыгнул с эшафота и врезался в толпу, раскидывая горожан налево и направо.

Ренфилд увидел, как по лестнице поднимаются стражники со щитами и короткими мечами, но они тут же развернулись и поспешили обратно, лишь бы не упустить Корста. На Ренфилда всем было наплевать.

Парень, упираясь лбом в доски, встал на четвереньки, поднялся на ватные ноги и побежал по ступеням вслед за стражей. Спрыгнул на каменную кладку и тоже принялся продираться сквозь плотный строй визжащих баб и орущих мужиков. На него никто не обращал внимания, всем было важно поймать Корста Красного. Поэтому Рен, словно доказывая правильность своего имени, быстро побежал и вскоре оказался в переулке, пахнущем мочой и гнилью. Там он нашел отломанный кусок обода старой бочки и перетер им путы. Освободился.

Колокол звенел, поднимая тревогу. Луч света, проникающий между домами, то и дело дергался от пробегающих мимо групп пешей стражи. Город наполнился криками и визгом испуганных жителей, попавших под горячую руку детей, упавших на камни стариков. Ренфилд сел, прислонился к стене и закрыл глаза. Ему было стыдно признаться самому себе, что слезы страха так и просились наружу, и он не в силах был сдержать их. Соленые струйки побежали из-под век парня. Он думал, что умрет. Он работал в соляных пещерах неделю, свыкаясь с мыслью, что это конец, и тут случай даровал ему жизнь. Какое это счастье и сколь страшно осознание того, что он находился на волосок от кончины! Как не хотелось ему умирать, как не хотелось висеть там, рядом с другими несчастными!

Выходить было опасно, поэтому Рен забрался в обломки бочки, у которой одолжил обод, и принялся ждать, когда на город опустится ночная спасительная темень. Ждал он долго, то и дело теряя сознание от усталости, вздрагивая от обманчивого чувства падения. Голод отзывался в затылке и животе тянущей болью. Холодный воздух просачивался сквозь доски бочки и кусал Рена за ноги и руки. Когда стало достаточно темно, чтобы горожане зажгли факелы, беглец выглянул наружу, словно побитый щенок. Убедившись, что никто его не видит, он выбрался из убежища и заковылял к окраине города.

Со временем он перешел на бег трусцой. Бежал, ссутулившись, обхватив себя руками и втянув голову в плечи. Иногда на пути виднелись факелы патрулей, и тогда Ренфилд сворачивал, обходил их. Он прекрасно ориентировался в Кронфесте, это была его стихия, его большой дом, где стенами служили здания, а крышей ночное, усыпанное звездами, небо.

Так он добежал до большой двухэтажной таверны с крутой кровлей, покрытой гонтом[7]. Внутри горел свет, слышались крики отдыхающих горожан, звуки лиры, скрипки и свирели.

Рен обошел таверну и постучал в заднюю дверь с круглой ручкой. Внутри послышались шаги, и в дверную щель парень увидел очертания головы на фоне света.

– Кого червь принес? – раздался возглас, больше похожий на лай собаки.

– Это Рен. Рен Быстроногий. Открой, Хульф.

– Брехня! – снова гавкнул Хульф. – Я никакого Рена знать не знаю, проваливай!

– Да это правда! Меня не повесили! Посмотри, вот же я!

Хульф Медовар помедлил некоторое время, потом отодвинул засовы, верхний и нижний, опасливо открыл дверь, первым делом выставил наружу стилет, потом фонарь. Рассмотрев в темноте осунувшееся лицо знакомца, он огляделся по сторонам и приглашающим движением головы дал знать, что Быстроног может заходить. Тот шмыгнул внутрь.

– На, ешь, пока горячее. – Хозяин таверны поставил перед старым другом блюдо с картошкой и двумя куриными крылышками. – За счет заведения в час крайней нужды, так сказать.

Услышав заветные слова, парень накинулся на порцию и смел ее в два счета. Хульф сидел напротив и дивился его зверскому аппетиту.

– Что, в тюрьмах нынче не кормят? – спросил хозяин таверны, когда его клиент закончил с порцией, и, на этот раз не жалея, положил еще картошки и еще два куриных крылышка, которые, впрочем, исчезли так же быстро, как и первые. – Рассказывай давай, как тебя схватили и, главное, как ты выбрался? Ходили слухи, будто ты решил сдать Корста Красного, да только тебя самого повязали и отправили на эшафот. Говорю сразу, я в это не верю, чтоб без обид.

– И правильно, потому как это все визг свиней, не больше. – Рен вытер рот запястьем. – Эх, и история приключилась неделю назад! Слушай…

Корст Красный сидел в «Заслуженном отдыхе». Он заказал пива, и Хульф Медовар принес ему кружку темного Рентрийского. В тот день в таверне народу было немного, всего несколько свечей освещали залу. Кроме Корста в зале находились еще несколько человек. В дальнем углу у окна над тарелкой овощной смеси склонился Вардай Бесхвостый. Он был задумчив, изредка загребал кусочки пищи деревянной ложкой или просто перебирал их без особенного интереса. С другой стороны, за большим столом с кружками сухого татеима, тихо переговаривались Шард и Бренуин Островитянин.

Таверна «Заслуженный отдых» пользовалась почетом у местных бандитов. Хульф Медовар когда-то и сам был членом братии, если не лидером ганзы. Достоверно никто не знал, какое имя или погоняло он носил в той, особенно темной, половине жизни. Лично Корсту было известно, что Хульф с самого детства жил на материке и промышлял мошенничеством, а также организованным грабежом. Долгие годы копил золото, чтобы купить себе титул графа, или, на худой конец, барона, но его постигла неудача: власти накрыли шайку, и Хульф оказался единственным, кому удалось сбежать, прихватив с собой пару мешков монет. Один мешок он потратил на то, чтобы без документов и доносов сесть на торговое судно, плывущее на остров Гроссгриндия. Второй ушел на постройку таверны. Для привлечения клиентов Хульф назвал ее «Заслуженный отдых». Он рассчитывал, что такое имя будет ассоциироваться у работяг с приятным времяпрепровождением, но судьба повернула в другую сторону.

Довольно скоро «Заслуженный отдых» подожгла местная шпана, чтобы показать, кто тут власть и кого следует бояться. Они ошиблись. В ту же ночь, едва управившись с пожаром, Хульф взял серп, по горячим следам нашел поджигателей и отрезал им уши. Эти уши он доставил на дом Корсту Красному, авторитету преступного мира Кронфеста, и вежливо предупредил, что недвижимость в Кронфесте дорогая, и если некий храбрец еще раз попробует испортить кому-то «заслуженный отдых», то свой заслуженный отдых он получит тотчас и навеки. Однако Корст, ко всеобщему удивлению, не разозлился на зазнавшегося торговца выпивкой, а наоборот, выразил уважение и предложил вести совместные дела. С той поры, когда кто-то говорил: «Отправлюсь вечером на заслуженный отдых», – он имел в виду, что в таверне будет планировать дела или укрываться.

Хульф прикрывал Корста, Корст прикрывал Хульфа. Такой баланс позволял держать заведение в рамках закона и экономической стабильности, а бандитам всегда предоставляли убежище в потайных подвалах и личную комнату с тайным выходом для переговоров. Хозяин сначала был Хульфом Серпом, а потом стал Хульфом Медоваром. Раздобрел понемногу, подобрел, по крайней мере внешне, постарел и со временем, чтобы не рисковать прибыльным бизнесом, решил вести дела исключительно с Корстом Красным и несколькими его приближенными. Среди приближенных был и Ренфилд Быстроногий, который хоть и не приносил особого дохода, но необъяснимо будил в Медоваре отеческие чувства.

Свою кличку Ренфилд получил из-за многочисленных удачных побегов от стражи или преступных группировок с запада Кронфеста. Каждый раз, когда парень принимал участие в потасовке или отчаянной попытке вырваться из окружения с боем, его либо выносили за шиворот случайно проявившие сострадание сообщники, либо чудом не замечали противники. Другими словами, боевая единица из него оказалась, как из сыра наковальня. Тогда он начал драпать, спасая свою шкуру, и этот метод оказался наиболее действенным.

Дверь таверны открылась, холодный ветер с улицы заставил поежиться местных обитателей. В «Заслуженный отдых» вошли трое: Дэдрик Бэск и Дрю Торнборнсен, а за ними явно прибывший в то же время по случайности Ренфилд Быстроногий. Они сели за стол к Корсту Красному.

– Старшой, – обратился к атаману Дэдрик.

Здороваться первым считалось нарушением этикета, но Корст был не из тех, кто отдавал должное вежливости. Рен сразу понял, что Дэдрик и Дрю не из того же теста, что преступный авторитет. Кроме того, у них имелись вторые имена, что свидетельствовало об их принадлежности к среднему классу. У Ренфилда и Корста было только одно имя, что говорило об их безродности и жизни в нищете. «Красный» и «Быстроногий» считались погонялами или прозвищами. Престижнее всего было иметь два имени с добавлением города-отчизны, вот тогда в обществе тебя принимали за дворянина. Помнилось, Корст некоторое время называл себя «Корст Красный из Кронфеста», но вскоре отказался от этой затеи, потому как знать презирал и не хотел быть похожим на нее.

– К чему эти формальности, Дэд, Дрю. Садитесь, закажите себе пива, у меня есть дело к вам обоим. И к тебе, Быстроногий, сядь.

Все трое расположились за столом и приготовились слушать.

– Времени у нас мало, – начал Корст. – Это дело отличается внезапностью. Ни одна крыса не успеет предупредить стражу или влезть в долю, поэтому либо вы все согласны, либо расходимся и забыли! Условились?

Дэд и Дрю переглянулись:

– Одно скажи, дело стоящее? – спросил хриплым голосом Торнборнсен.

– Стоящее. Тридцать гольденов каждому из вас.

– Тридцать гольденов – этма не шутки. Говори, Красный, мы в деле.

Корст скрестил пальцы и наклонился поближе к сообщникам:

– Короче, есть маза хапануть шкатулку с монетами, которую на лекарства для армии доставляют местным аптекарям. Гонец тот под нищего замаскирован, чтоб на него никто не позарился. В городе гонца этого должен небольшой отряд встретить, чтобы обезопасить ту шкатулку.

– Да как же мы ее хапанем тогда? – спросил Дэдрик. – Я против, стражу грабить не хочу.

– Тихо, не перебивай! Я что говорю-то, стражи с другим человеком пойдут, а мы гонца этого за городом схватим.

Все трое, Дэдрик, Дрю и Ренфилд непонимающе переглянулись.

– Это с каким?

– А вот с Ренфилдом!

С этими словами Красный вытащил из-под плаща круглую брошь с изображением сандалии с крылышками:

– Это отличительный знак гонца Фестунга. Дадим его Быстроногому и отправим раньше гонца. Рен скажет, таки-так, я и есть гонец, да стража и уйдет вместе с ним. А когда настоящий гонец придет, мы скажем, мол, мы и есть стража. Отведем посыльного в сторонку да там и порешим. Далее сотню гольденов разделим: Дрю и Дэдрику по тридцать, мне сорок, вот сотня и разошлась по рукам. Шкатулка та ничего не стоит, потому как специально дурную выбрали, для маскировки, стало быть.

– Эй, а мне что? – возмутился Ренфилд. – Ты сказал, каждому по тридцать.

– А для тебя отдельное предложение. Тебе, жучара, диковина.

Корст знал, куда жать. Ренфилда сильно бесило, что он всю жизнь убегает. Он хотел научиться стоять за себя, может даже, убить кого-нибудь, но на свои силы рассчитывать не приходилось. Поэтому Быстроногого преследовала идея завладеть диковиной, какие есть у знаменитых воинов или королей. Он выискивал информацию, глядел, что имеется у торговцев, но случая заполучить что-то эффективное не представилось.

– Что за диковина? – спросил он.

– Она называется «Нож Тысячи Ударов». Ну, там нож метательный и браслет. Ежели ты браслет наденешь, а нож кинешь в кого-нибудь, то оружие к тебе в руку само вернется. Хоть тысячу бросков сделай, всякий раз в руку возвращаться будет.

Заинтригованный названием Ренфилд задумался.

– А тысяча – это много? – недоверчиво спросил он у Корста.

– Много, – улыбнулся Красный, понимая, что его молодой сообщник заглотил наживку и уже сидит на крючке.

После вечернего колокола Рен, укутанный в плащ, шел по дороге в сторону города, откуда должен был появиться гонец. На рубахе под плащом была приколота брошь, а в импровизированном дорожном мешке, перевязанном через плечо, лежала шкатулка с камнями, которую ему вручил Корст.

Сначала Ренфилд услышал тихое ржание лошадей, а потом в свете луны появились фигуры пятерых всадников с красными ромбами и черными коронованными волками на сюрко и щитах.

– Укусы хаундов чешутся нынче! – сказал один из всадников.

– Полей уксусом и посыпь солью, и они перестанут чесаться и начнут щипать, – последовал ответ Ренфилда. Пароль был принят.

– Как добрались, герр посол? Без происшествий? Не приходилось встречаться с хаундами, чьи укусы, к-хех, чешутся?

– Нет-с, не приходилось, – ответил Ренфилд, пытаясь подстроиться под манеру речи «адристократов», как в подслушанном им однажды диалоге. Один из дворян говорил «да-с» или «нет-с», «господин-с».

– Прошу за мной, герр посол. Господин Гоннисон ждет. Вы, верно, устали с дороги. Где ваша лошадь?

Ренфилд сглотнул. Вроде как его не разоблачили, значит, стоит и дальше добавлять эту глупую «эс» к каждому слову, и чем чаще, тем лучше.

– Она издохла-с, герр стражник-с, – придумал на ходу Ренфилд. – Так-с загнал-с бедняжку-с, что она-с свалилась-с без сил-с.

– Угу, свалилась, значит. Понимаю, – кивнул стражник. – Ну, так-с. Следуйте за мной. Сударь-с.

– Короче говоря, они сразу отвели меня в тюрьму, отобрали узелок и открыли шкатулку. Тот, что главный у них был, сказал, что дружков моих уже сцапали, и что план наш коровьей лепешки не стоит. «Какой гонец, – говорит, – в одиночку пойдет с кучей денег? Это вам, – говорит, – не в кости играть, это военная вопирация». А я почем знаю, что это за «вопирация» такая? И как они поняли, что Красный задумал? Да только швырнули нас всех в соляные пещеры, соль добывать. И его, и Дэдрика с Дрю. Вон как у меня получилось: ни денег, ни диковины, чуть шеей не расплатился. Повкалывали недельку, а потом нас на эшафот выволокли, вешать. Дрю и Дэдрика сразу повесили, а Корста какие-то удалые парни в плащах из пасти червя вытащили. Вот клянусь, еще бы пару ударов сердца, и все, не было бы Красного в живых! Парень в плаще и мне напоследок веревку перерубил, ну я и убег.

– Да, повезло тебе, паршивец, – почесал подбородок Хульф. – Сказочно повезло. И сдалась тебе эта диковина! Мертвому она тебе не нужна будет.

– Скажешь тоже, сдалась! Всем известно, что диковины только у королей да лордов есть, потому как это сила и власть! А у кого нет, тот, что жук в навозе: сколько хошь работай, а человеком не станешь!

– Диковина – это тебе не молоток и не пила, – погрозил парню пальцем Медовар. – У нее душа своя есть да свое разумение, потому не каждому человеку диковина положена и не каждого слушаться будет. Почему, думаешь, даже у лордов по одной диковине? Потому как волшебная вещица – как жена, одна должна быть да на всю жизнь. Ревнивые они. Выбрал одну, так носи с гордостью, а не за какую попало хватайся. У одного сеньора из Трасларка, княжества на материке, были сразу две диковины, так он их подбирал долго и тщательно, пока та, что он первой завладел, вторую не приняла. Но это редко кому удается. Моя мне досталась от отца, например, и я ее…

– У тебя есть диковина? – Глаза парня загорелись пламенем глубочайшей заинтересованности. Хульф вздохнул и встал. Спустился в винный погреб и вылез из него уже с серебряным серпом в руках.

– Вот, гляди. Это Серп Луны! – сказал он и показал парню инструмент, не давая, однако, прикоснуться. – Инструмент для защиты, рабочему человеку предназначенный. Если все хорошо у тебя, то работай им в поле, пшеницу срезай, а если бандиты на дом твой нападут, так серп этот оружием станет непобедимым и дом твой, и жену с детьми защитит.

– Хульф, у тебя же нет жены.

– Да не важно! Важно, что это чудо со своим характером, который понимать надо и уважать. Я этот серп не продам и в кости не проиграю никогда, потому как он только моему сыну по наследству перейдет или со мной в могиле останется.

– А у тебя есть сын, Хульф?

– А кто его знает, может, и есть.

Едва взошло солнце, Ренфилд, не привлекая особого внимания, вышел из «Заслуженного отдыха» в камизе, дублете, которые ему до поры одолжил Медовар, и в старом затасканном плаще. Чтобы вернуть Хульфу долг за одежду и, если удастся, за еду и ночлег, Рену предстояло разжиться деньгами, хоть это и было опасной затеей после вчерашнего погрома. Но дела есть дела.

Когда очень надо, а время поджимает, есть несколько способов быстро набить карман. Например, заказное убийство. Хорошо оплачиваемое, хоть и рискованное занятие. Для этого у Рена не хватало боевых умений, но для воровства у парня было все необходимое: быстрые ноги и ловкие руки.

Даже если ты решился заняться бизнесом такого рода, стоит сначала убедиться, что награбленное добро есть кому сбыть. Еще удобнее – заранее договориться о конкретной сумме, количестве или конкретном предмете. Поэтому Ренфилд направился к старому знакомому, который жил на западе Кронфеста.

Он обходил людей, движущихся ему навстречу, будто танцуя, увеличивая и уменьшая темп ходьбы, длину шага, проскальзывал боком, пригибался, уворачиваясь от горшков и ящиков, которые торговцы передавали и перебрасывали друг другу. Он вышел к торговой площади, на которой недавно чуть не был повешен, обогнул ее, избегая открытых пространств, и направился к одному из старых ветхих домов, спрятанных среди городских построек. Один из его углов был сломан, крыша покосилась, а двери не имелось вовсе. Мало кто мог заметить хижину, зажатую между красивыми двухэтажными жилищами. Тут было мало света, повсюду грязь и мусор. Воняло немыслимо. Если бы случайный человек по воле судьбы оказался в этом переулке у входа в хижину, он не смог бы поверить, что подобное безобразие может находиться в столице.

Однако и здесь имелись свои обитатели. Шлепая по грязи и дерьму, закрывая нос локтем, Рен удивлялся, как таким спертым воздухом, полным болезней и смрада, могут дышать бездомные, жмущиеся вдоль стен или находящиеся внутри хижины. В основном в холодной слякоти сидели старики, прокаженные, иногда бывшие блудницы, состарившиеся или не пригодные к своему ремеслу по другим причинам. Ренфилд старался не смотреть на них. Пусть он проходил здесь далеко не первый раз, но ему все еще было невероятно противно осознавать, что все вокруг совсем не призраки, а люди, которые прямо сейчас мучаются из-за собственного существования и сами становятся грязью, в которой лежат.

Рен подошел к низкому дверному проему и вошел в хижину. Несколько бездомных пугливо расползлись по углам, стараясь спрятаться в тени. По полу прошмыгнула крыса, и парень с омерзением отпрянул. Он не любил крыс, они несли болезни и смерть. Быстроногий отодвинул крышку погреба, спустился под землю. В погребе было гораздо холоднее и темнее, хоть глаза выколи. Юный вор наощупь добрался до противоположной стены и отодвинул одну из вертикальных досок, за которой был скрыт тоннель. Пробираться снова пришлось наощупь, но хоть грязи под ногами поубавилось. Земля стала твердой. Тоннель был узким, довольно однообразным. Рен ходил по нему уже много раз, поэтому, отсчитав в кромешной тьме сто сорок шагов, остановился и протянул руку вперед. Его пальцы наткнулись на что-то деревянное. Вор знал, что это дверь и что она откроется, только если отстучать правильную комбинацию. Ему пароль был известен. Он ударил три раза, потом четыре, потом подождал и с силой сделал два удара, один за другим. В двери открылось узкое окошечко, свет факела брызнул в тоннель, и два подозрительных глаза уставились на Ренфилда.

– А, да это же Быстроногий, – промычал страж, задвинул окошечко, и с обратной стороны заскрипели засовы.

Вскоре дверь отворилась, и Ренфилд вошел в комнату. Здоровяк, который узнал его, закрыл дверь, снова задвинув два засова.

Перед Ренфилдом была небольшая зала с четырьмя сводами, которые поддерживали центральный столб и стены. Когда-то помещение явно имело еще два выхода, но оба они оказались завалены. В дальнем углу комнаты горел камин. Здешний хозяин собрал трубу так, чтобы снаружи дым выходил прямо под трубой таверны, оставаясь незаметным для непосвященных.

Рядом с камином стояли стол со стулом, множество шкафов с ящиками и сундуки. Рен знал, что все они наполнены краденым.

Вскоре показался хозяин – невероятно тощий и бледный мужчина с дряблой кожей и торчащей в разные стороны бородой. Одет он был в кожаный колет[8] на манер дворян, хоть на вельможу не смахивал вовсе. И дело не в том, что он был грязен, как крот, и волосат, как медведь. Вельможи не чешут зад и сразу после этого не ковыряются в зубах. Хотя, если учесть, что публика здесь была немногочисленной, Артур (именно так звали местного обитателя) мог себе позволить делать что угодно.

– Ренфилд, червь тебя поглоти, ты все-таки выжил. – Мужик посмеялся и дружелюбно похлопал парня по плечу. – Мне уже рассказали, как ты убежал в последний момент. Повезло тебе, что с тобой в один день вешали Корста, а то бы никуда ты не делся.

– Да уж, повезло, – согласился Быстроногий. – Я чуть было не погиб и у меня отобрали все мои пожитки.

– Понимаю, к чему ты ведешь, – хихикнул мужик. – Нужна работа?

– Да, именно. Желательно, чтобы оплата была побольше. Очень нужны деньги.

– Я смотрю, ты времени не теряешь, молодец. – Артур сразу направился к столу, где лежало несколько свитков пергамента.

Он поиграл пальцами, выбирая подходящий, и подал Ренфилду. Парень развернул свиток с рисунком. На нем был изображен круглый медальон с большим камнем в центре.

– Это белое золото с рубином, – ответил на немой вопрос Ренфилда Артур. – «Алая слеза». Стоит бешеных денег.

– Значит, и получу я за него много?

– Для тебя неплохо. Если достанешь его для меня – получишь десять шри.

– Десять шри это, конечно, много, но все же не «бешеные деньги». Если эта безделушка столь дорога, то и украсть ее будет непросто.

Артур всплеснул руками.

– Не в этот раз! Новый владелец медальона – ювелир из богатого района. Он так отвык от того, что ему суют руки в карман, что оставляет сокровища на витринах! Главное, не наткнуться на стражу по пути туда или обратно, а сама операция – пара пустяков. Поэтому и оплата не слишком высока для подобной вещицы. Ну так что скажешь? Для тебя – самое то! Быстро и безопасно, деньги неплохие. Единственное условие – нужно стащить его непременно сегодня ночью, после закрытия лавки.

Ренфилд взялся. Он пришел к магазину, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а добропорядочные горожане разошлись по домам. Теперь по улицам ходили только патрули или… преступные элементы.

Быстроногий решил, что сначала неплохо осмотреться, и встал в переулке за углом, где свет факела случайного патруля не застанет врасплох. На его удачу, тут хоть и проходил маршрут патруля, но только одного. У Рена было отличное чувство времени, так что парень подождал, пока стражники дважды пройдут мимо, и понял, сколько времени у него для попытки влезть в дом.

Как только трепещущее пламя патрульного факела исчезло за поворотом, Быстроног подбежал к ювелирной лавке и первым делом попробовал открыть дверь. Естественно, она была заперта, но всегда стоит проверить самый простой вариант. Парень заглянул за ставни, но на на окнах были решетки. Да уж, теперь понятно, почему ювелир так спокоен за свое добро. Тогда придется действовать по-другому.

Ренфилд разбежался и легким кошачьим движением вскочил на стену соседнего двухэтажного дома, ухватившись за выступающий фахверк[9], подтянулся и перелез на следующий, диагональный. Под карнизом крыши Ренфилд достал из-за пояса крюк, прикрепил его на одну из балок каркасной конструкции крыши, отполз на несколько футов назад и, повиснув на веревке, перелетел на фахверк «Алмазного панциря». Ренфилд так и не выпустил веревку «кошки» из руки – тряхнул ее, и крюк послушно слетел с опоры, снова оказавшись у грабителя.

Вор, держась за балку, пополз вдоль стены дома, обогнул угол и увидел окно чердачного помещения. Снова воспользовавшись «кошкой», Рен повис напротив входа, свободной рукой достал из-за пояса узкую металлическую палочку и просунул ее между ставнями. Попытался поддеть крючок, чтобы открыть окно, но тот не поддавался, а шуметь было нельзя, и так привлек много внимания, когда прыгнул на крышу.

У Рена почти получилось приподнять крючок, но вдруг люк чердака открылся, и в щели ставней Быстроног увидел, как внутри замелькал свет фонаря. Он тут же выдернул палочку и прислушался, готовясь спрыгнуть.

– Марта! Дрянная девчонка, помои воняют! Не понимаю, как клиенты не помирают от такой вонищи! Немедленно вынеси! Клянусь, ты рассеянна, как ребенок! Ты что, хочешь вернуться к себе?! – послышался с нижнего этажа сварливый мужской голос.

– Нет, герр Альперрт! Я сейчас все сделаю, хозяин, – пропищала высоким голоском служанка, что-то взяла из сундука и торопливо вернулась вниз. Судя по звуку, люк тоже запирался на задвижку, а потому путь через окно был закрыт. Зато вот-вот мог открыться еще один.

Ренфилд спустился на землю, снял «кошку» и подбежал к выходу. Как он и предполагал, через некоторое время дверь открылась и «дрянная девчонка» Марта выбежала на улицу с ведром помоев.

«А ведь точно. В богатом районе запрещено выливать дерьмо из окон. Слава брезгливости короля!» – ехидно ухмыльнулся Ренфилд и тихо, словно мышь, прошмыгнул в ювелирную лавку.

В доме было три комнаты. В первой, самой большой, располагалось несколько запертых витрин с драгоценностями и прилавок. За прилавком находилась дверь, ведущая в жилое помещение хозяина, на второй этаж, но туда ему было не нужно: медальон, скорее всего, должен храниться где-то здесь, на витрине.

Внезапно дверь за прилавком открылась, и ювелирных дел мастер Альперрт, увидев, что вход в лавку не заперт, что-то зло прошипел. Когда Марта вернулась, он встретил ее у самого порога.

– Что я тебе говорил насчет двери, Марта? – спросил ювелир гнусавым скрипучим голосом.

– Вы говорили прикрывать ее и не оставлять надолго, герр Альперрт, – покорно опустила голову девушка.

Послышался короткий щелчок, и Марта упала, держась за щеку.

– Ты дура! Кошка, и то умнее! Так, может, мне стоит нанять кошку?! Сегодняшнюю плату не получишь! Ты могла лишить меня всего своей рассеянностью, понятно?! Будешь знать! Впредь работай лучше!

С этими словами ювелир развернулся и, гремя большой связкой ключей на поясе, скрылся за прилавком.

Что-то кольнуло Ренфилда глубоко в сердце, но теперь ему казалось, что он хочет ограбить «Алмазный панцирь» не только из-за заказа, но и в качестве личной мести Альперрт. Быстроног, хоть и вырос на улице и был жестоким и алчным, не переносил женских слез.

Когда Марта ушла, он стал на цыпочках ходить от витрины к витрине, рассматривая украшения. В одной из витрин, за решеткой, на шее деревянного бюста с элегантной шапочкой висело то, что Рен искал. «Алая слеза».

Вор снова полез за пояс. Ему повезло, что Артур одолжил для заказа воровской набор, так что все необходимое у Ренфилда было. Грабитель достал отмычку и поковырялся в замке витрины. Он чутко прислушивался к движениям механизма, отвечающим на повороты отмычки, но то и дело сбивался, теряя ту или иную пластину, пока Марта снова не ворвалась в зал для посетителей, сильно напугав увлекшегося вора. К счастью, погруженная в свои дела служанка не заметила Быстронога и выбежала прочь, но Ренфилд решил, что без ключа тут не обойтись. И верно, Быстроног не славился способностями к взлому. Скорее, он был знаменит умением быстро улизнуть, что логично вытекало из его клички.

Парень подкрался к двери, приоткрыл ее и убедился, что никто не стоит у него на пути. Проскользнул в комнату, прислушался. Тяжелые шаги ювелира раздавались за стеной.

– Марта, я хочу, чтобы к утру все, что я наказал, было выполнено, ты поняла меня?!

– Да, герр Альперрт!

– Я иду спать! Будешь шуметь – закрою в погребе!

Ренфилд сразу смекнул, что к чему. Сейчас хозяин «Панциря» пойдет на второй этаж, чтобы готовиться ко сну, поэтому нужно найти ключ до того, как ювелир поднимется. Вор быстро и бесшумно юркнул на второй этаж. Там располагалась небольшая комнатка с кроватью, шкафом, окном с закрытыми ставнями, выходящим на улицу, стол, заваленный бумагами, печатями, сломанными перьями, стул.

Свеча горела. Ее маленькое пламя еще не успело съесть слишком много воска. На столе лежал развернутый и прижатый чернильницей пергамент. Ренфилд не удержался и заглянул в текст. Грамоты он не знал, поэтому текст был для него самым сложным замком. Шаги на нижнем этаже заставили его быстро, но все так же бесшумно отскочить от стола. Дверь открылась, и в комнату вошел Альперрт. Он почесал бок, взял со стола письмо и начал быстро, вполголоса читать его содержание. В этот момент Ренфилд превратился в слух, стараясь не пропустить ни звука.

– Так-так-так… «Дорогой друг, я рад, что могу на тебя рассчитывать…» Бла-бла-бла, любезности. «…Я хочу предоставить тебе одну из моих самых могущественных диковин, обязательно сделай про-о-о-обу….». Так-с… «Можешь поднять цену, как посчитаешь нужным… Я сам не смогу ее реализовать, сделай, что должно». Пу-пу-пууум… «Она действует раз в семь дней, не продешеви, а главное, помни о долге…»

Альперрт отложил письмо и, все еще не замечая Ренфилда в тени угла, достал ключ, висящий у него на шее. Этим ключом он отпер сундук, стоящий рядом со столом, и извлек из него торбу. Грязную и невзрачную, на такую вор точно не позарился бы. Из торбы ювелир вынул небольшую зеленую шкатулку, поставил ее на стол, поднял крышку и недоверчиво огляделся. Ренфилд затаил дыхание и слился с темнотой, но похоже, что это движение ювелира был лишь привычкой. В руке Альперрта что-то блеснуло, и Ренфилд сверкнул глазами в ответ: «Алая слеза».

Медальон тотчас опустился в шкатулку. Альперрт закрыл крышку и принялся крутить маленький рычажок, торчащий спереди. Заиграла музыка, успокаивающая и мелодичная, словно она была написана для двух влюбленных лебедей, живущих на розовом берегу. Мелодия, однако, оказалась довольно короткой. Альперрт нервозно положил левую руку на крышку ларца и, томясь в ожидании, вздохнул. Внутри что-то сверкнуло, будто молния, и когда ювелир открыл крышку снова, его лицо выразило удивление, а из глотки вылетел неприятный гортанный звук, выражающий удовольствие. Торговец украшениями извлек из шкатулки сразу две «Алых слезы». Все понятно. Диковина. Диковина, удваивающая что угодно.

Альперрт еще некоторое время охал и ахал, подняв медальоны над головой и пританцовывая, как жрица любви. Ювелир попробовал снова опустить «Алую слезу» в шкатулку, но на этот раз ничего не произошло. Еще раз взглянув в письмо, он недовольно фыркнул и тут же забыл о неудаче, вернувшись к рассматриванию «Алых слез». Потом, не в силах нарадоваться, вышел из комнаты, оставив дверь нараспашку, а маленький ключик в сундуке.

Ренфилд, осторожно ступая, заглянул в дверной проем, чтобы убедиться, что путь свободен, юркнул к столу, схватил шкатулку и неслышным ветром спустился на первый этаж. Он застал Альперрта кладущим одну из «Алых слез» за стекло. Вторую тот положил на витрину рядом. Быстроногий не стал упускать шанс. Он молниеносно подполз к ювелиру и попытался быстрым движением взять амулет, но вдруг доска под ногой предательски скрипнула. Герр Альперрт обернулся и встретился взглядами с Ренфилдом! Ювелир открыл рот, но прежде чем успел издать хоть какой-то звук, Ренфилд инстинктивно бросился на него и ударил шкатулкой по голове. Торговец стукнулся о витрину с «Алой слезой», которую так и не успел закрыть, и повалился на пол, как мешок с навозом.

– Герр Альперрт, хозяин, у вас все хорошо? – послышался голос служанки Марты из соседней комнаты. Ренфилд осел на пол, одной рукой держась за угол витрины, а другой прижимая к груди окровавленную зеленую шкатулку. Лицо Альперрта изменилось до неузнаваемости. Глазные яблоки недоуменно выкатились наружу, рот открылся, одна рука неестественно вывернулась. До этого случая Ренфилд никогда не убивал никого, кроме крыс. Ему вдруг стало страшно. Снова послышались шаги, и в комнату вбежала Марта. За деревянными квадратами витрин она не увидела тела ювелира, распластавшегося на полу, поэтому вновь скрылась в дверном проеме.

В этот момент к Ренфилду частично вернулись силы. Он встал, взял обе «Алых слезы», отпер дверь и, убедившись, что не наткнется на патруль, выбежав на улицу, скрылся в ночи. Он бежал долго, пока не остановился, будто чувствуя зов диковины, которую прижимал к груди. Она вибрировала, она вырывалась у него из рук, она не принимала Ренфилда. Ей нравилось там, в «Алмазном панцире», где было много блестящих изящных штучек, которые можно дублировать, дублировать, и дублировать…

Ренфилд выбежал к порту. Где-то вдалеке слышался одинокий звон колокола прибывающего торгового судна. Шкатулка в руках вибрировала все сильнее, капли крови падали на мостовую одна за другой. В один момент Ренфилд услышал стук – будто стук сердца, который доносился из ларца. При каждом ударе ларец дергался, словно пойманный еж. Стук усиливался, учащался, пока вдруг не стал похож на бой барабанов. Быстроногий остановился на мосту через канал, ведущий к морю. Его сердце билось в такт ударам шкатулки, болью отзывалось в висках. Уши словно пульсировали, глаза заливал пот, а ноги стали ватными. Ренфилд зажмурился, коротко вскрикнул и размашистым движением выбросил дублирующий ларец в канал Кронфеста.

Сердце почти сразу замедлилось, но все еще беспокойно колотилось. Быстроногий нашел в себе силы добраться до грязного переулка с осевшей хижиной. Он вошел в потайной ход, без факела вслепую доковылял до двери и вскоре вновь стоял перед Артуром, протягивая ему «Алую слезу». Тот взял украшение, повертел его, приглядываясь, попробовал на зуб и отдал Ренфилду мешочек с монетами.

– Ты молодец, Быстроног. Как все прошло?

– Гладко, – коротко ответил вор.

– Видел там что-нибудь… необычное? – подозрительно спросил Артур.

– Нет, – солгал Рен. – Ювелир говорил что-то о диковинах, но я не расслышал. Свистнул висюльку и бежать.

– А-а, – протянул скупщик. – Говорил о диковинах?

– Да. Но, повторюсь, я не расслышал. Артур, мне нужна информация. Подскажешь?

Было видно, что скупщик все еще погружен в свои мысли, но он все же ответил:

– Да, по старой дружбе. Что тебе нужно?

– Ты меня знаешь, Артур, я хочу диковинку. Страстно. Волшебное оружие, но я не знаю, где искать. Мне нужен скупщик, контрабандист, вор, информатор, кто угодно. Я. Хочу. Себе. Диковину.

В ночи среди каменных и деревянных стен гулял ветер. Он пересек торговую площадь и направился к одному из старых ветхих домов, спрятанных среди городских построек. Один из углов был сломан, крыша покосилась, а двери не было вовсе. Немногие могли заметить хижину, зажатую между красивыми двухэтажными жилищами. Тут было мало света, повсюду грязь и мусор. Воняло немыслимо. Если бы человек по воле случая оказался в этом переулке у входа в хижину, он не смог бы понять, как подобное безобразие может находиться в столице. Но еще труднее было предположить, что эта невзрачная хижина – всего лишь вход в маленькое и душное убежище скупщика краденого.

Из этой уродливой хижины вышел парень, одетый в лохмотья. Он шел, держась за стены, пока не вернулся в «Заслуженный отдых», чтобы рухнуть на кровать и уснуть беспокойным, полным кошмаров и ужасов, сном.

Глава 3

Как известно, церковь Святого Ганса считает диковины древопротивными предметами, но я не вижу в них никакой ереси. Все знают, что диковины существуют как таковые, но никто не задумывался, откуда они берутся. Я проводил исследования, расспрашивал владельцев волшебных предметов, мудрецов со всего света и понял, что все ниточки тянутся к одному клубку: оказывается, диковина появляется сама по себе, когда человек сильно в ней нуждается. Диковиной может стать как фамильная ценность, например, подвеска или кольцо, так и простой предмет, используемый в хозяйстве, например, лопата или плащ. Святые видят в этом феномене происки червя, а я думаю, что подобные явления – не что иное как ответы Матерь-Древа на молитвы человека. Более подробно о происхождении магических вещей мы поговорим позже.

Шарль дэ Луго. Энциклопедия «Диковины: происхождение и подразделение», 237 г. эры Льва

Хульф отсчитал плату за еду. Получилось три фартинга, и тогда хозяин таверны дал парню немного сушеного мяса на один фартинг, чтобы округлить до пенса. Так у Ренфилда в запасе осталось чуть больше девяти шри и «Алая слеза», которой парень успел похвастаться другу.

– Советую купить себе новую одежду, – пробубнил Медовар. – И новое оружие, пока не прогулял все. У тебя же отняли кинжал в тюрьме?

– Да, – кивнул Рен, поднося кружку с пивом ко рту. – Кинжал, конечно, жаль, но на этот раз я не буду покупать бесполезную железку, а поступлю умнее. От Артура я узнал, что некий Гост или Готц, как-то так, продает диковинки. Он священник. Ты знаешь, где его найти?

Хульф на мгновение задумался.

– Да, помню такого. Слышал, что раньше он был бродягой, но какой-то дворянин забрал его к себе, а потом сдал в монастырь. С тех пор прошло много лет. Теперь Гоц, так его зовут, слуга святой Мидры, Матерь-Древа. Думаю, он каким-то образом смог пробраться в тайник хауптъепископа и украсть несколько диковин, либо перехватил те, что поступили недавно. Или это элементарная ловушка.

– Тайник, говоришь?

– Что? Нет, ты дурак? Церковь годами изымает диковины и вешает всех, кто держит магические вещи! Это опасно! Ты только позавчера избежал петли и уже лезешь обратно? Что за безрассудство! Червично-нетактично!

– Вчера я смог украсть дорогущий амулет. Удача на моей стороне, хоть в карты играй.

О том, что в деле «Алой слезы» были жертвы, Рен умолчал. Хульф покачал головой и погрозил пальцем:

– Вот и играй в покер, а в это дело не лезь! Заклинаю тебя, откажись от опасной затеи!

– Нет, Хульф. – Ренфилд допил и со стуком поставил кружку на стол. – Ты сам сказал, с каждым годом церковь забирает все больше диковин, и с каждым годом они становятся все ценнее и ценнее. Те, что продаются контрабандистами, крайне дорогие, а просто украсть не выйдет, потому что владельцы диковин – не простаки. Пойми ты, Хульф, мне нужна эта сила! Я не хочу вечно убегать, я хочу встретиться со своим противником лицом к лицу и однажды дать отпор! А для этого мне нужна магия.

Хульф хотел возразить, но Ренфилд не стал дожидаться ответа. Он вышел из «Заслуженного отдыха» и, накинув на голову капюшон, направился в сторону Кронфестбурга. Парень был настроен решительно, готовился преодолеть любые преграды, чтобы заполучить желаемое. Поэтому перед выходом он незаметно стащил со стола нож и сунул его себе за пояс.

Выйдя на площадь Святого Мортеллиуса, Ренфилд оглядел статую человека, в честь которого она была названа. Герой легенд сурово оглядывал дома, проверяя, не спрятался ли под одной из крыш циклоп Нагру.

Поскольку читать вор не умел, ему оставалось только слушать рассказы стариков на улицах и площадях. О Мортеллиусе, сыне Матерь-Древа и доблестном защитнике людей, легенд ходило много, но две из них нравились Рену больше остальных.

Первая повествовала о циклопе Нагру, который обитал на северном горном хребте. Монстр попирал людей, живущих у подножия скал, железной пятой. Он регулярно требовал дань в виде пищи, которой в тех местах и без него было немного, либо молодых людей, которых Нагру уводил в горы, и те не возвращались. Ренфилда восхищало, что Мортеллиус победил циклопа хитростью, а не тупой силой. Герой изучил слабости врага, прежде чем вступать в бой. Например, оказалось, что циклоп жаден до блестящих вещей. Одноглазый грабил древни и города, складировал, как сорока, в своей пещере все, что отражало свет: золото, серебро, столовые приборы, осколки стекла, камушки, подковы. Узнав об этом, Мортеллиус устроил монстру ловушку: он подвесил над пещерой два золотых кольца на веревочке, звенящих на ветру. Когда чудище вышло и задрало голову, хитрец сбросил огромный булыжник прямо в глаз Нагру, ослепив его. После этого зарубить великана не составило труда.

Другая легенда рассказывала о могущественном волшебнике Хальдустине, умеющем подчинять себе волю других людей. Однажды злой Хальдустин пришел к королю Брейтфельдера и потребовал, чтобы тот отрекся от престола и передал корону ему, но правитель лишь посмеялся. Он приказал немедленно выгнать Хальдустина, за что тотчас поплатился. Чародей взмахом руки подчинил себе волю короля и всех его подданных, находящихся в зале, а когда на помощь монарху прибыла стража, Хальдустин приказал своим заколдованным рабам перебить воинов. Брейтфельдер лишился верховной власти, и вскоре несколько южных графств отвалились от королевства. Так и появились небольшие по сравнению с Фестунгом и Брейтфельдером королевства Сокель, Нахборн и Зитор.

Узнав о беде, нависшей над населением восточной части острова Гроссгриндия, Мортеллиус немедленно отправился в Зонн, столицу великого королевства Брейтфельдер, но там уже царил хаос. Хальдустин захватил город и приказал своим подданным убивать любого, кто осмелится напасть, а если подданных становилось слишком мало, чародей захватывал новых. Только Мортеллиус смог изменить ситуацию: он принялся читать молитву Матерь-Древу, занимая голову только ею, чтобы не позволять чарам отравить его разум. Даже сражаясь, герой не переставал повторять одни и те же слова, восславляя богиню Мидру. Разбрасывая людей в разные стороны голыми руками, святой Мортеллиус добрался до замка, где засел маг, и могучим ударом кулака разбил его чары, от чего Хальдустин лишился сил и всех зубов.

Пожалуй, именно святой Мортеллиус являлся для Ренфилда человеком, на которого он в глубине души равнялся, но жизнь повернула не туда. Рен был беден, слаб и необразован. У него не имелось ни отца, ни матери, ни крыши над головой. С детства он занимался тем, что старался стащить на рынке что-нибудь съестное – лишь бы увидеть завтрашний день! А когда через несколько лет он подумал о том, чтобы начать зарабатывать честным трудом, то оказалось, что кроме воровства парень ничего не умеет, да и скверная репутация присосалась к Быстроногому, как пиявка. Даже крепче: пиявку хоть, стиснув зубы, оторвать можно, а из людской памяти худого не выкинешь. Единственное, что ему хотелось и оставалось перенять у своего кумира – жажду приключений и побед. Однако первое он себе позволить не мог, а второе никак не давалось. Ренфилд вздохнул.

Парень некоторое время побродил по площади и купил себе белую камизу-рубаху, шоссы[10], новый капюшон, и изрядно потратился на хорошие кожаные сапоги. Ботинки без подошвы, чтобы тише красться, у него и так были, а вот действительно удобная обувь – редкость. Правда, денег на плащ уже не хватило, но Рен решил, что лучше где-нибудь стащит недостающий предмет гардероба. Переодевшись, он зашагал по улице к замку.

Этой ночью Артур все же рассказал Быстроногому, куда идти, но добавил, что информация не подтверждена. Вор следовал инструкциям и сначала добрался до колокольни, которая служила основным ориентиром. От нее прошелся дворами вдоль главной улицы, свернул налево и продвигался, пока не уперся в городскую стену, а потом, спустя некоторое время, оказался возле узкого тоннеля с лестницей, укрытого под яблонями.

Ренфилд по привычке обернулся и, не увидев за собой хвоста, которому и неоткуда было взяться, нырнул в тоннель. Парень вышел по ту сторону яблоневой рощи к высокой цилиндрической башне, над которой крутился флюгер в виде Матерь-Древа.

Трава шелестела под ногами, порывистый ветер дергал полы плаща. Ренфилд подошел к башне и еще раз оглянулся. Вокруг были только ветви яблонь, будто бы башня стояла не в столице, а посреди дикого сада. О том, что через какую-то тысячу футов кипит жизнь, напоминали только клубы дыма, поднимающиеся из труб жилых домов, таверн и цехов.

Ренфилд не решался постучать. Он некоторое время колебался, пока краем глаза не увидел, что из-за башни ему навстречу выходит седой старик в лохмотьях. Лицо деда было покрыто морщинами, а белая редкая борода выглядела так, будто ее несколько раз крайне неудачно подстригли.

– Чего вы здесь ищете, молодой человек? – спросил он.

– Мне нужен брат Гоц, – ответил Быстроногий. Почему-то ему не показалось опасным распространяться о том, куда и к кому он идет. Несмотря на истерзанный внешний вид, человек не вызывал неприязни. Наоборот, он внушал доверие.

– И зачем тебе брат Гоц?

– Мне нужно кое-что у него взять.

Дед оценивающе взглянул на парнишку.

– Что ж, он в башне. Постучи и входи без опаски, мальчик.

Ренфилд накинул на голову капюшон и постучал в большую тяжелую дверь молотом в виде неизменного знака гансовского ветвизма. Внутри послышалась возня. Открыл Ренфилду молодой человек в рясе, около пяти с половиной футов ростом, черноволосый и бледный, как большиство фестунгов, с тонкими губами, зелеными глазами, острым носом и узким подбородком. Голова его, как и подобает священнику, была обрита снизу до кончиков ушей. На шее висел медальон святой Мидры.

Священнослужитель недоуменно посмотрел на незваного гостя и дернул бровями:

– Что вам нужно, брат мой?

Ренфилд растерянно потоптался на месте и снова стрельнул глазами влево-вправо. Он не знал, нужен ли пароль или комбинация стуков в дверь, чтобы получить возможность взглянуть на «товар», поэтому боялся, что ему откажут.

– Мне нужен брат Гоц.

– Так это я, брат мой.

Они еще некоторое время стояли так, в дверном проеме, пока священник наконец не отошел в сторону и не сделал пригласительный жест рукой. Ренфилд заметил, что старика рядом уже не было. Парень вошел в круглое светлое помещение, обставленное простенько, но уютно, и как только дверь закрылась, продолжил:

– Тут есть еще кто-то, кроме нас?

– Нет, брат мой. Сейчас я здесь один. Вы хотите покаяться?

Перед глазами Ренфилда молнией пролетело обезображенное лицо герра Альперрта.

– Нет, я по другому вопросу. – Вор сделал несколько шагов к священнику и понизил голос. – Я слышал, ты торгуешь диковинами, священник?

Тот отпрянул.

– Это кто вам такую глупость сказал, брат мой?

– Да есть человечек. Так вот, я хочу приобрести одну.

Священник прищурился.

– Диковины – дары червя Фердербена. Они опасны для мира людского Антаэля, и еще святой Ганс Теган признал их существование древопротивным. Их хранение и сбыт приравниваются к богохульству и караются сожжением на костре.

– Не парь мне голову, святоша, – процедил Ренфилд сквозь зубы и достал кухонный нож Хульфа.

Лезвие сверкнуло в мягких лучах солнца. Священник вздрогнул, когда Быстроногий схватил его за локоть и приставил нож к горлу. Сам же Гоц рефлекторно схватился за свой священный медальон.

– Давай по-хорошему, – продолжал Ренфилд. – У тебя есть товар, а у меня – деньги. Итак, я хочу товар. Показывай.

– Н-нет, – пролепетал Гоц, заикаясь. – Даже если бы и б-были… диковины не всегда работают как н-н-надо, если с-сам-ми не захотят. У них есть своя в-воля, понимаешь, ты?

Ренфилд не мог не согласиться. Он вспомнил, как этой ночью от него «сбежала» дублирующая шкатулка, как она сопротивлялась и вырывалась. Священник был прав – у магических предметов есть душа, характер и желания.

– Тогда сделай ее мне! Или скажи, где найти человека, который делает диковины на заказ!

– Д-диков-вины не делаются на заказ. Это не украшение. Они появляются сами, когда в них есть необходимость.

Священник тяжело дышал, на лбу выступил пот.

– В самый нужный момент они бе-берутся непонятно откуд-да. Вот, казалось бы, об-бычный предмет, но, если вдруг очень припечет и помощи ждать не приходится, то она обязательно п-появится. Диковина появится.

Ренфилд вспомнил слова Медовара Хульфа, рассказывавшего о Серпе Луны: «Это инструмент для защиты, рабочему человеку предназначенный. Если все хорошо у тебя, то работай им в поле, пшеницу срезай, а если бандиты на дом твой нападут, так серп этот оружием станет непобедимым, и дом твой, и жену с детьми защитит».

– То есть, хочешь сказать, святоша, что диковины когда угодно появиться могут? А только что ты мне лепил, что это червивые дары. Что червь Фердербен их всем подряд раздает, так?!

Губы Гоца задрожали, и священник был вынужден опереться спиной о стену, чтобы устоять на ногах.

– Тогда почему я все еще не получил свою диковину, а? Мне она нужна! Я хочу ее! Я хочу диковину! – чуть ли не прокричал Ренфилд Быстроногий. – Где же она, ну?!

– Я не знаю! – зажмурился Гоц и сжал зубы, ожидая, что кухонный нож сейчас перережет ниточку его жизни.

Но вместо этого Ренфилд в гневе толкнул священника к столу.

– Тогда подотри себе ими серево, гребаный осел! – вскричал Ренфилд, толкнул ногой дверь и, выходя, врезался в человека в богатой одежде и темно-синем плаще. Опасаясь лишних вопросов, Быстроногий поторопился удалиться. Он прошел сквозь узкий тоннель, наткнулся снаружи на нескольких стражников с изображением шлема на сюрко и направился в «Заслуженный отдых».

Ренфилду хотелось напиться. Последние несколько дней возможность добыть диковину возникала у него дважды, добыча находилась на расстоянии вытянутой руки, но в первый раз исполнению мечты помешал сам волшебный предмет, а во второй – ложная наводка Артура.

Сегодня утром Ренфилд потратил на одежду девять шри, а остальные монеты решил спустить на еду и выпивку у Хульфа.

Вор уже уходил с торговой площади, когда зазвенели колокола. Стража во всем Кронфесте как с цепи сорвалась. Мимо пробежал отряд стражников, ритмично топая и гремя доспехами. Резко увеличилось количество патрулей, которые ходили по три-четыре человека.

Не желая попасться под горячую руку, Быстроногий поторопился в таверну, где остался до вечера. В основном он пил пиво и болтал с Хульфом, пока солнце не опустилось за горизонт и в «Заслуженный отдых» не начали прибывать горожане. Медовар гонял служанок, поваров и принимал гостей, а Рен сидел в углу гостевой залы и ел соленые сухари в масле, запивая их пивом. Парню было о чем подумать. Его грызла обида из-за утери шкатулки и неудачи с Гоцем. Но больше всего терзаний приносило мертвецки-бледное лицо ювелира Альперрта, который сверлил Рена взглядом, лежа в ширящейся лужице темной крови и показывая желтые зубы. Ренфилд не жалел ювелира – он человек мерзкий и жадный, но парню было страшно. Кого он боялся? Матерь-Древа? Раньше он никогда не задумывался о своей душе. Неужели после смерти он станет пищей для червя Фердербена? А вдруг ему действительно стоит сходить в церковь и покаяться? Может, тогда ему станет легче?

Вокруг собралось много компаний: тихие и шумные, маленькие и большие. Одни перешептывались, другие – играли в покер или в кости, швыряя карты на стол или молясь госпоже удаче, чтобы выпало «семь».

– А чего нынче стража-то бунтует? – спросил один мужик у другого. Ренфилду стало интересно, что же такого случилось, что колокол надрывался как бешеный.

– Предателя ловят, – отхлебнул пиво второй мужик. – Нынче на площади глашатай горланил, мол, лорд какой-то объявлен вне закона. Рейнер Север, говорят, короля предал.

– Так, а что он сделал-то, Север ентот?

– Ну а шут его знает. Может, ковруцией занимался. Многие сейчас делают ковруцию энту. Им бы все денег да денег.

Ренфилд встал из-за стола и подошел к стойке, к Хульфу.

– Мне снова нужна комната, – попросил парень.

Хульф был слишком занят, чтобы ответить. Он постоянно наливал пиво, кричал поварам, что еще требуется пожарить или запечь, подгонял служанок, поэтому Медовар просто махнул Ренфилду рукой в знак разрешения остаться на ночь. Эта процедура была обыденностью – Быстроногий всегда занимал одну и ту же комнату. Она располагалась на втором этаже в углу таверны, так что из нее был хороший обзор и удобный запасной выход в виде двух окон. В «Заслуженном отдыхе» любой вор чувствовал себя спокойно.

На этот раз Рен, как обычно, потушил лучину, снял сапоги и лег на кровать, набитую мягкой соломой. Снаружи снова послышался металлический шум доспехов: солдаты прошли мимо. Патрулей было больше, чем обычно, и это немного настораживало Ренфилда: вдруг все эти мероприятия направлены на поиски его несносной головы? Но ни один из его знакомых не рассказывал о расспросах, облавах или чем-то подобном. Нет, стражники и не думали соваться в норы воров и грабителей, они явно искали кого-то покрупнее. Кого? Ренфилду уже не хотелось об этом думать. Его мысли путались, становились вязкими, словно мед, и медленными, как улитки. Несколько раз тело резко и беспокойно дергалось, пока парень не уснул. Он не успел полностью окунуться в свой первый сон, когда что-то побеспокоило его. Непривычный и непонятный звук резанул Рена по ушам и отозвался зудом в голове. Все мышцы мгновенно напряглись, руки ухватились за края кровати, глаза открылись сами собой.

В дверном проеме стояла фигура, укутанная в красный плащ. Из-под которых виднелись кожаные сапоги с застежками на крючках. Дорогие. Ренфилд знал, что о человеке можно многое сказать по обуви – перед ним был не простой грабитель и не торговец.

– Эй, приятель, эта комната занята! – Ренфилд постарался придать уверенности голосу. Однако человек не вышел вон, а наоборот, сделал быстрый шаг вперед и захлопнул за собой дверь. Он подошел к кровати, схватил Ренфилда за грудки и ударил о стену так, что пыль посыпалась. Капюшон слетел с головы вторженца, и Ренфилд узнал смуглого горбоносого мужчину с разрезанной губой. Это был Корст Красный, тот, кто совсем недавно снял парня с петли на площади.

Мрак придавал лицу Корста особенно зловещее выражение, так что страх сразу разлился в груди Рена. Он беспомощно хватался за руку Красного Корста, тщетно пытаясь вырваться.

– Ты ходил в «Алмазный панцирь» той ночью? – коротко спросил атаман.

– Да, – ответил вор, едва касающийся пола пальцами босых ног. Рука сжимала горло парнишки, и тот едва выговаривал слова.

– Тебе было велено выкрасть «Алую слезу»?

– Да. – Ренфилд не медлил с ответами. – Ахтур скажал принехти эму медальон.

– Где. Шкатулка. – Рука Корста сжалась сильнее.

– У миня ие нетю. – Ренфилд давился, потому что пол вдруг начал уходить из-под ног.

– Врешь. Артур приказал тебе украсть «Алую слезу» без шума и пыли. Ты убил ювелира и украл диковину. Она стоит дороже, чем вся эта халупа и твои потроха. Мой человек следил за «Алмазным панцирем», он видел, как ты выбежал с ларцом в одной руке и с двумя «Алыми слезами» в другой. Несомненно, ты знаешь, что украл, и просто врешь мне. Спрашиваю последний раз перед тем, как вспорю тебе брюхо, крысеныш, и начну вытягивать из тебя кишки.

– Я ее выкинул. – В глазах у Ренфилда потемнело.

Рука Корста сжимала горло слишком сильно. Сердце колотилось, как бешеное. В свете луны блеснул изогнутый нож в свободной руке Красного.

– Клянуфь, я выкинул ларец! Он стучал и дергался, как еж! Я его выкинул!

– И куда же ты его выкинул, таракан?

– В ближайший от ювелилки канал! Прям туда выбросил!

Внезапно дверь открылась, и Корст, не отпуская Ренфилда, оглянулся. В комнату вошел Хульф с Лунным Серпом в руке. У него было спокойное, но строгое лицо. Фартук, измазанный жиром и забрызганный пивом, лысая голова, небольшое пузо… Те же привычные черты, но мягкость и доброжелательность исчезли. Внутри Медовара проснулся старый воротила, который когда-то давно поднял весь преступный мир Кронфеста на уши. В его глазах отражался мрак души, повидавшей боль и страх.

– Сегодня тебе здесь не рады, Корст. Уходи.

Красный ответил не сразу. Он отпустил парнишку, который с грохотом рухнул на пол, и подошел к Хульфу почти вплотную. Медовар был ниже Красного на полголовы, но явно шире в плечах.

– Мы ведем совместные дела, Корст. Тебе не стоит донимать моих друзей и устраивать расправы в моем заведении. Уходи, – настойчиво повторил Хульф.

Красный отступил в угол между окнами. Он все еще молчал, но Ренфилд уже знал, что Корст выбор сделал, как и Медовар.

На улице мелькнули тени, и через несколько ударов сердца в обоих окнах появились фигуры в черных капюшонах, но не такие, как тогда на площади во время казни.

Хульф был готов. Он сделал одно резкое движение рукой, и Серп выпрямился в тонкую острую рапиру, сверкающую серебряным лунным светом. Послышался дрожащий металлический звон клинка. Ренфилд догадался: диковина Медовара что-то шепнула хозяину на ухо, и бой начался.

Корст Красный сделал резкое движение туловищем, будто подался вперед, и ассасины, легко, как тени, спрыгнув с подоконника, бросились на Хульфа. Тот, заложив левую руку за спину, сделал сначала колющий удар, потом сразу же, в одно движение, рубящий горизонтальный. Убийцы растворились в воздухе, как клубы дыма. Воспользовавшись моментом, Ренфилд на полусогнутых ногах шмыгнул в коридор, а Хульф предусмотрительно подвинулся в сторону, тут же закрыв собой дверной проем.

Корст был укутан в плащ, и можно было увидеть только верхнюю половину лица, но и этого Хульфу хватило: брови Красного Корста дернулись, и Медовар предугадал удар. Вновь появилась фигура в плаще. Выпрыгнув буквально из воздуха, она нанесла два коротких удара тонким мечом и тут же испарилась, но рядом появилась вторая, с топором, и тоже попыталась достать Хульфа. Серп Луны делал свою работу быстро и четко. Гладкое, бритвенно-острое лезвие отражало удар за ударом, контратаковало.

Корст раскрыл пасть и зло, воинственно закричал, разрывая ночную тишь. Из окон выпрыгнули фантомы – один, второй, третий. Каждый из них наносил два-три удара и испарялся, а на его место вставал следующий. Убийцы сыпались с улицы снова и снова, едва не задевая Корста Красного, но комнатка оказалась слишком маленькой, чтобы Медовар мог столкнуться больше чем с двумя противниками сразу. А с двумя хозяин таверны справлялся легко и элегантно.

Как только дыхание Корста иссякло и его крик прекратился, ассасины тоже перестали появляться. Хульф зарубил последнего, поудобнее уперся ногами и направил оружие в сторону бандита.

– Стареешь, – заметил хозяин таверны, вышел из комнаты и захлопнул дверь. Развернулся, грузно побежал по коридору к ступеням, ведущим вниз, рассчитывая, что на публике Корст не решится устраивать бой, но ошибся. Уже у самых ступеней появился следующий фантом, да так внезапно, что Медовар не успел вовремя затормозить и чуть было сам не напоролся на нож. Хульф успел повернуться на пятках, сделать финт, и отделался небольшим ранением в бедро. Сзади его преследовали еще два фантома, а следом по коридору твердо шагал Корст Красный, скаля зубы сквозь распоротую губу.

Хульф спрыгнул на ступени и мигом оказался на первом этаже. Выбежал в зал, по инерции перекатился через прилавок и встал между столами в общем зале. Посетители недоуменно уставились на него, остановив кружки на пол пути ко ртам, а потом завизжали и ринулись наружу, чтобы не попасть под горячую руку. Корст не заставил себя долго ждать, он появился вместе со своими фантомами уже через пять спокойных ударов сердца. Его ассасины сразу стали окружать тавернщика, а сам бандит наконец-то вытащил меч. Началась сеча, быстрая, словно молния, и яркая, как звездопад. Фантомы сомкнули круг и напрыгивали по трое. Они не прикрывали Корста, но зато, не жалея себя, атаковали Хульфа. Однако тщетно. Тот будто заранее знал, что и когда они будут делать, предугадывал, контратаковал, крутился волчком, делал пируэты, словно танцор, защищался от самых, казалось бы, безнадежных и опасных ударов, оставаясь неприкасаемым.

Наконец ассасины испарились все разом, на мгновение наполнив опустевшую залу темным маревом.

– Ты так и не научился как следует контролировать сразу несколько фантомов, Корст! Плохо! – крикнул Хульф, смахнув большим пальцем капли пота со лба, а затем сам пошел в атаку. Он заставил Красного сражаться, навязал бой, не давая думать и отвлекаться на что-то, кроме Лунного Серпа, не оставляя времени, чтобы сформировать мысленный приказ его диковине, не позволяя появляться новым фигурам. Он колол и наступал, наступал. В пространстве за Серпом Луны следовал серебряный след, а от ударов клинков разлетались желтые искры. Но и Красный тоже был не промах. В один момент бандит контратаковал, отвел оружие Хульфа в сторону и пнул противника ногой в живот. Тот налетел на стол, снова принял стойку, и оба фехтовальщика замерли.

Послышался скрип открывающейся двери. Хульф быстрым взглядом оценил пришельца. Латный доспех, лысая голова и выбритое орлиное лицо, суровый надменный взгляд, руки заложены за спину. На левой половине груди на доспехе прикреплен значок в виде короны с пятью зубцами, глазом в центре и тремя листьями сверху. Что в таверне забыл королевский следопыт?

Об этом Хульф поразмыслить не успел. Следом за королевским следопытом в «Заслуженный отдых» оперативно вбежала дюжина лучников. Они встали в одну шеренгу, без команды подняли луки и единовременно выстрелили.

Медовар, утыканный стрелами, едва удержался на ногах, но сразу понял, что бой проигран. Он схватился за край стола и тяжело опустился на скамью. Корст усмехнулся, убрал меч и подошел к тавернщику. Тот посмотрел на бандита исподлобья. Красный взялся за лезвие Серпа Луны и мягко потянул оружие на себя. Сначала Хульф сопротивлялся, но силы покинули его, и пальцы выпустили черную круглую рукоятку. Лезвие размякло и согнулось, будто от жары, но потемнело, а не раскраснелось. Рапира снова превратилась в серп, поцарапанный и неприглядный.

– Это будет мой трофей, – сказал бандит и взмахнул мечом.

Медовар погиб, его голова траурно покатилась под скамью.

Уходя, Корст кинул на пол факел и вышел во дворик. Достав из сапога нож, он вырезал на дверном проеме символ: нечто, похожее на треугольник с горизонтальной прямой палочкой на макушке и двумя ножками, как у человечка. Через какое-то время толпа собралась смотреть на полыхающую таверну «Заслуженный отдых». Сначала казалось, что здание выстоит, удержит в себе огненную бурю, задушит ее, но когда подпорки сгорели – крыша рухнула, и таверна упала, сложилась внутрь самой себя, похоронив под стенами и обломками хозяина Хульфа.

Как только Рейнер Северин вышел с территории порта, он первым же делом направился в Кляйн-Хохмауэр. Необходимо было бежать из Кронфеста как можно скорее, но опыт и интуиция подсказывали лорду, что к тому времени, как он окажется у ворот, стража уже получит приказ схватить его. Значит, надо было в первую очередь добраться до своего дома, взять с собой денег, коня, доспех и, если выйдет, небольшой эскорт, чтобы вырваться из города. В столице оставаться нельзя, а план побега казался невероятным. Как выбраться из такой крепости, как Кронфест? Северин никогда не задумывался над путями бегства из столицы, ведь до недавней поры эти стены должны были защищать его, а не способствовать скорой поимке. Требовалось разработать план.

Город уже погрузился в вечернюю тьму, зажглись факелы, но спокойнее не становилось. По улицам шастали патрули. Северин знал, что стоит ему высунуть голову, как его в лучшем случае тут же скрутят, а в худшем – порубят на куски, поэтому он действовал осторожно. Скрытность не была его коньком. Иной раз пройти мимо того или иного патруля оказывалось сложно. Приходилось искать обход, подолгу ждать, приглядываться и прислушиваться. Стоит ли говорить, что лорд-беглец потерял кучу времени. До дома было еще далеко, а надежды найти своих людей живыми, а имущество неразграбленным, стремительно таяли.

В одном из переулков Рейнер попал в затруднительную ситуацию: ему нужно было пересечь освещенную факелами дорогу, но на его пути встал патруль из шестерых стражников Кронфеста. Идти в обход было невозможно, улица попалась длинная, без ответвлений. Вариантов не оставалось, пришлось разворачиваться. Вернувшись к началу переулка, Рейнер Северин нырнул во дворик и принялся размышлять над лучшим маршрутом. Его раздумья прервал топот, и Рейнер прислушался.

Кто-то бежал. Судя по звуку шаркающих шагов, сбивающемуся дыханию и неясным то ли крикам, то ли стонам, человек был в страхе, даже в истерике.

Достигнув двора, где прятался Северин, бегун потерял равновесие, споткнувшись о камень, и упал, ободрав локти и колени. Тут же пополз дальше, скользя ногами по пыльной земле, но, увидев фигуру Рейнера на фоне освещенной дороги, остановился. Он не сразу понял, кто перед ним, друг или враг.

Перед Северином на четвереньках стоял парень лет шестнадцати, растрепанный, пыльный, босой, с перекошенным от ужаса лицом.

Ренфилд и вправду не понял, кто перед ним. В темноте двора стоял высокий мужчина в богатой одежде и отвратительном разорванном плаще из мешковины. Острые скулы и подбородок, закрученные черные усы и прямой нос.

Паника еще не отпустила Ренфилда, когда низкий басистый голос привел его в чувство:

– От кого бежишь, парень? На тебе лица нет, будто сама смерть за тобой по пятам скачет.

Человек с закрученными усами подошел к Ренфилду и подал руку. Быстроног встал, но ноги все еще не слушались.

– Уходить… Надо… Уходить… Корст, он… не знает пощады… Он всех убьет… – Парень часто и мелко дышал. Пот дождем падал ему на лоб, заливая глаза, стекая по носу и подбородку.

– Кто? – непонятливо уточнил лорд Северин.

Вдруг над ними обоими мелькнула тень. Потом послышались шорох, скрип деревянных ставень, и на землю спрыгнул еще один человек. Он был в красном плаще с капюшоном. Преследователь тут же достал меч и направился к Рейнеру и Ренфилду.

– А, наверное, этот? – Барон звякнул мечом, доставая его из ножен, и сделал несколько шагов навстречу Корсту. Северин уже по походке определил, что человек в красном плаще владеет оружием не очень хорошо. Он самоучка. Может быть, сильный, выносливый, но самоучка.

Первые несколько мгновений решили все. Красный нанес три быстрых удара с претензией на обманную технику, но лорд не повелся: он зеркально отразил все удары, намеренно замедляясь, делая вид, что стоит в глубокой защите, дождался, пока Корст привыкнет к игре в одни ворота, а потом сделал быстрый контрудар. Так он намеревался вызвать защитный рефлекс, что и произошло. Корст поставил блок и тут же получил вложенный удар. Красный сжался, оттолкнул клинок Северина и отскочил назад.

Рейнер сделал эффектную двустороннюю мельницу мечом:

– Тут тебе не победить. Проваливай, сегодня у меня нет настроения отрубать заносчивые головы.

Корст немного помедлил. Убрал меч.

– Правильное решение, – одобрил лорд.

Но Красный не собирался уходить. Он выставил вперед левую ногу, прижал локти к ребрам и будто бы схватил пальцами невидимое ведро или большой шар. Тотчас неведомо откуда появились еще две фигуры в черных плащах, которые без церемоний бросились на Рейнера. Но тот даже бровью не повел. Он уклонился от одного клинка, контратакой разрубил второго противника и, вернувшись к первому, разобрался с ним так же быстро.

– Да, чем больше диковин и магических фокусов встречаешь на поле боя, тем однообразнее они кажутся, – громко и досадливо хохотнул Рейнер Северин. – Диковина второй или третьей категории, относится к виду «компаньон» атакующего типа. Дает хозяину возможность создавать своих фантомов и атаковать ими противника.

Корст недоуменно выпрямился, внимая. Рейнер продолжал:

– Мне тоже нравятся «компаньоны». Но у них, как и у любой диковины, есть своя слабость. Слабость твоего «компаньона» в том, что в каждого фантома ты вкладываешь свои собственные силы. Пока дерется подставной солдат, ты не отдыхаешь. – В голосе Рейнера вдруг явно почувствовалась угроза. – И, судя по движениям и скорости фантомов, ты изрядно утомился перед нашей встречей. Ну так что, будешь продолжать?

Корст продолжать не хотел. Он боком зашагал в сторону, не отрывая взгляда от Ренфилда, и скрылся в ночной тьме.

Рейнер вложил меч в ножны и повернулся к спасенному парню:

– Чем ты так ему насолил?

Ренфилд был обескуражен и не мог вымолвить ни слова.

– А впрочем, не важно. Давай руку, вставай с колен. Что расселся, как пес побитый? Так-то.

– Спасибо, дядь, – наконец смог вымолвить Рен.

– Я тебе не дядя, – хохотнул Рей, но шум марширующего отряда стражников заставил дворянина осечься и прижаться к стене дома. Быстроногий инстинктивно последовал за ним. Когда патруль прошел мимо, Ренфилд спросил:

– Это за тобой?

Рейнер не ответил. Он привык не распускать язык и не выкладывать первому встречному все секреты, но Ренфилд и так понял.

– Пойдем. – Парень призывно махнул рукой. – Я знаю, как отсюда можно свалить по-тихому. Ты помог мне, а я помогу тебе.

Выбора у Рейнера особо не было, и он, придерживая рукоять меча, последовал за новым знакомым.

– Не знаю, куда направляешься, но ты забрел в тупик, – говорил парень, не ожидая ответов или комментариев. – Чтобы выйти из него и не попасться страже, нужно либо вернуться на полверсты назад и обойти широкую дорогу, либо…

Они подошли к концу переулка, где мрак частично рассеивался несколькими факелами и фонарями у дверей. Там по-прежнему стояла группа стражников, заставившая Рейнера отступить.

– Либо нужно знать пару фокусов, – закончил предложение Ренфилд. – Жди тут, дядь. По моему сигналу быстро, но тихо перебегаешь на ту сторону дороги мимо стражи и ныкаешься между вон теми двумя домами.

С этими словами парень влез по каменной стене первого этажа здания, схватился за диагональный фахверк второго этажа, ловко, словно кошка, полез вверх по балкам-опорам и пропал из виду. Рейнер, прислонившись боком к стене, выглянул из-за угла. Солдаты вели беседу, иногда оглядывались по сторонам. Вдруг из темноты раздался крик: «Помогите, убива-а-а-ают! На помощь!» Солдаты тут же ринулись к источнику шума, и Рейнер понял, что это и был сигнал. Он перебежал дорогу и стал ждать напарника. Тот появился довольно скоро, выскользнув из глубины переулка. Дальше они оба шли дворами, не прячась, но и не теряя бдительности.

– Так куда тебе надо-то, дядь? – спросил Ренфилд.

– К жилищам лордов. – Северин решил не говорить, куда именно, но толковый проводник ему не помешал бы.

– Это в дворянском районе, что ль? И что тебе понадобилось от лордов? Там сейчас стражи пруд пруди, тяжело будет добраться.

Рейнер не ответил.

– Ну да ладно, – продолжал говорить сам с собой Быстроног. – Ты мою шкуру сегодня от Корста спас. Как я струхнул, не представляешь, дядь. Думал, он меня прям там, в подворотне, прирежет, как собаку. Хорошо, на знающего человека наткнулся, Мать-Земля дорожку проложила. Хотя ты, вижу, и сам от кого-то ныкаешься. Ты сам-то чей будешь, дядь?

– Я тебе не дядь. – Рейнер оглядывался по сторонам, удивляясь беспечному поведению и деланому спокойствию проводника. – Меня зовут… Рейнер.

– Стражников опасаешься, Рейнер. Значит, от закона бежишь. Убил кого или украл что?

– Ну вроде того. – Северин был краток и неразговорчив, но все же спросил: – А тебя как звать?

– Меня Ренфилдом Быстроногим кличут.

– Понял. Так что за Корст, о котором ты говорил?

– Ты что, – удивился Ренфилд, – не знаешь Корста Красного? Раз свой, должен слышать о нем. Хотя это объясняет, почему ты влез в драку с ним. Если бы слыхал о Корсте, не стал бы с ним кусаться. Это старшой здешний. Под ним почти все воры и грабители ходят. Он решает, кого можно грабить, а кого нельзя. За порядком следит, чтобы мужики не разгулялись особенно, ну и золото за это гребет, конечно. Он за счет диковины своей всех прочих старших на колени поставил, а кто противился – в море бросил. Я только одного мужика знаю, который ему отпор дал – Хульф Медовар. Во мужик! Так о чем я? А… Короче, знал бы ты Корста, не стал бы с ним драться, потом проблемы могут быть, на тебя весь город ополчится.

– Да уже, – проговорил Рейнер.

– Хотя чего я тебя, дядь, жизни учу? Сам увяз в этой трясине по колено. Валить мне надо из Кронфеста. Не рады мне тут больше.

Ренфилд часто сворачивал, огибал дома и обходил некоторые пути, которые казались Рейнеру открытыми, но лорд не вмешивался и предоставил выбор маршрута проводнику. Еще два раза напарники прибегали к фокусу с отвлечением стражи, когда Ренфилд горланил о помощи откуда-то с крыш, и вся ближайшая охрана сбегалась к нему, а парень ускользал. Так продолжалось, пока они не попали в район Знати. Дороги тут были выложены камнем, дома тоже были в основном из камня либо из дорогих пород дерева. Патрулей тут встречалось меньше, чем прежде, вразрез предостережениям Быстрогоного, но скоро нашлось объяснение и этому.

Рейнер и Ренфилд оказались у задней стороны дома, стоящего напротив поместья Кляйн-Хохмауэр. Уже тогда лорда насторожили крики, громкие команды, лязг доспехов, женское визжание и обилие света. Напарники выбрали удобное место для наблюдения, и Рейнер увидел то, чего больше всего боялся. Кляйн-Хохмауэр был захвачен городской стражей. Вокруг здания стоял усиленный патруль со щитами и мечами, имущество выносили и грузили на повозки, под окнами кучей лежали тела нескольких слуг, конюхов, рабочих. Двое солдат вывели из главного входа брыкающуюся и визжащую девушку. Это была новая молодая служанка, которая стеснялась будить барона по утрам. Один солдат держал ее за волосы. Второй ударил кулаком в лицо. Быстро оглянулся, не видит ли командир, и оба стражника потащили служанку в конюшню неподалеку, скалясь от предвкушения.

Ренфилд глядел на солдат и трупы. Он давно не видел, чтобы в дом лорда так бесцеремонно врывалась стража, будто к преступнику. Когда парень повернул к спутнику голову, он увидел, что Рейнер Северин искусал губы до крови. В его глазах читалась бессильная злоба, а по рукам бежала крупная дрожь.

Вдруг из имения вывели еще одну женщину.

– Вот червь, это Эльвира, – громким шепотом сказал Рейнер, и его ладонь сжала рукоять меча так, что пальцы побелели.

Женщина держалась достойно. Она отбросила одного из стражников, что-то потребовав властным тоном, но удар мечом заставил ее безжизненно упасть на землю. Рейнер побагровел, хоть в темноте этого не было видно.

Раздался цокот копыт. Прибыл командир. На вороном коне на двор Кляйн-Хохмауэра въехал латник без шлема. Бритая голова, орлиный нос. К нему сразу же подскочил один из офицеров в неполном комплекте: кираса была кожаной, а шлем и латы на руках и ногах – металлическими.

– Ваше-бродие, герр капьтан! – затараторил офицер. – Разрешите доложить!

– Докладывайте, обер-лейтенант, – не слезая с лошади, спокойным, но властным голосом разрешил латник.

– Имение захвачено удачно! Всех, кто оказал сопротивление, пришлось ликвидировать!

– Да, вижу. – Лысый стрельнул взглядом на кучу тел под окнами. – А что с предателем? Вы нашли Северина?

– Никаких следов, ваше-бродие!

– Ладно. Я предполагал, что он не решится явиться сюда. Заканчивайте с конфискацией имущества. Слуг и прочих в темницу, приготовить к допросу. Тут оставьте дозорных. Лейтенант!

– Я, ваше благородие! – подскочил и встал по стойке смирно еще один офицер.

– Какова ситуация с патрулированием восточного и северного выходов из города?

– Патруль удвоен по вашему приказу, ваше благородие, мышь не проскочит!

– Хорошо. Отправляйтесь к восточному выходу и лично проверьте, чтобы стража следила за воротами.

– Ворота заперты, капитан!

– Обер-лейтенант!

– Я, ваше-бродие!

– Вы к северным воротам. Достаньте мне предателя Северина!

После этих слов капитан ударил коня по бокам и понесся в темноту. Стражники выдохнули. Обер-лейтенант и лейтенант принялись командовать своими людьми. Часть из них двинулась к северным и восточным воротам, часть отправилась сопровождать повозки, а еще несколько человек остались в доме или расселись на ступенях, пользуясь отсутствием офицеров.

Быстроног снова обернулся и посмотрел на Рейнера. Багровый, как свекла, из последний сих сдерживая волну ярости, Северин сдавленно шипел:

– Мои люди. Мой дом. Все пропало. Все.

– Погоди, так это твой дом? – удивился Ренфилд, но Рейнер не стал ему отвечать. Он тихо, но быстро пересек дорогу и побежал вдоль бокового забора Кляйн-Хохмауэра. Рен, недолго думая, пустился за ним. У стены Рейнер остановился.

– Ну-ка, помоги мне.

Ренфилд встал спиной к препятствию и сложил руки, чтобы Северин смог подняться на стену. Оттуда дворянин подал руку напарнику, и через мгновение они оба были на заднем дворе, напротив кухни. Ставни окна на первом этаже оказались открыты настежь, и Рейнер с Ренфилдом воспользовались тем же способом подъема, что и у стены. Их не заметила ни одна живая душа.

– Куда дальше? – шепотом спросил Быстроногий.

– В мой кабинет, на второй этаж.

Чтобы подняться наверх, им требовалось пробраться по холлу, откуда на верхний этаж вели две полукруглых лестницы. Сквозь кухню, разгромленную, будто в ней побывал целый легион, путь вел как раз в холл. Парадные двери стояли распахнутыми, вся мебель была разбросана и переломана, на полу виднелись кровавые подтеки и алые ровные дорожки, ведущие наружу, брызги на стенах. Тут устроили настоящую бойню. Слуги вряд ли смогли хоть как-то защититься, их просто перерезали, как свиней, и эта мысль выводила Рейнера из себя. Бессильная злоба застилала ему глаза, но он держал себя в руках, понимая, что сейчас важнее не оказаться обнаруженным. Он прокрался по лестнице вверх и знакомым путем добрался до кабинета.

Тут все основательно подчистили: стол разрубили на части, силясь найти тайные отсеки, из шкафов повынимали и повыкидывали свитки, книги и листы пергамента. Суму, вытряхнутую и вывернутую наизнанку, бросили на пол. Все найденные документы забрали. Подставной тайник тоже нашли – это была емкость в стене, где стоял запертый сундучок с небольшим количеством денег и поддельных документов, которые, на первый взгляд, могли показаться важными, но на деле не представляли никакой ценности. Имитация тайника, чтобы ввести вора в заблуждение, заставить прекратить поиски. Такому трюку Рейнера научил отец. Вообще создавать для противника иллюзию победы, а потом молниеносно разрушать ее – было любимым способом борьбы для Адлера Северина. Особенно он любил отправлять в бой небольшую группу хороших солдат и приказывал им держать оборону, а потом обходил уверенного и расслабившегося врага с флангов и брал в клещи.

Фальшивый тайник сработал как надо. Полость в стене, выдолбленную за шкафом со свитками, вычистили основательно, но не нашли главного. Рей достал меч и ударил набалдашником рукояти по внутренней стенке тайника, и она легко поддалась. Лорд запустил руку в отверстие и извлек оттуда несколько звенящих мешочков, которые положил в суму и, повесив через плечо, закрепил на поясе специальным крючком, чтобы не болталась. Оттуда же он забрал оригинал купчей на землю и кольцо, которые тоже положил в суму.

Пока Рейнер возился с тайником, Ренфилд разглядывал свитки и книги, валяющиеся на полу.

– Почему солдаты не забрали книги? Они же очень дорогие! – спросил Рен.

– Скорее всего, командир приказал искать золото и документы, – ответил лорд. – Приказа забирать книги не поступало, вот и оставили. Хотя, будь они поумнее, эту наверняка забрали бы.

Рейнер поднял с пола книгу в кожаной обложке и протянул ее своему новому знакомому.

– Держи, дарю. Энциклопедия Шарля дэ Луго. Эта книга о диковинах: тут написано, какие бывают виды магических вещей, их слабые и сильные стороны. Очень полезное знание. У Шарля дэ Луго не самый простой язык, зато по делу. Я прочел ее всю, поэтому сразу раскусил уязвимость твоего… Корста, так? Тебе тоже не помешало бы знать, что к чему.

Заметив на лице Ренфилда сожаление и растерянность, Рейнер добавил:

– А ты читать-то умеешь?

– Нет.

– Значит, будет причина научиться. Что теперь? Заскочим в арсенал, а потом уходим, – ответил лорд на немой вопрос спутника.

Так они и сделали: тихо, словно мыши, спустились по ступенькам и направились к входу в оружейную комнату. Как только напарники оказались внутри, Ренфилд увидел, что арсенал не тронули, потому что доступ к нему преграждала толстая решетка. Рейнер достал ключ из сумы, отпер вход, а затем плотно закрыл дверь, чтобы лязг стали не привлек оставшихся стражников. Принялся собираться. Быстро сбросил красное котарди, надел кожаный жилет, на руки прикрепил клепаные наплечники и наручи на ремнях.

– Бери, что найдешь, – разрешил Рейнер спутнику. – Все равно скоро разграбят. Уж лучше тебе, чем им.

Ренфилд не знал, что лучше взять. У него просто разбегались глаза, но, глядя на лорда, решил надеть то же, что и он. Благо, таких доспехов было много.

– А зачем нам эти куртки? – спросил Быстроног. – Вот же лежат латы. Они крепче, разве нет, дядь?

– Латы привлекут больше внимания, – напряженно ответил Северин, затягивая ремни и подгоняя элементы доспеха под себя. – И это не куртка, а стеганка. В ней легче передвигаться. Мы же не воевать идем.

– А куда?

– Прочь отсюда. Мне опасно оставаться в Кронфесте, и теперь меня тут вообще больше ничего не держит. Я забрал все, что нужно для путешествия, – с этими словами Рейнер вытащил из-под скамьи еще две сумы, связанные веревкой. – Вот. Тут вяленое мясо, фляга с водой, точильные камни, карта… Словом, чуял, что придется уходить. Не знал, когда, но чуял… Сделал этот запас еще в двести пятьдесят третьем.

– Там мясо не испортилось-то за такое время? – брезгливо спросил Ренфилд.

Рейнер развязал одну суму и заглянул внутрь. Вода была свежей, мясо приемлемым. Очевидно, Эльвира регулярно проверяла мешок и своевременно меняла испорченную еду и воду. Рей горько вздохнул о ней.

– Не испортилось, – буркнул он. – Ну, готов?

– Готов.

Северин посмотрел на Быстроногого. Жилет-кираса висит, наплечники не затянуты, шлем болтается. Не желая терять времени, Рейнер мастерски затянул ремешки на доспехах Ренфилда, на глазок выбрал другой шлем с закрытым забралом, и не прогадал.

– Вот теперь можно идти. – Рейнер подхватил треугольный щит с изображением шлема рыцаря, уже хотел было открыть дверь, но остановился. В сердцах бросил щит на пол. Схватил факел и пошел по коридору, поджигая за собой шторы, скатерти и все, что легко воспламенялось. Огонь разошелся мгновенно, принялся поедать полы, потом перекинулся на стены, и, когда Рейнер и Ренфилд вышли на задний двор, уже слышался шелест пламени. На шум и свет из конюшни выбежали двое стражников. Один из них придерживал штаны свободной рукой. Рейнер не стал ничего говорить: он достал меч, проткнул одного солдата, потом рубящим ударом прикончил второго. Переступив через тела, вернулся к стене, подсадил Ренфилда, и напарники скрылись в темноте. Отойдя немного в сторону, Рейнер оглянулся, чтобы последний раз полюбоваться Кляйн-Хохмауэром.

Пламя разрасталось. Его жадные до пищи языки выпрыгивали из окон и облизывали край крыши. Солдаты переполошились, стали таскать воду в шлемах из колодца неподалеку, но тщетно.

Барон вздохнул. Он слышал треск огня, свист ветра, снующего между домами Кронфеста. Внезапно его слух уловил еще что-то. Это были шаги за спиной. Рейнер резко обернулся. Выставил меч. Перед ним возник Гоц.

– И снова здравствуй, дорогой друг, – сказал священник.

Меч опустился.

– Ты здесь зачем? – спросил Северин.

– Расскажу по дороге. Сейчас нам лучше убраться, и поскорее.

Троица направилась вдоль стен, оставив за спинами яркое закатно-оранжевое марево с поднимающимися вверх кусочками пепла.

Глава 4

Диковины как вещи или, я бы сказал, создания, поддаются классификации в зависимости от происхождения, внешнего облика и мощности воздействия. В первую очередь следует понять, что диковины делятся на три класса по воздействию: индивидуальный (третий), групповой (второй) и массовый (первый). Индивидуальные диковины, они же диковины третьего класса, действуют на одного человека или предмет вне зависимости от того, благотворное это действие или поражающее. Например, в одной из церквей фоерской школы я увидел бинт, который заживлял рану значительно быстрее, чем если бы пораженный участок просто обеззаразили. Если бы он мог исцелять сразу несколько человек, это была бы групповая диковина или же диковина второго класса. Так я мог бы привести в пример диковину, которую прозвали «Карманным Кузнецом». Этот небольшой точильный камень мог по воле владельца точить клинки, находящиеся в определенном радиусе от него. Как вы понимаете, пропасть в эффективности между классами просто огромна. Диковины первого класса, массовые, могут действовать сразу на большое количество людей или предметов, и они являются крайне редкими.

Шарль дэ Луго. Энциклопедия «Диковины:

происхождение и подразделение», 237 г. эры Льва

Сначала троица двигалась торопливо, иногда переходя на бег, но, оставив пылающее здание позади, сбавила темп, чтобы не выдавать нервозности. Гоц держался довольно спокойно: он знал, что стража не будет преграждать дорогу священнослужителю, если тот покажет медальон церкви. За весь путь их остановили трижды. «Стой, кто идет?» – всякий раз спрашивал старший отряда, завидев три фигуры на улице поздней ночью, на что Гоц молча доставал медальон, сверкающий в свете луны, и кланялся всей своей богоугодной фигурой, сгибая колени, спину и шею. Стража также молча пропускала их.

Несмотря на то что все шло гладко и спокойно, Ренфилд беспокоился. Он не успел оглянуться, как попал в историю, оказавшись рядом с дворянином, которого разыскивают за предательство. Такое не сравнить с обвинением в краже: дюжиной плетей или заключением не отделаешься. Поэтому Быстроног решил, что им с Северином не по пути и при первой же возможности стоит покинуть неудачливого лорда.

Рейнер же, хоть и выглядел спокойно, не переставал смотреть по сторонам. Он держал в поле зрения каждый поворот или темный угол, откуда могла появиться опасность. Рука сжимала рукоятку меча под плащом, готовясь в любой момент выхватить лезвие, но Гоц все же смог довести своих подопечных до кладбища Манаэлей, где только недавно виделся с ними обоими.

Когда троица миновала узкий проход между деревьями, Рей нагнал священника.

– Думаешь, имеет смысл пересидеть у тебя? На мой взгляд, чем быстрее я покину город, тем лучше.

– Тебе действительно надо убираться, – согласился Гоц. – Тебя ищет каждый солдат в Кронфесте. Принц рвет и мечет, всех поставил на уши. Но задерживаться у меня тебе не придется.

– Так ты планируешь устроить нам побег? Хорошо, но ворота охраняют. Я слышал, как отдавались приказы об усилении патрулей.

– Я не собираюсь отправлять тебя через ворота. Ты сбежишь иным путем – под ними.

Они остановились возле небольшого сооружения, напоминающего склеп с решеткой вместо двери, но, когда Рей подошел ближе, он понял, что это крытая лестница, ведущая под землю. Гоц зашелестел мантией и достал из-под складок одеяния связку ключей.

– Это подземные ходы, которые некогда служили склепом для всех, кто остался в истории. Короли, полководцы, мудрецы, кто тут только не лежит. – Священник перебирал ключи один за другим, вставляя их в замочную скважину. – Я до сих пор не могу понять, почему эти тела не сожгли, как требует ветвизм, но мой наставник вроде бы рассказывал, что один из древних правителей находил подобное захоронение интересным. Тоннелям больше пяти веков, так что… Осторожней там.

Замок щелкнул, и Гоц отодвинул большой железный засов, освободив проход.

– Факела найдете за следующей дверью, футов через пятьдесят.

– Ты не пойдешь с нами? – спросил Рейнер.

– Кто-то должен закрыть за вами решетку. Про этот проход знают немногие, но те, кто в курсе, сразу догадаются, что тут замешан священник, если увидят отпертый замок. Так. Так, слушай внимательно, Рей. Подземелье предполагает выход за пределами города. Вы окажетесь в небольшой церквушке у фермерских угодий, к востоку от стены, но все еще не слишком далеко от нее, чтобы расслабляться. Через этот тоннель выйдете в большую круглую залу. Там в центре стоит чаша с углем и маслом. Подожги ее и найди следующий тоннель, над которым под самым потолком нарисовано Древо. Там положи левую руку на стену и затем двигайся вдоль нее, пока не найдешь выход. Тоннели соединены между собой, поэтому непосвященный может заблудиться. Следуй закону левой руки, ты понял, Рей? Все, а теперь вперед. Вы должны выбраться до рассвета, чтобы успеть ускользнуть.

Северин протянул Гоцу руку и коротко обнял его:

– Спасибо, друг. Я не забуду твоей доброты.

Ренфилд стоял немного поодаль. Он размышлял, стоит ли ему следовать за беглым дворянином в подземелье или лучше попытаться скрыться самостоятельно. Их ничего не связывает, да и долг уже, можно сказать, оплачен. Кроме того, его-то стража не ищет. С другой стороны, опасность получить нож под ребро оставалась высока, и здравый смысл ясно говорил, что лучше пока держаться поближе к искусному фехтовальщику, по крайней мере до того, как они выберутся из столицы.

Гоц склонил голову, переплел пальцы и принялся быстро нашептывать молитву, а потом раскрыл ладонь на правой руке, изображая перстами ветки Матерь-Древа, коснулся сначала левого плеча Северина, потом правого, положил ладонь ему на лоб, а затем крепкой рукой мягко, напутственно толкнул друга во тьму коридора.

Ренфильд просто шагнул следом. Решетка позади захлопнулась, повернулся засов, щелкнул замок. Фигура священника, темнеющая на фоне усыпанного звездами неба, удалилась, шурша полами плаща о траву. Назад пути не было.

Как и обещал священник, примерно через пятьдесят футов Рейнер нащупал дверь с круглым кольцом. Когда он отворил ее, из подземелья пахнуло затхлостью и сыростью. Чуть левее от двери стоял ящик, а в нем – несколько факелов, солома, масло, кресало и кремень. Рейнер наощупь разложил все необходимое, выбил искру. Солома сразу схватилась, и Рейнер поджег от языка пламени факел. Слабый колышущийся свет немного раздвинул мрак, но совсем немного.

Стены тоннеля сначала были ровными и аккуратными, хотя уже через сотню футов стали заметно грубее. Полукруглый коридор вел куда-то вниз. Рейнер поджег второй факел для спутника, положил кресало и кремень в суму на плече и осторожно, чтобы не споткнуться, пошел вниз по ступеням. Продвигались медленно. Через полсотни двойных шагов спуск закончился, и коридор повел прямо, потом снова пошел вниз, меняя крутизну склона и высоту потолка. Иногда сверху капала вода, и тогда сознание Ренфилда рисовало ужасные картины внезапного затопления. В такие моменты парня пробирала дрожь. Ему никогда не нравились узкие коридоры. Подземелье Артура по сравнению с этим сооружением казалось просто ямкой, выкопанной собакой.

Внезапно коридор начал резко увеличиваться: стены раздвинулись, потолок перестал зловеще давить на голову, а через какое-то время тоннель вдруг оборвался. Вокруг стояла непреодолимая тьма.

Путники опасливо прошли вперед, держа источники света перед собой. Пол тоже изменился: теперь под ногами был не темный камень, а разноцветные узоры. Постепенно лучи огня выхватили из мрака большое сооружение шириной примерно в три локтя. Судя по всему, это и была чаша с топливом, о которой упоминал Гоц. Теперь стало ясно, зачем священник наказал разжечь свет в зале: факела не хватит, чтобы разглядеть рисунки над сводами других коридоров.

Северин влез на постамент с чашей, удерживаясь за край емкости, опустил в нее факел, и через несколько мгновений разгорелся огонь, да такой яркий, что вся зала предстала перед взором напарников.

Это было огромное куполообразное помещение, условно разделенное на две половины: С одной стороны располагались пять тоннельных сводов, а с другой – пять больших белых статуй по четыре-пять метров в высоту с вытянутыми вперед постаментами. Потолок украшала мозаика, изображающая Матерь-Древо Мидру и легенды из Священного писания, а стены были изрисованы фресками, которые, на удивление, мало пострадали от сырости.

Рейнер не без любопытства оглядел памятники. Он прошелся мимо статуй, осматривая одеяния и лица людей, мрамором белеющих во мраке. Северин остановился у одной из табличек, провел по ней запястьем, прочел надпись и восхищенно отошел подальше, чтобы разглядеть чудеса архитектуры издали.

– Вот это да, – прошептал Рей.

Ренфилд не сразу понял реакцию Северина. Сначала парню показалось, что он не узнал изображенных, но тут взгляд Быстроногого уловил что-то знакомое в одном из персонажей немого театра: твердая стойка, расправленные плечи, суровое выражение лица. Этот воин, облаченный в лорику и шлем с нащечниками, уже не раз вдохновлял Ренфилда на городской площади.

– Святой Мортеллиус, – следуя примеру лорда, почтительно и восхищенно прошептал Рен.

– О, ты разбираешься в мифах и легендах, – одобрительно кивнул Рейнер.

– Еще бы, дядь. Я много раз слыхал, как старики на рынке рассказывали о святом Мортеллиусе. Он выступил против детей червя Фердербена, которые выбрались на поверхность из-под земли. Богиня Мидра решила помочь своему сыну Мортеллиусу победить паразитов и дала ему меч Нанбрул.

Парень указал пальцем на оружие в руках героя легенд. Длинная, на две ладони, рукоять, изогнутая вперед гарда, средней длины лезвие, резко расширяющееся к середине, и для красоты – драгоценный камень вместо навершия.

– Этим мечом святой Мортеллиус порубил всех мерзких тварей, выползших наверх, а сбежавших нашел и изничтожил. Например, в одной из легенд он охотился на циклопа Нагру и скинул на чудовище камень со скалы…

– Да, парень, я знаю, – прервал рассказ спутника Рейнер. Лорд подошел, взглянул на странно вытянутый постамент под статуей Мортеллиуса, прочел текст, написанный на табличке.

– Похоже, мы забрели в склеп, – сказал он. – Это гробы. «Мортеллиус Убелей. Да будешь ты вечно в заточении, ибо наказание сие хуже смерти. Да не обретешь ты покоя, ибо расплачиваешься за весь страх, привнесенный в Антаэль. Да не уйдешь ты из мира сего в мир тот, ибо тяжесть грехов твоих не отпустит тебя». Червь, это не просто склеп. Это склеп-тюрьма.

Рейнер насупился и с опаской отошел от мраморного ящика.

– Чушь несешь, дядь, – махнул рукой Рен. – Если это и правда гроб, то тут вряд ли лежит святой Мортеллиус. Он же святой, дядь. Святых сжигают, как и всех добрых гансиан. В склепы заточают только грешников.

– Выходит, твой Мортеллиус был не самым хорошим человеком, – пожал плечами лорд Северин. – Табличка на гробу – это проклятие. Им заклинают самых отъявленных злодеев, чтобы не пускать их дальше по потоку смерти и перерождения, потому что даже если они попадут в корни и станут пищей для червя Фердербена, он может сделать их своими детьми. Ирония. В легендах Мортеллиус боролся как раз-таки против детей червя, а в результате его прокляли, чтобы он сам не стал таковым. Ничего не понимаю. Да, много тайн хранит история. Ладно, пошли.

С этими словами Рейнер развернулся и зашагал к одному из тоннелей.

– Подожди, а как же Мортеллиус? – воскликнул Ренфилд.

– Ты же только что заявил, что в гробу не он. Так и что тогда переживать? Даже если там действительно герой легенд, то, во-первых, мы ему уже ничем не поможем, а во-вторых, это не наше дело. Может, он действительно заслужил такую смерть? Власть и слава часто затмевают разум и создают ощущение неприкасаемости. И за это надо карать. В любом случае, нам пора. Идем, пока солнце не взошло.

Ренфилд еще раз оглянулся на статую своего кумира и уловил на себе суровый взгляд его белых мраморных глаз. Рен вздохнул и трусцой догнал своего старшего спутника. Лорд стоял возле свода, держащего вход в крайний левый тоннель с рисунком Матерь-Древа, и водил пальцем по стене.

– В чем дело, дядь? – спросил Быстроног и тут же сам понял, что не так. По стене расходилась трещина без конца и края шириной в два пальца. Она уходила вглубь тоннеля и расползалась по всей стене неровной паутинкой.

– Начинается опасный участок, – сказал Северин. – Будь осторожен.

Напарники прошли немного вперед, и проход сузился до размеров двери, как и при входе. Тут стена уже успела немного обвалиться: половина тоннеля была завалена камнем и двумя сгнившими деревянными балками, упавшими друг на друга и образовавшими треугольник, в который можно было протиснуться. Рейнер отдал факел Быстроногому, вдохнул поглубже и боком принялся продвигаться в темноту. Через несколько мгновений кряхтения он крикнул с той стороны завала, чтобы Ренфилд кинул ему факелы. Он кинул.

– Теперь лезь сюда, – послышался голос лорда.

Рен бочком зашагал вдоль стены, скребясь грудью о камень, как вдруг под ногами послышался шорох. Парень не мог посмотреть вниз – мешали плечи и стена, но он ясно почувствовал, как по сапогам заскреблись маленькие лапки. Крыса.

– От шваль! – непроизвольно крикнул он и сделал несколько резких движений, попытавшись пнуть или раздавить грызуна. Он не заметил, как ткнулся лопаткой в один из камней, и хрупкое равновесие нарушилось. Сначала посыпался песок, потом упало несколько маленьких камушков.

– Давай быстрее, сюда, Рен! – крикнул Северин.

Парень попытался проскользнуть к концу узкого проема, но не успел: лицо Рейнера, мелькающее в огне факелов, вдруг пропало за упавшими камнями. Ренфилд развернулся и, панически перебирая ногами, полез обратно. Позади него сыпались камни, и через мгновение после того как он выскочил в расширяющуюся часть тоннеля, треугольник из гнилых балок обвалился. Послышался грохот. Пыль лезла в глаза и нос. Рен закашлялся.

– Парень! Эй, ты там живой? – послышался глухой голос Северина из-за обломков.

– Да, дядь! А ты?

– Повезло, не задело.

Рен развел руками и беспомощно оглянулся по сторонам.

– Ну и что мне теперь делать?

– Попробуй один из других тоннелей! Думаю, они все ведут к выходу. Сейчас главное выбраться. Я буду двигаться в сторону соседнего прохода, может, смогу выйти к тебе!

– Ладно!

– Эй! Следуй за ветром! Откуда ветер дует, там и выход! Если найдешь его раньше, чем встретишь меня, – уходи, понял?

Ренфилд вернулся в зал с чашей. Он не слишком ясно представлял, что конкретно ему делать и как искать путь. Он снял шлем с опускающимся забралом, положил его на пол и осмотрел мозаики, выложенные над тоннелями. Над соседним с заваленным красовалось изображение мельницы с четырьмя лопастями. Из тоннеля веяло прохладным ветерком, так что Ренфилд решил выбрать этот путь. Он уже готов был отправиться, когда что-то заставило оглянуться. Статуя Мортеллиуса. Герой легенд все так же сурово смотрел на Рена, и парень, будто устыдившись, что столь поспешно бросает, возможно, последнее пристанище своего кумира, подошел еще раз взглянуть на мраморный памятник.

Он осмотрел статную фигуру святого, достал свой новый меч, полученный в оружейной Северина, и попытался встать так же красиво и воинственно. Левую ногу вперед, правую развернуть полубоком, разогнуть плечи, слегка наклонить и опустить голову. Меч поставить на пол, держа лезвием вниз, а свободную руку приготовить к удару и сжать в кулак. Быстроног попытался изобразить что-то похожее. Получилось плохо. Парень сделал взмах клинком, поражая невидимого противника, потом развернулся и перерубил еще одного, покрутил мечом, оборачиваясь по сторонам, отбил удар, развернулся, ударил лезвием, потом гардой и… Выронил оружие. Выскользнув из неумелых рук, клинок со звоном, как бы осуждая нового владельца, упал на пол. Рейнер вздохнул и завистливо посмотрел на меч Мортеллиуса. Так он стоял некоторое время, и вдруг ему в голову пришла мысль. Что, если меч Нанбрул здесь? Что, если легендарное оружие, которым владел сын Матерь-Древа, лежит тут, в мраморной коробке, в темноте, без дела? Что, если он ждет, когда кто-нибудь возьмет его, чтобы снова сделать Нанбрул оружием, а не просто заточенной бесполезной палкой? Более того, Ренфилд был уверен, что Нанбрул обрадуется, что его заберут из подземелья. Это же диковинка, точно, а у них есть душа, характер и желания.

Рен подошел в огромному гробу и попытался подвинуть крышку. Она не поддалась. Он попробовал упереться ногами в соседний гроб, чтобы увеличить усилие, но ничего не вышло. Парень остановился, подумал немного, а потом подбежал к своему упавшему мечу. Оружие было хорошо заточено. Быстроног вернулся к гробу и аккуратно вогнал лезвие меча под мраморную крышку. Убедившись, что образовалась небольшая щель, подбежал к завалу. Множество камней разных размеров лежали у его ног, так что Рен выбрал несколько и вернулся к памятнику. Подперев меч плечом, он совсем немного, на сколько хватало сил, приподнимал крышку и тут же свободной рукой вставлял камешек в появившийся проем. Он проделал это несколько раз с трех сторон, а потом положил меч в ножны и снова уперся ногами в соседнюю статую. Сделав усилие всем телом, трясясь и потея, скрипя зубами и тяжело дыша, он все же смог сдвинуть крышку. Сначала на два пальца, потом на фут, а потом крышка пошла куда легче и съехала почти на треть. Первое, что почувствовал Рен, это отвратительный запах, резко ударивший ему в нос. Короткие рвотные позывы. Зажав пальцами нос, юноша заглянул внутрь.

В гробу лежал скелет в готических латных доспехах. В тех же, в каких был изображен мраморный святой Мортеллиус: закрытый забралом округлый шлем, внушающий опаску, широкие пластинчатые наплечники, оскалившиеся защитными гребнями, треугольная кираса, подчеркивающая могучее сложение хозяина, набедренники и налядвенники, рукавицы… Все это когда-то было ярким и блестящим, но сейчас металл потемнел и потускнел. В следующее мгновение, увидев в руках у мертвеца замотанный в ткань предмет, Рен понял: это действительно герой легенд. Неосознанно он поднял голову и еще раз посмотрел в глаза статуе. В ее белые бездонные глаза под такими же белыми нахмуренными бровями. Не в силах унять дрожь в руках, Рен потянулся к мечу. Пальцы почувствовали жесткую ткань, коснулись запакованной в нее рукояти. Потянул, но оружие не сдвинулось с места. Парень оторвал взор от статуи и посмотрел, что же удерживает клинок.

Мертвец, не желая расставаться со старым товарищем, все еще держал рукоять в правой руке, облаченной в темную латную перчатку. Она слегка отличалась от набора доспехов, потому что на ней виднелась вихрящаяся сложная гравировка, но это почти не различалось в темноте подземелья. Что интересно, на руках покойника были кандалы, но Рен не обратил внимания на такую мелочь. Он потянул сильнее. Кости затрещали, но не поддались. Видимо, они успели закаменеть за столь долгое время. Парень уперся левой рукой в крышку гроба, а второй покрепче взялся за меч и потянул что есть сил. Никак. Скелет будто тащил Нанбрул назад, не давая пришельцу украсть сокровище из опочивальни. Но Рен не сдавался. В его голове, как птица в клетке, теперь билась одна мысль: диковина. Вот же она. Мощная, могущественная. Его, и больше ничья. И она точно примет его, ведь Рен спасет ее от жалкого существования в подземелье, словно принцессу из сказки. Он тащил меч на себя, стуча зубами, роняя капли пота на кирасу Мортеллиуса. В какой-то момент он совсем потерял терпение: встал ногами на дно гроба по бокам от останков, взял меч обеими руками и принялся дергать. Костяная рука дала трещину, потом еще одну, и, наконец, лопнула. Рен успел вовремя удержать равновесие и не упал на задницу. Наслаждаясь моментом, он начал разворачивать затвердевшую ткань. Показалось лезвие, потом гарда, но снять ткань окончательно не удалось: оторванная рука в латной рукавице все еще держала рукоятку. Рен попытался разогнуть пальцы доспеха, но безуспешно. Тогда он схватил обломок локтевой кости и, вытащив его из перчатки, механически бросил кисть в гроб. Пальцы сами потянулись к рукавице. Он медленно влез рукой в латы, кое-как просунул пальцы и в экстазе восторга достигнутой мечты сжал рукоять Нанбрула. На его лице расползлась нездоровая улыбка.

Уже в перчатке он пошевелил пальцами и понял, что теперь доспех легко поддается усилиям. Рен раскрыл ладонь и выпустил меч. Ткань упала.

Некоторое время Ренфилд Быстроногий стоял в полумраке над разложившимися останками святого Мортеллиуса, держа в одной руке легендарный меч Нанбрул, а в другой перчатку, которую когда-то носил этот же герой. Рен захихикал. Теперь-то все изменится, теперь-то он станет… Ренфилдом Непобедимым. Он будет страшнее и сильнее всех. Один взмах великой диковиной – и толпа врагов рассыплется перед ним, а выжившие упадут ниц, моля о пощаде. Теперь-то заживем.

Невольно Рен снова поднял взгляд и посмотрел в лицо статуе, будто она была Мортеллиусом больше, чем скелет у ног. Он поднял меч над головой.

Внезапно его с ног до головы пронзило током невыносимой боли. Парень содрогнулся, упал спиной на крышку гроба, прокатился по ней и рухнул на пол, едва не ударившись головой. Страшная боль исходила из правой руки в латной рукавице. Холодный пот стекал со лба на нос. Зубы стучали сильнее, но на сей раз не от предвкушения, а от страха. До меча ему уже не было дела.

Все так же лежа на полу, Рен попытался свободной рукой снять перчатку, но не смог. Из отверстий в латах потекла кровь. Он чувствовал, как множество маленьких игл вонзились ему в кисть, а перчатка вдруг сжалась, словно тиски. Совладав с паникой, Рен зажал перчатку между колен, рукой придержал со стороны локтя и попытался вытянуть конечность, но все было тщетно, боль только усиливалась. Слезы текли из глаз, размывая окружающее, и без того тонущее в пляшущем полумраке. Дыхание сбилось, оно стало редким и отрывистым, похожим на всхлипы. Паника снова одолела Ренфилда. По всему телу разлилась слабость. Рен перестал понимать, что делает. Корчась на каменных плитах, он ударил перчаткой об пол, только лишний раз причинив себе боль.

Потом, едва найдя силы, поднялся на ноги, с трудом держась под весом собственного туловища. Прижав руку к груди, баюкая ее и всхлипывая, поковылял к тоннелю с изображением мельницы.

Вдруг сзади послышалось тяжелое бряцание. Ужас пробежал по спине холодом, и парень медленно оглянулся. То, что он увидел, было за пределами его понимания. Из гроба показался скелет, только что лежавший неподвижно. Покойник сел на своей каменной постели, издавая противные скрежещущие звуки сгибающихся суставов. Оторванная кисть была на месте. Он расставил руки, закованные в цепи, в разные стороны, и тут произошло нечто еще более невообразимое. Статуя, стоящая над гробом, начала чернеть, будто это не мрамор, а горящий папирус, и распадаться на маленькие лепестки праха. Кусочки эти один за другим опутали кости, наросли на них. Памятник истлел, превратившись в угольно-черное туловище на останках: тонкие руки, непропорционально широкий торс. Черты лица вырисовывались с трудом. Верхняя половина головы кое-как сохраняла первозданный вид: волосы, торчащие из-под шлема, тускло светились от огоньков затухающего костра, зато глаза выглядели как настоящие, но без зрачков – лишь белки. Нос и челюсти так и не восстановились полностью: вместо них висели обрывки черной консистенции, похожей на гниль со сгустками крови.

Нескладная фигура призрака Мортеллиуса встала в полный рост, перешагнула через стенку гроба и с громким каменным стуком спрыгнула на пол. Меч Нанбрул остался лежать без дела: на руках демона выросли большие когти.

Рен взвизгнул. Монстр сделал неуклюжий, но стремительный прыжок вперед и влетел в заваленный тоннель. Ренфилд вскочил, теряясь, подбежал к выходу, ведущему в обратную сторону. Через мгновение чудовище вновь оказалось в зале и на трясущихся ногах заковыляло к парню. Сделав еще одну попытку наброситься на нарушителя спокойствия, демон потерпел неудачу: вор оказался быстрее. Обогнув чашу с огнем, Рейнер побежал в тоннель, не оборачиваясь. Позади послышались каменные шаги. Рен достиг двери, ведущей в узкий проход, свободной рукой распахнул ее и влетел внутрь. Не разбирая дороги, он понесся в темноту, врезаясь в стены и выступы. Он бежал. Ступени вниз, поворот, ступени вверх, развилка, еще развилка, вода по колено, скользкий склон вниз, вода, стекающая по склону, решетка, снова поворот. Казалось, каменные шаги не утихают. Да, он ясно слышал шаги, но уже не позади, а перед собой. Они все приближались, но сил бежать не оставалось. Рука болела.

Вдруг в глубине темного тоннеля показался свет. Он становился все ярче, пока его источник не появился из-за поворота. Блеснул шлем, зашуршал плащ, и помутненным взором Рен увидел лорда Северина.

– О, вот и ты! – радостно объявил Рейнер, но, увидев, что его напарник в грязи, мокрый, заплаканный и окровавленный, тут же посерьезнел. Он помог парню подняться и потащил дальше, приговаривая, что выход тут недалеко. Рей говорил правду. Очень скоро Быстроногий почувствовал утреннюю прохладу, ветерок и запах травы, потом увидел звездное небо, зарю на горизонте – и лишился чувств.

Рейнер дернул засов на решетке, она со скрипом отворилась, и спутники вышли из небольшой пещерки, спрятанной под нависающим сверху холмиком. Рейнер аккуратно опустил товарища на землю. Рен был с головы до ног в грязи, и алая кровь, окрасившая правую руку до локтя, ярко выделялась на фоне коричнево-серой одежды парнишки. Лорд Северин поднес факел поближе к ране и осмотрел ее. Очевидно, кровь щла из-под латной рукавицы, которой раньше у Ренфилда не было. Странно было не то, где он ее взял, а почему доспех, вместо того чтобы защищать хозяина, резал его плоть. Рейнер осмотрел поверхность доспеха: никаких вмятин или деформаций. Странно, очень странно. Обычно подобное наблюдается после удара булавой, когда доспех гнется внутрь и протыкает тело человека, но в данном случае этот вариант отпадал.

Рей попытался найти застежку на рукавице, но ее не оказалось. Перчатка в прямом смысле держалась без дополнительных креплений или стяжек. Она сжалась на руке Быстроногого Ренфилда и теперь не снималась.

Постепенно Рейнер начал беспокоиться: рана была несерьезная, но тот факт, что она не заживала, делал даже маленькую царапину по-настоящему опасной. Кровь лилась, не переставая, и если ничего не предпринять, новый спутник Северина мог погибнуть через час. Барон поднял парня, с усилием перевалил его через плечо и понес.

Впереди виднелись небольшие одноэтажные фермерские жилища, а на возвышении, дополняя пейзаж, стояла мельница с четырьмя лопастями. Рядом начинались пшеничные и кукурузные поля.

Когда Рейнер добрался до мельницы, пыхтя и обливаясь потом, он увидел пебеля в серой рубахе с такой же серой бородой и соломенной шляпой на голове.

– Эй, друг, – крикнул Северин, стараясь не снижать темпа. – Есть тут поблизости лекарь какой? Может, церковь? У меня раненый на руках!

Мельник почтительно снял шляпу:

– Милостивый господин, тут неподалеку есть травница.

– Ну, не томи! Где она? Далеко?

Пебель указал на тропу вдоль полей.

– Значицца, вон тама она живет, где лес начинается, милостивый господин. Одинокая хата стоит среди деревьев.

Рейнер оглядел широкие поля и оценил расстояние. До леса пешком далековато, на лошади гораздо быстрее, но лошади у него не было.

Пебель быстрым шагом, насколько позволяла спина, взобрался на ступени мельницы, на несколько мгновений скрылся за дверью и тут же вернулся обратно с кожаным жгутом в руке.

– Вот, возьмите, милостивый господин, – протянул старик жгут.

Рейнер Быстро перемотал Ренфилду руку выше локтя и потуже затянул узел.

– Спасибо. Тут у кого-то есть лошадь?

– У Ирмтона, милостивый господин. На том конце поселка живет. Как большой белый дом увидите, так, значицца, дойти изволили.

– Хорошо. Пригляди за парнем, добрый человек. С ним на горбу я еще дольше Ирмтона искать буду.

Рейнер занес товарища на мельницу, оставил его на лавке возле жерновов и трусцой побежал к поселку.

Корст Красный, сложив руки на груди, нервно стучал подошвой шнурованных сапог, пока в его глазах бушевало пламя, доедающее таверну «Заслуженный отдых». На душе было паршиво: он же почти настиг сопляка Ренфилда, и если бы не тот старый фехтовальщик, сейчас все было бы отлично, но нет. В душе появился вкус поражения, которого он не ощущал уже слишком давно. Горький, мерзкий, гнилой. Корст не проигрывает. Он не привык проигрывать.

Мужчина нервно крутил охотничий нож, который носил с собой. Внутри кипели ярость и жажда мести за свой позор. Пожалуй, если бы у него был выбор – найти дублирующую шкатулку или получить голову того фехтовальщика с закрученными усами – он бы выбрал второе.

Его размышления прервал лысый человек в латах. Он держался гордо, приподняв подбородок и заложив руки за спину.

– А, герр Джоза. Чего вы ждете, благодарности?

– По крайней мере. Я подоспел очень вовремя, должен сказать. Поединок с хозяином таверны мог окончиться для вас плачевно, герр Корст.

Красный фыркнул, то ли оттого, что его ткнули носом в еще одно поражение, то ли оттого, что его назвали «герр».

– И все же, – продолжал капитан Джоза. – Даже несмотря на оказанную помощь, вы не смогли доставить мне информацию о дублирующей шкатулке. Я начинаю сомневаться в вашем профессионализме.

Корст снова фыркнул и подавил ухмылку. Он подошел ближе к агенту, игнорируя правила приличия, в которых ничего не смыслил, и посмотрел в глаза Джозе.

– Я не нуждаюсь в твоем тухлом одобрении, – чуть ли не плюнул он в лицо рыцарю. – Я не к тебе в солдаты нанимался, понял, а? Хрен на твою лысую, как горшок, башку.

Джоза сделал резкое движение, и Корст согнулся у ног агента, держась за живот. Через мгновение рыцарь уже заломил руку криминального авторитета за спину и поставил ногу ему на лопатку.

– А теперь позволь себе кое-что уяснить, пес. Объясняю доходчиво, один-единственный раз: ты все еще ходишь по грешной земле только потому, что тебя нанял принц Тэдэрик, и только потому, что ты можешь быть ему полезен, но ты не незаменимый. Если я прикажу своим людям, они весь город перевернут, но найдут ему червивую шкатулку. Ты – просто быстрый путь к решению этой проблемы. Помни, что ты не заслужил ни доверия, ни уважения. И если будешь мешать мне или надоедать, я отрежу твою блохастую башку, прикручу обратно и скажу принцу, что так и было. – Он отпустил Корста, и тот упал в грязь. Агент Джоза снова сменил тон с угрожающего на официальный командирский. – Вы не исполняете свои обязанности, герр Корст.

Красный зло посмеялся и перевернулся на бок, пачкая красный плащ:

– Мне не повезло встретить крайне умелого бродягу. Он так махал мечом, что моя диковина с ним не справилась. Сразу видно, выпендрежник, дуэлянт. Всю жизнь небось тренировался, чтобы девок в трактирах отбивать. Усы себе отрастил такие… Как у мужеложца…

– Закрученные? – с подозрением спросил Джоза.

– Да, а вы откуда знаете… герр?

– Как он был одет? На меч обратил внимание?

– Да не знаю я! Плащ у этого старика был из мешковины, а под ним вроде как что-то приличное. Меч обычный. Камней там, хрени всякой на нем не было, я бы заметил.

– Червь возьми, это Рейнер Северин. – Агент явно рассердился, но лицо его не выдавало и тени эмоций. Он повернулся к солдатам. – Обер-лейтенат Алаин! Стройте людей! Нам нужно перекрыть Северину путь к его ресурсам. Захватите Кляйн-Хохмауэр! Именем принца Тэдэрика Манаэля!

– Станови-ись! – послышался крик обер-лейтенанта, и солдаты встали по стойке смирно. – Напра-во! Шагом-ма-арш!

Звон доспехов, ритм шагов. Корст, держась за стену, по которой проплывали тени городских стражников, встал на ноги. «Заслуженный отдых» вдруг рухнул и поднял сноп пыли.

– Герр Корст! – Агент Джоза оглянулся, запрыгивая на лошадь. – А вы идете со мной! Принц приказал вернуться по окончании операции!

Красному подвели лошадь, и тот тяжело взобрался в седло. Агент и бандит в сопровождении шести кавалеристов поскакали по мощеной дороге, стук копыт разнесся по улицам, распугивая крыс и кошек.

Восьмерка добралась до замка довольно скоро, и обе важные персоны – королевский уполномоченный по поимке шпионов и врагов государства агент Джоза и главарь преступной группировки Восточного Кронфеста Корст Красный – вошли в тронный зал. Там, вальяжно сидя на троне и попивая вино из широкого золоченого бокала, их ждал принц Тэдэрик Манаэль. Горели свечи. Полумрак окутывал тронный зал. Колонны по бокам зала отбрасывали длинные сужающиеся тени. Многочисленные портреты Манаэлей-предков глядели со стен второго этажа на мраморную дорожку, ведущую от входа в замок к самому трону.

Неподалеку стояли слуги, ожидающие приказов, и стража, вытянувшаяся по струнке и держащаяся за эфесы мечей. Один из слуг, мальчик лет десяти, застыл у самого трона и держал пустой поднос.

Агент Джоза сделал поклон. Корст же просто немного наклонился вперед. Он не умел правильно кланяться, но попытался, как обычно, скрыть незнание за дерзостью.

– Господа, вы прибыли! – Принц поставил бокал на поднос мальчику-слуге.

– Мой лорд, – ответил агент, – разрешите доложить о задании!

Принц Тэдэрик расплылся в улыбке, явно ожидая хороших вестей, а Джоза тем паче не хотел расстраивать господина.

– С прискорбием сообщаю, что задание провалено, мой лорд. Мы не смогли дознаться о месте нахождения шкатулки, да еще и упустили подозреваемого в краже.

Принц изменился в лице: уголки губ опустились вниз, глаза сузились, а брови сжались над переносицей.

– Однако… – Агент умеючи выдержал паузу, чтобы раздуть ценность следующей крупицы информации. – Герр Корст во время преследования подозреваемого наткнулся на человека, который крайне умело управлялся с мечом. По описанию это не кто иной, как предатель Рейнер Северин, ваше величество. Со слов Корста…

– Да, с моих слов! – Красный громким гнусавым голосом прервал доклад капитана, за что удостоился его дикого испепеляющего взгляда. – Именно я выудил из Ренфилда признание, что он бросил шкатулку в один из каналов, идущих через город, хотя не исключено, что парнишка соврал. И именно я преследовал подозреваемого и попал в засаду к барону. Я почти победил мерзавца, но они оба сбежали. Думаю, теперь эти двое заодно, так что задача немного облегчается! Рад служить, ваше величество!

Тэдэрик несколько раз кивнул, поджав губы в задумчивости, а потом улыбнулся и встал с трона. Стоило юному государю присвистнуть, как объявился еще один слуга и передал Корсту и Джозе свитки пергамента, перемотанные синими лентами с изображением короны на печатях.

– Что ж, герр Корст. Должен сказать, что я ожидал успешного выполнения задания, думая, что уже сегодня ночью ключ к неиссякаемому богатству будет тут, но вы допустили ошибку и разочаровали меня. Все же ваша наблюдательность оказалась весьма полезной: необходимость схватить предателя сию минуту, возможно, даже важнее, чем диковина. Вот что я решил. Пусть обыском каналов займется стража, а вы двое теперь преследуйте только парочку беглецов! В первую очередь поймайте мне предателя Рейнера. Если с ним будет мальчишка – хорошо, нет – ищите дальше! Делайте, что хотите. Если они в городе – переверните все вверх дном, но найдите их, если нет – преследуйте, действуйте от имени короля, объявите награду. Что хотите, делайте, вам ясно? Старшим и ответственным за операцию остается агент Джоза. На вас финансирование, люди, обмундирование, отчетность, все! И не смейте возвращаться, пока не обыщете все города Фестунга! Корст! Вам я объявляю амнистию, чтобы вы могли свободно действовать на территории всего королевства как самостоятельная единица. Выполните задание – получите награду. Во время проведения операции вы находитесь под командованием агента Джозы. Действуйте согласно его приказам. Это все!

Принц Тэдэрик устало потянулся и лениво ушел в свои покои. Джоза поклонился государю вслед и направился к выходу. Корст, скаля кривые желтые зубы, направился за командиром. Как только командир и новоиспеченный младший агент оказались на улице, капитан вдохнул воздух через нос и выдохнул через рот, закрыл глаза, стараясь унять гнев.

– Ну, младший агент, вы по уши в конском дерьме. Теперь «я не к тебе в солдаты нанимался» не прокатит. Теперь все по-другому. Ослушаетесь или проявите неуважение к своему командиру – я вас сразу повешу. За измену.

Он повернулся к Красному, и бывший бандит увидел в глазах Джозы нездоровый блеск.

– Больше никакой фамильярности, никаких нелепых выходок или выражений. Делаете, что я скажу, и точка. Я не позволю вам оскорблять своим поведением доспех «коршуна».

Корст криво ухмыльнулся.

– Боюсь, вышла ошибка, командир. Никаким агентом меня принц не назначал. Я – всего лишь обеспокоенный ситуевиной в королевстве горожанин. За мной не числится преступлений. – Он помахал пергаментом перед носом рыцаря. – Но и на королевской службе я не состою. Так что сейчас я пойду отдыхать, а завтра поспрашиваю своих, кто что видел, ведь я «самостоятельная единица». Выдвинетесь в поход – зовите. Вы знаете, где меня искать.

С этими словами Корст, приплясывая, направился в сторону восточной части города, оставив побагровевшего от злости капитана в одиночестве.

Агент стоял перед воротами замка еще некоторое время. Когда ему удалось взять себя в руки, капитан тяжело вздохнул и зашагал к выходу. Он велел разослать соглядатаев во все близлежащие поселения и фермы, проверить все повозки на выезде из города, расклеить плакаты и таблички с изображением лица Северина по стенам, и только потом пошел отдыхать.

Агент прискакал к небольшому двухэтажному зданию. Оно, конечно, не могло сравниться с Кляйн-Хохмауэром, но выглядело прилично и уютно, хоть и являло собой воплощение строгости и простоты. Слуги приготовили господину поздний ужин и постель. Джоза поел и лег. Ему не спалось. Агент нутром чуял, что предатель Северин уже давно за чертой города, и завтра ему придется долго следовать по крысиным следам: вынюхивать, выспрашивать, выслушивать доклады, предугадывать, рассчитывать маршрут.

Джоза вскочил с постели и сел за рабочий стол, на котором лежал развернутый пергамент с грузами на уголках. Луна в ту ночь была яркая, и ее света хватало, чтобы капитан мог разглядеть текст. Он еще раз перечитал досье на Рейнера Северина. Все, что было известно о нем на официальном уровне. В характеристике проскакивали такие слова, как «замкнут», «циничен», «холоден». Взгляд агента продолжал прыгать от слова к слову: «превосходный тактик», «искусный фехтовальщик», «опытный военачальник». Джоза потер глаза ладонями. Он морально готовился в тому, что дело предстоит нелегкое. По-настоящему нелегкое. Обычно дворяне предают из-за алчности, гордыни, жажды власти или честолюбия. Но этот человек не походил на большинство индивидов, с которыми работал Джоза. У Северина имелась идея, убеждение. В этом капитан был уверен. Такие люди, как Рейнер, не предают ради власти или звона монет, им это не нужно. Они стоят за свою правду, свою истину. С такими людьми трудно бороться. Но необходимо.

Глава 5

Ритуал посвящения в причащенные на самом деле представляет собой не более чем несколько дней пыток, мучений и молитв. Со стороны это больше походит на допрос, чем на принятие в ряды святого воинства. Сначала кандидата заставляют в темноте читать молитвы, стоя на коленях в закрытом деревянном помещении с четырьмя решетками по углам. Внутри этих квадратных клеток лежат камни, постоянно подогреваемые снизу. С этажа, расположенного выше, на эти камни время от времени выливают холодную воду, постепенно поднимая уровень жара в помещении. Мне сказали, что это «иллюзия нахождения под землей». Когда кандидат пропотеет достаточно сильно, чтобы почувствовать невероятную жажду, если, конечно, прежде не потеряет сознание, начинается второй этап пытки, или, если хотите, ритуала: человеку на руки надевают металлические перчатки, не позволяющие согнуть пальцы или иным образом собрать руки в «чашечку», на шею надевают металлический ошейник, от которого ведет цепь и прикрепляется к потолку, чтобы испытуемый не мог опустить голову ниже, чем стоя на коленях. Вокруг разлита вода, но ужас в том, что в таком положении выпить ее не удается. Кроме того, в комнату постоянно подается дым с запахом одурманивающих трав, заставляющих, позвольте сказать, жертву испытывать сильнейшие видения. В таком состоянии потенциальный причащенный находится около трех дней. После трех дней темноты, бессонницы, жажды и кошмаров, если человек не погибает, происходит ритуал причащения: в комнату заходит святой отец, словно луч света в царство тьмы, и зачерпывает в ладони воду, которую выливает в рот причащенному.

Салуун Радклифф. «Темная сторона белого одеяния»[11],

230 г. эры Льва

Рейнер нашел лошадь, чтобы отвезти раненого Ренфилда к целительнице, быстрее, чем ожидал. По совету мельника он добрался до противоположного края поселения, отыскал белый дом, который, на его взгляд, с трудом можно было назвать большим, и стуком в дверь разбудил хозяина Ирмтона, мужчину лет тридцати пяти с квадратной густой бородой. Пебель был явно не рад, что какой-то чужак требует лошадь сию минуту, но, увидев доспехи и оружие, предпочел помолчать, решив, что перед ним королевский мечник, гончий-сопровождающий или какой другой государственный деятель. Пообещав, что вернет серую в яблоках животину так скоро, как сможет, лорд Северин прискакал к мельнице, взвалил Ренфилда на круп лошади и поскакал по указанному пути, придерживая тело товарища за пояс одной рукой.

С левой стороны от дороги вдалеке виднелись крепостные стены, возвышающиеся над домами пебелей и палатками ушлых торговцев, которых не пустили в город, а еще дальше – донжон-башня замка Кронфест, украшенная красной черепицей и алыми штандартами. Справа же распласталось, словно одеяло, поле, засаженное картофелем и просом. Далеко на горизонте виднелся сосновый бор, из-за которого неторопливо поднималось солнце.

Преодолев верхом несколько тысяч шагов, Рейнер наткнулся на косую развилку. Указателей не было, хат поблизости тоже не наблюдалось. Лошадь сама по себе начала наматывать беспокойные круги, перебегая то на одну дорогу, то на другую, и не переставала недоумевающе ржать.

Северин немного проехался сначала по левому краю бора, повертел головой, вернулся к развилке. Сделал то же самое по правой стороне, но все так же ничего не обнаружил. Барон опасался, что, повернув не туда, он потеряет много времени на обратный путь, поэтому ошибаться было не с руки.

Внезапно впереди мелькнуло что-то серое, малозаметное. Стрельнув взглядом между деревьев, Рей увидел удаляющуюся девичью фигуру, одетую столь неприметно, что маскировка военных разведчиков казалась детской игрой в прятки.

– Эй, стойте, фройляйн! – басом крикнул Рейнер. – Фройляйн, постойте же! – Он рванулся вперед, но зацепился за низко натянутую веревку и рухнул наземь. Ловушка!

Девушка не остановилась. Наоборот, осознав, что ее обнаружили, девица, словно лань, перепрыгивая через ветки и суки, скрылась в лесной чаще.

– Червь! – ругнулся Рейнер и спрыгнул с лошади. Узды у лошади не было, только веревка на шее. Барон переложил бесчувственного Ренфилда на седло, чтобы тот не упал с крупа животного, и повел кобылу в лес. Ветки и сучья мешались под ногами, свисали сверху. Лорд терялся в догадках, как девушка могла передвигаться столь резво, да еще и в платье, если Рею не показалось. Лошадь тоже была недовольна тем, что приходится продираться сквозь колючие лапы елей, брыкалась, мотала головой и поднимала шум. Северин железной рукой держал кобылу за веревку, но та продолжала дико ржать, потом встала на дыбы, сбросив Ренфилда, вырвалась и ускакала прочь. Сквозь стволы деревьев Рей увидел, что неугомонная скотина направилась в обратную сторону. Видимо, лошадь хорошо знала местность и намеревалась вернуться домой, так что лорд махнул на произошедшее рукой. Он, тяжело дыша, забросил парня себе на спину, обхватил за руку и ногу и потащил глубже в лес. Если девушка убежала туда, значит, либо впереди охотничье жилище, либо это и есть травница. Рассчитывать хоть на что-то было трудно, но другого пути не оставалось.

Несомненно, беглянка умела ходить по лесу: Рейнер не мог найти следа ее недавнего присутствия. Ни отпечатка ступни, ни сломанной веточки. Сплошной бор, но девушка однозначно не могла быть видением.

Пройдя всего несколько десятков шагов и потратив уйму сил, Рейнер вдруг замер: среди деревьев виднелась поляна с землянкой, рвом вокруг и ухоженной грядкой с множеством растений. Несомненно, это и было жилище травницы.

Ускорившись, Рейнер выбрался на поляну, аккуратно положил товарища на землю возле землянки и опасливо заглянул внутрь. Никого, только сено для сна. Вокруг тихо. До Рейнера донесся шорох, и все его тело напряглось, повинуясь многолетнему опыту. Главное, не подавать виду раньше времени, казаться обманутым, притвориться беспечным. Короткий выдох за спиной, Рейнер развернулся и схватил напавшую со спины девчонку за запястье. Она вскрикнула от неожиданности, попыталась вырваться, но бесполезно. Рейнер свободной рукой вынул наконечник копья из тонких девичьих пальцев и аккуратно отбросил в сторонку.

Она была красива. Даже слишком красива для простолюдинки, прячущейся в лесах. У нее не было прыщей или порезов на лице и руках. Не было загара, свидетельствующего о долгой работе под солнцем, только несколько укусов мошкары.

– Ну, успокойтесь, фройляйн. – Рейнер не знал, как заставить особу в сером платье перестать дергаться и пытаться откусить ему пальцы. – Я не причиню вам вреда, я ищу помощи лекаря!

Девушка его не слышала. Они била барона кулачком по наплечнику и руке и извивалась, как змея.

– Да послушайте же, фройляйн, прошу вас.

Лорд опасался, что единственный шанс на спасение спутника может убежать в лес, лишь только он отпустит запястье девушки, поэтому продолжал стоять и терпеть бесполезные удары, пока травница в сером наконец не выбилась из сил и не осела на землю. Только тогда Северин разжал руку, и девица невероятно быстро метнулась к копью. Уже через мгновение она стояла в нескольких шагах от лорда, направив острие ему в горло. Тот только убеждающе поднял руки на уровень плеч и показал пустые ладони.

– Фройляйн, мы не враги. – Лорд пытался говорить как можно спокойнее и мягче, но, судя по всему, получалось скверно. – Мы – всего лишь путники. Мой друг поранился, и ему очень нужна ваша помощь.

Лорд мотнул головой в сторону побледневшего Ренфилда, лежавшего неподвижно все это время.

– Бросай меч, – резко прикрикнула травница.

Рейнер без резких движений вынул меч из ножен и медленным широким размахом отбросил его. Оружие, глухо зазвенев, ударилось о твердую землю, и девица немного успокоилась, но копье не опустила.

– Что у него? – так же резко спросила она.

– Я не очень хорошо понял, что произошло, фройляйн. Должно быть, порезался доспехом. У него было обильное кровотечение, пока я не перевязал руку жгутом.

Копье в руке травницы немного опустилось.

– Положите его на стол. Там, за хатой.

Рейнер подтащил Быстроногого к противоположной стороне землянки, где действительно располагался деревянный стол из распиленных пополам бревен.

– Теперь отойдите, – потребовала целительница, и только после того как Рейнер отдалился, начала осмотр пострадавшего. Она повертела руку Ренфилда, осмотрела ее и попыталась осторожно стянуть с кисти наруч, но тщетно. Тогда девушка приложила силу, но доспех не снимался.

– Попробуй ты, – сказала она Северину.

– Я пытался, фройляйн, у меня не вышло. – Рейнер пожал плечами. – Я не силен во врачевании, но вы можете как-нибудь остановить кровь без снятия наруча? Видимо, придется найти кузнеца, чтобы это сделать.

Целительница поджала губы в раздумьях, а потом, словно забыв о потенциальной опасности чужаков, принялась за дело. Она вытащила из-под веток котелок и скрылась вместе с ним между деревьями. Вернувшись довольно скоро с водой, повесила емкость над кострищем и велела разжечь огонь, а сама принялась ходить взад-вперед по грядке с травами. Только теперь Рейнер смог разглядеть ее: худая, невысокого роста, травница была одета в серое платье, обшитое мхом для маскировки, а белокурую головку прикрывал однотонный серый платок. Ей исполнилось лет шестнадцать, о чем говорили ловкая грациозная походка и стремительность движений. У девушки было симпатичное личико, большие голубые глаза и длинные ресницы. Удивительно, как такая красавица могла жить в лесу.

Рейнер, воспользовавшись огнивом из подземного храма, быстро высек искру, и пламя занялось. Девушка, неустанно нашептывая себе под нос какие-то стишки и повторяя одни и те же слова, кидала в кипящую воду свежие или высушенные травы, мешая получившееся варево. Спустя некоторое время она велела Рейнеру вылить зелье в ушат, который тоже принесла неведомо откуда, и когда зеленоватая жидкость стала не такой горячей, опустила в нее поврежденную руку Ренфилда. Потом сняла жгут и, наматывая его на тонкую руку, деловито и гордо глянула на барона.

– Жить будет, – выдала она.

Рейнер встал и вежливо поклонился:

– Благодарю вас, прекрасная фройляйн. Позвольте вам отплатить.

Барон сунул руку в суму и достал из одного из мешочков золотую монету. Протянул гольден травнице, но та лишь фыркнула и махнула рукой:

– Деньги-то мне на что? С кем я тут торговать буду, с барсуками, что ли?

– В таком случае… – Рейнер убрал монету назад. – Чем же я могу отплатить?

Девушка показала красивые зубы, гораздо более белые и здоровые, чем обычно у пебелей.

– Мясца хочу. Оленя мне добудь, тогда и рассчитаемся. Ну, или кабана.

Северин растерянно закрутил правый ус большим и указательным пальцами, как всегда делал, когда не мог подобрать слов.

– Боюсь, у меня нет времени добывать дичь, госпожа. Мы с моим другом спешим, и как только он придет в себя, нам нужно будет двигаться. Но я мог бы купить оленя у местного охотника и велеть принести мясо вам. Вы дадите монету, которой заплатите охотнику, когда он придет. Как считаете?

Травница не успела ответить, потому что между собеседниками пронеслась стрела и воткнулась в крышу землянки. Оба припали к земле и кинулись в разные стороны. Травница хотела юркнуть в лес, но из-за деревьев показались люди, одетые в ламеллярные доспехи и тканевые маскировочные плащи. Двое были вооружены большими двуручными секирами, двое топорами и щитами, еще двое короткими луками и топориками. «Итого…» Барон огляделся. «Шесть противников. Самоуверенны, явно рассчитывают на легкую победу. Этим надо воспользоваться».

Девушка снова заметалась туда-сюда, ищя выход из окружения, но споткнулась и под хохот пришельцев грохнулась на бок. Она выставила перед собой острие копья, переводя его от одного воина к другому.

– У, попалась, ве-эдьма, – вышел вперед один из здоровяков со щитом и топором. – Зря ты огонь разожгла! Сидела бы тихо, не нашли бы! Иди-к сюда!

Мужик в ламеллярном доспехе попытался схватить травницу, но та извернулась и ткнула его лезвием в руку. Топорник только засмеялся.

– Глядите-ка, парни, с характером!

– Карвар, смотри, тут еще и старик какой-то! О нем уговора не было!

Рейнер стоял на одном колене рядом с Ренфилдом. Было не самое подходящее время, чтобы привлекать к себе внимание, но вдруг Быстроног приоткрыл глаза.

– Лежи и не двигайся, – не открывая рта, процедил сквозь зубы барон. Он встал на ноги и так же, как травнице, показал пришельцам пустые руки, только на этот раз сгорбился под плащом. Так Северин выглядел гораздо меньше, тоньше и безобиднее.

– Значит, не твой сегодня день, еретик, не твой, – покачал головой главарь шайки, которого назвали Карваром. – Кого за ересью поймали, уже не отвертеться. Нам сказано только ведьму живой доставить, а всех прочих следует как есть рубать.

– Ай, повремените, умоляю! – Голос Рейнера был высок и жалок. – Прошу, люди добрые, не губите!

– Поздно, старик!

– Прошу, выслушайте, милостивый государь! – Северин покорно склонил голову перед главарем шайки, который оказался на голову выше него самого. – Я есть странствующий рыцарь! Когда-то у меня был замок и красавица-жена, но судьба сыграла со мной злую шутку, и теперь я вынужден скитаться по миру в поисках самого главного в жизни!

Бандиты, или, скорее, наемники, переглядывались, наслаждаясь предстоящей казнью старика с причудливыми усами. Травница, с которой не сводили похотливых взглядов топорники, побледнела и была готова вот-вот лишиться чувств. Главарь шайки хохотнул:

– Что же самое главное в жизни? Поделись мудростью напоследок!

– В жизни главное – уметь умирать! Смерть должна быть быстрой, в чести и доблести! Поэтому я прошу вас, господа, помогите мне найти то важное, что я ищу! Я ищу смерть в битве!

Шайка снова загорланила, только Карвар на этот раз промолчал. Бандиты, видя, что их старший не смеется, притихли и заинтересованно прислушались.

– Что ж, старик, это я уважаю, – серьезно сказал здоровяк. – Ты говоришь и мыслишь, как воин. Ты ищешь достойной смерти, и ты ее получишь. – Главарь обвел рукой свою ганзу. – Выбирай, кто из моих парней подарит тебе славную смерть здесь и сейчас.

Рейнер провел взглядом по фигурам, окружившим его. Самыми крупными и опасными ему показались сам Карвар и один из воинов, приблизившихся к девушке, явно намереваясь одним из первых попользоваться ее телом.

– Я решил! – крикнул Рейнер. – Я выбираю сразу двоих противников, чтобы уж наверняка найти то, что ищу многие годы! Пусть это будешь ты, Карвар, и твой товарищ справа, что с секирой!

– Хорошо, только быстро, – кивнул старший.

– Только вот незадача, – продолжил монолог барон и показал пустые ножны. – У меня нет оружия. Может, один из ваших людей, милостивый господин, одолжит мне щит? Меч я возьму у мертвеца.

Рейнер указал на Быстроногого, лежавшего на столе с рукой в ушате.

– Бери меч. Юр, дай старику щит. Да не бойся, скоро он его вернет! Пошевеливайся, старик!

Северин медленно вынул меч из ножен Ренфилда, взял у одного из воинов щит, корчась от тяжести, встал перед Карваром и его товарищем. Он с трудом отрывал меч от земли, а щит болтался у бедра, словно ведро с водой. По поляне прокатились смешки.

– Ну? Готов? – спросил Карвар, закатив глаза.

– Готов, – кивнул лорд.

Травница закрыла лицо ладонями и заревела.

Карвар сделал «мельницу» топором и с ходу попытался отрубить старику голову, но вдруг словно молния сверкнула: только топор главаря успел вонзиться в щит, меч в руке Рейнера взлетел и вошел в горло противника прямо под челюстью на глубину ладони. Второй бандит от неожиданности дернулся и не успел поднять секиру, чтобы защититься от следующего удара. Лезвие вошло ему в шею и уперлось в позвоночник. Бандиты, пуская кровавые пузыри, одновременно упали в разные стороны.

«Четыре», – шепнул Рейнер.

– Ах ты пес! – крикнул один из бандитов, пришедший в себя первым.

Он натянул тетиву короткого лука и пустил стрелу в барона. Заслонившись щитом, лорд бросился прямо к лучнику. Тот, в свою очередь, не смог вовремя решить, что будет эффективней, топорик или все же лук, за что тут же поплатился жизнью. Теперь очнулись еще двое: один был с секирой, а другой, у которого Рей одолжил щит, с топором. Первым к Северину подбежал воин с секирой и сделал широкий взмах, но барону сыграло на руку преимущество легкого кожаного доспеха. Он пригнулся, и как только махина просвистела над головой, вогнал меч чуть повыше кадыка врага, пробив небо и ударив лезвием о внутреннюю сторону шлема в районе макушки. Выдернул клинок, тут же подбежал следующий наемник, он целился в руку. Рей подался в бок, увернулся, ударил бандита в колено мечом. Тот упал, захлебываясь криками. Остался последний лучник. Первая стрела вонзилась в щит, вторая, третья. Дистанция стремительно сокращалась, пока клинок не настиг жертву. Лучник упал навзничь.

Рейнер оглянулся на бандита, схватившегося за ногу и не прекращавшего кричать, подошел к поверженному воину, направил на него меч.

– Кто вы, откуда пришли, кто вас послал? Коротко, четко и быстро, ну!

Бандит сначала не мог выдавить из себя ни слова, но вскоре, заикаясь, заговорил:

– М… Мы на-наемники. Священник Б-баллард – наш постоянный и прибыльный заказчик. Он с… с-сказал выловить ведьму, что прячется в лесах, и привести к нем-му, для показательной казни. Вот и все, клянусь! Я скажу, г-где найти Балларда, только отпустите, пожалуйста, милостивый господин!

– А с чего ты взял, что я буду его искать? – хмыкнул барон и одним движением прикончил страдальца.

Ренфилд, приподнявшись на столе, с большими, как гольдены, глазами и раскрытым ртом смотрел на происходящее. Травница все еще в немом изумлении держала ладони лодочкой перед собой, забывая вытирать светлые полосы слез, катящихся от век к подбородку.

– Мы квиты, – отрезал Рейнер, глядя на девицу. – Советую собирать самое ценное и уходить как можно скорее. Ренфилд, ты очнулся? Мы тоже убираемся отсюда. Идти можешь? Хорошо, нам предстоит долгий путь.

С этими словами Рей поднял еще один щит и протянул Ренфилду, который без слов принял новую деталь экипировки. Северин поднял свое оружие, вложил в ножны и собрался уходить.

– Подождите, – послышался голос девушки за спиной барона. – Могу я пойти с вами, герр? Молю! Наемники рыщут по всей округе, меня обвиняют в колдовстве, хотя я лишь немного смыслю в травах и анатомии…

«Анатомии? Мне не послышалось? Обычный пебель не знает таких слов. Эта девица точно не из худородных», – подумал Северин.

Он медленно повернулся к травнице:

– Прискорбно, но нет. Вам не по пути с нами, госпожа. В нашей компании вы окажетесь в еще большей опасности, чем в одиночестве. Как вас зовут, фройляйн?

– Мое имя Элиза-Ариана, господин!

– Мой вам совет – идите к людям, в поселок, только не в ближайший, там вас знают. И не выдавайте своих знаний, притворитесь селянкой или собирательницей. А теперь нам пора. Идем, Ренфилд. Солнце встало.

Удаляясь от леса, раздвигая колосья пшеницы, Рейнер задумчиво повторял «Элиза-Ариана, Элиза-Ариана. Двойное имя, надо же. Она из знати, точно из знати. Как она тут оказалась, что за шутку сыграл с бедной девушкой злой рок? Элиза-Ариана».

– Рейнер, почему мы не взяли травницу с собой? – спросил Ренфилд.

– А куда мы ее денем? У нас сложная ситуация, самим бы сбежать.

– Но ее же могут поймать.

– Всех не спасти, – коротко ответил лорд Северин.

– Но разве она помешала бы? Что, если бы…

– Вдвоем идти быстрее. Не обсуждается. Я не собираюсь распутывать придворные интриги, воссоединять разминувшихся родственников и обещать помочь тем, кому я не могу помочь. У нас своя беда, у нее своя, понял? Всех не спасти, запомни.

– Но…

– Береги дыхание. У нас долгий путь.

– Замкнут, циничен, холоден, – тихо повторил агент Джоза.

Он плохо спал этой ночью, размышляя о предстоящей погоне, взвешивал свои решения, пересматривал выбранную тактику и вспоминал помощников, выделенных Королевским управлением по поимке шпионов и врагов государства. Подъезжая на большом вороном коне к воротам замка Кронфеста, он закрыл глаза. Как назло, сон настиг агента только сейчас. Приди он среди ночи, пользы было бы гораздо больше, а теперь поспать не получится в лучшем случае два дня.

Джоза спрыгнул на землю и распахнул плащ. Утренний холод немного привел его в чувство, заставив тело задрожать на пару мгновений. Конюх забрал у него поводья и повел животное в стойло, а капитан, звеня шпорами, направился вверх по ступеням мимо уже знакомых нам «Ежей». Стражники, стоящие у лестницы, вытянулись по стойке смирно. На них агент не обратил никакого внимания, зато он сразу заметил троицу, стоящую у последней ежовой арки. Младшие агенты Алаин, Эдван и Свиллер.

Молодые люди, которым не было еще и двадцати пяти, о чем-то болтали, иногда бросая направо-налево ищущие взгляды, и как только они заметили своего командира, сразу приняли строевую стойку и выполнили воинское приветствие, приложив вытянутую руку к виску.

– Младший агент Алаин!

– Я, ваше благородие, герр капитан!

– Что вы сейчас делаете?

– Выполняю воинское приветствие, ваше благородие!

– Так, а вы трое что мне показываете? У меня складывается впечатление, что вы не уважаете своего командира! Пальцы – прямо, кисть – прямо, как лезвие! Голову выше, обер-лейтенанты! Ну, вот.

Капитан Джоза иногда воспитывал своих подчиненных, но так, для порядка. У агента язык не поворачивался назвать Алаина, Эдвана и Свиллера плохими служащими. Это были умные, хитрые, сообразительные профессионалы, быстро и правильно выполняющие приказы. А самое главное, у них хватало смелости не выполнять приказы, когда было необходимо. И за это Джоза их любил.

– Ну что, «коршуны войны»? Готовы к очередной погоне за шпионом?

На лицах младших агентов проступила улыбка. Они поняли очередной шуточный сигнал своего командира и дружно проклекотали трижды:

– Кхрррр, кхррр, кхрррррр!

Джоза удовлетворенно засмеялся, радуясь шутке узкого круга, хлопнул Эдвана по плечу и дал команду «вольно».

Обмундирование «коршунов войны» выглядело угрожающе и в то же время элегантно. Специальные сыромятные куртки темной окраски сделали легкими и теплыми, но в то же время в них не было душно. Темные кожаные наручи и наплечники с ремнем через грудь. Если завязывался бой, агент мог быстро самостоятельно надеть кольчугу, обычно остающуюся на седле скакуна. Шлемы, как и у обычной стражи, салады с назатыльниками и фиксируемым забралом. Сейчас агенты, следуя воинскому этикету, стояли без шлемов: они тоже остались в седлах.

Приказав ждать его здесь, командир КОРШ, что расшифровывалось как «Королевский отряд по разоблачению шпионажа», или, как его называли в быту, командир «коршунов», направился к замку: скоро должна состояться встреча со святым, который выдаст ему диковинку на время задания.

Джозе не пришлось долго гулять в одиночестве. Скоро из-за кустов, украшающих внутренний двор, появилась группа людей: несколько рыцарей-причащенных и его святейшество Весьян Эр’ваннес.

Рыцарей было шестеро. Грозные ребята, плечистые и здоровые, каждый из них на голову выше Джозы. «Наверное, святым духом питаются», – подумал агент, и отчасти он был близок к истине, ведь причащенные считались святым воинством, служащими исключительно воле Матерь-Древа, которая передавалась в мир конечно же устами его святейшества. Они могли действовать от имени святого отца Весьяна, отлучать от церкви прямо на месте, обвинять в ереси и колдовстве и, если была необходимость, казнить, опять же, сию минуту. Для совершения казни причащенные всегда носили с собой огромные двуручные мечи с лезвиями в пять с половиной футов. Узнать причащенных можно было издалека: они ходили в белоснежных сюрко с черным кругом Матерь-Древа поверх блестящих латных доспехов и шлемах-бацинетах с вертикальными треугольными вырезами для глаз, из-за чего казалось, что на стальных лицах скорбь. Остальные регулярные войска Фестунга носили салады, так что головы святых, зеркально отражающие лучи солнца, выдавали их мгновенно.

Шесть рыцарей образовывали круг, внутри которого стоял святой отец Весьян Эр’ваннес. Двое причащенных отошли в стороны, и его святейшество вышел навстречу Джозе. Агент встал на колени и поцеловал протянутую ему морщинистую старческую руку с перстнем.

– Ваше святейшество! Какая честь! Я не ожидал, что именно вы придете снарядить меня…

– Сын мой, встань. – Голос святого отца оказался скрипучим и тихим. Его святейшеству было уже за семьдесят пять.

Агент повиновался.

– Давайте пройдемся, сын мой. Позвольте опереться на ваш локоть, – попросил хауптъепископ. Джоза с трепетом подставил руку, ссутулившись, повел старика вдоль левой стены замка. Шесть причащенных держались за рукояти мечей, чего агент не мог не заметить, даже когда святой отец оказывал честь и демонстрировал невероятное доверие. Простому смертному такое и не снится.

Весьян был маленького роста. На фоне причащенных он и вовсе казался крошечным. Сутулый, в белом платье, скрывающем фигуру, с золотым ожерельем в виде Матерь-Древа на шее и высокой тканевой тиарой, вышитой золотыми ветвями и листьями. Старик передвигался крайне медленно, каждый шаг давался ему с трудом, поэтому, если бы Джоза оказался не столь терпелив, он бы потащил святого отца за собой. Но агент был невероятно покорен и набожен, когда дело касалось прямого общения с его святейшеством, оно и понятно.

– Знаете, я всегда уважал королевских ловчих, молодой человек, – произнес, скрипя, словно столетняя дверь, хауптъепископ. – Нас всюду окружают враги, а доблестные воины короля защищают народ и правителя, но вы… Вы делаете куда более важную работу – истребляете гораздо более опасных врагов. Если позволять им множиться и разрушать государство изнутри, солдатам рано или поздно станет нечего защищать. Кроме того, внутренних врагов не одолеть отрядом копейщиков, тут нужны светлая голова, мудрый подход и стальные нервы.

– Благодарю, ваша светлость. Я крайне ценю каждое ваше слово.

– Не распыляйтесь на благодарности, молодой человек. Вы прекрасно выражаете их делом. Вот, помню, вы пришли на службу к королю почти двадцать лет назад, верно? По поручительству?

– Да, ваше святейшество, восемнадцать лет назад. По поручительству ныне покойного капитана Грейлока.

– Я сразу обратил на вас внимание, – протянул хауптъепископ. – Подумал, какой поразительный молодой человек, подающий надежды, идейный. Сначала я даже хотел сделать вас своим причащенным, но вы оказались мелковаты. Не держите зла.

– Ни в коем случае, ваше святейшество. Место, которое я занял, подходит мне как нельзя лучше.

Некоторое время восьмерка шла молча. Хауптъепископ тяжело дышал. Наконец они добрались до спуска в катакомбы, куда вела большая черная дверь. Стражники, охраняющие вход, встали по стойке смирно и ударили древками копий о каменную плитку под ногами. Святой отец отпустил руку агента, подошел к двери, извлек откуда-то из рукавов небольшой позолоченный ключик, вставил его в замочную скважину. Механизм внутри двери заклекотал, затрещал, послышался глухой удар, и дверь приоткрылась вовнутрь.

Холодный ветер будто приободрил хауптъепископа. Он зашагал вперед так бодро, как позволяло дряблое слабое тело. Один из причащенных взял факел и теперь освещал Весьяну Эр’ваннесу путь.

Агент отлично знал эти катакомбы. Это Хранилище. Хранилище диковинок. Опасных, но могущественных предметов.

Длинный коридор вмещал в себя сотни или даже тысячи шкафчиков с замками и цепями, внутри которых хранились кольца, браслеты, ожерелья, чаши, подвески, кинжалы, мечи, топоры, перчатки, шляпы, засушенные цветы, монокли, лапки кролуней и вольферов, кости, засушенные глаза, зубы. В общем, диковины на любой вкус и цвет. Все они были однажды конфискованы у пебелей, воинов или дворян, обвиненных впоследствии Инквизицией причащенных в поклонении червю. Но восьмерка двигалась вглубь коридора, и хауптъепископ не собирался останавливаться. Выход был уже довольно далеко, когда святой отец все же остановился и закатал левый рукав. На его иссушенной временем руке висели кольца с маленькими ключиками. Агент невольно вздохнул, представляя, каково его святейшеству все время носить с собой такую тяжесть.

– Знаете, агент Джоза. Сегодня у меня было сновидение. – Голос хауптъепископа вдруг стал тверже. – Мне снилось, будто я стою на огромной площади, а передо мной замок Кронфеста. Сначала все было тихо, но вдруг я почувствовал толчок, дрожь. Замок передо мной пошатнулся и начал подниматься. Сначала я не понял, что же показывается из-под земли, но потом я увидел белые как снег руки, высунувшиеся из-под замка. Вместе с ними поднимался черный дым и, казалось, сама тьма окутывала Кронфест с фундамента до верхушек башен. Из той же ямы, откуда вылезли гигантские руки, подул ветер, и вместе с ним вылетал разный мусор. Там были балки, книги, сломанные мечи, столовые приборы. Всякое. Но что я отчетливо помню, так это щит, который упал прямо у моих ног. Бело-синий щит с изображением шлема. Уже пробудившись, я прямо среди ночи вскочил с постели и подбежал к карте Гроссгриндии. Я принялся водить руками, пока не нашел его. Бело-синий герб со шлемом – это оказалась семья Северинов.

Хауптъепископ, видимо, нашел нужный ключ, потому что он медленно повернулся к агенту Джозе:

– В этот раз мы столкнулись с невероятно могущественным врагом, молодой человек. Он несет реальную угрозу не только роду нашего короля, но и всей стране, я уверен. Именно поэтому я хочу лично снарядить вас в путь. Именно поэтому я хочу дать вам кое-что крайне сильное.

Хауптъепископ подошел к одному из шкафов, вставил в замочную скважину ключ.

– Это одна из самых могущественных диковинок, какие видел свет, и похожих не сыскать. Вся информация о ней уничтожена, ни записей, ни инструкций. Остался лишь один человек, помнящий, что это за вещица, и человек этот перед вами. Я дам вам по-настоящему ценный дар. Да защитит вас Матерь. Держите, агент.

Шкаф с шуршанием открылся, и старческий взгляд хауптъепископа наполнился разочарованием: ящичек был пуст.

– Украли, – тихо прошептал он, сдерживая бешенство, переполняющее все его существо. – Нагло увели у меня из-под носа.

Маленькие полуслепые глазки хауптъепископа забегали, пальцы застучали по краю пустого ящика. Он размышлял.

– Кто имеет доступ к Хранилищу? – обратился его святейшество к причащенным. – Кто проводит опись? Знаю, что священники, конкретно – кто? Имя?

– Опись проводят священнослужители из храма Белых роз либо из башни Яблочного кладбища, ваше святейшество.

– Сейчас же отправляйтесь в оба этих храма и найдите мне вора. – Голос Весьяна Эр’ваннеса задрожал. – Я желаю знать, у кого хватило наглости сунуть руку мне в карман. Вы знаете, что делать, ступайте.

Четверо причащенных, будто куклы, повинующиеся ниткам кукловода, развернулись и зашагали прочь.

Хауптъепископ вздохнул и снова одарил агента Джозу умиротворяющей улыбкой.

– Молодой человек, я огорчен не меньше вас, но боюсь, мне придется одарить вас иной вещицей. Благо она также находится рядом.

Хауптъепископ сделал несколько шагов вбок, выбрал один из сотен ключей на собственной руке и открыл другой ящичек, будто бы наугад. Затем извлек нечто маленькое и блестящее, показал Джозе: металлический перстень, инкрустированный синим камнем со странным белым узором в виде то ли трещины, то ли ветки.

– Вам предстоит долгий путь. Возьмите мой дар. Знаете, что это?

– Нет, ваше святейшество, – честно ответил агент.

Святой отец испытующе смотрел на агента еще несколько мгновений и вдруг резко дернул рукой, симулируя удар. Сначала раздался неясный понижающийся звук, длившийся не дольше двух ударов сердца, а затем грянул гром, и из синего камня на перстне вырвалось несколько зарядов молнии, а следом пронеслась мощная ударная волна, отбросившая гигантов в доспехах. Причащенные грузно упали на спины, грохоча доспехами и ломая мебель, но капитан успел уклониться. Он отскочил в сторону, спасаясь от разрушительного удара, радиус поражения которого оказался небольшим: шесть футов в лоб и три-четыре фута в ширину. Джозе показалось, что хауптъепископ промазал намеренно: повернулся бы хоть немного в бок, и капитан упал бы вместе с причащенными. Сам святой отец стоял как ни в чем не бывало. На него ветви молний и толчок ударной волны не оказали никакого воздействия. Он, вероятно, в какой-то мере даже обрадовался возможности позабавиться и продемонстрировать силу диковины.

– Поэтому я и выбрал вас для такого важного дела, как поимка изменника, молодой человек.

Весьян протянул капитану КОРШ перстень, и пока рыцари гремели доспехами, силясь подняться, приказал уходить. На выходе святой отец снова протянул агенту руку для поцелуя и ушел делать дела, которые были под стать человеку его роли: карать и проклинать, прощать и миловать.

Агент Джоза еще некоторое время стоял у двери в Хранилище, рассматривая перстень, а потом вернулся к «Ежам», где его все еще ждали Алаин, Эдван и Свиллер. Троица опять что-то обсуждала, со стороны больше напоминая компанию уличных мальчишек, а не бойцов КОРШ. Эдван, который стоял лицом к замку, первым заметил своего командира и шепнул остальным. Агенты вытянулись по стойке смирно. Джоза остановился перед ними и спросил:

– Все получили прикомандированные диковины?

– Так точно!

Отряд вскочил на коней и выдвинулся к восточным воротам. Черные плащи с шестью длинными красными полосами, будто размазанными каплями крови, развевались на ветру. Младшие агенты сняли с седел свои салады, надели их на головы прямо на ходу и опустили забрала. Капитан не сильно выделялся среди своих бойцов. Латный доспех, в котором он вчера проводил операцию по захвату некоего Ренфилда Быстроногого, сменился таким же, как и у младших агентов, чтобы враг в случае чего не мог вычислить командира и убить его первым.

Добравшись до ворот, Джоза увидел двадцать кавалеристов с копьями и мечами в тех же доспехах, что и агенты, стоящих в четыре шеренги. Их лошади были спокойны, воины не двигались, будто шахматные фигуры. Развод прошел быстро:

– Первая шеренга, напра-во. Шаго-ом-марш. Вторая шеренга…

Таким образом капитан прикрепил к каждому из обер-лейтенантов по пять боевых единиц. Последняя шеренга должна была следовать за ним. Почти все оказалось готово.

– Где Корст Красный? – спросил капитан.

Ответа не последовало. Кони переваливались с ноги на ногу, будто стесняясь, что не могут ничего сказать. Солдаты еле заметно завертели головами.

– Вот мужеложец, я же сказал ему быть тут после четвертого звона колокола! Я же сказал ему?

– Так точно, ваше благородие! – воскликнул младший агент Эдван, гудя сквозь забрало.

Корст появился как всегда неожиданно и в своей наглой манере. Он вальяжно вышел из-за одной из стен в неподобающем с военной точки зрения виде: красный плащ и потертый камзол в пыли, высокие сапоги в грязи по колено, на поясе меч без ножен с проступающей ржавчиной и серп, потертый и грязный.

– Вы опоздали! Ну уж червь с вами, что выяснили?

Корст не встал в стойку смирно и даже не поздоровался. Все его существо источало презрение и неуважение.

– Рейнера Северина нет в Кронфесте, он покинул город прошлой ночью. Я обшарил все места, где он мог бы быть, и напряг всех знакомых, каких сумел. Точно смылся.

– …Как я и предполагал. Итак, слушай мой приказ! – на этот раз Джоза обратился ко всем военнослужащим. – Ваша цель – барон Рейнер Северин. Подозревается в шпионаже и передаче стратегических сведений вражеской стороне, обвинен в измене и приговорен к казни. Ваша задача – найти изменника и привезти в столицу живым для допроса и публичной казни! Повторяю, он нужен нам живым! Вероятно, с ним будет второй подозреваемый – Ренфилд Быстроногий. Обвиняется в краже магических предметов государственной важности! Если подозреваемые действительно являются сообщниками, второго тоже брать живым! Младший агент Алаин!

– Я, ваше благородие!

– Вы отправляетесь по северной дороге. Проверьте города Вэстзайн, Зильберфельсен и Гольдли. Младший агент Свиллер!

– Я, ваше благородие!

– На вас Биркенталь, Мэри-Ферэ, Рунбронд. Вы двигаетесь к югу. Я и младший агент Эдван двигаемся на восток, после чего разделяемся: я в Ореншпиль, младший агент – в Эгте. По окончании поисков все агенты должны оставаться в крайних к границе городах и ждать дальнейших указаний. В случае обнаружения цели необходимо удостовериться в том, что ошибки быть не может, а после подать сигнал остальным с помощью коммуникационного компаса. Всем все ясно?

– Так точно!

– Проверить коммуникационные компасы!

Младшие агенты раскрыли квадратные глубокие карманы на седлах и извлекли широкие как блюдца прозрачные емкости. Дно такой емкости было размечено четырьмя делениями, обозначающими стороны света, а внутри сидели по четыре больших жука разных цветов: синий с серебряным отблеском, фиолетовый, красно-золотой и зеленый. В каждом компасе – одна самка и три самца. У агента Джозы самка была красной, у Эдвана зеленой, у Алаина синей, а у Свиллера фиолетовой. Самки-жуки не двигались и сидели на месте, в то время как остальные, то есть самцы, направлялись в сторону схожей с ними по цвету самки: все красные самцы стремились к компасу Джозы, зеленые к компасу Эдвана, синие к Алаину и фиолетовые к Свиллеру. Удивительно, что насекомые не переставали верно указывать направление даже на многих милях друг от друга.

– Младшие агенты, отряды в вашем распоряжении!

Три партии конников под скрип подъемного механизма ворот покинули стены Кронфеста, но сам агент немного задержался.

– Что касается вас, герр Корст, у меня не нашлось для вас солдат, компаса и лошадей. Вы же самостоятельная боевая единица, верно? Ваша цель – Дилгаром. Этот городок раньше принадлежал Брейтфельдеру, так что в нем сейчас неспокойно, будьте осторожны. Вам следует добраться туда и проверить до нашего приезда, нет ли там барона. Оттуда в Эгте. Хорошо, что вы двигаетесь по прямой и не останавливаетесь в других городах. Что ж, удачи и счастливого пути!

Агент развернул лошадь и поскакал прочь, оставляя за собой клубы пыли.

Корст Красный нашел бы, что ответить, но не успел. Он пожал плечами и вернулся к стене дома, за которой стоял, пока шел общий сбор. Только завернув за угол, он увидел свою ганзу: пятнадцать парней в тряпье, но с топорами и на лошадях. Он влез на своего свежеугнанного скакуна, ударил лошадь по бокам. Шайка с криками и улюлюканьем выехала к воротам. Сначала стража схватилась за алебарды и мечи, но увидев во главе полуголых и грязных кавалеристов Корста, расступилась. Когда все грабители, воры, обманщики и взыскатели долгов, решившиеся последовать за Корстом в поисках наживы, покинули город, решетка с грохотом опустилась.

Глава 6

В двести пятьдесят пятом году эры Льва принц Тэдэрик Манаэль начал претворять в жизнь план под кодовым названием «Сорняк в саду». Всего за каких-то полгода принц Тэдэрик Манаэль казнил двух герцогов, порядка десяти графов, а также множество баронов и других дворян. План по очистке «сада от сорняков» проходил быстро и беспощадно. Немалую роль в «Сорняке в саду» сыграл Королевский отдел расследования шпионажа, мастерски приписывая неугодным существующие и несуществующие измены, предательства и прочие действия, направленные против короны.

Карл Летописец, 261 г. эры Ястреба

Несколько раз на большаке виднелись конные патрули. Не исключено, что они уже получили приказ о поимке Рейнера Северина, поэтому дворянин предпочитал идти окольными путями: по подлескам или через кустарники, по крайней мере, пока не удастся раздобыть лошадей или уйти от города достаточно далеко. Путь вел на восток. Ориентируясь по солнцу, Рейнер шагал быстрым темпом, преимущественно держась впереди. Ренфилд просто следовал за ним, раздумывая над вопросом, что же будет дальше? Стоит ли им продолжать путь вместе? Может, у Рейнера есть какой-то особый план?

Проведя всю светлую половину дня в дороге, оба путника сильно устали. Напарники только раз остановились на привал и пожевали сухпаек из запасов, и когда светило коснулось горизонта, Северин решил, что нужно думать о ночлеге, ведь он не спал почти два дня.

Разжигать костер было опасно: все те же патрули могли проверять путешественников на стоянках, да и бандиты не сидели без дела. Вне стен Кронфеста рука закона доставала не слишком далеко, поэтому ночью можно было легко наткнуться на компанию пропащих душ, вышедших на большую дорогу. Этого барону совсем не хотелось, потому, когда вдалеке показалась пляшущая в сумерках оранжевая точка, которая вблизи оказалась лагерным костром, Рейнер приободрился и поспешно, но настороженно, направился к людям.

Подобравшись поближе, он смог разглядеть пять-шесть крытых груженых повозок, выставленных вокруг огня. Над пламенем висел пузатый котелок, а вокруг сидели люди, ожидая, когда можно будет поесть. Кто-то играл спокойную мелодию на гитерне.

Караван состоял почти из двух дюжин человек, в основном из мужчин, женщин – всего три, поварихи. Почти все люди были одеты просто, как пебели: серые камизы, обвязанные веревками, у некоторых были короткие шапероны, и только пять человек носили кирасы, шлемы и топоры. Если это наемники, то весьма неудачливые, потому что снаряжение выглядело поношенным и обшарпанным.

Рейнер не стал спрашивать у Ренфилда, что он думает по поводу новых знакомств, просто поставил перед фактом – переночуем с ними. Лорд вышел в круг света, держа руки на высоте груди ладонями вперед. Его не заметили за повозками, поэтому он привлек внимание сам:

– Эй! Я извиняюсь, люди! Эй!

Шум разговоров стих, музыка замолкла. Пятерка охранников зашевелилась, наемники немного приблизились к пришельцам, но выходить из круга повозок все же не решались.

– Что вам тут надо? – громко спросил один из наемников, с продолговатой курительной трубкой в зубах, видимо, главный. В его речи слышался акцент, незнакомый Рейнеру.

– Мне бы не хотелось беспокоить вас, почтенные путешественники. – Рейнер говорил медленно и мягко. – Но мы с моим спутником оказались в трудном положении. Наши лошади удрали, и мы не успели вовремя добраться до постоялого двора. Мне ли объяснять вам, герры, что в этих местах лучше держаться вместе. Позвольте отдохнуть у вашего костра.

Командир отряда оглянулся на пебеля, одетого немного лучше остальных, но, не получив точного ответа, снова повернулся к Рейнеру.

– Я вижу на вас доспехи. Кто вы? Наемники?

– Да, герр, мы занимаемся охраной. Защищаем людей, стада, караваны. Можно сказать, мы с вами коллеги. Меня зовут Рей, а это мой племянник Рен.

Наемник снова повернулся к пебелю-хозяину, и тот кивнул.

– Ладно, подходите! Но оружие придется сдать, по крайней мере, до утра.

– Серьезно, сдать оружие? – Ренфилд говорил шепотом, почти не раскрывая рта. – Мы же не собираемся сделать это?

– Нам нужен ночлег, – отрезал Северин. – А с этими людьми мы привлечем гораздо меньше внимания. Достань меч и медленно подай его рукояткой вперед. Со временем завоюем их доверие и получим клинки обратно.

Лорд первым отстегнул меч с пояса и, войдя в круг из повозок, протянул оружие охранникам. Опустил руки. Ренфилд сделал то же самое. Постепенно напряжение в лагере спало и разговоры возобновились. Наемник подвел новоприбывших к котелку и налил густой каши в две деревянные миски.

– Меня зовут Лиам. Отвечаю за охрану этих торговцев. Это Диган, заказчик, он тут за старшего. Вот мои парни: Пакстон, Галь, что с бельмом на глазу, Камус, Осьмин. Рады приветствовать. Вы-то откуда, геноззэ? Доспехи на вас – что надо, удивлен, что не верхом.

– Пренеприятнейший случай. – Рейнер начал врать. – Мы были верхом, но наткнулись на вольферов. Представляете, целая стая. Лошади понесли и скинули нас. Хорошо еще, что большинство хищников погнались за скакунами, и лишь несколько решили поесть человечины. На нас с племянником пришлось четверо особей, и тут вовремя подоспел патруль столицы, увидевший нас издалека. Одном словом – повезло.

– Да уж, не завидую я вам, геноззэ, не завидую. А из какого вы города? Из Рунбронда? Может, Эгте?

– Мы из Вестзайна.

Лицо Лиама вытянулось, и он многозначительно хмыкнул:

– Далековато же вы забрели. От северной гавани к самой столице. Что же вас двоих сюда потянуло? В окрестностях Кронфеста спокойнее, чем в большинстве мест Гроссгриндии, а наемнику это совсем не на руку.

– Вообще-то мы как раз ездили в Кронфест за этими доспехами. Они же совсем новые, взгляни. Вот, направляемся обратно, решили сделать крюк через Эгте, повидать старого приятеля. Кто же знал, что мы наткнемся на этих лохматых тварей вольферов.

– Вольферы, говорите? – со стороны костра послышался высокий голос, больше похожий на поросячий визг, и барон увидел, что к его с Лиамом беседе присоединился пузатый плешивый хозяин каравана Диган. – Этого только не хватало. Я рассчитывал, что тут бродят только небольшие шайки бандитов, и парни Лиама отпугнут их одним видом, но вольферы… Сколько их было?

Рейнер сразу понял опасения торговца и продолжил вести свою игру. Перспектива присоединиться к каравану ему понравилась.

– Стая была довольно большой, герр Диган, почти двадцать голов.

– Матерь-Древо, помоги нам! – взвизгнул Диган. – Нас всех могут сожрать еще до рассвета! Если эти животные ушли с фронта, значит, их оттуда прогнали, а еще это значит, что они очень голодны и свирепы! Я удивлен, что они забрались так далеко! Подумать только! Стая вольферов! Прямо рядом с главным торговым маршрутом!

На несколько мгновений Диган замолчал, упер руки в бока, а потом обратился к барону:

– Рагнар, так?

– Рей.

– Вам повезло, Рей: мой караван как раз направляется в Эгте. Я могу взять вас с собой, обеспечить вам транспорт, пропитание, ночлег в повозках и место у моего огня, если решитесь сопроводить нас. Если нападут вольферы или бандиты – спасение моего товара будет для вас заботой в той же мере, что и для Лиама.

Лорд довольно хмыкнул – возможность ехать с караваном у него в кармане, но надо додавить.

– Обычно я еще получаю за это деньги, и весьма неплохие, герр Диган.

– Хорошо-хорошо, сколько вы хотите? Учтите, что вы беретесь не за целый маршрут, поэтому на большую сумму не надейтесь.

– Лиам, сколько вы получаете за эту сделку?

– Пять гольденов на всех, – пожал плечами наемник.

– Всего-то? Ну хорошо, мы с моим другом Реном скинем пару шри и возьмем по восемнадцать на брата.

– Шестнадцать шри.

– Семнадцать.

– По рукам.

Разумеется, мешок с деньгами, лежащий в походной суме Рейнера, стоил пару таких караванов, но ради маскировки стоило изобразить из себя скрягу и побороться за смехотворную монету. У Ренфилда, наоборот, глаза загорелись алчным пламенем. Для него семнадцать шри за несколько дней – довольно много, а если не нужно рисковать с перспективой оказаться в петле, тем более.

Спутники наелись каши, и барон спросил у Лиама, когда в его ганзе им нужно стоять часовыми. Тот ответил, что на ночь уже все распланировали, и новоприбывшим стоит пойти отдыхать, особенно после встречи с вольферами:

– Видок у тебя неважный, геноззэ. Ты, видно, не спал около трех дней. Отлежитесь сегодня, там посмотрим.

Стоило Рейнеру лечь на соломенную лежанку, как усталость навалилась на него непреодолимым грузом. Рей закрыл глаза и тут же уснул, в отличие от Ренфилда. Парень еще долго убаюкивал раненую руку. Кровь остановилась, но острая боль не переставала грызть кости. Он еще некоторое время ворочался, но был так измотан, что все равно закрыл глаза и погрузился в кошмары, мучившие его которую ночь.

В лагере царило спокойствие, насколько это возможно для торгового выезда. Народ постепенно укладывался, и скоро у костра образовался круг из спальных мешков. Люди отдыхали, ведь их охранял Лиам. Командир наемников приказал выставить несколько шумных ловушек со стороны леса на случай приближения вольферов, о которых рассказал Рейнер, оставил двух человек следить за обстановкой, но сам спать не пошел. Он подкрался к фургону, в котором отдыхали гости, и прислушался. По его опыту, подобным путникам не всегда можно доверять: иногда они оказывались разведчиками или двойными агентами, засланными, чтобы при нападении основных сил банды разрушить защитный строй изнутри. Но, видимо, не в этот раз. Из крытой кибитки раздавались громкий храп и нервозный скрип зубов. Засланец или шпион не спал бы так крепко. Лиам медленно и осторожно приоткрыл занавес и одним глазом заглянул вовнутрь. Оба пришельца спали, или, по крайней мере, искусно притворялись.

Повозка, в которой улеглись Рейнер и Ренфилд, единственная была пустой. Она не принадлежала торговой компании, в ней Лиам вез раненых товарищей, если появлялась необходимость, немного запасного оружия и провизии. Остальные телеги были полны груза: мешки, ящики, тюки и сумы. Лиам влез на соседний воз, улегся на гору зерна, сложил руки на животе и довольно долго просто лежал и слушал, рассматривая созвездия. Он ожидал. Чего угодно: сигнала бандитам снаружи, шепота, мол, вставай, пора, какой-то возни. Любого знака, подтверждающего ненадежность этих ребят. Лиам все ждал и ждал, пока не решил, что лучше и ему самому поспать. Шепнув одному из своих прислушиваться к храпу Рея, он отправился на боковую.

С восходом солнца лагерь снова оживился. В затухающий костер подбросили дров, всем раздали утренний паек, собрали спальники и готовились выдвинуться в путь.

Когда Рейнер открыл глаза, он сначала не смог встать. Усталость налила тяжестью руки и ноги, спину ломило, глазные яблоки болели, а на голову будто надели несколько шлемов, так она казалась тяжела. Утренняя прохлада ящеркой пробежала по спине, и Северин коротко вздрогнул. Он толкнул кулаком Ренфилда – подъем.

Парень невнятно замычал, но барон, хотя сейчас он для всех был наемником Реем, не обратил на это никакого внимания. Он вылез из повозки, намочив сапоги росой, и, сделав несколько разминочных упражнений, потянулся, чтобы поскорее проснуться.

Утренний воздух был свеж и влажен. Легкий туман создавал ощущение нереальности.

– Как спал, геноззэ? – послышался знакомый голос Лиама, и командир ганзы вышел к Рею, держа в руках две глиняных чаши. – Вот, выпей. Это бульон из лесной крикуньи. Пристрелил прям с утра. Пернатая биста разоралась среди ночи, я как следует отомстил. Нам некогда разъедаться, так что сейчас быстро перекусим, а в дороге полакомимся остатками ужина.

Несколько пебелей, смеясь, мочились в костер, с которого повар снял быстро опустевший котелок: крикуний бульон и правда оказался вкусным. Рейнер вскочил на козлы к Лиаму, тот щелкнул поводьями, крикнув кобыле «хайди-ха», и гусеница из телег продолжила путешествие.

Дорога, ведущая в Эгте, была широкой и протоптанной: то был один из самых популярных торговых маршрутов у компаний среднего и низшего классов. В основном возили продукты питания, стройматериалы, дрова или сырье для ремесленников, но патрули все еще попадались, поэтому разбойники относительно редко промышляли в этих местах. Разве что восточнее, в лесу Фирстенцвайг, который еще предстояло преодолеть, следовало ждать нападений, в отличие от более северных дорог, где возили кронфестскую соль и драгоценности, а охрана у предпринимателей была серьезнее.

Лиам отдал поводья Рею, а сам вытащил торбу из повозки, где все еще спал Рен. Нашел немного черного хлеба, разломил пополам и дал гостю.

– Послушайте, герр, а что у вас за говор, разрешите узнать? Мы вроде как оба говорим на артенге, но некоторые слова я не совсем понимаю.

Лиам, жуя сухой ком хлеба, отпил вина из бурдюка и передал питье Рею.

– Во-первых, геноззэ, давай на «ты». Мы одного цеха, одного ремесла люди. И во-вторых, я с восточного берега Гроссгриндии.

– Но к востоку от нас Брейтфельдер и Альянс!

– Ну и что?

– А как же «Стальной поход» короля? Фестунг и Брейтфельдер сейчас в состоянии войны.

– А то я не видал. Чем ближе к фронту, тем больше висяков на деревьях и вольферов на полях сражений. Тут трудно не заметить. Но я живу на западе уже почти десяток лет. Однажды просто забрел сюда с одной торговой компанией, да так и не вернулся назад. По большому счету, мне и возвращаться незачем. Гроссгриндия – моя родина, одна же земля.

– Тогда ясно, почему я не совсем понимаю твой диалект. Что значит «геноззэ»?

– Это… э… Кажется, по-вашему «товарищ» или, скорее, «напарник». Объединяющее понятие.

– Понял, а «биста»? Ты так назвал птицу.

– Червь. Оскорбительное название животного.

Некоторое время молча ехали, жуя хлеб и запивая его вином. Повозки следовали друг за другом ровным строем. Двое наемников, Пакстон и Галь, следовали верхом позади. Еще двое, Камус и Осьмин, шли по бокам. Впереди на крытой телеге вел караван Лиам.

– Чем ты раньше занимался, Лиам? – продолжил разговор дворянин.

– Ну ты и спросил, геноззе. Мой отец был лесорубом. Рубил деревья, сплавлял бревна по реке, снова рубил. Благородное дело, я скажу, вырубка, требующее набожности и терпения. Сначала я просто помогал бате в обработке древесины, потом сам начал махать топором. Потом то, се, как-то убрался с лесопилки.

– Всегда было интересно, как лесорубы уживаются с Матерь-Древом. Ведь деревья, как утверждают священники, это наши предки после смерти. – Рейнер сделал еще глоток. – Вы правда читаете молитвы перед работой?

– Конечно. Как же без молитвы? – кивнул Лиам в ответ. – Лесозаготовка есть дар святой Мидры людям, сыновьям своим. И к дару этому следует относиться с почтением. Не следует рубить слишком много, сжигать лес или губить его, ведь каждая веточка – часть Матерь-Древа и всех нас. Вот мои товарищи в большинстве своем – рыбаки. Кроме Галя – он травник. И Осьмин – он из охотников. Пакстон и Камус, как я уже сказал, рыбаки. Раньше с нами были еще двое, но… В общем, теперь уж нет.

Лиам замолк.

Местность становилась все лесистее. Поля, окружавшие Кронфест, сменялись чащами хвойных гигантов, до которых еще не добрался топор дровосека. Из-за деревьев изредка кричали фазаны и лесные крикуньи или, как их называют пебели, лесные бабы. Туман вдруг рассеялся, и взору открылась вытоптанная дорога до самого горизонта. По правую сторону от вытоптанного пути колыхался на нежном ветерке картофель, а слева убранное поле ржи напоминало, что уже наступила осень, но сегодня было теплее, чем последние несколько дней, и это не могло не радовать. Солнце поднималось все выше, обливая мягкие кучевые облака золотой краской рассвета. Небесные фигуры мерно двигались вперед, будто бы сопровождая путешественников.

Ренфилд проснулся, и первое, что он почувствовал, была ноющая боль. Рука все еще давала о себе знать, но уже не так, как вчера. Терпимо.

– Ты пропустил завтрак, геноззэ, – насмешливо гоготнул Лиам. – Ты же так всю жизнь проспишь!

Рен не обратил на замечание никакого внимания, он не привык слушать советы, как себя вести и что делать, разве что от Хульфа. Парень полез в сумку Рейнера, вытащил оттуда кусочек сушеного мяса и принялся мять его в зубах, наслаждаясь соленым вкусом.

Слева послышался цокот копыт, и из-за крыши кибитки показался Пакстон.

– Ли, поменял бы ты нас с Галем.

– Да, хорошо. Как раз новоприбывшие проснулись. Готовьтесь отрабатывать, парни. Ну-ка, в седла!

Пакстон остановил лошадь, спешился и уступил место Рею, который уже спрыгнул на ходу с повозки, захватив с собой суму с вещами. Рен тоже вылез наружу и тут же получил в распоряжение лошадь подоспевшего Галя. Наемники, не смыкавшие глаз всю ночь, все так же, без остановок, забрались в транспорт и улеглись.

– Держитесь позади, геноззэ, и поглядывайте! – крикнул Лиам и пропал за краем крыши.

Рейнер подтянул стремена и немного ослабил лошади уздечку, чтобы животное не махало головой в недовольстве. Барон ждал, когда караван проедет, чтобы занять позицию, но заметил, что Ренфилд мешкает.

– Ну, влазь. В чем дело, парень?

– Дядь, я никогда раньше не ездил на лошади, – развел руками молодой человек.

– Как это? Тебе сколько, шестнадцать? И ты ни разу не был в седле?

– А откуда у меня лошадь? Да еще и в городе. Я обычно, того, своим ходом.

– Ладно. – Рейнер спешился, взял своего скакуна под уздцы и, дважды щелкнув языком, повел за собой. – Смотри, парень, встань по левый бок от кобылы. Хватаешься за заднюю и переднюю луки, хорошо, теперь вставляй ногу в стремя, но смотри, не глубоко, а то сапог застрянет. Да не правую, балбес, левую ногу! Как ты будешь влезать? Так, хорошо. А теперь отталкивайся свободной ногой от земли, и, подтягиваясь руками, садись в седло.

Ренфилд несколько раз быстро вдохнул-выдохнул, попрыгал на правой ноге и уже собирался выполнить трюк, но тут лошадь нервно дернула задней ногой, заржала и подпрыгнула, отбросив парнишку, как соломенную куклу. Поднялось облако пыли. Торговцы в крайних повозках, проезжающих мимо, засмеялись: «Вот это защитники у нас!» На лице Ренфилда отразились стыд, обида и злость одновременно.

Рейнер не стал смеяться или критиковать. Он медленно поднес правую руку к носу лошади и заботливо, плавно погладил вдоль морды. Животное успокоилось, зашевелило ушами.

– С лошадьми, парень, нужно спокойствие. Они довольно пугливые, так что сначала дай ей понять, что ты не враг и не укусишь ее за бок.

Барон провел рукой от морды к шее ездового животного, погладил ладонью по спине и по гриве.

– Давай еще раз. Держись руками, левую ногу в стремя. И-и раз.

Ренфилд, пыхтя, водрузил свое утяжеленное кожаными доспехами тело на спину скакуна. Лошадь неуверенно затопталась под новым пассажиром.

– Молодец, парень! Теперь держи узду. Слегка натяни ее, чтобы лошадь поняла, что тут ты руководишь, и не шла, куда ей вздумается. Стой, не так сильно! В конце концов, она и сбросить может. Ты для нее – как для тебя кошка. Во-о-о-т. А теперь мягко ударь ее ногами по бокам.

Лошадь пошла.

– Если повезет и на нас не нападут, поездка выдастся спокойной. Смотри, не выпадай, сожми ноги покрепче. Почувствуешь, что лошадь понесла – первым делом вынимай ноги из стремян, а то, если упадешь и нога застрянет – будешь волочиться под копытами. Затопчет и не заметит.

Рейнер задумался. Точно так же он учил ездить на лошади своего сына Эдгара. Когда Рейнер впервые посадил его на коня, животное взбаламутилось и рвануло вперед, уронив мальчишку в траву, но Северин младший не заплакал. Он молча встал, отряхнулся и сказал, что хочет попробовать еще раз. Рейнер вспомнил то чувство гордости, которое он испытал к вечеру, когда Эдгар сам проскакал на коне вокруг Хохмауэра. Сын рос настоящим воином: сильным, храбрым, уверенным.

Рейнер вздохнул. Он достал серебряный медальон и открыл его. Изображение Берты все так же смотрело на него нежно и ласково. Она уже не оставит Рейнера, своего горячо любимого мужа. Она никуда не уйдет с этой картинки и не попадет в беду. Она всегда будет у его сердца.

Крышечка амулета захлопнулась. Рей нахмурился и подстегнул лошадь.

Агент Джоза и младший агент Эдван, как и решили, скакали на юг. Топот и ржание дюжины лошадей были слышны далеко, а пыль от копыт поднималась до небес. Джоза во главе колонны, Эдван чуть левее от него, остальные двумя рядами позади. Ветер обдувал шлемы всадников, развивал плащи. Несколько пебелей, оказавшихся на пути грозного войска, в страхе отошли в стороны, опасаясь попасться под горячую руку.

Довольно скоро вдали по левому флангу показались домишки и несколько вертикальных полосок кострового дыма. Джоза жестом приказал группе повернуть, и всадники направились в деревню.

На подъезде, миновав табличку «Осиновая», они обратили внимание, что вокруг ни души. Даже старики, которые не могли работать в поле, а обычно сидели возле хат и курили трубки, куда-то пропали. Прислушавшись, Джоза услышал чей-то голос и повел воинов меж домов по грязи, лужам и человеческим отходам. Проехав чуть дальше, рыцари наконец-то различили речь, доносящуюся из центра деревни. Миновав еще тройку домов, Джоза сквозь забрало увидел площадь, полную люда, перед которым на импровизированной трибуне, активно жестикулируя, выступал священнослужитель в белой рясе и с круглым белым шапероном на голове.

– Внемлите же, о дети мои! Кто виновен во всех напастях наших? Вы ли, народ честный? Может, мужики наши тунеядствуют да обжираются?

– Нет! Упаси, Матерь! Неповинны мы! – отвечали священнику несколько мужиков, тряся шапками.

– Али бабы наши мужьям не верны? Может, они подношения не приносят?

– Приносим! Помилуй! Век своему верна, век! – отвечали бабы, падая наземь и роняя слезы.

Священник театрально пожал плечами, развел руками и состроил негодующую физиономию.

– Так за что же Матерь-Древо лишает урожая деревню нашу? За что скот наш валит? За что детишек наших забирает? – Святой отец в прошении сложил руки и активно потряс ими, требуя от слушателей ответа. По толпе прокатилась волна воя. – А я вам скажу, дети мои, что губит нас! Ведьма, что в лесу прячется! Та, что детей наших забирает в бор темный, чтобы потроха их на микстурки свои древопротивные пустить, кости их в котле сварить, уши их в сундук схоронить! А вы, грешные, к ней за помощью ходили, куриц, хлеб да прочее добро свое носили! Вот ты, Занна, пошто к ней ходила? Не у тебя ли дитятко пропало давеча?

Женщина, стоящая прямо перед трибуной, не смогла выдавить из себя ни слова и, давясь истерическими всхлипами, закивала.

– Знай же, дура, что ведьма та Хеля твоего растерзала, ручки-ножки поотрывала. – Священник жестами показал, как ведьма отрывала конечности у ребенка, будто рвал хлеб. – А ты к ней в лес пошла, за снадобьем от хвори. Пусть вам всем это будет уроком! Кто к ведьме в лес за помощью ходит, проклятие с собой в дом приносит!

Зрители закричали и забились в праведной истерике с новой силой.

– Гнать ее! Гнать в шею! – закончил священник и слез с трибуны, видимо заметив Джозу и Эдвана.

У священника были длинные усы, квадратная серая борода длиной в ладонь и сухое круглое лицо. Из-под густых мохнатых бровей выглядывали большие, пронизывающие собеседника глаза. Мужчина был не очень высокого роста, но держался прямо и величественно, слегка задирая нос. Подойдя к агентам, он вдруг остановился и обескураженно прищурился.

– Прошу меня простить, герр, обознался, – сказал он. – Я надеялся, мои праведные воины вернулись.

Перед тем как что-нибудь ответить, Джоза откинул плащ, и на его груди показался знак КОРШ.

– Агент Джоза, – представился рыцарь. – Я здесь по делу беглого шпиона. Мне нужно поговорить со старостой деревни.

– Он стоит перед вами. – Старик в рясе еще больше выпятил грудь. – Слуга Матерь-Древа, староста деревни и спаситель рода людского, священнослужитель Баллард к вашим услугам.

«Про спасителя – это он маху дал», – посмеялся про себя Джоза.

– Однако лучше нам поговорить в не столь людном месте. Прошу за мной, герр агент.

С этими словами Баллард твердой походкой направился к единственному двухэтажному дому в селении, не обращая внимания на тянущих к нему руки пебелей. Джоза и Эдван отправились следом. Выставив своих людей вокруг двухэтажного дома, который оказался ратушей, агенты вошли в хорошо освещенное помещение и закрыли за собой дверь.

Дом священника был чист и уютен. У левой стены комнаты стоял стол с мисками. Две девицы в длинных коттах рубили возле стола кусочки курицы, овощей, зелень и складывали в горшок. Над столом висели тушки зайцев и лесных баб. Большая, хорошая, но довольно старая печь источала жар, от которого по лысой голове Джозы моментально побежали капли пота. Еще в комнате стояли шкафы с кухонной утварью, горшки, корзины и прочие нужные в хозяйстве вещи. Справа Эдван заметил лестницу на второй этаж, но Баллард быстро прогнал баб-поварих и сел на плетеную скамью у самой печи.

– Милая у вас деревня, святой отец, – кивнул Джоза. – Народ чтит конфессию, ее представителя, это хорошо. У вас тут порядок.

Баллард махнул на Джозу рукой так, будто перед ним стоял не королевский уполномоченный, а какой-то пастух. Его манера общения сменилась, как только троица скрылась от людских глаз.

– Не утруждайте себя лестью, герр агент. Эти люди – хуже роя мух. Только мешают да жужжат. Ладно бы это, справиться кое-как можно, так у нас еще и ведьма объявилась. Смутьянка, еретичка! Вы же по ее душу пришли? Видать, самому королю не по нраву ее деяния…

Джоза прокашлялся, чтобы прервать Балларда, и вытащил из поясной сумы свиток пергамента. Развернув его, командир отряда показал собеседнику портрет человека с резкими чертами лица, закрученными усами и прямым носом.

– Этот человек разыскивается за государственную измену. Бывший барон Рейнер Северин. В бегах два дня. По полученным сведениям прошлой ночью покинул Кронфест вместе с молодым человеком, неким Ренфилдом. Я отвечаю за их поимку. Мне нужно знать, были ли они тут в последнее время. Если не можете сказать точно, доложите о появлении любых неизвестных или подозрительных личностей.

Священник задумался. Он почесал бороду, и в его глазах промелькнуло коварство.

– Я не слежу за всеми приблудышами, герр агент. Это не входит в мои обязанности старейшины и священника. О таких вещах вам лучше поспрашивать на базаре, у баб.

Джоза проглотил первую порцию грубости, как он обычно это делал, но дал собеседнику еще один шанс и промочал.

– Однако моя память могла бы и освежиться, не будь у меня столько дел. Возможно, если бы кто-то избавил меня от ведьмы, то и забот стало бы меньше… Вы понимаете, о чем я, герр рыцарь?

Агент не ответил. Он ждал продолжения, ждал повода. Баллард, в свою очередь, решил, что молчание – знак согласия. Он налил себе вина, уселся поудобнее, делано отпил несколько глотков и продолжил:

– Пару дней назад я отправил небольшой отряд своих знакомых ребят, которые умеют решать проблемы. Я думал, что хотя бы у их старшого Карвара достаточно ума, чтобы выследить грешницу и привести сюда, но парни задерживаются. Либо девчонка оказалась хитрее и мои люди все еще рыщут в лесу, либо с ними случилось что-то нехорошее. В любом случае народ ждет зрелища. Многие уже начинают подумывать, что ведьма – не есть корень зла, и мне нужно показать, какой ценой дается подобное грехопадение. Мне нужно принести ее в жертву порядку и послушанию, герр рыцарь. Разумеется, во благо всех этих несчастных, готовых сожрать и растоптать друг друга, если бросить их на произвол судьбы. И вы поможете мне сохранить мир. Это же ваша прямая обязанность, герр рыцарь! Отправляйтесь по дороге к югу от Осиновой. На лошади где-то треть дня пути. Ведьма живет там, в лесу. Я пытался узнать у местных конкретное расположение, но пока никто не проговорился. Хотя, я думаю, если вы подождете несколько дней, пока изменники проголодаются, мы что-нибудь узнаем. И да, если встретите моих ребят, скажите, что вы от Балларда. А теперь ступайте, миленький мой. Матерь-Древо любит вас!

Шанс использован.

Джоза сделал резкий шаг вперед, схватил священника за шиворот и сильной рукой швырнул на пол. Вино из кубка разлилось по полу. Баллард закряхтел и, не поднимаясь, повернулся к агенту:

– Ирод, червячина! Ты пошто святого отца за платье таскаешь! Отлучу!

Джоза ударил приподнявшегося было Балларда коленом в нос. Лицо агента не выражало ничего и от этого казалось еще страшнее.

– Ничего, я знаком с его святейшеством. Думаю, он простит мой грех. А теперь слушай. Объясняю доходчиво, один-единственный раз: я тебе не мужик со двора и не баба с кухни, я – королевский уполномоченный, я действую от имени его величества и привык, чтобы со мной считались, делились информацией и всячески сотрудничали. Отказывая мне в помощи или скрывая преступника, вы противитесь приказу короля, а значит, я имею право обвинить вас в измене и казнить на месте. Далеко не каждому в Фестунге дано такое право, но к вашему несчастью, я один из таких. Сейчас ты на волосок от смерти.

Джоза выпрямился:

– Спрошу еще раз. Был ли тут Рейнер Северин?

Баллард, державшийся одной рукой за разбитую губу, а другой упиравшийся в пол, приподнялся и покачал головой.

– Кто может об этом знать? Не бабы на рынке, конкретнее.

– Все путешественники заходят в таверну «Осиновый пень» за три дома отсюда, милостивый господин. Зайдите туда, ее хозяин все вам расскажет, милостивый господин.

– Хорошо. До свидания, герр староста.

– Всего вам наилучшего, милостивый господин. – Священник, и без того стоявший на четвереньках, поклонился уходящим агентам и снова лег на пол, едва они вышли.

Выбежавшие из-за угла бабы-поварихи с платками хотели помочь Балларду вытереть кровь, но он отогнал их.

Джоза и Эдван тем временем направились к «Осиновому пню». Небольшая хата с соломенной крышей, тремя окнами без ставен и засохшими лужами блевоты вокруг. В такое время посетителей не было, и хозяин таверны, мурлыча себе под нос, готовил кушанья для вечерних гостей. Джоза подошел к стойке и собирался заговорить, как вдруг Эдван шепнул ему:

– Ваше благородие, может, я лучше снаружи похожу? Люди сейчас на базаре или на работы собираются, вдруг что услышу.

Помедлив немного, Джоза кивнул младшему агенту. Да, вот что нравилось ему в его подчиненных. Они думали сами, проявляли инициативу, участвовали в работе, а не просто ходили рядом, как ручные хаунды.

Эдван вышел. Велев десятке конников остаться возле таверны, он решил сделать то, что сказал священник – послушать баб с базара. Обычно человек заносчивый плохо держит язык за зубами и выдает самые элементарные вещи. Иногда этим стоит воспользоваться.

Обойдя деревню, он понял, что никакого базара в деревушке и вовсе нет, только пара десятков домов. Но он не расстроился: «бабы» – лишь нарицательное название болтливых людей. Он пошел дальше и успел заметить несколько важных вещей. Прибыл воз картофеля с полей. Видимо, большинство жителей еще собирали урожай. Действительно, основную массу зрителей при выступлении священника составляли бабы, дети и несколько стариков. Все заняты делом: готовят, стирают, дубят. Если бы Эдвана, как в академии КОРШ, спросили, насколько велик шанс найти информацию в таком населенном пункте, он бы ответил «крайне низок», и был бы прав: людям просто неоткуда было узнавать новости, и тут уж вся надежда на Джозу.

Когда Эдван вернулся к таверне, он увидел, что командир уже ждет его снаружи.

– Как успехи? – спросил Джоза.

– Плохо, ваше благородие. Здесь нет движения. Нет постоянного потока слухов и новостей. Я бы сказал, ловить нечего.

– Хорошо, продолжаем путь. По коням!

Лошадей развернули и направили по тому же пути, каким пришли, сначала рысью. Колонна еще не успела набрать скорость, когда мимо Эдвана на телеге с одной лошадью проехали два пебеля:

– …Ну, а этот, с усами, как у кота моего, и говорит, мол, лошадь есть?

Как только эти слова донеслись до уха Эдвана, парень, не думая, развернул скакуна и направился вслед за повозкой. Джоза заметил, что его подчиненный вышел из строя, но не разозлился: если уж Эдван позволяет себе такое, значит, дело важное.

Эдван перешел на голоп, быстро перегнал повозку и остановился прямо перед ней, преградив путь. Мужики засвистели, натянули поводья, но, увидев, что перед ними молодой рыцарь, промолчали.

– Эй, добрый человек! Что ты только что говорил? Про мужика с усами?

– Ну говорил, господин рыцарь, говорил.

– У мужика-то усы были вот такие? – Младший агент вытащил свиток пергамента и показал портрет вознице. Тот пригляделся.

– Он это, как сейчас передо мной стоит, господин рыцарь. Только я сперва решил, что это наемник какой, потому как одет он был в доспехи из кожи. С мечом на поясе. Марту мою, лошадь вот енту, все требовал. Пришлось дать.

– Куда направляется, не сказал?

– Да, говорят, он бегал да про лекаря выспрашивал, вот ему Хелмут и рассказал про травницу. В лесу живет, многих вылечила.

Эдван обернулся на Осиновую.

– Так, а где эта травница живет?

– Так на развилке, господин, в лесу. Вы по этой дороге езжайте да вдоль деревьев путь держите, а как до развилки доедете, так в лес заходите, найдете. На опушке она.

Эдван сунул руку в карман и бросил мужику десять пенсов. Потом всадник вернулся к голове строя.

– Ваше благородие, разрешите доложить. След найден. Боюсь, нам все-таки придется навестить эту ведьму из леса.

Конный отряд шел рысью вдоль высоких елей. Солнце утратило дневную нежную теплоту и теперь медленно съезжало к западу. Отряд весь день провел в разъездах. Несколько раз кавалеристы останавливались, чтобы осмотреть местность, кажущуюся наиболее удобной для установки потенциального лагеря, но каждый раз ошибались. Если на пути им встречались телеги или другие всадники, Джоза быстро и ненавязчиво опрашивал их. Иногда показывал герб «коршунов», иногда прятал его под плащом, меняя подход, но все они либо не знали, где искать «целительницу», «травницу» и «ведьму» в одном лице, либо попросту не хотели выдавать ее. Так закончился первый день преследования.

Когда Джоза лег на меховой спальник и положил руки под голову, он первым делом подумал: как жаль, что Рейнер ускользнул из города! Если бы агент приложил чуть больше усилий, преступник был бы уже в руках правосудия. Обошлось бы без всей этой волокиты с поиском травниц, до которых лично Джозе не было никакого дела. Не надо было бы разворачивать масштабный для подобных случаев сбор, рассылать людей по всей округе. В военное время, прости, Матерь! С другой стороны, подобная вылазка казалась интереснее обычной рутины, когда поимка преступника не выходила за периметр города с перекрытыми воротами. Реже удавалось «поймать преступника за руку», обычно принц Манаэль сам решал, кто предатель, а кто нет.

Джоза вздохнул полной грудью, потер лысую голову ладонью и вспомнил, о чем ему рассказывал его святейшество Весьян Эр’ваннес. Он говорил о видении. Огромные руки поднимают замок? Что это, гигант? Может, такова метафора «большой беды»? Или, может, это рассказ о чьей-то алчности, мол, руки загребущие? Что за вздор! И при чем тут семья Северинов? Надо подумать.

Джоза не любил, когда конечности разваливались во сне в разные стороны, поэтому он лег на бок, скрестил руки на груди и заставил себя поскорее уснуть. Для него прошло лишь несколько мгновений, когда Эдван нарушил покой командира.

– Ваше благородие, есть след.

Уже на полном ходу, перекрикивая стук копыт, Эдван рассказывал:

– Я проснулся немного раньше остальных и вышел на дорогу, подальше от нашего лагеря. Там мне встретился человек. Он шел пешком, один. Не знаю, что этот умник забыл в столь ранний час, но мне удалось завязать с пебелем разговор. Я притворился больным странником и спросил, есть ли поблизости лекарь. Вот мужик и сказал, мол, езжай до перекрестка, в лесу живет «ента травница, шо чудеса творыт». Так что мы на верном пути, ваше, благородие.

– Молодец, Эдван! Ай да коршун войны!

Дюжина подвалила к перекрестку довольно скоро. Джоза спешился:

– Рассредоточиться! Приготовиться к скрытному окружению! Маневр выполнять тихо и расчетливо, смотреть под ноги! У кого хоть ветка под сапогом хрустнет – три патруля вне очереди!

Десять солдат расторопно окружили лесной угол – одну из сторон перекрестка – и вошли в бор. Эдван и Джоза шли на расстоянии десяти шагов друг от друга, как и все участники операции. Пробирались тихо, почти неслышно, как вдруг один из солдат резко и неожиданно упал, затрещав ветками на всю округу. В следующее мгновение Джоза споткнулся о натянутую у самых корней деревьев веревку и тоже поднял шум.

– Червь, ловушки! Вперед, на перехват!

Дюжина воинов ринулась вперед. Некоторые падали, разрывая носами почву, кто-то успевал среагировать, один даже по колено провалился под землю. Деревья, деревья, деревья, и тут… крыша. Агент с мечом наголо заглянул в жилище, но землянка была пуста. Кострище, небольшая, неумело сложенная деревянная скамеечка. Джоза обошел дом и оглядел вторую половину поляны.

Шесть тел лежали во мху и траве. Двое совсем рядом с землянкой, оба на спинах, один «присел отдохнуть» возле дерева, правее от него распластались двое и один поодаль.

– Чисто, ваше благородие! Тут никого, – доложил Эдван и тоже увидел трупы. – А вот и наше святое воинство. Да, травница оказалась хитрее них.

– И что ж их, по-твоему, девчонка так покромсала? – позволил себе нотку сарказма Джоза.

– Никак нет, ваше благородие, но…

– Не называй меня «ваше благородие» во время операции. Зови по имени, сколько раз учить.

– Виноват, ваше… Джоза. Ни в кое случае не сама травница, но она могла позвать кого-нибудь на помощь.

– Или помощь сама пришла к ней. – Командир отряда встал на колено рядом с одним из павших воинов, самым крупным, облаченным в дорогой ламеллярный доспех. – Так, посмотрим…

Тело мужчины лет тридцати пяти было белым, с едва проступающими трупными пятнами. Глаза открыты, рот искажен гримасой ужаса и боли.

– Он не ожидал гибели. Его прикончили внезапно, – сказал Джоза.

Эдван стоял позади и молча наблюдал за работой командира.

Заметно выделялась рана на шее мертвеца. Чистый удар, лезвие оружия перерезало сонную артерию, и вскоре мужчина умер от обильной кровопотери. По шее вниз шла засохшая дорожка крови.

– Удар был невероятно точен, – снова сказал вслух Джоза. Кроме того, били мечом, выпадом. Я бы сказал, что работал мастер.

Агент переместился к следующему трупу, который лежал правее в двух шагах от первого. Тоже в лемеллярных доспехах, но не слишком блестящих. У этого воина на лице тоже застыл испуг. Бледный мужчина лет двадцати пяти скалил нижние зубы, правая рука держалась за шею. Джоза осмотрел рану. Плечевая, ременная и поднимающая лопатку мышцы, а также наружная яремная вена были перерублены, кости повреждены.

– Второй удар явно базировался на силе, а не на хирургической точности, как первый, но все равно достиг цели.

– Вы прекрасно владеете техникой препарирования, ваше благородие. То есть Джоза.

– Спасибо, я читал записи Кротеона Алкменского, когда учился. Тебе тоже не мешало бы. Напомни мне дать тебе материалы, когда вернемся. И остальным тоже.

– Слушаюсь.

Джоза осмотрел оставшиеся четыре тела, но уже не так внимательно, побродил по округе, рыская зорким взглядом по земле, отыскивая следы и восстанавливая картину произошедшего. Эдван тоже принялся рассматривать отпечатки ног на мягкой лесной почве. В конце концов капитан подозвал подчиненного и спросил:

– Ну, что думаешь?

– Трудно сказать. Я вижу так. Человек с мечом стоял тут, возле землянки. Следы напротив свидетельствуют о том, что тут находился еще кто-то. Кто-то, легче него почти в два раза. Я бы сказал, женщина.

– Хорошо, дальше.

– Потом явились вот эти неудачливые товарищи. Они не сражались здесь до своей смерти, похоже, занимали позиции в окружении. Это была операция по захвату.

– Ладно, что дальше?

– Ну… – Тут Эдван запнулся, пытаясь подобрать слова.

– Чего ты молчишь как рыба? Давай, выкладывай.

– Червь. В общем… эти двое вышли вперед, и…

– …один мужик с мечом развалил шестерых бугаев в пластинах.

Эдван покачал головой и растерянно развел руками:

– Так точно… Но, герр капитан… Это…

– Невозможно?

Эдван опять не смог договорить.

– Согласен, звучит неправдоподобно, – продолжил говорить командир. – Однако посмотри на расположение тел. Кроме этих двоих, все лежат врозь. По сути, он не сражался с шестерыми одновременно, лишь одержал шесть побед подряд, а это более чем вероятно.

– Может, у него диковина? Не знаю… атакующего типа? «Молния» или «компаньон», как у того бандита, Красного?

– Не думаю. – Джоза покачал головой. – Я несколько раз прочел его досье перед выездом. Он не любит диковины. Я бы даже сказал, ненавидит. Судя по всему, у него произошла какая-то история, связанная с диковинами, о которой мы не знаем. Так что тут без вариантов: идеально отточенное мастерство и никакого мошенничества.

Эдван снова покачал головой, но уже впечатлившись:

– Все равно трудно поверить. Но тогда не удивительно, что он путешествует один.

– А он и не один. – Капитан подвел Эдвана к небольшой вытоптанной области. – Погляди сюда. Эти следы принадлежат одному и тому же человеку, но тут они глубокие, отчетливые, а тут… – Агент провел пальцем от землянки до деревянного стола с пятном крови. – Заметил?

– Да, этот человек будто бы стал легче. Он что-то нес.

– Или кого-то. – Джоза удовлетворенно указал на пятно крови на деревянном столе. – Он нес раненого, а потом, смотри, еще след – пострадавший ушел на своих двоих. У спутников разная обувь и вес. Знаешь, что я думаю? Корст не врал, когда сказал, что Рейнер и вор Быстроногий путешествуют вместе. Теперь никаких сомнений.

– Значит… Ищем дуэт?

– Все верно.

– Герр Джоза…

– Не говори «герр». Мы маскируемся, а не лясы точим.

– Джоза, так а что с травницей?

– А нам какое дело? Мы не ведьм ловим, а чудище пострашнее. Посмотри, шестерых покромсал! Что их, ведьма так разделала? Очень сомневаюсь! Выдвигаемся! Если они пешие – нагоним!

Глава 7

Грядет конец всему сущему: деревья падут в огненные расселины, вода испарится, а люди примутся грызться друг с другом за остатки припасов. В огне греха и первобытной злобы погибнет наш мир, и путь к спасению есть объединение рода людского перед червем и Великой бедою.

Его святейшество хауптъепископ святой отец Гансовской церкви Весьян Эр’ваннес

Рейнер уступил лошадь Камусу и снова взобрался на козлы к слепому на один глаз Галю, который вместо того чтобы спать, что-то мял в каменной ступке. Процесс сопровождался характерным приятным шуршанием, отзывающимся где-то в глубине ушных раковин. Когда Галь отряхивал пестик, он аккуратно, со знанием дела, постукивал им о край ступки, и емкость издавала глухой твердый звук.

Шел третий день совместного путешествия. Караван уже миновал несколько сел, округа преобразилась: поля сменились лесистой местностью, караван окружили сосны. Их колючие вершины, казалось, скребли серые неприветливые небеса, а под копытами и колесами хрустели иглы. То тут, то там слышались шелест, скрип, призрачные тени лесных обитателей заставляли оборачиваться, поэтому напряжение постепенно росло, но бодрый настрой все еще сохранялся на должном уровне.

Сначала Рейнер держался поближе к своему брату по несчастью. Они успели поговорить о том, почему каждый из них был вынужден покинуть Кронфест, рассказать, каков их жизненный путь, планы на будущее. Рейнер поведал о своем положении в обществе, звании, умениях и конфликте с недогосударем из столицы, а Ренфилд довольно скомканно рассказал о том, что он, по сути, просто обычный парень, живущий мелким воровством и редко, если подвернется дело, заказными кражами. Не сказать, чтобы Рейнер остался доволен спутником-авантюристом, но пока выбирать не приходилось. Кроме того, к своему удивлению, барон чувствовал, что он в ответе за младшего товарища с тех пор, как защитил его от убийцы в переулке. Северину даже хотелось, чтобы то спасение не прошло даром, парню еще жить и жить. Стыдясь признаться себе в излишней доброте и чувствительности, свойственной, скорее старикам, чем молодым людям, Рей в душе понимал, что беспокоится за Быстроногого.

Охранники каравана оказались довольно приветливыми людьми. Они больше напоминали Рейнеру выходцев из северных мореходных народов, любящих битвы, вольную жизнь и эль, нежели дисциплинированных и вымуштрованных артенгов Гроссгриндии. За пару дней опасливая обособленность прошла. Рей все еще не хотел выдать себя, но, убедившись, что Лиам и его люди ни о чем не подозревают, решил немного позаниматься необходимыми делами. Одолжив у того же Галя, единственного члена ганзы без бороды, лезвие цирюльника, он намочил лицо смесью оливкового масла и уксуса. Аккуратно скребя лезвием, сбрил свои залихватские усы, привлекающие излишнее внимание. В это время Галь закончил мять травы в ступке и протянул готовое зеленое пюре товарищу. Тот протер смесью лицо.

– Да, действительно, жжение пропадает. Что это за травы? – водя ладонью по лицу и горлу, спросил Рей.

– Ничего особенного: немного придорожных лепестков, ромашки, лопуха, измельченная кора ивы и кой-какие заморские травы. На мой взгляд, зря ты усы сбрил. Таких усов я много лет не видывал.

– А… – Рей без тени сомнения махнул рукой. – Если не брить, такие же вырастут. Еще будут у меня усы. Так хоть моложе выгляжу. А, Рен?

Ренфилд ехал на лошади слева от каравана и сначала даже не услышал, что Северин к нему обратился, но, заметив его лицо без щетины, выглядывающее из-за шатра повозки, показал большой палец.

– Да, определенно хорошее решение.

– Не могу представить тебя без усов, Рей! – крикнул с правого фланга Лиам. – Ты, наверное, помолодел лет на сто, геноззэ! Боюсь, что не узнаю тебя!

– Согласен, я тоже не мог представить себя без усов! – крикнул Рей в ответ. – Такие же носил мой отец Адлер, так что считай, что я нарушаю семейную традицию!

Рей посмеялся, облокотился на сиденье, потянулся и глубоко зевнул. Глаза заблестели. Несмотря на прохладную погоду, народ чувствовал себя довольно уютно. Ветер, что гнал облака над просекой, теребил капюшоны возниц и непрерывно дергал плащ Рейнера, словно заскучавший ребенок. Лорд вздохнул и сунул руку в карман. Вытащил серебряный овальный медальон и взглянул на маленькую картинку внутри. В сердце кольнула застарелая боль утраты и одиночества. Он скучал по Берте долгие годы, скучал каждый день, непрерывно и бессмысленно.

Неожиданно из-за поворота показался перекресток с дорогой на Ореншпиль, и внимание колонны привлек некий прямоугольный объект. Рей убрал медальон, присмотрелся, прищурился, чтобы лучше видеть, и разглядел перевернутую набок двухколесную повозку. Рядом с ней прямо на дороге валялись мешки и ящики. Поодаль лежала мертвая лошадь, а среди разбросанного товара белело бездыханное тело возницы.

Рейнер непроизвольно издал по-мужицки-требовательное «пррр» и натянул поводья. Караван встал.

Очевидно, не все заметили картину, открывшуюся впереди. Возницы недоуменно закрутили головами, кто-то недовольно поторопил колонну. Зацокали копыта, Лиам с правого фланга подъехал к Рейнеру и Галю:

– Что там случилось?

Северин указал пальцем на место крушения, и командир наемников безмолвно спрыгнул на твердую утоптанную землю. Рейнер взял в руку щит и тоже соскочил с козел.

– Перевернута? – спросил Лиам.

– Да, лучше сначала сходить проверить. Очень уж подозрительно.

– Понял, пошли вдвоем. Галь, без команды движение не начинать.

Лиам и Рей медленно двинулись вперед. Приблизившись к разбитой телеге, они остановились за тридцать шагов от нее. Оба держались за рукояти меча и топора.

Барон уже бывал в такой передряге. Опыт мгновенно подбросил ему воспоминание о перевозе провизии для ополчения пару десятков лет назад. Тогда он путешествовал с несколькими помощниками, многие из которых не выбрались. Это точно была засада.

Картинка показалась очень подозрительной. Почему труп лошади, утыканный стрелами, лежал в десятке шагов от воза? Не могла же животина так легко распрячься после ранения! И мешки с ящиками все еще лежали. Если это грабители, все должны были унести. Нет, все точно так же, как тогда, на войне: впереди препятствие, отвлекающее внимание и мешающее проезду, а сзади…

Рей скользнул взглядом по толстому ряду деревьев и выхватил одно из них.

– Ловушка, – шепнул он Лиаму.

– Что?

– Одно из деревьев подпилено. Оно упадет сразу за караваном, не давая отступить. Потом из засады выпрыгнет пара десятков молодцов и всех перережет. Нет, не подавай виду. Возвращаемся.

Они развернулись и медленно пошли назад. Барон прислушивался, пытаясь уловить хоть малейший шум, но ничего не происходило.

Лошади Камуса, Осьмина и Ренфилда нервно дергали ушами и переминались с ноги на ногу. Барон заметил, что Лиам положил руку на грудь, сделал пальцами фигуру в виде быка. Рей и Лиам уже были в десяти шагах от головной повозки, когда вдруг инстинкт Рея сработал сам собой. Он поднял щит, заслонил собой командира и тут же принял две стрелы.

– Эхма! Рви их!

Раздался крик десятка с половиной глоток. Как и предсказывал Рейнер, из-за деревьев выскочили разбойники. Лиам поднял руку вверх и сжал раскрытую ладонь в кулак. Тотчас все – Галь, проснувшийся Пакстон, Камус и Осьмин – натянули тетивы коротких луков и выпустили несколько стрел, потом сделали еще залп. Из восьми снарядов цели достигли шесть. Через мгновение Галь и Пакстон спрыгнули с повозки и встали рядом с Лиамом и Рейнером, а Камус и Осьмин разъехались по сторонам, чтобы обстреливать кучку бандитов по бокам.

На каждого из пеших бойцов пришлось по два противника. Наскочившие на Рея грабители выглядели дико и как-то сумасбродно. Один был в самодельном заячьем жилете, а второй и вовсе наполовину голый, зато махал топором яростнее сообщника и брызгал слюной так, будто каждое движение давалось с трудом. Рей отразил несколько ударов щитом, несколько раз ткнул полуголого бандита мечом в живот, но тот и виду не подал, будто не чувствовал боли. Наконец прилетевшая в висок стрела Камуса укротила ярость берсерка, и тот повалился в грязь. Со вторым бандитом Рей справился сам. Он молниеносно взмахнул мечом, отводя в сторону топор противника, и сделал несколько сильных ударов краем щита ему в лицо. Кровь кипела, хотелось действовать, как раньше, как тогда, когда он был молод и славен! Барон оценил ситуацию: Осьмин все еще справлялся, Галь тоже держался молодцом, а Пакстону оказалось труднее всех, ему досталось три противника. Но он не кричал о помощи, это было выше его достоинства. Не спрашивая, Рейнер отправился Пакстону на выручку. Один из грабителей развернулся и принял бой. Нанеся по щиту несколько рьяных ударов, он вдруг выпустил из рук не вовремя застрявшее оружие, получил пинок в голень, а затем лишился головы. Послышался крик боли: один из бандитов, самый мелкий, запрыгнул наемнику на спину и начал колоть жертву в шею коротким ножом. Бил быстро и коротко, удар за ударом. Следующая стрела избавила Северина от необходимости боя, и барон просто переступил через повалившееся тело. Он схватил мелкого разбойника, все еще тыкающего Пакстона, и замахнулся мечом, но рука опустилась. Это был ребенок. Чумазый, покрытый слоем лесной грязи мальчуган смотрел на Рейнера красными, дикими, как у животного, глазами. Он был одурманен.

Рейнер вспомнил…

– Ну, парень, ты чего это такой злой? Родного отца зарезать хочешь?

Рей отпустил Эдгара. Мальчик часто дышал, сжимая в руке тренировочный меч. Капли пота стекали по его маленькому прямому носу.

– Ты видел? Я почти достал тебя, отец! Еще чуть-чуть, и я бы ранил тебя в ногу!

Рейнер посмеялся.

– Нет, не ранил бы. Я видел, что ты потерял равновесие и не успел бы сделать выпад. Следи за ногами.

Мальчик снова перешел в атаку, и размахнувшись, оскалился, вкладывая в удар всю силу, какая была.

Острая боль в ноге привела Рейнера в чувство. Чумазый мальчишка-разбойник успел нанести удар, воспользовавшись промедлением противника. Северин отбросил его, но мальчишка тут же получил стрелу в сердце. Юный разбойник упал и сжался калачиком, словно гусеница.

Рейнер оглянулся. На его глазах Лиам ногой уперся в плечо бандиту, вынимая из него окровавленный топор. Враги кончились. Двое лучников в кустах, видимо, сбежали. Галь держался за кровоточащий глаз. В каком-то смысле ему повезло: нож противника повредил слепое яблоко. Пакстон погиб: то ли истек кровью, то ли захлебнулся ею.

– А где Рен? – вдруг спросил Лиам, и Рейнер понял, что его напарник действительно пропал. Барон позвал его, еще раз.

Ренфилд показался из-за деревьев, слегка пригибаясь, чтобы не задеть ветки, медленно подвел лошадь к каравану:

– Простите, что вот так вот свалил. Лошадь понесла, а я ее успокоил и назад.

Рей обернулся на Лиама и ганзу. Они промолчали, но на лицах читались немой укор, обида и даже призрение к Рену.

Тело Пакстона решено было не оставлять в бору, а положить на телегу, довезти и сжечь в ближайшем городе. Диган, все еще немного трясущийся после пережитого нападения, поторапливал наемников, желая поскорее убраться с лихого места.

Перед отъездом Рейнер решился проверить ящики и мешки у разбитой повозки-ловушки: набиты мусором, как и ожидал. Рей взобрался на козлы, щелкнул кнутом, и колонна продолжила движение. До Эгте оставалось почти пять дней пути.

Остальная часть дня прошла без столкновений, и к вечеру караван, как обычно, встал на стоянку. Повозки поставили кругом, посередине засветился лагерный костер. Достали котелок. Повар сварил очередную похлебку, а когда дрова превратились в горячие угли, приготовил мясо на вертеле.

Рейнер сидел на бревне и хлебал деревянной ложкой бульон, поглядывая на повязку на ноге. Лиам расположился по другую сторону костра. Галь отлеживался: у него был жар, сопровождавшийся полным бессилием. Командир наемников боялся в скором времени потерять еще одного человека.

Когда Ренфилд подошел к костру, чтобы налить себе похлебки, Лиам как раз закончил есть и удалился проведать раненого товарища. Рей и Рен остались одни.

– Почему ты сегодня бежал с поля боя? – напрямую спросил барон.

Ренфилд остановил ложку на полпути ко рту и, немного помедлив, ответил:

– Лошадь понесла. Я же только недавно научился ездить верхом, поэтому не справился. Я не брешу, дядь.

На этот раз Рейнер не обратил внимания на надоедливое «дядь», не до того было.

– Я прекрасно понимаю, какая лошадь тебя понесла, парень. Имя ей – трусость. Я мог бы и поверить, что ты действительно не справился с кобылой, но не сейчас, не в такое время. Ты не понимаешь? Мы в бегах. Оба. И наши жизни зависят друг от друга. Если один не будет прикрывать спину другому, то мы умрем. В ту ночь среди домов я впервые повстречал тебя, находясь в такой передряге, в какой не бывал много лет. Я спас тебя, не задавая вопросов, а ты спас меня, указал путь до дома. Тогда я решил довериться чутью и подумал, что ты будешь хорошим напарником, но если ты окажешься трусом, который в самый ответственный момент бросает меч и бежит сломя голову, то уж лучше я пойду один. Скоро мы доберемся до Эгте, и если за следующие четыре дня я пойму, что ты не годишься мне в партнеры – каждый из нас отправится своей дорогой.

Тут Рейнер заметил, что губы Ренфилда сжались, как тогда, когда он упал с лошади и его высмеял караван. Его задевала критика. Очень сильно.

– Помнишь, как я назвался тогда, при первой встрече? – спросил парень.

– Да. Ренфилдом Быстроногим.

– Знаешь, почему меня так прозвали? Потому что я всю жизнь бегаю от всего. От драк бегаю, от честной работы. Даже от девок, бывало, бегал, чтобы не краснеть перед ними. Я всю жизнь сваливаю, потому что не умею больше ничего. Ты думаешь, я не хотел бы победить кого-нибудь на мечах? Или перестать спать в дерьмовых притонах, лишь бы не быть пойманным за воровство? Мне трижды чуть не отрубали руку и раз чуть не повесили, так что не упрекай меня за то, что я деру дал, дядь. Мог бы помочь – остался бы. Но я не могу, вот и весь секрет.

Рейнер замолчал, потом встал с бревна, оставил тарелку и призывно махнул Быстроногу рукой, мол, пошли, чего сидишь. Парень наскоро допил похлебку и трусцой догнал старшего товарища:

– Это мы сейчас куда?

Барон и вор вышли из круга повозок. Они направились в поле неподалеку. На безоблачном небе светила полная луна, было довольно светло. Меч Рейнера звякнул о ножны.

– Если ты боишься лишь потому, что не умеешь драться, то твой страх не стоит и рубленого фартинга. Надо только научиться, и боязнь исчезнет. Растворится, словно капля вина в море. Доставай оружие.

Рейнер правой рукой, которая все еще была в латной рукавице, взялся за эфес меча, неуклюже извлек его, и вдруг почувствовал боль. Перчатка будто немного сжалась на кисти, и на траву стекла капелька крови. Рен взял меч в левую руку. Это было не слишком удобно, но барон лишь покачал головой.

– После нескольких тренировок ты будешь думать не столько головой, сколько мышцами. Движения станут привычны, так что ты должен сразу привыкать сражаться правой рукой. Больно? Перетерпи. В нашей ситуации это вопрос выживания, себя жалеть некогда. Давай, Ренфилд, мужайся.

Быстроногий в предвкушении очередной волны острой боли в руке перехватил меч. Под перчаткой закололо. Сначала слабо, потом сильнее.

– Поставь ноги на ширину плеч: левую вперед, чтобы носок смотрел на противника, а правую назад, чтобы носок смотрел не совсем прямо, но и не совсем вбок, найди середину. Хорошо, немного согни ноги, чтобы было легче делать шаг. Хорошо, такая стойка поможет тебе сохранять равновесие. Подними меч выше, чтобы кончик лезвия был на высоте горла противника…

Лиам, сложив руки, молча наблюдал за тренировкой, пока Галь готовился к операции по удалению глаза. Раненый наемник больше всех из компании смыслил в травах и методах врачевания, поэтому был вынужден самостоятельно прописывать себе лекарства. Он вытащил из одного из мешков плотный сверток. Развернув его, обнаружил кучку перетертых листьев. Смастерив из нескольких щепоток толстую самокрутку, отложил курительную смесь в сторону, а сам приготовил себе бутылку самогона. Лиам заточил нож и принес тяжелые кандалы, обычно удерживающие пленных, но не сегодня.

– Рей! – крикнул Лиам в темноту. – Ты нам нужен, геноззэ! Иди сюда, поживее!

Рейнер вернулся к повозке, чтобы послушать, что ему скажут.

– Дело плохо, Рей. Глаз придется удалять, – почти обессиленно пробурчал Галь. – Если не сделать это как можно быстрее, я умру в лучшем случае через два дня. Ты когда-нибудь ампутировал части тела, может, вырезал глаза каким-нибудь предателям?

– Да, был небольшой опыт. Как-то раз моему товарищу в плечо прилетела стрела, так что опыт вырезания я все же приобрел.

– Значит, резать будешь ты. Сейчас я напьюсь самогона и скоро выкурю этот хтарит. В совокупности дурман будет иметь хороший обезболивающий эффект, так что завтра я и не вспомню, что ты совал мне нож в череп. Скуете меня кандалами, сунете в рот ремень, чтобы зубы не переломал, да смотрите, как бы я блевотиной не захлебнулся. Готовы? Ну, спаси меня, Матерь Мидра.

С этими словами Галь залпом влил в себя флягу самогона и принялся жадно втягивать дым самокрутки. Ренфилд не присутствовал при разговоре, но, учуяв наркотик, который иногда носил по поручению Артура в Кронфесте, а иногда и сам покуривал, тут же прибежал.

– Эй, что тут у вас? Решили расслабиться? – нервно посмеялся он.

Галь, постепенно теряя здравость рассудка, прокашлялся и принялся бормотать, еле ворочая языком:

– Ох, ну и хадость, ой. Я этот мешочек с одного мужичка снял сегодня в бору. Ну… из тех, что на нас сегодня напали, вы помните, помните? Ой, фу, хто б знал, что они такую хадость курят. Помрут они все, ей матерь, помрут.

Он продолжал вдыхать через самокрутку, заставляя огонь скорее съедать перемолотые листья, и, наконец, опустил руки. Взгляд помутнел, лицо расслабилось и слегка порозовело. Изо рта потекла тонкая ниточка слюны.

Под руководством Лиама Рейнер и Ренфилд сковали Галя и уложили в повозке. Рей сел Галю на грудь, придерживая коленями плечи, а Лиам руками и коленями придерживал голову, чтобы не начал дергаться. Ренфилд держал факел. Левой рукой Северин держал Галя за нижнюю челюсть, а правой взял бритвенно-острый нож. Ренфилд отвернулся до того, как лезвие коснулось и без того вытекшего глаза наемника, но крик боли заставил его дернуться. По спине пробежал холод. Он никогда не слышал таких криков. Когда при нем кого-то избивали, жертва не кричала так. Когда при нем кто-то насиловал, жертва так тоже не кричала. Когда при нем вешали, и тогда жертва так не кричала. Никто на памяти Ренфилда не орал столь остервенело и безумно. В Галя будто вселился демон. На мгновение Рен взглянул в лицо раненого, но увидев, что нож в глазнице, парень снова перевел взгляд на свои ноги и с трудом сдержал рвоту. Через несколько душераздирающих криков Быстроног снова повернулся к оперируемому, но, увидев извлеченный глаз, не выдержал. Его вывернуло. Лиам успел забрать факел и бросить парня на траву, где его продолжало рвать. Кое-как прижгли глазницу изнутри, сполоснули самогоном, положили товарища на живот, сделали повязку. Операция прошла успешно.

Барон вышел к Ренфилду и похлопал парня по спине.

– Ничего, у многих такая реакция. Ты привыкнешь. Отдохни немного. Завтра тяжелый день.

Барон уселся у костра, вытянул раненую ногу и уставил взор вглубь пламени. Ренфилд тяжело дышал позади, потом прополоскал горло, чтобы сбить привкус желудочного сока, и тоже подсел к огню.

– Как там Галь? Я увидел глаз и….

– Жить будет, – кивнул Северин. – Главное, чтобы не загноилось, а там уж как-нибудь.

Некоторое время они молчали. Рейнер продолжал наблюдать за пляшущими в пылающем шалаше дров яркими человечками-искорками, а Ренфилд вспоминал минувшие шесть дней. Ему вдруг вспомнилось лицо хозяина «Алмазного панциря» Альперрта, которого вор лишил жизни. Оно промелькнуло лишь на мгновение, как обычно в последние три-четыре дня, но уже не так явно и пугающе. Руки Ренфилда навсегда останутся перепачкаными кровью, однако призрак Альперрта терзал душу своего убийцы все меньше. Возможно, насыщенность последних дней и другие заботы отвлекали Быстронога от страха содеянного, но ему самому было странно думать, что когда-нибудь он сможет снова спать спокойно, насколько это возможно для преступника. Уличная жизнь научила парня жестокости и бессердечию, да и диковину ему всегда хотелось, чтобы уметь причинять боль, но когда смерть забрала первый дар, посланный Ренфилдом, мир для вора перевернулся. Теперь понимание возможности смерти стало ясным как никогда. Даже виселица, которой он чудом избежал, не произвела такого эффекта. Нет, своя собственная смерть и смерть человека от твоей руки – абсолютно разные, и влияют они на душу по-разному. А ведь когда-то Рен был относительно хорошим человеком. Когда-то, но так давно…

Парень лег на спальный мешок тут же, у костра, и попытался вспомнить что-нибудь хорошее. К несчастью, ящичек со счастливыми воспоминаниями, таящийся в закоулках разума Рена, был слишком мал, чтобы извлечь из него достаточно пользы, но кое-что все же нашлось.

…Ренфилд бежал так быстро, как только мог, но детские короткие ножки не могли унести его далеко от двух взрослых мужиков с длинными бородами.

– Стой, паршивец! – кричал усатый.

– Башку оторву! – орал безусый, но маленький Рен не слушал их.

Он отчаянно вилял среди людей и лавок, чтобы скрыться из виду, но братья-торговцы, у которых малолетка стянул большую булку свежевыпеченного хлеба, не отставали ни на шаг. Другие беспризорники, знакомцы Ренфилда, завидев погоню, прятались, лишь бы не попасться на глаза длиннобородым. Воришке бы бросить хлеб да уйти невредимым, но как же вкусно пахла булка, какой аромат испускала белая мякоть и как соблазнительно похрустывала корочка! Голод преумножал ценность куска хлеба, поэтому Рен не расстался с батоном, даже когда перед ним непреступной крепостью поднялась тупиковая стена дома. В сторону бежать не получалось: там все завалено мусором, там опять стена, а позади братья.

Ренфилд думал, что сейчас один их них прикажет вернуть хлеб, но оба торговца, постепенно распаляясь, просто ругали воришку на чем свет стоит. Боясь потерять заветную пищу, Рен начал запихивать хлеб себе в рот и глотать, почти не жуя, лишь бы съесть как можно больше, прежде чем отберут булку. Даже если бы отобрали, это было бы не так обидно – один из длиннобородых просто выбил хлеб из рук парнишки, и буханка шлепнулась в лужу, мгновенно впитав в себя грязную воду улицы. Следующий удар пришелся по голове мальчугана, и от страха он упал на задницу.

Оплеухи и затрещины посыпались, словно дождь. Ренфилд беспомощно закрывал голову локтями, но от боли часто отдергивал их, поэтому все равно получал изрядно.

Внезапно открылась дверь, на шум вышел мужчина, судя по фартуку, трактирщик.

– А, придурки Олкот и Алкот? Опять вы с кем-то драку устроили? Средь бела дня мутузите кого-то!

Сначала Хульф говорил с примесью смешка, но, увидев, что в грязи лежит заплаканный мальчишка, насупился.

– Это за что вы его так, идиоты?

– А будет знать, как воровать! Целую буханку украл, паршивец! – с этими словами Алкот, который без усов, пнул Ренфилда ногой в бок.

– Эй, эй, полегче. Я думаю, мелкий свое получил. Шли бы вы прочь от моей таверны, а не то позову стражу и пожалуюсь на пьяный дебош. Слышали, что сказал? Кыш!

Длиннобородые переглянулись и махнули на Рена рукой.

– Еще раз хоть что-нибудь стянешь – прибью. Клянусь Древом, прибью, как хаунда позорного.

Вытирая слезы черными от грязи руками, Ренфилд всхлипывал, боясь пошевельнуться. Беспризорников не любил никто, и мало кто из них доживал даже до десяти лет.

– Что, малец, отделали тебя, да?

Рен кивнул.

– Ладно уж, сегодня к тебе Мидра благосклонна… В каком-то смысле. Заходи, поешь хотя бы.

Так, почти восемь лет назад, началось знакомство Ренфилда, ставшего впоследствии Быстроногим, и Хульфа Медовара, погибшего в конечном итоге в собственной таверне.

На следующее утро все было как обычно, не считая легкой мороси. Караван собрался, и повозки одна за другой двинулись в путь. Монотонная езда и неменяющийся пейзаж утомляли и вгоняли в дремоту укутанных в плащи возниц, а всадники, напротив, сходили с ума от постоянного стука капель о капюшон, сырости и холода. Галь, всю ночь пролежавший рядом с трупом в головной повозке, наконец пришел в себя и, жалуясь на вонь, идущую от тела, влез на козлы. Наемнику повезло – инфекция его не свалила.

За день караван останавливался самое большее два раза, чтобы лошади отдохнули и напились воды, если удавалось найти водоем поблизости. Дождь становился все сильнее, земля отсырела, и остановку на ночь пришлось сделать пораньше, чтобы не застрять непонятно где. При каждом удобном случае Рейнер заставлял своего напарника упражняться с мечом и щитом, даже пока Быстроног ехал верхом, ему приходилось под команды барона отрабатывать удары, либо, если парень совсем уставал, просто держать оружие в руке. После очередных упражнений, уже следующим вечером, когда караванщики отказались от идеи разжигать костер из сырых веток, Рейнер и Ренфилд уселись под навесом, жуя сухой паек. Люди готовились спать.

Дождь усиливался. Барон медленно жевал кусок копченого мяса и запивал пивом, неведомо откуда взявшимся в запасах наемников.

– Рука больше не кровоточит? – спросил он и указал на перчатку Быстроногого.

Тут Рен поймал себя на мысли, что не чувствует боли. И правда, перчатка перестала колоть, кровь остановилась.

– Нет, все в порядке.

– Хорошо, но рукавицу все равно нужно снять. Идея Дигана двигаться, минуя деревни, не слишком удачная, мы могли бы найти кузнеца в каком-то из поселений, а так придется тебе терпеть до Эгте. Но ты бодр, рука не воняет, стало быть, болезнь тебя не свалит, и то хорошо.

Если бы не дождь, солнце еще висело бы над горизонтом, разбрасывая оранжевые лучи по верхушкам деревьев где-то вдалеке. Дни неумолимо укорачивались, приближалась осень.

– Всадники, всадники! – вдруг закричал Осьмин. Лиам выругался непонятным для Рейнера словом и приказал на всякий случай приготовиться. Кавалеристов было шестеро, все в темных кожаных куртках, шлемах-саладах и черных плащах с шестью красными линиями. Лиам глянул на отряд и удивился, как дозорный вообще разглядел приближающихся верховых в такую погоду:

– Они не похожи на бандитов. Слишком хорошо одеты, выглядят довольно опасно. Я бы сказал, что эти кумпели на службе у короны. Нам стоит быть повежливее.

Рейнер прищурился и тоже глянул на приближающихся конников. Он почти сразу понял, что это за отряд, ведь на войне приходилось иметь дело с агентами КОРШ. Не самые приятные личности, но дело свое знают.

Барон схватил Рена за плечо и подволок к повозке, где лежало тело Пакстона. Он заставил парня лечь рядом и накрыл простыней, а труп специально оставил открытым. Сам же метнулся к костру, который пебели так и не смогли как следует разжечь, и вымазал лицо сажей, пытаясь наскоро изобразить на лице рисунок. Сполоснул руки. Вытащил меч. Встал возле Лиама.

Конный отряд выстроился возле круга повозок полумесяцем. Плащи угрожающе развевались на вечернем ветру, слышался марш, который отбивали капли о салады кавалеристов. Трое всадников спешились и подошли к Лиаму, который тоже подался вперед, показывая, что он тут главный.

– Разрешите представиться, – прогудел рыцарь из-под шлема, но тут же поднял забрало. – Обер-лейтенант Эдван. Я в пути по делу государственной важности.

– Приятно познакомиться, герр обер-лейтенант. Мое имя Лиам, я командую этой ганзой и отвечаю за сохранность торгового каравана. Чем мы можем вам помочь?

Обер-лейтенант достал из сумы свиток, развернул его и показал Лиаму.

– Я ищу вот этого человека. Он обвиняется в измене и множестве других преступлений против короны в военное время. Известен как барон Рейнер Северин. Вооружен и очень опасен. В бегах почти шесть дней. Если вы владеете какой-либо информацией, прошу незамедлительно предоставить ее мне.

С этими словами агент протянул изображение Лиаму. Тот посмотрел на рисунок, передал его Рейнеру, сопроводив движение особым колющим взглядом. Барон взял рисунок и увидел на нем свое лицо, в точности как на картине у него в Кляйн-Хохмауэре. Средней длины волосы, острые черты лица и усы. Чертовы закрученные вверх усы. Но беглец не выдал волнения, лишь передал свиток Осьмину. Лорду было ясно – вся ганза поняла, кто он, что скрывает и от чего бежит.

– Кроме того, с ним, возможно, путешествует молодой человек, известный как Ренфилд по прозвищу Быстроногий. Обвиняется в краже государственных ценностей, приговорен к смертной казни.

Ренфилд под окровавленной простыней в повозке нервно сглотнул.

– Нет, – покачал Лиам головой. – У нас таких не было. Все торговцы и наемники, которые тут есть, путешествуют со мной с самого отъезда, я их давно знаю. Ничем не могу помочь, герр обер-лейтенант.

– Я вам верю, герр наемник, – слегка поклонился Эдван, который считал, что вежливость всегда к месту, даже если ты говоришь с простолюдином. – Но позвольте осмотреть ваших людей и повозки. Именем короля, если угодно.

– Конечно, герр. Прошу вас. Всем встать в одну шеренгу!

Все торговцы встали в кривую линию, совсем не как военные люди, но агент не обратил на это внимания. Он прошел вдоль строя, вглядываясь в лица, одежду, руки. В лагере повисло напряженное молчание. Рыцарь шагал по траве, останавливался, делал один-два шага и снова останавливался. Когда он закончил с торговцами, попросил дать возможность осмотреть наемников. Те также выстроились в шеренгу. Эдван осмотрел Галя и почти сразу оставил его позади. Немного задержался у Осьмина, но квадратный подбородок делал его непохожим на барона. Лицо Камуса было круглым, и он тоже не привлек внимания агента. Рей стоял последним. Эдван остановился напротив него и относительно долго вглядывался в отдельные черты, даже поднял забрало шлема, чтобы было лучше видно.

– Как вас зовут, герр? – спросил обер-лейтенант.

– Меня зовут…

– Нет, постойте. – Агент снова подошел к Лиаму. – Сначала вы мне скажете, как зовут этого человека в гамбезоне, что стоит последним в строю?

Северин понял, что облажался с подбором фальшивого имени. «Рей» звучало слишком очевидно. Надо было назваться Бертраммом или Колином, или…

– Прошу вас, шепотом, герр Лиам. – Эдван наклонился поближе к собеседнику. Командир наемников стрельнул взглядом в сторону Северина. Он тоже понял очевидность фальшивого имени. Нужно было назвать другое. Но какое? Сейчас Эдван спросит сначала у одного, потом у другого, и если ответ будет не одним и тем же, скорее всего, начнется резня.

Лиам наклонился к агенту и, не отрывая взгляда от Северина, шепнул что-то. Его рот открылся в одном движении, губы не двигались. Когда челюсь закрывалась, нижняя губа вытянулась, обнажая нижний ряд зубов. Это было короткое имя в один-два слога. Мысленно Рейнер попытался сделать то же движение ртом и почувствовать звук. Что же придумал Лиам? Может, это просто отвлекающий маневр, чтобы все успели вытащить оружие? Или все-таки есть один вариант, который может устроить всех?

Эдван медленно подошел к Рейнеру.

– Прошу прощения, герр наемник, – сказал агент. Почему-то в его голосе зазвенела нотка нетерпеливости и капелька ликования. – Скажите, будьте так добры, ваше имя.

Два человека в темных гамбезонах, стоящие неподалеку, смотрели на Лиама, чтобы тот не подсказывал.

– Прошу вас, герр! – поторопил обер-лейтенант.

И тут Рейнер вспомнил.

– Мое имя Адлер, герр обер-лейтенант. Я занимаюсь этим ремеслом уже около…

Но агент не дослушал. Он снова обратился к Лиаму:

– Я бы хотел осмотреть повозки.

Первые несколько возов не привлекли особого внимания агента: внутри были заколоченные бочонки и тяжелые мешки, а вот головная, которую обер-лейтенант осмотрел последней, озадачила его:

– Кто у вас там? – спросил «коршун».

– Двое наших убитых товарищей, Пакстон и Бертрамм, – сказал Рейнер, стараясь опередить Эдвана, чтобы агент и имена тел в повозке не заставил называть по очереди. Омертвелое лицо Пакстона, замазанное кровью, говорило само за себя. Ренфилд же, притворившийся мертвым, был укрыт лишь наполовину. Ноги торчали наружу, а простыня скрывала руки и лицо. Чтобы снять полотно, Эдвану пришлось бы лезть в телегу, но брезгливость обер-лейтенанта сыграла на руку Северину. Не желая вымазаться в крови, растекшейся по дну повозки, агент занавесил тканевую крышу и махнул рукой своим людям.

– Куда направляетесь, герр Лиам?

– В город Эгте, герр обер-лейтенант.

– Будьте осторожны, на дорогах сейчас очень опасно! Благодарю вас за помощь, герр Лиам, всего доброго вам и вашим людям!

Агент вскочил на лошадь, взмахнув черным плащом, и шестеро всадников, стуча копытами, убрались прочь, оставив после себя повисшие в воздухе недоверие и непонимание.

Рейнер не сдвинулся с места. Лиам, Осьмин, Галь и Камус окружили барона. Тот огляделся, увидел враждебность в их глазах.

– Как он там сказал? «Он обвиняется в измене и множестве других преступлений против короны в военное время. Известен как барон Рейнер Северин. Вооружен и очень опасен». Так-так, что будем с этим делать, мой лорд? – издевательски спросил наемник.

Рейнер взялся за эфес меча, ожидая самого худшего:

– Лиам, я не предатель. Я просто не угодил этому дураку-принцу. Да, я не сказал об этом в нашу первую встречу, но было бы неразумно…

Лиам не схватился за топор, он просто ударил Рейнера кулаком в лицо, как простолюдин простолюдина. Лорд упал на сырую землю, в глазах поплыло. Ожидая дальнейших побоев, он сгруппировался.

– Ты пришел к нам с ложью, ты с ложью путешествовал с нами! Да, всего четыре дня, но все же! Ты подставил всех нас! Эти законники могли зарезать каждого в этом караване из-за тебя! Нам червовски повезло, что я вспомнил, как звали твоего отца, а тебе, Рейнер Северин… Тебе повезло вчера спасти мне жизнь. Вставай, геноззэ.

Лиам протянул руку Рейнеру и помог подняться:

– В нашем деле ценят доверие. Как я могу доверять тебе свою жизнь, если ты не доверяешь мне свое имя? В твои-то годы стоит знать подобное.

Рейнеру стало стыдно: только недавно он говорил что-то такое Ренфилду.

– Но ты хорошо сражался на просеке в бору, ты показал себя настоящим воином, именно поэтому давай оставим этот случай в прошлом. Ты уже один из нас, Рейнер, а мы своих не бросаем. Даже мертвыми. Но тебе стоит все нам рассказать. От начала и до конца.

В это время Ренфилд вылез из повозки, тоже морально готовясь отхватить удар в лицо.

– А ты, наверное, Ренфилд Быстроногий? – спросил его Лиам. – С тебя тоже причитается объяснение.

Покидая лагерь, Эдван кинул короткий взгляд на караван. Младший агент был почти уверен, что стоял лицом к лицу с Рейнером Северином, но нужны были доказательства, прежде чем докладывать что-то командиру.

Уловка с именем не сработала. Перед выездом Эдван несколько раз прочел дело подозреваемого и прекрасно знал, как звали отца Рейнера. Даже если бы они выбрали другое имя, это было бы бесполезно: несколько раз Эдван сталкивался с ситуацией, когда предателю помогали его сторонники. Если они были давно знакомы, то и без того знающим друг друга людям незачем придумывать псевдонимы, тогда появлялась возможность поймать преступников на горячем. В конце концов, всегда полезно обратить внимание, как подозреваемый реагирует на подобную проверку. Здешнему «Адлеру» следовало отдать должное: ни один мускул не дрогнул на его лице. Но это все догадки и домыслы. Мало ли Адлеров в Фестунге?

Однако что-то не давало покоя младшему агенту. Наверное, профессиональная интуиция. Эдван слегка притормозил лошадь, чтобы не отвлекаться, и задумался. Ему вспомнилась почти недельной давности ночь, когда он командовал штурмом Кляйн-Хохмауэра. Он и два десятка солдат в две колонны пешего строя подбежали к парадному входу. Эдван постучал, притворяясь обычным гостем. Высокий престарелый слуга, отворивший дверь, тут же получил удар мечом. Солдаты, ввалившиеся в поместье, для начала убивали всякого, попавшегося под руку, а когда слуги бросились наутек, начали действовать более избирательно. В тот момент Эдван задержался в главной зале. Его внимание привлек огромный портрет, изображающий семейную идиллию: мужчина, женщина на стуле и парнишка. Младший агент подошел поближе и внимательно всмотрелся в острые черты лица мужчины.

Эдван еще раз увидел перед глазами Адлера, которого недавно допрашивал, потом изображение на портрете. Острые скулы, острый подбородок и прямо-таки режущий пронзительный взгляд. Нет, это не может быть совпадением. Только что среди грязных и потных мужиков с топорами в караване пебелей стоял бывший барон. Предатель, которого нужно привезти живым и придать справедливому суду. Обер-лейтенант решил довериться своей чуйке. В любом случае этот маленький отряд наемников мог стать большой проблемой: люди боевого нрава, вся их жизнь – сеча. Не стоит лезть на рожон, поэтому нужно либо дождаться подкрепления, либо застать лорда Северина, когда тот будет один.

Эдван остановил лошадь и обернулся на силуэты лагерных палаток, оставшиеся позади.

Рейнер так и сделал. Рассказал все от начала и до конца. Рассказал, как еще совсем недавно жил в имении в Кронфесте, как его вызвали к принцу на прием и как он был вынужден бежать из замка со всех ног. Встреча с Ренфилдом тоже не осталась за кулисами, как и вранье о вольферах.

– Вот оно как… – Лиам затянулся из трубки с длинным мундштуком и выдохнул расползающуюся в вечернем воздухе струйку дыма. – Не повезло тебе, геноззэ. Судьба приготовила тебе суровое испытание. Или я теперь должен говорить «ваше благородие» и «мой лорд»?

– Глупости, – махнул рукой Рейнер. – Зови уж как звал. В конце концов, сейчас я не больше чем предатель и дезертир. Я безземельный. У меня нет ни титула, ни рода, ни владений, так что, возможно, я теперь навсегда останусь не больше чем просто Реем.

– Может, еще можно что-то сделать? – в свою очередь спросил Камус. – Король был к тебе благосклонен. Что, если ты поговоришь с ним, прояснишь, так сказать, ситуевину…

– Маловероятно, что старик Сиджи послушает какого-то предателя, выступающего против его ненаглядного сына. Тедерик уже наверняка отправил папеньке письмо ябедного характера, мол, Рейнер Северин – предатель Родины и Короны! Червь бы его побрал!

– Что же ты, в таком случае, собрался делать? – задался вопросом Лиам.

– Да, – поддакнул Ренфилд. – За все время ты так и не сказал, куда и зачем мы идем! Я понимаю, что нужно было уйти из столицы, но куда? Кронфест – это мой дом, мне некуда деваться!

– Действительно? – Рейнер понял, что совершил ошибку, не спросив у парня о ближайшей родне или друзьях в других городах, а просто потащил прочь, но признавать это на людях не собирался. – Видел я твой дом – ночная беготня от убийц по переулкам, обноски вместо одежды и, судя по твоему телосложению, питание в лучшем случае через раз. Даже если ты действительно считаешь жестокую столицу своим домом, что же ты не сказал об этом мне? Почему просто бежал?

Ренфилд промолчал. Ясно было, что он просто шел на поводу у старшего, не думая о последствиях.

– Ладно, с тобой разберемся позже. Теперь тебе нельзя обратно и придется думать о новой жизни. Возможно, в Эгте. Весной можешь отправиться в Мэри-Ферэ на юге, там всегда есть работа на сезон. Что касается моего плана – я еду к родне. Потом уеду, из Эгте сплавлюсь по реке до порта Лангбут и уплыву на материк. Там стальная рука Манаэлей меня не достанет.

Лиам сложил руки на груди и деловито перекинул трубку из одного уголка рта в другой:

– Так значит, ты сдался, геноззэ?

– Что значит сдался?

– Тебя оклеветали, обобрали и самым наглым образом оставили с голым задом, а ты ничего с этим не сделаешь?

– Ты не понимаешь, Лиам. Это не драка пебелей за бабу, это политика. Неугодные фигуры убирают с шахматной доски любыми способами, и мне еще повезло выбраться из этой истории живым. Ты думаешь, я просто так распинаюсь? Я ведь тоже стал жертвой этой ужасной войны: в самом начале я потерял жену и сына. Я просто оставил их одних в замке, а когда вернулся – их уже не было. Я даже отомстить не смог, не смог отыскать виновного, потому что отправился воевать по приказу короля, отодвинув личные беды на второй план. Я отдал королевству все, что у меня было. Все – кроме жизни. Пока что. И вряд ли я смогу когда-то исправить положение: вернуться в дворянскую ложу совсем не просто, особенно с клеймом предателя. Да, если честно, мне это не особенно и нужно. Мои жена и сын погибли много лет назад, мои друзья остались в Кронфесте: один – священник, другой – на службе короне. Если с первым я уже попрощался, то второму до меня просто нет дела, так что меня уже ничто не держит в Гроссгриндии. В свое время я многое сделал для Фестунга и бесчисленного количества начальников. Для моего владыки, для владыки моего владыки, и для его владыки, и для его владыки… Сколько бы я ни воевал, сколько бы врагов ни перерезал, все одно каждый печется о своей личной казне и готов отдать бесчисленное количество пебелей или младших чинов на растерзание другим таким же мобам и мелким дворянам за золотую монету. Вся эта куча алчного навоза, называемая Фестунгом, переходит в наследство вот этим вот. – Рейнер обиженно ткнул пальцем в бледную худую фигуру Ренфилда. – Пусть они разгребают.

– Скоро нечего будет разгребать, – снова взял слово Лиам, – разве ты не слышал, что говорил святой отец Весьян? «Грядет конец всему сущему: деревья падут в огненные расселины, вода испарится, а люди примутся грызться друг с другом за остатки припасов».

– Да не будет никакого конца света! – всплеснул руками Северин. – Это лишь повод к захватническим действиям, что называется, казус белли. И проклятый «Стальной поход» длится уже шестнадцать лет! Шестнадцать! Когда там хауптъепископ предсказывал апокалипсис? В скором времени? По мне этим предсказанием можно подтереться, потому что спустя шестнадцать лет кровопролития, бедности, болезней и прочих бед земля не разверзлась, а воды хоть отбавляй.

– Единственная беда, которая реально бьет по людскому роду, словно плеть, – эта война! – внезапно встрял Ренфилд. – «Стальной поход»… На нем богатые наживаются, пока пебели голодают, мрут и отдают сыновей в армию, червь! Потому что отцов и дедов уже не осталось!

В лагере повисло молчание. Лиам и Галь даже забыли втянуть табачный дым, держа трубки в сжатых губах. Кто-то закашлялся.

– Не буду отрицать, мне всегда нравилось военное дело, но во всем надо знать меру. Войны не должны быть бесконечно долгими. Будь моя воля – я бы прекратил «Стальной поход» сейчас же. – Рейнер все еще был во взвинченном состоянии, но уже остывал. – Только это уже ничего не изменит. Меня разжаловали, когда я не согласился идти на поводу у малолетнего тирана, а «Стальное движение» будет терзать Гроссгриндию, пока не высосет из нее все соки… Мое время прошло, пусть разбирается кто-нибудь другой.

И снова тишина. Некоторое время все просто сидели, глядя в огонь. Тихий треск обложенного камнями костра вводил в транс. Галь вытряхнул трубку и снова набил ее табаком, поджег сучком. Лиам задумался и механически болтал ногой, а Ренфилд вспоминал о своем единственном друге, чуть ли не названом отце, Хульфе и о «Заслуженном отдыхе». Быстроногому было непреодолимо грустно, что он больше никогда не увидит красного щекастого лица хозяина таверны, который всегда пах медом и жареным мясом, и что больше не сможет вкусно поесть после очередного пережитого дня и улечься спать в теплой, пропахшей вкусным табаком, таверне. Такой родной и, к несчастью, оставшейся в прошлом на века.

Глава 8

Вольфер – один из самых опасных хищников во всем мире. Позвоночные и грудные жала делают встречу с ним поистине смертоносной, особенно если вы оказались с животным один на один. Эти хищники быстры, проворны и сообразительны, а их жала имеют свойство полностью парализовывать жертву всего несколькими уколами. Но самое страшное в вольфере – ненасытность. Если у хищника есть выбор между тремя мертвецами и одним живым человеком, будьте уверены – тварь предпочтет теплую и брыкающуюся жертву, и не только потому, что она вкуснее. Она интереснее…

«Основы охоты на крупную и мелкую дичь в лесах и на поле»[12]

– Люди жалуются, – тихо сказал Камус Лиаму. – Пока еще тело Пакстона не очень сильно пахнет, но в момент прибытия в Эгте оно уже станет вздувшимся. Ли, я одобряю твое стремление похоронить друга по заветам ветвизма, но, может, для всех будет лучше, если мы отправим его в путь самостоятельно? В конце концов, святая Мидра любит своих детей независимо от того, где их тела предали огню.

Лиам недовольно встряхнул поводья и обернулся на Пакстона, неподвижно лежащего завернутым в простыню.

– Он регулярно ходил в церковь и молился Матерь-Древу, я не могу самостоятельно направить нашего товарища в путь, это должен сделать священнослужитель. Когда погиб Ромул, если помнишь, мы терпеливо дотащили его до села и сопроводили там, а Пак чем хуже? Нет, я не могу.

– У меня есть один знакомый священник, его зовут Гоц, – послышался голос Рейнера с задней повозки, где барон был вынужден спать после ночного дозора, потому что головной воз был занят телом. – Несколько раз он проводил при мне обряд сопровождения, так что, думаю, я мог бы…

– Нет, геноззэ! – В голосе Лиама прозвучала нотка злобы и раздражения. – Это неправильно! У нас подобное называется «кетзерай», ересь! Ты не священник, и я никому не позволю заниматься самодеятельностью!

– Тогда, может, поищем церковь в селе? – предложил альтернативу Камус и указал на резной указатель и дорогу, ведущую в сторону Унтер’д’штайн.

Лиам выругался и еще раз посмотрел на труп Пакстона. Затем щелкнул поводьями и повернул.

– Эй, куда это мы? – воскликнул Диган откуда-то сзади. – Кто-нибудь объяснит мне, почему мы отклонились от маршрута? Лиам?!

– Мы едем искать священника в деревне неподалеку! – откликнулся командир отряда – Это не займет много времени!

– Из-за вас я могу потерять прибыль! Смысл торговли в том, чтобы достать и продать товар быстрее других, а если мы будем мешкать из-за каждого пустяка, цена к нашему прибытию упадет! Поворачивай назад! Мало того, что я, видимо, укрываю преступника, так еще и это!

Лиам сжал пальцы так, что они побелели, но отвечать не стал. В конце концов, от Дигана зависело, получат ли наемники свои гольдены.

Такое поведение наемника было для многих в новинку. Чаще всего охранные ганзы состояли из не слишком набожных людей: кто-то в прошлом был разбойником, кто-то дезертиром, но в любом случае привыкшим к смерти и ее неизбежности человеком. Иногда охранный отряд формировался из совершенно незнакомых друг с другом одиночек, иногда из нескольких компаний, и гораздо реже встречались хорошо организованные и финансируемые гильдией наемников вооруженные отряды. Нанимать последние могли себе позволить только зажиточные торговцы. Они заказывали охранный отряд высокого класса, только когда шли по опасным маршрутам. Другим же оставалось набирать сопровождающих из кого попало. Ожидалось, что наскоро слепленные группы защитников не будут особенно эффективными, поэтому некоторые предприимчивые «геноззэ» начали объединять товарищей по цеху в ганзы. Такие отряды из пяти – десяти человек были слишком малы, чтобы вступить в гильдию наемников, но уже представляли из себя нечто куда более опасное, чем ватага мужиков, среди которых нет начальника и подчиненных, а следовательно, и командной работы.

Такую ганзу в свое время Лиам собрал из товарищей, которые жили в рыбацкой деревне Шпротте в Брейтфельдере. Сам Лиам родился в семье дровосека и жил на лесопилке неподалеку. Идея стать наемниками появилась после того, как приехал посол с документом об очередной волне военных сборов против «Стального наступления» короля Манаэля, и так случилось, что Лиам, Галь, Осьмин, Камус, Пакстон, Ромул и Митальд попали на учения, где их натренировали махать топорами и обращаться со щитом, а потом отправили на фронт. Тут Лиам уже было решил, что живым не выберется, но случай спас его шкуру.

Битва проходила недалеко от города Гольдли, который тогда еще принадлежал Альянсу Единства – союзу мелких стран, выступавших против Фестунга на стороне Брейтфельдера. Рота топорщиков, в которую входили Лиам, Митальд, Осьмин и Камус, должна была держать оборону в форте Холь, расположенном у подножия горы. Фестунг не должен был отнять холм, потому что тогда бы лучники Манаэля заняли высоту, пригодную для прицельной стрельбы, и оттеснили бы войска брейтфов еще дальше, чуть ли не к самым стенам города.

Сначала все шло неплохо, парни держали строй и не позволяли вражеским солдатам подняться к форту, но вдруг прибыло подкрепление. Это был всего один человек с голым торсом, разукрашенным красной и черной краской, размахивающий двумя топорами и не обращающий внимания на раны. Таких воинов называли берсерками, но этот был необыкновенный. Он уворачивался от любых ударов, двигался быстрее рыси и рубил врагов с такой скоростью, что легко свел преимущество брейтфов на нет. Солдаты бросились бежать, преследуемые острыми жалами стрел. Лиам схватил обезумевшего от страха Камуса за шиворот, потянул к небольшой рощице, росшей в противоположной от Гольдли стороне, и укрылся там от стрел. Чудом выживший Осьмин вскоре догнал своих товарищей, привел с собой еще двоих отступавших и притащил на плечах Митальда, но тот оказался уже мертв.

Враг наступал, и теперь несколько выживших были отрезаны от основных сил. Единственный путь к своим – через поле, прямиком под стрелы фестунгов. Как и ожидалось, никто из них не решился на такой самоубийственный маневр, и дезертиры скрылись. Они сняли свои солдатские гамбезоны и сожгли их. Чтобы не светиться в тылу врага, парни решили некоторое время пожить в лесу, но скоро их обнаружил охотник, приняв за дичь. Он убил одного из солдат, дезертировавших вместе с компанией Лиама, а второй зацепился ногой за корень во время побега, наткнулся на острый сук и умер очень скоро. Было принято решение заняться мародерством, чтобы разжиться доспехами и избежать участи двух несчастных. Так троица и поступила. Они вернулись в местность, где все еще шла осада Гольдли, и сняли с трупов целые элементы снаряжения. Сорвали с доспехов цветные опознавательные знаки, выбрали оружие. Несколько раз безуспешно попытались прорваться на свою сторону, но чуть не лишились жизней.

После стольких неудач Лиам, как самый набожный, решил, что это не что иное как знак Матерь-Древа, и предложил отказаться от идеи вернуться в свою страну. Компания двинулась вглубь вражеской территории. Идти в города было нельзя, потому что они еще были полны солдат-захватчиков, так что троица держалась поодаль. Как-то ночью они столкнулись с еще одной группой. Чудо, это оказались Галь, Пакстон и Ромул, отряд которых тоже потерпел поражение под Гольдли и был вынужден разбежаться. Судьба оказалась милостива – почти вся компания, покинувшая Шпротте, оказалась в сборе.

Первым способом выживания был грабеж. Оружие у парней нашлось, доспехи тоже, но Лиам не одобрил такого предложения. Разбойников и без них много, поэтому защитники были востребованны, и лидер сказал свое слово. Так появилась ганза, которая ныне сопровождала Рейнера Северина по пути к Эгте. Однако колонна свернула с намеченного пути и направилась к деревне Унтер’д’штайн.

– Нам все равно нужно заехать в деревню, – снова встрял в разговор Рейнер. – Одно из колес подозрительно скрипит и вот-вот отвалится. Нам требуется проверить состояние телег, если мы не хотим лишиться транспорта где-то в глуши.

– Ну, ладно! Если уж колесо… Но все равно, пошевеливайтесь!

– Конечно, герр Диган. – Лиам попытался подавить издевку в голосе. – Пускаю коней побыстрее!

Тут земля была намного суше: видимо, грозовая туча лишь краем зацепила Унтер’д’штайн. Было приятно выбраться наконец из болота, коим стала дорога, но кое-что все же омрачало радость. Въезжая, Рейнер заметил, что вокруг очень тихо: не перекрикивались бабы, не визжали дети, даже куры не кудахтали.

В поселении было пусто, ни души. Лиам тоже почуял неладное и принялся осматривать округу. Земля вытоптана конскими копытами – недавно здесь побывало множество всадников. Галь указал в сторону, и все увидели тело женщины в разорванной котте. Колеса телег нервно скрипели, лошади водили ушами, будто тоже чувствовали нарастающее напряжение. Потом Камус заметил еще один труп, разрубленный на куски. Все чаще попадались сожранные пожаром дома и все больше тел встречалось на пути каравана. Женщины, дети, старики. Одни лежали, распластавшись по земле, раскинув ноги и руки в разные стороны, другие жалко свернулись калачиком перед тем, как испустили дух. Некоторых смерть настигла у стен домов, и они умирали в таком положении, будто решили покемарить. Навсегда.

Стояла невыносимая вонь. Распоротые синие тела уже начинали гнить и испускали смрад, от которого многие закрывали носы. Рейнер услышал женские всхлипы в повозках. Будь он командиром, он бы тотчас развернул лошадей и продолжил путь по старому маршруту, но Лиам так не считал, и повозки одна за другой продолжали двигаться вперед.

Один из домов показался ганзе особенно загаженным и «выпотрошенным». Стены были обхарканы, испачканы едой, грязью и кровью, внутри царил полный хаос: мебель разрублена и частично сожжена, видимо, в качестве дров, а на полу – разбитая посуда и помои. Несколько относительно свежих тел. Два обезглавленных трупа сидели у входа, причем их явно расположили так уже после смерти. Рейнер и Лиам, порядком нанюхавшиеся вони, исходящей от мертвого Пакстона, все равно испытывали жгучее желание блевать, такой крепкий был запах.

Караван остановился. Церковная деревянная башня с изображением Матерь-Древа на самом верху находилась совсем неподалеку. Через улицу располагалась небольшая кузница.

– Вот диэрне! Тут никого нет! – махнул рукой Лиам, прикрывая другой нос. – Осмотрим окрестности. Кто бы это ни устроил, они могли и пощадить святого брата.

Рейнер спустился на землю и рукой поманил Ренфилда. Парень тоже спешился и направился к дому кузнеца. Обычное сельское жилище из бревен с четырьмя окнами и сеном на крыше, не то что в городе. Рядом навес на четырех балках, заменяющий рабочее место мастеру. Наковальня, печь, полная бочка воды, стол с инструментами разного рода.

Гробовая тишина создавала ощущение нереальности. Лежащие без дела инструменты казались мертвыми кусками бесполезного металла без души и предназначения. Все выглядело так, будто кузнец работал под навесом совсем недавно и одновременно так давно. Молот, который оставили всего на мгновение, чтобы вот-вот взяться за него опять, терпеливо ждал хозяина на наковальне, не зная, что подмастерье ушедшего на войну кузнеца уже несколько суток кряду лежал на дороге среди других жителей. Отцу и мастеру по работе с металлом, если он, конечно, вернется с войны, предстояло застать свой дом в руинах, а родных – убитыми.

– Боюсь, нам самим придется пытаться снять с тебя перчатку, – вздохнул Рейнер. – Давай сюда руку, я попробую разбить крепления и ослабить хватку.

Ренфилд согласился. Даже если это была диковина, как парень предположил с самого начала, она пока никак себя не проявила и причиняла лишь невыносимую боль. Если бы от нее был толк, тогда, может, стоило бы и потерпеть, но носить на руке капкан – удовольствие сомнительное.

Рей взял долото, молот и прицелился к участку между пластинами на большом пальце. Он сделал несколько легких ударов, чтобы проверить, гнется ли металл и не больно ли Рену, а потом ударил сильнее. Никакого эффекта. Он ударил снова. Жесткий толчок-эхо звоном прошелся по ушам и короткой волной разлетелся по округе. Перчатка не поддавалась.

Проведя еще несколько манипуляций с углом наклона и силой удара, было принято решение отложить долото и взяться за щипцы, но и они не дали желаемого результата. Прочности шипастых пластин позавидовал бы любой доспех Гроссгриндии, а может, и континента.

– Придется немного помародерствовать, – пожал плечами Ренфилд. – Возьмем инструменты с собой и попробуем позже, а то мне че-то тут не нравится, дядь.

– Ты действительно опустился до того, чтобы грабить мертвецов, пусть даже косвенно?

– Мертвые не кусаются, дядь.

– Спасибо хоть в карманы к старикам на лезешь и к синим бабам под котты.

Ренфилду не понравилось колкое замечание барона. Быстроног прекратил собирать инструменты и посмотрел на старшего товарища:

– А ты у нас такой святоша, дядь? Не нравится – не бери, кто тебя заставляет? Ты мне не батька – жизни учить. Как умею, так и живу.

За этими словами последовала крепкая затрещина. Ренфилд зашипел и положил руку на колющий затылок.

– Всякое рванье вроде тебя не будет так со мной говорить, – отрезал Рейнер. – Мне осточервели твои выходки, достойные бандита, и высказывания, достойные свиньи. Хватит прикрываться бедностью, чтобы удовлетворять низменные потребности и жажду наживы. Вот тебе ультиматум: либо ты начинаешь слушать и делать, что я говорю, либо иди своей дорогой, пока тебя не грохнет первый дурак. Ты не понимаешь, что тебе выпал шанс уйти от преступного прошлого и начать новую жизнь? Если нет, то ты достоин того, чтобы сдохнуть в нищете, окончательно покрыв собственное имя дерьмом. Я, так уж и быть, стану помогать тебе до конца путешествия, научу еще кое-чему помимо верховой езды и владения мечом, но ты должен прекратить быть… мелким ублюдком! Ты понял меня? Ну так что, мы договорились?

Ренфилд все еще держался за затылок и что-то невнятно промямлил.

– Ну?!

– Да…

Рейнер с грохотом поставил деревянный ящик с инструментами на наковальню и, всем своим естеством излучая гнев и возмущение, направился через дорогу, в дом, который привлек общее внимание – туда направился Осьмин. Ренфилд поплелся следом.

Войдя внутрь, барон с трудом сдержал новый приступ рвоты. Тотчас выбежал наружу, где его уже ждал Лиам.

– Даже если священник жив, я думаю, у него и без нас теперь куча работы. – Северин вытер нос и поморщился, оглядываясь вокруг. – Нам следует как можно скорее покинуть это место, пока не подхватили какую-нибудь хворь или не встретили стаю вольферов.

Командир наемников стоял на своем, и подобное упрямство уже было неуместно.

– Я сказал: мы воздадим Паку последние почести и только потом уедем. Понятно? Диэрне!

– Тут действительно вряд ли остался хоть кто-то, кого не убили или не замучили, – вернулся из дома Ренфилд. – Гляньте, чего там?

Рейнер и Лиам, задержав дыхание, снова вошли в дом, хоть и с большой неохотой. Картина была слишком обыденной для разграбленного поселения: эту хату нападавшие использовали как штаб. Тут они отдыхали после налета, развлекались с пленницами, ели, гадили. Потом собрались и уехали, оставив за собой хаос и разложение.

Быстроногий указал на символ, высеченный ножом на стене: треугольник с горизонтальной прямой палочкой на макушке и двумя ножками, как у человечка.

– Я узнаю этот знак, – со страхом в голосе прошептал Быстроногий, будто опасаясь разбудить задушенных девушек, лежащих у стен.

– Да ну? – Рейнер провел пальцами по рисунку. – Я знаю, что некоторые банды или батальоны при налете обычно оставляют после себя особый символ, пометку. Но я не знаю, кому принадлежит эта. Что это за сволочи, Рен?

Парень не успел ответить, окрик Осьмина заставил всех обернуться. Лиам снова выругался и взялся за топор. Среди домов мелькнул зверь на четырех лапах.

– Это вольферы, – Лиам начал говорить шепотом.

– Что будем делать? – также шепотом спросил Рейнер. – Мидрой клянусь, если ты сейчас скажешь, что мы должны пробиваться к церкви…

– Нет, конечно! Вот какого ты мнения обо мне, геноззэ… Пака, конечно, необходимо проводить, но я не собираюсь жертвовать ради этого еще несколькими жизнями. К повозкам, мы уходим!

Троица трусцой вернулась к лошадям. Вокруг все чаще мелькали хищники. Некоторые из них уже осмеливались выглядывать. Одна особь пробежала по улице и скрылась за постройками. Ренфилд успел разглядеть животное: четыре когтистые лапы с коленями назад, вытянутая морда с закругленными, чтобы было удобнее рвать добычу, зубами, густой черной шерстью, покрывающей все тело, и четырьмя костяными жалами, два из которых росли из спины, между лопатками, и два из грудной клетки. Жала двигались и напоминали руки, только вместо пальцев из них угрожающе торчали огромные когти по полтора-два фута в длину.

Лиам явно нервничал. Он крутил головой и тихо ругался. Рей тоже глядел по сторонам, он пытался понять, каковы их шансы. Хищников было необычайно много, стая не шла ни в какое сравнение с той, что выдумал Северин несколько дней назад. Тут было порядка пятидесяти голов.

– Вешай щит на спину, – шепнул барон Ренфилду. – И не подставляй тыл. Меч держи перед собой. Если на тебя какой-то из них прыгнет – коли.

Караван тронулся и опасливо покатил по улице. Вольферы подкрадывались все ближе, их жала мелькали за заборами, в окнах разоренных домов и среди кустов. Нельзя было не заметить, что хищники постепенно храбрели.

Дорога шла мимо церкви. Перед башней было открытое место, на котором прихожане молились по утрам, деревенская площадь. Когда повозки выехали на нее, вольферы начали вести себя агрессивнее. Несколько хищников выбежали на дорогу и принялись рычать на лошадей, делая короткие пугающие рывки жалами. Строй встал. Запряженные скакуны, подстегиваемые страшным зрелищем, принялись брыкаться и вставать на дыбы. Лиам слез с лошади, кинул поводья Осьмину, получив от напарника горящий факел взамен, и вышел вперед, размахивая пламенем.

– Кыш, кыш, бисты! Пошли вон! Щайсе, вон, я сказал!

Вольферы пятились, прижимая острые уши, скалили зубы, но убегать не спешили. Головная повозка проехала еще с два десятка футов, и животные снова осмелели. Еще несколько тварей выползли на площадь и подобрались к повозкам, за что Осьмин тут же покарал их, щелкнув кнутом. С противоположной стороны, не слезая с лошади, мечом орудовал Камус, а рядом с ним, не особенно понимая, что делать, испуганно крутил головой Ренфилд на такой же испуганной кобыле. Рейнер отдал поводья Галю, который вооружился луком, и занял правый фланг вместе с Осьмином, но пешим.

Галь расторопно поджег еще несколько факелов. Днем огонь не давал такого внушающего эффекта, как ночью, поэтому вольферы все равно продолжали наступать. Подступали все новые и новые хищники, алчущие свежей человеческой плоти.

Торговцы тоже вооружились кто чем: ножами, досками, кнутами, но из повозок не вылезали.

Мгновение, резкое и внезапное. Один из вольферов решился атаковать. Зверь, что рычал на головных лошадей, проигнорировав факел в руках Лиама, прыгнул. Попытавшись уцепиться жалами за плечи вовремя среагировавшего наемника, хищник все же не удержался и соскользнул, оказавшись прямо у ног запряженной двойки. Лошади заржали, принялись бить копытами, и тварь получила удар в бок. Послышался скулеж, животные попятились, но в мгновение снова осмелели.

– Лиам, тебя не задело? – крикнул Рейнер, стоящий ближе всех к первой в веренице повозке.

– Нет, я цел!

– Смотри, осторожнее, эти жала ядовитые!

– Я в курсе, геноззэ! Огребали, знаем!

Снова рык. Еще несколько особей подкрались ближе. Один из вольферов сделал ложный выпад, либо просто струсил перед прыжком.

– Лиам! Мы не можем стоять тут вечно, когда-нибудь нас попросту сгрызут! – крикнул с хвоста колонны Камус.

– Нужно уходить! Предлагаю прорываться! – подхватил Осьмин.

– Не выйдет! Вольферы ранят лошадей, и тогда мы уже точно никуда не денемся! Даже если мы затопчем этих тварей, повозки застрянут в трупах! – крикнул Рейнер и интенсивнее замахал факелом, буквально тыча огнем в морду обнаглевшей животине и едва успев отдернуть руку, чтобы не получить порцию яда.

– Думайте, мы должны выбраться!

– Я никогда не видел столько бист разом! Похоже, тут у них гнездо или сбились несколько стай! – вставил свое слово Ренфилд.

Животные вели себя более чем уверенно. Обычно небольшие стаи вольферов довольно легко спугнуть, но эти, видимо, понимали, что являются хозяевами ситуации. Постепенно вокруг повозок собрались почти все хищники, и теперь они являли собой плотное окружение. Внезапно еще один атаковал. Целью оказался Рейнер. Барон правой рукой насадил налетевшего на него вольфера на меч и сделал пируэт, чтобы левой рукой столкнуть с клинка тушу к повозкам и тотчас снова обратиться лицом к хищникам. Вторая особь тоже напала на лорда, на этот раз без прыжка. Зверь попытался ранить Северина в ногу, но тот резким движением отбил жало.

Следующая попытка полакомиться человечиной пришлась на Камуса. Мужчина, увидев, что на него рванул вольфер, тоже подался вперед, навстречу противнику, и, чудом проскользнув между верхними жалами, нанес несколько ударов кортиком твари в бок. Отбросил скулящего обидчика, вернулся в строй.

Лиам тоже не сдавался так просто: он решился пойти в атаку. Бросив факел и схватив свободной рукой «локоть» верхней конечности зубастого зверя, не касаясь самого жала, он несколько раз ударил топором по кости и грубо отделил «руку» от ее носителя. Вольфер попятился, крича. Вторая особь получила тычок в нос и ретировалась, но тут же подоспели новые. Дорога все еще была занята.

Атаке подвергся Ренфилд. Один из вольферов обошел парня, стащил с лошади, и четыре страшные когтистые руки-жала впились ему в плечи и ноги. Тварь попыталась впиться парню зубами в горло, но тот вовремя защитился рукой, и закругленные зубы заскрипели о латную перчатку. Острая боль в кисти зазвенела в ушах, Ренфилд попытался позвать на помощь, но вместо этого сдавленно промычал что-то бессвязное, перемежаемое визгами ужаса. Все равно Камус уже боролся за собственную жизнь и не мог бы помочь. В голове у Ренфилда билась мысль: «Умру-я, умру-я, умру-я, умру-я, умру…»

Каждый сражался, махал топором, мечом, а пебели, осмелившиеся высунуться из повозок, тыкали животным в холки вилами или палками. Но что такое несколько вооруженных мужиков против целой стаи озлобленных, одурманенных запахом крови, висящим над разоренной деревней, когтистых, зубастых, жалящих демонов с восьмью конечностями каждый?

Один из вольферов запрыгнул за заднюю повозку, сунул голову внутрь, не обращая внимания на вилы и палки, схватил женщину-повариху за руку и вытащил наружу. За нее попытался вступиться пебель, но второй подоспевший хищник ужалил мужика в торс и также поволок. В следующее мгновение Осьмин не выдержал натиска и пропустил несколько болезненных тычков жалами. Изо рта у него повалила пена, и наемник упал. Рей заметил это и попытался переместиться поближе к товарищу, но ему не давали прохода.

Лиам обернулся и с горечью и отчаянием оглядел караван. Его подопечных рвали на куски заживо. Они кричали и плакали, звали на помощь. Никто не придет. Лиам винил себя за произошедшее: похороны Пакстона будут стоить почти двух десятков жизней.

– Солдат, помоги! Солдат! – визг поварихи прорвался сквозь стену воплей, проклятий и стонов.

Такое обращение что-то затронуло глубоко внутри старшего наемника. Солдатом его еще ни разу не называл никто, кроме командира на учениях перед битвой при Гольдли. Теплота восторженности, отваги и безрассудства растеклась по рукам и ногам, заставила биться сердце. Он моментально забыл и о вольферах перед ним, и о лошадях. Посильнее сжав топор, запрыгнул на козлы головной повозки, пробежал через нее, перепрыгнул на следующих лошадей, снова на козлы, потом в третью повозку, в четвертую и, наконец, в последнюю. Оттолкнув бесполезно дергающегося пебеля, он сильной рукой схватил вольфера за уши и несколько раз озлобленно ударил животное топором в морду. То, что вольферы кричали, как люди, добавляло ужаса, но Лиаму уже было все равно. Он выбрался наружу, готовый рубить, резать и крушить, но с удивлением обнаружил, что…

– Они отступают! – послышался крик Рейнера. Камус в это время собирался схватить напавшего на Ренфилда вольфера за шкирку и выкинуть в кучу собратьев, но этого не потребовалось: Ренфилд, все еще парализованный страхом, вдруг почувствовал, как его рука схватила вольфера за морду. Парень в напряжении оскалил зубы и сам зарычал, будто зверь. Хищник завизжал, заскулил и попятился, но вырваться не смог: железная перчатка Ренфилда сжала хищника тисками. Из черной пасти хлынула кровь, потом послышался треск, череп животного хрустнул, и жала вольфера опустились, как цветы ночью. Быстроног усилием скинул с себя труп животного, но ноги от страха все еще не слушались.

Старший наемник, оглянувшись, понял, что вокруг каравана образовался прозрачный забор. Нет, овальный купол, напоминающий марево над костром и отливающий ярким изумрудным свечением. Опустив взгляд, Лиам увидел, что топор в его руке также мерцает зеленоватым оттенком.

– Вперед! – скомандовал Лиам и влез на свою лошадь. – Пользуемся моментом! Ходу, ходу!

Послышались свист кнутов и подгоняющие вопли пебелей. Вереница сдвинулась с места. Рейнер поднял раненого Осьмина и закинул его в одну из повозок, влезая туда же, а Камус погрузил парализованного от страха Ренфилда, заставив двух мужиков-возниц сесть на козлы, а сам запрыгнул в заднюю повозку. Галь сел на козлы головной телеги и погнал. Изумрудный заслон расталкивал хищников, словно бык, не оставляя перед собой препятствий и не затрудняя движения. Миновав несколько поворотов, товарищи уж было решили, что почти вырвались из ловушки, но не тут-то было. Послышался страшный рев, истошный человеческий вопль. Звук будто шел из нескольких источников одновременно: один кричал басом, будто медведь, другой высоко, словно испуганная девушка, третий казался чем-то средним. Эхо нечеловеческого крика раздавалось часто и сотрясало все существо у каждого, кто слышал его.

Вольферы бежали вслед за караваном, пытаясь запрыгнуть на повозки, но всякий раз бились зубами о прозрачный щит. Лошади скакали во весь опор, громко дыша и кряхтя. Телеги скрипели так, что казалось, будто они вот-вот развалятся, но возницы и не думали сбавлять ход и только сильнее стегали бедных скакунов.

Рейнер держался за дуги шатра и выглядывал из заднего выхода одной из повозок, оценивая обстановку. Скрип, бряцанье, крики, грохот, ржание. Сквозь общий шум он услышал приближающийся топот чего-то большого, явно более опасного и мощного, чем целая стая вольферов. Топот быстро приближался из глубины дворов, из-за крыш было видно, как разлетаются плетень, стены и домашняя утварь, и тут оно появилось. В момент, когда монстр запрыгнул на одну из крыш, разбивая доски и раскидывая солому, Рейнер успел рассмотреть это.

Чудовище высотой почти в десять футов с огромными зубами, длинными, худыми, когтистыми руками и ребристым иссушенным туловищем. Задние ноги отдаленно напоминали человеческие, но располагались по бокам таза. Морда у чудища тоже была похожа на человеческую: волосы, лоб, глаза, уши, все было белое, как молоко, а низ – сгнившие червивые останки, которые раньше были носом, ртом, языком и шеей.

Чудовище стремительно настигало повозки, и что показалось Рейнеру странным, нацеливалось на него. Монстр стремительно спрыгнул вниз, подмяв пустой курятник, сбил забор, ограждающий территорию, и выскочил на дорогу. Вольферы расступились перед ним, освобождая дорогу, как солдаты уступают дорогу кавалерии на поле боя: покорно и организованно. На фоне такого демона хищники казались не страшнее домашних пчел.

Вдруг Ренфилд открыл глаза. Держась за край кузова, он поднялся, с трудом пытаясь удержаться на разного рода товарах и сопротивляясь тряске. Все его тело было покрыто маленькими ранками от жал вольферов, но пена у парня изо рта не шла, а тело слушалось вполне сносно. Рен подполз к краю воза и, сблевав под ноги скачущим следом лошадям, увидел монстра.

Демон тем временем уже приблизился к каравану вплотную и большими, как кинжалы, когтями прошелся по изумрудному куполу. Защита не сразу дала трещину, сначала появились небольшие прорези, будто на одежде, но стало понятно, что долго магия не продержится. После второго удара шов разошелся еще больше, а после третьего чудище просунуло руку внутрь и одним махом снесло с телеги шатер. Рейнер и Ренфилд успели упасть на дно повозки, а возницы, неистово крича, схватились за головы, рискуя потерять управление. Чудище на несколько секунд отстало, будто обожглось о защитную магию, но тут же снова продолжило преследование.

Внезапно дома кончились, дорога стала шире, но хуже. Через мгновение тварь снова попыталась пробить дыру, схватилась лапами за края прорези и несколько раз свирепо махнула рукой, разбив часть кузова и поломав козлы.

Один из возниц не выдержал и, лишившись рассудка, спрыгнул с телеги, чтобы избежать лапы демона. Как только его ноги коснулись земли, бедняга покатился кубарем, ломая кости и суставы, а как только тушка пебеля замерла, ее разорвали все еще бегущие позади вольферы. Второй возница не пережил атаки монстра и упал набок. Кровь хлынула из ран и залила дно телеги, пачкая мешки и ящики, на которых неподвижно лежал бледный Осьмин.

Дым, идущий из-под пальцев демона, свидетельствовал, что купол все же жжет нечисть, и когда тварь отстала, чтобы снова начать разгон, Рейнер вскочил на ноги. Он схватил разорванный надвое ремешок поводьев, уперся ногой в остатки козел, спихнул погибшего пебеля на съедение вольферам и слегка повел влево. Повозка наполовину выехала из строя и мягко коснулась краем кузова изумрудного щита, потом прошла сквозь него, как сквозь луч света. Только увидев это, Рейнер еще сильнее потянул на себя поводья, и лошади, повинуясь, покинули строй. Купол остался там же, где и был, но теперь ничего не защищало барона от следующего нападения. Дворянин обернулся на Ренфилда и крикнул ему, чтобы тот сбрасывал все, что было в повозке. Быстроног коротко кивнул и принялся выталкивать все к червивой матери. В расход пошли мешки, корзины, несколько горшков с солью и прочее, прочее, до тех пор, пока, кроме Рейнера и Ренфилда, в повозке не остался только Осьмин. Монстр, в свою очередь, времени не терял. Заметив, что одна из повозок покинула вереницу, он не стал пытаться атаковать другие, а устремился за Рейнером, как барон и рассчитывал.

Дворянин чувствовал, что нечто темное преследует его с самого начала путешествия, с того самого дня, как он покинул Кронфест. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что нужно оставаться в группе, чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания, но боевой опыт и честь старой закалки говорили обратное: зачем подвергать опасности столько людей, когда и так понятно, что демон преследует конкретную цель, а вольферы на его фоне не так страшны. Нужно было срочно принимать меры.

Впереди появилась развилка, ведущая с большака на север, и барон, не до конца отдавая себе отчет в собственных действиях, свернул. В последний момент Лиам заметил, что кто-то выбился из строя, и оглянулся. Силуэт Рейнера в развевающемся бедняцком плаще, стоящего на козлах с поводьями в руках, отпечатался в душе у праведного наемника на всю жизнь. Скоро он понял, что хищники бросили погоню и ушли, измученные битвой, а за удаляющейся разбитой телегой размашистыми шагами гналась только огромная, зубастая, страшная, как сам Фердербен, тварь.

Старший наемник движением руки приказал каравану остановиться. Лошади в мыле, тяжело дыша, прекратили движение, и все устремили взгляды на облако пыли.

– Мы с Камусом идем за ними! Галь, ты останешься здесь за главного. Веди караван к большаку и найди место для стоянки! Мы догоним.

Отдав все необходимые распоряжения, Лиам повязал колчан со стрелами на пояс, повесил на плечо короткий лук и пустил скакуна галопом, не жалея.

Тем временем лошади Рейнера преодолели лесополосу, закрывающую горизонт со стороны главной дороги, и выехали на открытую местность. Слева у рощи возвышалась старая деревянная дозорная башня вековой давности, а справа пожелтевший к осени холм. Барон окинул взглядом открывшуюся ему картину. Его холодный разум всегда смотрел даже на самые прекрасные пейзажи сквозь призму стратегии и маневренной тактики, но тогда он на мгновение подумал: «Ну и вид».

Скакуны начинали сдавать. Дыхание лошадей стало хриплым и натужным. Было ясно, что скоро монстр нагонит беглецов, и тогда уже не спастись. Можно попробовать съехать к лесу, где чудовищу сложнее вести бой среди деревьев, но едва ли есть шанс против такой махины.

Перед тем как демон догнал повозку и изо всех сил ударил по ней снизу вверх, раскидывая во все стороны щепки, Северин успел заметить, как с холма спускаются шестеро кавалеристов в черных плащах с красными полосами.

Заржали лошади, раздался треск, и барон потерял точку опоры. Неожиданно небо оказалось под ногами, а желтая трава над головой. Через несколько ударов сердца земля начала стремительно приближаться, и Рей ударился о нее всем телом. В глазах помутнело – ни вдохнуть, ни выдохнуть, руки и ноги не слушаются.

– За короля! За Фестунг! Смерть нам воля! – Эдван выкинул вперед руку с мечом. Всадники ответили ему единогласным боевым ревом.

Верховые разделились на две группы, нацелились на монстра, все внимание которого было поглощено повозкой. Первые два кавалериста ударили монстра мечами, воспользовавшись эффектом неожиданности, следующие двое атаковали копьями, но реакции чудовища хватило на то, чтобы увернуться и снять одного из всадников со скакуна. Служивый тотчас отдал душу святой Мидре. Следующими удар должны были наносить Эдван и пятый солдат. Осознав, что больше противника врасплох не застать, Эдван привстал на стременах и кинул свое копье вперед, не попав в цель, но отвлекая чудище в очередной раз и тем самым спасая своего человека от неминуемой гибели. Пятый кавалерист, в свою очередь, не упустил возможности всадить острие демону в бок.

Монстр закричал всеми своими пронзающими душу голосами и выдернул копье из ребер. Трое всадников, избежавших смерти при первом заходе, уже развернулись и приготовились ко второму. Двое, у которых еще остались копья, пошли в лобовую, а тот, у которого остался лишь меч, готовился напасть с фланга. Эдван тоже не бездействовал. Развернув лошадь, младший агент заходил монстру за спину. В руке «коршуна» мелькнула искра, потом еще одна, еще, пока на ладони парня не появился язык пламени. Пришло время для выданной магической вещицы, которую он получил в Кронфесте перед выездом.

Тем временем двое копейщиков сошлись с чудовищем вплотную, и монстр вдруг совершил невероятный трюк: подпрыгнув на высоту пятнадцати футов и, сделав кувырок, схватил одного из верховых за шлем и размазал воина о землю. Третий конник, заходивший с фланга, тут же потерял преимущество: монстр мощным ударом снес его вместе с лошадью.

Теперь подоспел Эдван. Пламя в его руке задергалось, зашевелилось, а потом, словно змея, длинная и тонкая, бросилось на ужасного демона, обвивая петлей его руки и шею. Желтая от высокой температуры нить, словно живая, не позволяла монстру шевельнуться, и тому оставалось только кричать, выть и беспомощно мотать головой в облаке дыма и запахе жженой плоти.

– Рейнер, поднимайся. У нас есть еще возможность свалить. – Быстроног отвесил товарищу пощечину, и тот пришел в себя. Боль все не утихала, но хотя бы рассудок выплыл из забытья. Мысли снова зашевелились в седеющей голове барона, и мужчина кое-как поднялся на четвереньки.

Рен то и дело бросал взгляд на развернувшийся в паре десятков футов от него бой. Не важно, кто победит, демон или младший агент, все одно – смерть.

Внезапно демон развернулся, превозмогая боль, ухватил нить браслета Эдвана и дернул. Младший агент выпал из седла и пропахал носом землю, а диковина будто бы почувствовала неладное и сжалась еще сильнее. Крича и выпутываясь, демон рывком подтащил к себе агента, ослабил натяжение нити и выпутался, но противника не пощадил: взявшись за огненную нить одной рукой, чудовище подняло «коршуна» в воздух и принялось раскручивать над головой. Сначала парень держался левой рукой за браслет, но скоро центробежная сила стала очень велика. Словно безвольную куклу, монстр одним движением запустил молодого служителя короны в сторону и тот пробил телом старую пограничную башню. Конструкция заскрипела, покосилась и рухнула, распластавшись по земле.

Быстроногий замер в ожидании. Держа ослабевшего Рейнера под руку, он не знал, что делать дальше. Одно стало понятно – бежать бесполезно. Только что этот демон разнес Королевский отряд специального назначения, так что возможности победить его не представлялось. В Ренфилде заговорило былое: животный страх. Беспощадный, сковывающий, он пожирал любого, кто поддавался и терял самообладание. Ноги задрожали, дыхание участилось, словно у загнанного кроллина, но вдруг…

Рука будто бы сама потянулась к мечу и извлекла оружие из ножен. Ренфилд взглянул на лезвие. «Левую ногу вперед, правую позади, носок чуть наискосок. Меч вперед в полусогнутых руках, лезвие смотрит в горло противника». Быстроногий вдохнул и выдохнул.

Понимая, что жертва уже никуда не денется, монстр сделал несколько шагов вперед, потом пошел кругом, словно кот, прыгнул и ударил с большим размахом. Когти и клинок встретились, разбрасывая искры, и демон отпрянул. Ренфилд отразил удар.

«Выходит, уроки Рейнера не прошли даром. Неужели это я?» – подумал он.

Демон снова напал, он нанес несколько ударов с разных сторон, и Ренфилд защитился от всех, вовремя расставив блоки. Рука будто двигалась сама, без приказов и плана. Меч словно сам знал, как лучше отразить удары когтей. Следующие несколько атак тоже не достигли цели. Страх начал покидать Быстроногого. Окрыленный первыми мгновениями схватки, парень неожиданно для самого себя стал действовать агрессивно. Он побежал прямо на врага, и рука снова будто бы сама потянулась в нужном направлении. Два рассекающих удара заставили демона перейти в оборону, а выпад ранил в грудную клетку. Однако столь точный удар не сокрушил чудище. Вместо того чтобы упасть наземь, оно расставило руки в разные стороны и бросилось на Ренфилда, чтобы схватить, и тут вор сделал нечто осознанное.

Хоть молодец и не умел сражаться до недавних пор, не стоит забывать, что он хорошо лазал, быстро бегал, держал равновесие, в общем, контролировал собственное тело почти как цирковой акробат. Реакция у парня действительно была хорошей, а распаленный сражением Рен и думать забыл о страхе и скованности, мешавших ему жить столько лет.

Парень сделал кувырок вперед, проскочив у чудища под левой лапой, и рассек лезвием меча ногу демона. Тот залился многоголосым ором, ударил наотмашь, чуть не задев Быстронога. Бесполезно. Внезапно для самого себя Ренфилд понял, в чем его сила. Не в мощи и не в стойкости. Его отличали от всех остальных скорость и стремительность движений, только раньше он использовал их для побега, а не в бою. Ах, если бы осознание пришло в голову несколькими годами раньше!

Пока монстр выл и опасливо отползал в сторону, Ренфилд воткнул меч в землю и воспользовался передышкой. Парень был настолько худым, что быстро и без труда стянул через голову жилет-кирасу и наплечники, сбросил под ноги шлем и стеганку. Теперь, в рубахе, шоссах и сапогах, Быстроног стал гораздо живее и подвижнее, чем в душных слоях брони. Налетевший внезапно свежий ветер пронизывал Рена до костей и трепал грязные отросшие волосы. Было холодно, но в то же время приятно вырваться из-под кирасы, словно цыпленку из скорлупы.

Монстр снова пошел в лобовую. Тварь была быстра, но Ренфилд – быстрее. Худое, но жилистое тело, которого парень всегда стыдился, вдруг обратилось для него основным преимуществом перед демоном.

– Отда-ай, – послышались страшные голоса. – Верни-и-и-и, что-о-о-о укра-а-а-а-л.

Демон снова атаковал, но теперь случилось нечто совсем уж невероятное, чего Ренфилд точно не собирался делать: рука сама себя отвела назад и со всего размаху кинула меч в монстра. Вертясь в воздухе, оружие, словно метательный нож, воткнулось в червивое горло урода, и тот упал, разворотив под собой землю. Вовремя спохватившись, Быстроногий запрыгнул демону на грудь, и рука снова проявила своеволие: пальцы сжались в кулак, и несколько чудовищно сильных ударов сразили лежащего противника. Демон в последний раз издал хрип и уронил голову на желтую траву. Его тело сразу покрылось белыми трещинами, из которых повалил белый дым.

И вдруг снова – острая боль, будто бы нечто зубастое впилось в руку Быстроногого. Он посмотрел на перчатку и с ужасом увидел, что доспех в буквальном смысле обволакивает руку. Металл будто бы множился сам собой, покрывая конечность все новыми и новыми пластинами, соединяющимися в единую конструкцию, пока не достиг сгиба локтя. На пластинах сама по себе выросла гравировка в виде чего-то извилистого. Тропинка? Может, виноград, тянущийся вокруг столба? Гравюра вырисовывалась все четче и четче, пока у извивающейся фигуры не появилась скалящаяся пасть, чешуя и жала. Фердербен.

И тут Рен понял – сбылась его мечта. Сбылась, но обернулась кошмаром. Латная рукавица из черного металла была не чем иным, как диковиной от самого Червя, по всей видимости, помогающей носителю в бою. Это вовсе не внезапно раскрывшийся талант дал о себе знать, а лишь оно. Нечто темное, высасывающее кровь и привлекшее внимание демона, напавшего на караван. Диковина же была на руке святого Мортеллиуса, и это объясняло, почему народный герой оказался заперт в мраморном склепе под городом в подземелье, куда имели доступ только святые братья и особы королевского рода. Это была самая большая и самая страшная тайна, которую прятал замок Фестунг. Образец благочестия, добра и справедливости оказался не более чем очередным алчущим богатства слабым человечком.

Туша монстра постепенно перестала дымиться, и теперь на земле лежала лишь пустая оболочка, словно хитиновый панцирь, оставленный крабом. Рен поднял глаза и обернулся, заслышав приближающийся стук копыт. Поодаль рубились четыре всадника. Двое из них – пережившие нападение монстра солдаты КОРШ, а двух других Быстроногий узнал – это на помощь прибыли Лиам и Камус.

Одного из черно-красных кавалеристов вскоре зарубили, а второй сдался на милость победителю и был связан. Лиам подъехал к Ренфилду, который в это время пытался поднять Рейнера. Барон, к слову, выглядел ужасно.

– Неслабо тебя потрепало, геноззэ. Идти можешь? Ехать верхом?

Рейнер лишь слабо покачал головой.

– Плохо. Сейчас мы с Камусом соберем и свяжем еловых ветвей, довезем до каравана и направимся в город. До Эгте чуть больше трех дней пути, но если поторопимся, доберемся завтра вечером. Ты только держись, геноззэ. Я не хочу отправлять в последний путь третьего товарища за один поход! Ты только держись! О Мидра, помоги, мать!

После этих слов Лиам и Камус уже хотели было ударить лошадей по бокам и направиться к лесу за ветвями, но их внимание привлек еще один всадник на пегой коричневой лошади, одетый в дорожную мантию с капюшоном.

– Стой, кто идет? – грозно спросил Лиам, но всадник не обратил на него внимания.

Человек резво соскочил со скакуна и подбежал к раненому барону. Снял капюшон.

– Не может быть, – вздохнул Рейнер, и на бледном лице барона перед тем, как он потерял сознание, проскользнула улыбка. – Как же ты сюда забрел, Гоц, мальчик мой.

Глава 9

Кроме классов диковины имеют вид и, далее, тип. Диковины бывают четырех основных видов: «компаньон», «клинок», «доспех» и «созидатель». «Компаньон», на мой взгляд, один из самых интересных видов, с точки зрения изучения и взаимодействия непосредственно с владельцем, так что, если читатель не против, сначала мы поговорим именно о нем. «Компаньоны» бывают четырех типов: атакующий, защитный, поддерживающий или типа мул. Объединяющим фактором всех «компаньонов» является то, что для взаимодействия с миром они используют физический облик живого существа, будь то человекоподобная сущность, образ животного или даже ожившего предмета. В пример могу привести мула второго класса, который по приказу владельца появлялся в виде запряженной повозки прямо из воздуха. Когда в него (мула) загружали вещи, повозка исчезала и появлялась снова, если хозяин того желал. Иными словами, Тягач (именно такое имя носила та диковина) представлял собой некое хранилище, привязанное к хозяину, которое пропадало после смерти оного. Новый же хозяин снова мог вызывать повозку, но всякий раз вещи предыдущего владельца бесследно исчезали.

Шарль дэ Луго. Энциклопедия «Диковины: происхождение и подразделение», 246 г. эры Льва

Холодный осенний дождь лил весь вечер, от чего бородатый худощавый хозяин таверны Норт с квадратным лицом недовольно бурчал и натирал разболевшиеся от погоды колени. Переводя взгляд с трепыхающегося пламени свечки на сырой пейзаж за окном, он предполагал, что следующие постояльцы, которые, по привычному расчету, должны прибыть уже послезавтра, теперь задержатся из-за непроходимой грязи. Дорогу напротив ворот размыло настолько, что любой, кто попробовал бы въехать на постоялый двор «Медвежья упряжь» в такую погоду, непременно бы утонул. Ливень не стоял непроглядной водяной стеной до самого горизонта: он все время шевелился, волнуясь и меняя угол падения капель, будто бы кнутом хлеща по крыше таверны, силясь снести толстый частокол, отделяющий территорию владений Норта.

В трети дня пути от «Медвежьей упряжи» находился перекресток у города Ореншпиль, дороги из которого вели в Эгте, на юго-восток; в лес Фирстенцвайг на юг; и на юго-запад, к Фестунгу. Обиднее всего то, что дорога Фестунг-Ореншпиль была приведена в порядок и всячески ухожена, в отличие от южного пути Рунбронду, а еще вела в обход леса Фирстенцвайг, что, несомненно, было безопаснее. Это приводило к тому, что ручеек торговых повозок и путешественников, циркулирующий по королевству Фестунг туда-сюда, неумолимо струился мимо «Упряжи», располагавшейся недалеко от города-крепости. На расспросы о тяготах ведения торговли на отшибе Норт отвечал, что не помнит причин неудачного расположения «Упряжи», но он врал. Тавернщик отлично помнил, что купил землю, поддавшись на всяческие гарантии и прогнозы, мол, король собирается пустить лес Фирстенцвайг на древки для копий «Стального движения», однако прошло несколько лет, а сосны все так же грозно покачивались на горизонте, укрывая могучими лапами вольферов, разбойников и прочие опасности, отпугивающие клиентов.

Брызги разбивающихся о подоконник капель вдруг затушили свечу, осталось только зеленое пятно в глазах. Норт потер веки кулаком, протяжно зевнул и собрался закрывать ставни, когда увидел две верховые фигуры. Кони, разбрызгивая грязные реки под копытами, проскакали на постоялый двор и встали возле таверны. Наездники в длинных тканевых плащах спешились и, хлюпая, подошли к парадной двери. Тавернщик засуетился, окликнул дочь Астру и конюха. Последний тотчас выбежал из конюшни и увел скакунов под крышу, распрягать, а девушка поспешила открывать дверь посетителям.

– Добро пожаловать в таверну «Медвежья упряжь», – услышал Норт певучий голосок дочери с первого этажа. Гости, судя по интонации, ответили что-то приветственное. Один голос был тихим и спокойным, а второй оказался гораздо ниже и враждебнее. Поспешив спуститься с лестницы, Норт бросил взгляд сначала на новых постояльцев, а потом на столы в зале – проверить порядок.

Новоприбывшие сильно различались во всем. Один был почти старик, ростом не более четырех футов, выглядел жалким и потрепанным. Промокший до нитки, он выражал смертельную усталость от дороги, равно как и от жизни в целом. Он был сед, худ, а желтизна кожи говорила о болезненном состоянии. Второй персонаж, наоборот, был огромен, почти семь футов, широкоплеч и рукаст. Одеждой ему служили разорванная на груди камиза без рукавов, потому что иначе он попросту не смог бы натянуть ее на торс, и дублет, который также было невозможно завязать. Квадратный широкий подбородок и сломанный нос невольно вызывали в сердце наблюдателя не самые приятные опасения. Груда мышц, стоящая сейчас в комнате, явно не была обычным работягой с каменоломни или лесорубом. Этот умел рвать на куски плоть людей и животных беспощадно и уверенно. Великан громко сопел, раздувая широкие, толщиной с большой палец, ноздри, и бегал глазами по помещению, будто бы проверял порядок вместе с хозяином.

В обеденной зале, помимо хозяина с дочерью и новых гостей, было еще несколько человек: группа пебелей в серых одеждах, не похожая ни на торговцев, ни на путешественников, ни на паломников; господин в желто-коричневом дублете, слегка испачканном в дороге, да семья из жены с мужем и ребятенка, спящего на лавке возле родителей.

Астра расспросила промокших под дождем путешественников о предпочтениях в еде и пригласила их к огню, погреться и обсохнуть. Капли тропинкой проследовали за мужчинами до самого камина, и теперь на деревянном полу постепенно образовывалась лужа. Старик взял свою серую бороду в кулаки, выжал, словно кусок ткани. Поднеся руки к пламени и иногда потирая ладони друг о друга, он что-то тихо говорил великану, который удобно устроился, сложив ноги крестом и опираясь локтями на колени. Эти двое беседовали не слишком долго, скоро старик движением руки подозвал милую Астру к себе.

– Милая, не подскажешь, сколько людей сейчас гостит в «Медвежьей упряжи»?

Девушка ненадолго задумалась, оглядывая зал, и вскоре ответила:

– Все, кто есть, господин, сейчас здесь или разбрелись по комнатам. Поздняя пора.

– Я понимаю, – терпеливо улыбнулся старик, обнажив черные гнилые зубы, от вида которых девицу передернуло. – Но я хочу знать, сколько сейчас тут человек?

– Еще четверо помимо тех, кого вы можете видеть, уже спят, господин.

– А слуги? Сколько у вас с отцом слуг, милочка?

– Конюх, две служанки, несколько рабочих… Немного.

– Мы с другом просто хотели узнать, найдется ли место для наших друзей. – Старик пытался говорить как можно нежнее и сдержаннее, но что-то в его голосе и самом существе не нравилось Астре. На долю мгновения ее зоркий юный глаз улавливал черту кровожадности и предвкушения в морщинах сгорбившегося перед огнем старика. Привыкшая доверять чутью, дочь тавернщика еще раз оглядела гостей, и если старик просто вызывал неприязнь и беспокойство, которое и породило дальнейшее недоверие, то от второго, здоровяка, так и веяло опасностью. Нет, не из-за того, что ему приходилось наклоняться, чтобы пройти в дверной проем, и не из-за массивных рук, а из-за глаз. Они были пустыми и бездушными, страшнее, чем у животного. Даже в глазах вольфера можно прочесть злость, голод или страх, а очи этого существа больше походили на рыбьи. Никаких эмоций, никаких чувств; каменное лицо, будто ожившая скульптура.

– О каких друзьях изволит говорить господин? – Астра выдавила из себя улыбку и учтиво поклонилась.

– Завтра нас догонят наши друзья, – снова послышался поддельно нежный голос деда. – Они торговцы, а мы с товарищем следим, чтобы на пути не было опасности. И заодно ищем место для отдыха всей компанией.

– Что ж, милый господин. Вы можете не волноваться – в «Медвежьей упряжи» мест и еды хватит всем. Если будет нужно, мы даже сделаем новые кровати, только бы угодить посетителям. А сейчас прошу извинить меня, я должна помочь служанкам на кухне.

С этими словами Астра скорым шагом отправилась в сторону кухни, но свернула в коридор, где столкнулась с отцом.

– Папенька, они меня пугают! – с ходу выпалила девица. – Это злые люди, нутром чую! От них кровью за версту несет, а глаза пустые! Прогоним их, папенька!

Норт непонимающе отстранился, но тут же исправился и постарался успокоить побледневшую дочь, взяв ее руку, по-отечески сжимая тонкие пальчики девушки:

– Не бойся, милая моя. Мало ли людей ходит по свету, мало ли что они пережили. Что ж теперь, каждого гнать прочь за неприглядный вид? Ну что в них плохого? Большой – страшный? Так, может, он таким уродился, что ж поделаешь? Ему и хорошо – всякая работа легка. А со старика что взять? На то он и старик, чтобы быть страшным – за ним же смерть уже ходит по пятам. Все такими будем. Так что не выдумывай, пойди на кухню и погоняй тех лентяек. Что-то они медлительны стали, небось каши гостевой наелись.

Астра выдохнула. Беспокойство понемногу отступало, и дочь хозяина пошла на кухню приглядывать, как идет готовка. То и дело она выглядывала в зал, чтобы снова и снова скрытно бросать недоверчивые взгляды на пришедших мужчин.

Когда мясо, которое заказали подозрительные личности, было готово, Астра снова выглянула в зал и с удивлением обнаружила, что старик куда-то исчез, а перед камином скалой сидит только один из путешественников. С трудом набравшись смелости, девушка подошла к детине и тихо спросила:

– Дорогой господин, а куда подевался ваш друг? Он же только что был здесь, а ужин принесут совсем скоро.

Здоровяк медленно повернул голову в сторону девушки, окинул ее оценивающим взглядом и хриплым басом отрывисто бросил фразу:

– Ща вернется.

Астра отошла к стойке с вином и сделала вид, что протирает кубки, как вдруг дверь открылась, и в дом, снова устроив под собой целое море, вошел чернозубый старик с факелом в руке. Затушив огонь, пугающий дед медленно подошел к стойке и уставился на девушку.

– Ужин будет готов сейчас, милостивый господин, – пропищала та. Ее маленькое сердечко вдруг сжалось от страха.

Старик снова показал черные как смоль зубы, рот его растянулся в безумной уродливой улыбке.

– Краса-а-а. Беззубый Ротт любит молоденьких, жопастеньких, грудастеньких.

Душа девушки ушла в пятки.

– Герр, вы снова вымокли, – пересилив себя, вымолвила она. Теперь старик откровенно внушал ей ужас. – Идите же к огню.

– Помнишь, деточка, я сказал, что мы с другом торговцы? Так вот, мы торговцы смертью, болью и страданиями, – громко заявил дед, давясь смехом и привлекая внимание других посетителей. – Хе-хе, но тебе, деточка, будет хорошо с Беззубым Роттом. Старик Ротт таких любит.

Внезапно раздался грохот, потрясший всю таверну. Ставни окон повылетали одна за другой, дверь распахнулась, и в залу посыпали люди. Драные, грязные, мокрые. Их лица выражали жажду, алчность, желание колоть, резать, убивать, наслаждаться страданиями. Демоны во плоти, иначе и не скажешь. У кого-то не хватало руки, у кого-то лицо покрывала короста, а некоторые были уродливы сами по себе. Вонь грязной одежды и нечистот мгновенно наполнила залу, будто бы здесь открылся ход в подземный мир Фердербена.

Гости закричали и бросились врассыпную, проснувшийся ребенок заплакал, напуганный шумом. Никто и не думал защищаться: в мгновение ока люди, только что мирно жевавшие пищу, уже валялись на полу, получая десятки ударов ногами и руками. Астра, не дожидаясь той же участи, рванула прочь. Миновав коридор, она закричала на весь дом: «Спасайся, кто может!» – но шум ворвавшейся банды перекрыл всякие другие звуки. Схватив за рукав отца, который выбежал проверить, что случилось, Астра помчалась к выходу на задний двор, надеясь проскочить через спальни рабочих, но и оттуда уже слышались вопли. Один из вонючих демонов, решившихся догнать девушку, уже настигал ее, но на его пути встал Норт, защищающийся табуретом. Размахивая предметом мебели, хозяин таверны приказал дочери бежать что есть сил, и та побежала, гонимая ужасом от рожи Беззубого Ротта.

Открыв ставни, Астра влезла на подоконник и выбралась наружу, под дождь, но убежать не успела. Две пары сильных рук схватили ее за талию и за ноги. Демоны хохотали и нещадно сжимали бедняжке конечности, она не могла вырваться. Крича во все горло, моля о помощи и пощаде, Астра вырывалась, как могла, но ее продолжали куда-то тащить. Оказалось, недалеко: не привыкшие к темноте глаза не сразу поняли, что ее несут к парадному входу, снова в залу, откуда она только что удрала. Дверь открылась от удара ноги, и дочь хозяина бросили на деревянный пол, к людям, сваленным в кучу. Избитым, но живым.

Силы покинули девушку, ужас сковывал движения, и Астре оставалось только стоять на четвереньках, оглядываясь по сторонам. Слезы размывали пространство вокруг, можно было разобрать только пляшущее в камине пламя и образы беснующихся разбойников, скачущих среди разбросанных столов и стульев.

Вдруг все разом стихли. Послышались шаги. На порог ступил человек в красном плаще, высоких кожаных сапогах с застежками, с мечом на поясе. На шее у него висела рукоятка меча с кусочком лезвия, когда-то отломанного, а смуглое лицо украшали горбатый нос и шрам через всю щеку до разрубленной некогда губы.

– Всех людей в подвал, разберемся с ними позже! – скомандовал человек в красном, и бандиты, снова подняв гомон, потащили пленных в заточение. Люди падали на пропитанную водой землю один за другим, словно мешки с мукой. Слышались проклятия и мольбы, а потом наступила тьма.

Корст счел спальню Норта самым чистым и уютным местом в таверне. Сначала он приказал принести ему горячей еды, которую тотчас доставили, отужинал, побросал кости и объедки на пол, а потом передвинул письменный стол и два стула на середину комнаты и задумался. Закинув ногу за ногу, положив одну руку за голову, а второй держа яблоко, которое изредка подносил ко рту и с хрустом кусал, разбойник раскачивался на стуле. Глядя в потолок он то ли составлял план, то ли мечтал некоторое время. Ненароком откинувшись слишком сильно, Корст начал падать, но вовремя схватился руками за край стола. Яблоко глухо ударилось о доски пола и покатилось в угол. Небольшая встряска вернула бандита в реальный мир, и он решил, что пора заняться делами.

Возле кровати лежала торба, с которой Красный не расставался последние несколько дней. Он развязал суму и заглянул внутрь. В его душе бурлили самые разные чувства, которые никак не могли смешаться в нечто единое и понятное: тут была и жажда обладания, и сожаление, и алчность с нетерпением, а еще злобой, бессилием и, на десерт, надеждой.

Пока непрошеный гость сидел, запершись, на втором этаже, бедная Астра тряслась от страха и обжигающе-влажного холода в погребе, окруженная запасами еды, которым предстояло пойти на корм грязным демонам, как только кухня опустеет. Она уже не плакала, только покачивалась, безнадежно обхватывая себя руками, сидя на корточках по щиколотку в ледяной воде. Люди вокруг все еще копошились, пытаясь найти выход, друг друга, или просто немного света, а кто-то, как и бедная девушка, тоже впал в отчаяние, но сил на истерику уже не осталось.

Однако к счастью или, наоборот, к беде, ждать освобождения пришлось не слишком долго. Крышка погреба открылась, и один из пленников, словно мотылек к свече, ринулся наверх из большой холодной лужи. Мужчину встретили хохот, неясные выкрики и тумаки, а потом стало ясно, что его увели. Прошло совсем немного времени, прежде чем погреб снова открылся и бандиты, уже не дожидаясь, когда кто-нибудь полезет к ним навстречу, сами спустились вниз, схватили первого попавшегося человека и заставили выбраться на свет. Что ждало его там, в доме, который столь внезапно из надежного убежища превратился в тюрьму, полную неизвестности и страха? Какова участь тех, кто уже поднялся туда и какова судьба тех, кто остался здесь?

Дверь открывалась снова и снова, люди пропадали один за другим, и рано или поздно очередь должна была дойти до Астры. Одна мысль об этом вселила в девушку ужас и смятение, она принялась звать отца, шарить в темноте, искать его. Она шла на звук плещущейся воды от одного пленного к другому, но никто из них не был Нортом.

Погреб снова отворили, и на этот раз спустившегося мужика в лохмотьях привлекла Астра, мечущаяся взад-вперед. Недолго думая, он схватил ее за плечи и подтащил к выходу. Она закричала, удивляясь самой себе. Подвал вдруг показался безопаснее и предпочтительнее склада, кухни, зала? Куда ее поведут? Куда бы ни повели, это будет ужасно! Ее, все еще силящуюся вырваться, вели по коридору, пока руки стоящих повсюду бандитов тянулись к ней и шлепали или щипали за разные места. Подвели к лестнице, ведущей в спальню отца, тычками и угрозами заставили подняться наверх, затолкали в комнату и заперли дверь.

Несколько свечей слабо освещали стены и мебель. Корст, сидящий напротив двери с противоположной стороны стола, слегка подался вперед, чтобы лучше разглядеть девушку: худенькая фигура, красивые груди среднего размера, стройные ноги и тонкие, изящные, но слегка огрубевшие от работы руки. Отодвинув пальцами каштановый локон слипшихся мокрых волос, Астра со страхом и ненавистью пронзила Корста взором своих обворожительных глаз. Холодный румянец покрывал маленький изящный носик и мягкие щеки, но главарю банды захотелось думать, что это признак симпатии и смущения, хотя сейчас явно было не до того.

Не привыкший галантно относиться к кому-либо, Корст решил придерживаться прежней тактики, потому сохранил устрашающее выражение лица, являя собой самый опасный образ.

– Сядь, – скомандовал он и указал пальцем на свободный стул. Девушка, повинуясь, медленно подошла к столу и села. Ее взгляд упал на предмет, стоящий посередине стола. Шкатулка. В один фут длиной и две трети фута шириной, из дорогого дерева, с резным узором на крышке и зелеными металлическими пластинами с картинками по бокам.

– На, – рявкнул разбойник и бросил на стол гольден. Монета несколько раз звякнула и завертелась на месте волчком, пока не упала.

Астра не понимала, что от нее требуется.

– И что мне с этим делать? – тихо спросила она.

– Не знаю, что-нибудь. Сделай мне второй! – Корст повысил голос и на последнем слове уже почти закричал.

Дочь тавернщика растерялась. Может, в шкатулке лежит золото, и сейчас ее отправят в кузницу, чтобы чеканить монеты? Но это глупо, надеяться, что такая девица, как она, умеет работать с металлом! Не найдя другого объяснения, Астра открыла шкатулку, думая увидеть несколько круглых золотых слитков, но внутри оказалось пусто, если не считать красной мягкой ткани, которой шкатулка была обшита изнутри.

– Ну, клади золотой внутрь! – поторопил бандит.

Астра положила. Она не решалась на дальнейшие действия без указаний.

– А теперь закрывай, не томи!

Послышался тихий стук закрывшейся крышки.

– А теперь крути! Вон, хрень перед тобой. Да-да. Давай, верти!

Девушка принялась медленно крутить небольшой рычажок, торчащий из шкатулки. Заиграла прекрасная мелодия. Звенящая в полной тишине и мраке, она слегка, будто бы нарочно, то и дело выдавала зловещую ноту. Корст молча и не моргая глядел на женскую ладонь, терпеливо ожидая конца мелодии. Потом звуки стихли. По приказу разбойника Астра открыла шкатулку и снова увидела монету, одиноко лежащую посередине.

– Понятно, – бросил Корст, резко вставая и опрокидывая стул. Он обошел стол, схватил бедную девушку за шею, поволок к окну и распахнул ставни. В следующее мгновение Астра наполовину оказалась снаружи, упираясь ногами в подоконник и крича от страха высоты. Еще через мгновение она с леденящим ужасом обнаружила внизу всех, кого вытащили из погреба до нее. У неподвижно лежащих под дождем тел шеи были испачканы кровью. Металл бритвенной остротой звякнул у нее за спиной. Сейчас ей перережут горло и сбросят вниз.

– Прошу, не надо! – воскликнула она, дернувшись назад, в комнату. – Я попробую еще раз, я сделаю все, что скажете, не убивайте меня!

Корст помедлил. Его пальцы сначала немного ослабили хватку, а потом снова сжались.

– Хорошо, тебя я оставлю для… личных целей, красотка, – сказал главарь банды и потащил Астру к двери.

Дочь тавернщика упала на пол, дергая ногами, не желая падать с лестницы в руки грязным демонам, как и вылетать в окно. Она молила о пощаде, надрываясь, билась в истерике, но Красный все так же неуклонно тащил ее к двери.

Внезапно… Мелодия. Шкатулка заиграла сама по себе. Переливающаяся мелодия, нежная и полная любви.

Корст остановился, уже взявшись за ручку двери, и медленно повернулся к столу. Астра прекратила истерику, будто заслушалась. Мелодия все играла и играла, лилась, словно ручей, пока не закончилась, а потом внутри шкатулки сверкнула молния. Крышка откинулась, будто ее пнули изнутри, и из деревянной коробочки полезли монеты. Одна за другой, и все больше, больше! Словно кто-то изнутри высыпал целый мешок. Монеты лезли наружу, сыпались на стол, а когда перестали умещаться на нем, начали со звоном падать на пол. Когда главарь разбойников отошел от благоговейного шока, шкатулка, видимо, решила, что на первый раз достаточно, и поток золота иссяк.

Снова воцарилась тишина, на этот раз даже бандиты на первом этаже, встревоженные сладостным звоном, замолкли, завороженно пялясь в потолок.

Корст выпустил шею Астры. Забыв обо всем на свете, он принялся набирать злато в ладони, ссыпать его на стол и снова набирать. Трогать его, ощущать вес богатства. Столько золота сразу! Из груди бандита вырвался оглушающий крик, потом зловещий безумный хохот, сливающийся с шумом грозы. Погода вдруг разбушевалась не на шутку. Грянул гром.

Агент Джоза чувствовал себя ужасно. Не успев как следует выспаться перед дорогой, гонимый мыслью о долге и как можно более скорой поимке преступника, останавливаясь в каждом селе и деревне, какие встречались на пути Фестунг – Эгте и Ореншпиль – Рунбронд, он за пять дней совершенно измотал себя. Непреодолимая тяжесть наваливалась на плечи, ребра сжимались, сковывая внутренности, постоянное ощущение тошноты не давало покоя, и в то же время капитана клонило в сон. Одной силой воли он держал глаза открытыми и не подавал виду, не показывал слабости своим солдатам, для которых служил примером. С тех пор как он расстался с Эдваном в Фирстенцвайге у разграбленной повозки, отправив парня дальше, сам агент держал путь на север к городу Ореншпиль. Еще ночью лес кончился, снова можно было бы разглядеть горизонт и полюбоваться небом, если бы в то же время не начался ливень. Лошади тонули в грязи, измотанные не меньше всадников. Они шли медленно, но без остановки, уже несколько дней, и за целую ночь ни разу не передохнули. Бойцы Джозы начинали сдавать. Кое-кто, надеясь остаться незамеченным, опустил голову на гриву коня, кое-кто просто сутулился, напоминая печального Рыцаря мести из легенд. У агента попросту не было сил и желания подстегивать солдат. Надо было отдохнуть.

Вдали по левую сторону затрепетали солнечные лучи уходящего дня. Тучи расступались, и, хотя кавалеристов все еще поливало, иллюзия бесконечности дождя отступила. Скоро непогода уйдет на юго-запад, оставив промокших воинов. Из-за деревьев показался частокол, потом крыша двухэтажного дома, окна, ворота. Судя по всему, это был постоялый двор. Джоза воспрянул духом. Он выпрямился в седле и окликнул своих подчиненных:

– Подъем, салаги! Осталось немного – впереди трактир! Нельзя лишать себя отдыха на столь продолжительный срок, так что нам следует выспаться и только потом продолжать преследование!

Бойцы зашевелились, обрадованные вестью о скорой стоянке. Скакуны будто бы тоже все поняли и пошли рысью, насколько позволяла слякоть. Постепенно таверна приближалась, уже можно было разобрать украшения на оконных рамах и большую вывеску, на которой красовался медведь, тянущий за собой телегу. «Медвежья упряжь». Ворота оказались закрыты, из трубы не шел дым, и это показалось Джозе странным: хозяину пора бы уже готовить завтрак для постояльцев, так почему же это место выглядит столь неприветливым? Ответ не заставил себя ждать.

Джоза, не слезая с лошади, толкнул ворота и въехал на двор, но тут же дернул поводья. Прямо под окном у входной двери валялась гора тел с перерезанными глотками. Бледные, с вытаращенными глазами, мертвецы лежали, раскинув руки, согнув локти и колени под неестественным углом. Потемневшие кровавые подтеки почти смыло дождем, отчего порезы над воротниками не так уж и сильно бросались в глаза.

Агент тотчас спешился и вытащил меч из ножен. Солдаты сделали то же. Сон как рукой сняло.

Жестами раздавая приказы, капитан на полусогнутых ногах подбежал к входу и взялся за ручку. Двое солдат последовали за ним, а еще трое отправились в обход. Отсчитав пальцами «три, два, один», командир распахнул дверь, и двое солдат ворвались внутрь. Никого. Таверна разворочена, мебель поломана или сожжена. Пахло мочевиной и рвотой. Троица пересекла главную залу и аккуратно, организованно прошла через коридор, заглянув на кухню и в прилегающую комнату. Уже у лестницы открылась задняя дверь таверны, и внутрь вошли солдаты, проверявшие двор. Джоза вопросительно дернул головой, но в ответ получил отрицательный жест.

Вдруг острый слух агента уловил неясные стоны на втором этаже. Не желая тратить времени, он жестом приказал своим людям подниматься. Дверь оказалась открыта; комната, в отличие от зала, сохранила более-менее приличный вид. На полу у окна лежал мужчина и тяжело дышал. Каждый вдох давался ему с усилием, смерть уже стояла над ним.

Джоза подошел к умирающему и опустился рядом с ним на одно колено. Только теперь мужчина осознал, что больше не один в доме. Взгляд скользнул по шлему, плащу и значку-короне Джозы. Он понял, что перед ним слуга короля.

– Они… Они забрали ее, мою Астру… – из последних сил пролепетал хозяин таверны, и губы его искривились в скорбной гримасе. – Они ворвались сюда и всех перебили… А мою девочку… Мою Астру забрали с собой…

– Кто напал на вашу таверну, герр? – Джоза сразу перешел к делу, понимая, что мужчина вот-вот отдаст Мидре душу. – Как они выглядели?

– Они… демоны, не иначе… – Хозяин глотал слезы и воздух. – А самым главным из них был тот, в плаще, с мечом… Они забрали ее…

Мужчина опустил голову на пол и затих. Джоза провел латными холодными пальцами по векам усопшего и встал с колен:

– Да примет Мидра твою душу.

Джоза уселся на кровать рядом с телом. Солдаты смотрели на него, ожидая приказов.

– Всем отдыхать, – бросил капитан. – Я на вахте.

Теперь в его голове крутилась мысль, которую он изо всех сил старался отбросить. Она казалась нелогичной, надуманной, невозможной:

«Это сделал предатель Рейнер! Это сделал предатель Рейнер!

Это сделал предатель Рейнер! Это сделал предатель Рейнер!

Нет. Это не он. Никаких доказательств, никаких улик. Здесь просто побывала большая банда разбойников. Нельзя позволять подобным навязчивым идеям брать над собой власть».

Джоза скрестил пальцы и положил голову на руки, уставившись на тело несчастного тавернщика.

Золотые монеты ссыпали в корзину и поставили рядом, чтобы было легче считать. Теперь за столом помимо Корста сидели еще двое: Элизар по прозвищу Красавчик, высокий и стройный мужчина с аккуратно подстриженной эспаньолкой, одетый в красный жиппон, голову его украшал коричневый берет с вороньим пером; и Грэгг, он же Тролль – гигант, который так напугал Астру.

По правую руку от каждого из разбойников стоял кубок с вином, из которого они время от времени делали глоток. Слышались звуки отрыжки, причмокивания и тихие позвякивания монет. Дележка добычи при крупных грабежах, где требовалось множество рядовых подручных, пожалуй, была единственным пунктом в жизни преступных авторитетов Кронфеста, в котором присутствовала честность, иначе мог подняться бунт. Конечно, никто из отъявленных бандитов, босяков, атаковавших «Медвежью упряжь», считать не умел, поэтому столь важное дело доверялось атаманам, «офицерам» преступных группировок.

Каждый из атаманов брал горсть монет из корзины, складывал десяток золотых в стопочку и ставил рядом с предыдущей, образуя ряд. Так постепенно образовывался квадрат с ребром в десять стопок, в сумме – тысяча монет. Получившуюся горсть сгребали в отдельную корзину, отставляли в сторону и начинали все заново. Хорошо, когда все монеты одного номинала и происхождения, дело идет живее. Лучше всех счет вел Элизар Красавчик. Именно он должен был посчитать, сколько получит каждый член группы, будь то старший, атаман или босяк. Чаще всего награда распределялась заранее, по взаимной договоренности, и чаще всего имела место такая формула: старший, то есть предводитель, получает десятую долю награбленного; атаман получает одну пятнадцатую часть; босяки делят остатки между собой. Но только не в этот раз! Подобная добыча попадала в руки раз в жизни, и ни Корст, ни Красавчик с Троллем не собирались баловать своих людей. Была выбрана другая, более выгодная для светлых голов банды, схема: Корсту полагалась ровно треть за организацию и саму идею. Вторая треть распределялась между Элизаром и Грэггом, а оставшиеся деньги делили между собой двадцать шесть человек.

Монеты все звенели, складывались в квадраты. Скоро возле стола стояло четыре полных корзины, и пятая уже должна была быть на подходе, но когда в квадрат внесли последнюю монету, их оказалось девятьсот девяносто девять. Все трое замерли и обменялись недоверчивыми взглядами. Красный постучал пальцами по столу, отодвинулся на стуле и заглянул под стол, надеясь заметить блеск потерявшегося гольдена, но его не было.

– Ну, ладно, хватит. Одна монета, братва? Давайте сюда. – Корст указал пальцем на квадрат.

Грэгг скрестил руки на груди. Красавчик нахмурился и усмехнулся.

– Ты назвал меня лжецом? – подал голос Тролль.

– Может, ты ее и положишь на место? – кивнул Элизар.

Взгляд Красного перебегал с одного атамана на другого.

– Мужики, я не понял. Я что, похож на идиота? Мы вот-вот будем делить пять тысяч золотых! Да мы сможем по титулу купить, по дому, и мальчишку с платочком нанять, чтобы задницы нам подтирал! Какого червя мне красть один вонючий гольден?

– Так какого червя это делать мне? – Грэгг с претензией склонил голову.

– Может, потому, что по расчетам ты должен получить тысячу шестьсот шестьдесят шесть гольденов и шесть шри?

– При чем тут шри? Шри – брызги! – махнул рукой старший, заранее привыкая к богатству.

– А при том, что у нас тут нет шри, только гольдены. И ты не сможешь получить свои шесть десятых, поэтому решил стырить один целый гольден. Я правильно говорю?

– Верно. – Грэгг, как всегда, оставался немногословным.

Корст перешел к защите:

– Да плевать мне на эти шесть десятков, или как там?!

– Тогда че ты взъелся? – провокационно дернул головой Красавчик.

– Первый же сказал, – кивнул Грэгг.

Корст положил ладони на стол и начал медленно подниматься со стула. Заметив это, два атамана напряглись и незаметно поставили ноги на пол, чтобы, в случае чего, вскочить.

– Так, может, это один из вас, псов, слизал монету, потому что мне достается тысяча шестьсот шерсть шес…. Тьфу, дохрена мне достается, а вам по половине моей доли! Вот и решили отыграться?

– Ты назвал меня лжецом? – повторил Тролль, но уже с большим ударением на последнее слово.

– Я этого не делал, – отрезал Элизар.

– Это еще почему?

– Потому что я это знаю.

– А я знаю, что я этого не делал!

– Я тебе не доверяю.

– Я тебе тоже.

Красавчик вдруг понял, что они с Корстом уже склонились над столом нос к носу и готовы вцепиться друг в друга, но положение спас Тролль:

– Братва, уймитесь! Если это не я, не Красавчик и не Красный…

Элизар выпрямился. Корст тоже.

– Может, это…

– …девка?

Разумеется, Корст ничего не сказал о шкатулке ни Троллю, ни Красавчику. Для них эта гора денег появилась из тайника тавернщика Норта, потому золото и нашлось, когда в комнату затолкали Астру, но Красный-то знал, что все, кроме одной, монеты – дары диковины. Но не могла же диковина выдать такую странную сумму? Такую… некруглую. Атаманы уже уверились, что это девушка украла монету, и были готовы устроить ей допрос с пристрастием, но с того момента как шкатулка начала извергать монеты, ситуация в корне изменилась. Астра – ключ к богатству. Диковина явно слушается ее или жалеет, неясно. Смысл в том, что лучше бы Корсту склонить девушку на свою сторону и регулярно вытягивать золото мешками по доброй воле, чем все время избивать ее, пока бедная однажды не сбежит, не сойдет с ума или не сведет счеты с жизнью. Другого человека, который влиял бы на шкатулку столь благотворно, просто не существует.

– Это не девчонка, – покачал головой Корст. – Я ее… обыскал перед тем как закрыть в комнате.

Атаманы недоверчиво посмотрели друг на друга, потом на Красного.

– Тщательно? Карманы проверил, все щели облазил? – пошло улыбаясь, спросил Элизар.

– Да, все. – Корст поймал себя на том, что не съязвил и не оскорбил никого в ответ, как то было принято.

– Ничего он не проверил, мужеложец, – махнул рукой Грэгг и направился к двери. Красавчик за ним.

– Эй, эй, а ну, стоять! Стоять, я сказал! – Корст заревел, как медведь, срывая голос, пытаясь напугать своих подельников. Они остановились. – Тут я решаю, кто че будет проверять, ясно ва-а-а-ам?! Пасть порву и хаундам скормлю, братья песьи!

В тот момент Корст Красный полностью оправдывал свое прозвище: лицо налилось краской, побагровело, на лбу вздулась вена, глаза налились кровью, как у разъяренного быка. Красавчик Элизар еле заметно перевел дух. Грэгг Тролль и вовсе виду не подал, но оба кивнули и вернулись за стол. Корст тоже.

– Пофиг на эту монету. Вычти из меня, – закончил спор старший, и Элизар принялся считать.

– Старший получает треть общего дохода – тысяча шестьсот шестьдесят пять гольденов. После этих слов Красавчика Тролль одну корзину передвинул к Корсту, а из второй начал отсчитывать шестьсот шестьдесят пять монет.

– Атаманы получают по одной шестой, то есть по восемьсот тридцать четыре монеты. Остальные деньги, тысяча шестьсот шестьдесят девять монет, достаются босякам, коих двадцать шесть душ. Шестьдесят четыре монеты на брата. И три монеты должно остаться.

Как только золото распределили, на столе осталось две монеты, которые красавчик и Грэгг забрали себе. Дележ посчитали приемлемым.

Джоза не торопясь спустился вниз, на первый этаж. Солдаты нашли несколько простых лежаков, разместили их у камина, разожгли огонь, поснимали кожаные доспехи, шлемы и улеглись. Капитан же принялся ходить вокруг и осматривать разоренную таверну. Повсюду был хаос. Большинство трупов лежали на улице, под окном, но некоторые остались на полу: зарезанные, задушенные, избитые до смерти. Все это было так ужасно, так бесчеловечно. Даже на войне существовали… правила, что ли? Какие-то стандарты, понятие чести, милосердия по отношению к пленникам, но убивать, да еще с такой жестокостью… Зачем? Вот лежит мужчина с распоротым животом. Что плохого он сделал? Попробовал защититься? А вот задушенная девушка в разорванном переднике. Попользовали, ясно… Но зачем же душить? Еще двое мужчин. Один из них просто огромен. Наверное, каменщик. Может, у него есть семья, которую он пытается прокормить своим нелегким трудом? А вот лежит…

Джоза остановился, закрыл глаза и невольно отвернулся. Мертвый ребенок. Это уже слишком. Даже для грабителей. Губы капитана сжались, внутри загорелось пламя бешеного гнева и жалости к маленькому человечку. В глубине души он понимал, что нужно быть просто чудовищем, чтобы сделать подобное, но одна маленькая мыслишка прыгала у него в голове:

«Это дело рук предателя-барона! Я читал в его деле – мертвый сын, мертвый сын! У барона помешательство, он убивает женщин и детей! Он мстит тем, у кого есть семьи! Мстит за то, что потерял свою! Убью его, я убью его!»

Джоза вышел во двор и сразу направился к навесу с дровами. Из них капитан сложил погребальный костер и вернулся в дом. Оттуда он вынес тело ребенка, накрытого простыней, положил сверху. Потом прошел в дом и принес головешку из костра. Огонь, будто оголодавший после ливня, вцепился зубами в сухое дерево и принялся расти. Сначала он поглотил самые тонкие ветки, потом перекинулся на поленья. Постепенно пламя стало огромным, и теперь был виден только силуэт лежащего в костре человечка.

На шум костра выбежали почти уснувшие солдаты и увидели Джозу с медальоном Матерь-Древа в руке. Он тихо читал молитву, склонив голову. Бойцы в сапогах и рубахах подошли к огню и тоже склонили головы, ждали, когда их командир закончит прощальный монолог. Как только офицер замолк, воины посмотрели на него.

– Нам нужно немного отдохнуть, братья мои.

Корст спустился со второго этажа вниз и прошел сквозь толпу расступающихся бандитов. Пройдя через коридор, он оказался у кладовки, которую уже успели опустошить и превратить в камеру. Отодвинув засов, Красный вошел в темную комнатку. Там, обхватив колени руками и дрожа от страха, сидела Астра. Увидев Корста, она отползла еще дальше, в самый темный угол, как напуганная кошка. Главарь бандитов закрыл за собой дверь. Он помнил свою задачу: ему нужно было самым невероятным образом перевернуть представление девушки о нем, но после всего, что произошло, едва ли подобное было возможно.

Красный не умел общаться с женщинами, как подобает. Перед ним была не жалкая нищенка, готовая на все ради куска хлеба, не уличная девка и не наложница. Можно было рискнуть и попробовать применить силу рядом со шкатулкой еще раз, но вдруг не сработает? Что тогда? Нет уж, лучше попытаться заключить союз.

– Ты это, не бойся, – не зная, с чего начать, выдавил из себя разбойник. – Я тебя не обижу.

Девушка молчала, будто и не слышала его слов. Ее нижняя губа еле заметно дергалась, глаза блестели от слез, руки и ноги дрожали.

– Ты если, ну, э… хочешь чего-нибудь там, ты говори.

Скудные обещания негодяя не возымели действия, но по крайней мере Астра поняла, что ее не собираются избивать или насиловать.

– Что вы сделали с моим папой? – тихо спросила она, не рискуя требовать.

– С папой? С папой… – Корст искренне задумался и посмотрел влево-вправо, будто бы надеялся увидеть запропастившегося куда-то отца-тавернщика, хотя не мог увидеть ничего, кроме стен кладовки. – А как он выглядит?

Девушка смогла издать только несколько хнычущих невнятных звуков и снова залилась слезами. Корст начал действовать решительнее. Он подошел к пленнице, взял ее за плечи и попытался поставить на ноги, но та снова опустилась на пол, словно тряпичная кукла, и закрыла лицо руками.

– Пошли, найдем твоего батьку. Давай-давай.

Корст понял, что сейчас девчонка никуда с ним не пойдет, поэтому он, потратив всю деликатность, накопившуюся в его душе за четверть века, взял Астру на руки и вынес из кладовки. Его встретили крики и улюлюканье босяков, но девушка не сопротивлялась. Силы оставили ее.

– Эй, Ротт Беззубый, где пленники, которых я еще не… не допросил?

Ротт, пожирающий глазами ноги Астры, неопределенно махнул рукой:

– Да там где-то. Кого-то уже порешили. Они же больше не нужны?

– Мой папа с бородой. Худой и высокий, – еле слышно пропищала Астра.

– Кто есть с бородой-худой? – продублировал Корст, только громче.

– Ну, последнего бородача увели наверх Красавчик и Тролль. Он, походу, хозяин, вот они и решили его потрясти.

Корст сразу понял, что дело плохо. Если он хотел казаться Астре пусть не хорошим, но по крайней мере не самым плохим, то хозяина таверны надо было спасать. Расталкивая братву, Корст вместе с живым грузом на руках бросился наверх, откуда уже доносились крики. Когда Красный вошел, он увидел Норта, лежащего у окна в луже крови. Над ним стояли Элизар и Грэгг.

– Э, вы че наделали? – закричал старший.

Астра, увидев отца, обомлела. Бандит положил девушку прямо на пол у стены и, негодуя, подошел к атаманам:

– Вы че, оборзели что ли, псы? Вам кто команду давал? Был приказ допрашивать?

– Не много ли ты на себя берешь, Красный? – в голосе Тролля послышалась угроза.

– И верно. Ты уже получил свое, дай и нам отыграться, – отмахнулся Красавчик.

– Вы че-то путаете, народ?! Я – Корст Красный! Я всем заправляю, я – авторитет! – На мгновение Корсту стало так обидно, что его не воспринимают, что в его голос закралась нотка грусти.

– И че? – фыркнул Красавчик. – Сейчас-то нас двое, а ты один. Иди лучше, с бабой повеселись, пока можно.

Даже когда Джоза ткнул бандита в землю, ему было не так обидно, как сейчас. Гнев захватил Корста, рукоятка, висящая у него на шее, завибрировала, и в темноте появилось несколько человеческих силуэтов. Первый удар пришелся Элизару в ногу. Он закричал и рефлекторно ударил нападавшего кинжалом в живот, но попал только в столб дыма. Следующий фантом подскочил с другой стороны и полоснул Красавчика в бок. Тут в игру вступил Тролль: он схватил второго нападавшего огромной ручищей за шею и сжал. Тролль ожидал услышать хруст и почувствовать теплую кровь на пальцах, но ничего, кроме рассеивающегося дыма, не осталось. Все новые и новые фигуры выскакивали из темноты, наносили короткие удары, а атаманы только успевали отбиваться. Тролль разъярялся все больше, лупил стены, крушил кулаками красные, маячащие во мраке силуэты, но куда там. Здоровяк пропускал один удар за другим. Несмотря на то что фантомы исчезали после первого же повреждения, их удары были вполне настоящими. Элизара охватила паника, он бросился к двери, Корст не стал мешать. Количество фигур внезапно увеличилось – трое сражались с Троллем и еще трое окружали испуганного и израненного Красавчика. Элизар выбежал на лестницу и тут же получил пинок одного из фантомов в спину. Внизу уже ждал другой с копьем наперевес. Лишь только атаман насадился грудью на лезвие, как и фантом, и копье растворились, и Красачик с разгона ударился лицом об угол, сразу перестав быть симпатичным. Тролль все еще не сдавался, у него еще были силы махать руками.

Корст взял девушку, лишившуюся чувств, на руки и спустился вместе с ней на первый этаж. Позади него по ступенькам скатился беснующийся Грэгг, отмахивающийся сразу от шести фантомов, словно от мух. Он явно пытался добраться до Корста, неторопливо продвигающегося к выходу под пристальными взглядами босяков, но не мог и шагу ступить, не получив удара кинжалом, копьем, мечом в бок, в спину, в шею. Кровь лилась из него ручьем, а он все шел и шел, пока вдруг не умер. Фантомы тут же исчезли, и тело гиганта упало.

– Всем собраться. Мы уходим, – скомандовал старший атаман, выходя в залу.

Глава 10

Стоит помнить, что, несмотря на предрасположенность к жесткой классификации, диковины имеют свой характер, мотивацию и желания, и утверждая, что волшебные предметы живые, я отнюдь не преувеличиваю. Диковина выбирает своего хозяина сама, в зависимости от его биографии, убеждений, материального положения, положения в обществе и даже (просто невероятно!) от общего морального состояния в данный момент! Иными словами, волшебный предмет в выборе владельца руководствуется не только анализом личности человека, но и его чувствами. Например, страхом и отчаянием, ликованием и воодушевлением. Именно поэтому, если вы, пользуясь формулой Луго, рассчитаете вашу с диковиной совместимость и получите наивысший результат, не стоит ожидать, что она выберет именно вас.

Шарль дэ Луго. Энциклопедия «Диковины: происхождение и подразделение», 246 г. эры Льва

Как только Рейнер пришел в себя, он увидел, что лежит на кровати в просторной светлой комнате. На нем была только ночная рубаха. Раны, полученные в последней передряге, оказались аккуратно обработаны и приведены в порядок. Рядом на столике ждали приготовленный кувшин с чистой водой и глиняная кружка. Свет, проникающий в помещение через большое прямоугольное окно напротив, не слепил благодаря клену, заботливо раскинувшему ветви. Прямо тут же, перед окном, стояли письменный стол с подготовленными свитками пергамента и стул с подлокотниками и высокой спинкой. Сундук для вещей, скамья, вот и вся мебель. Скромно, но Рейнеру понравилось, он нашел комнату уютной, приятной и внушающей спокойствие.

Попытавшись встать, барон понял, что прекрасное пробуждение в новом месте все же будет омрачено: тянущая боль в спине не давала пошевелиться. Тут Северин догадался, зачем возле кровати стоял костыль. Видимо, гостеприимный хозяин этого дома подозревал о травме Рея. Взявшись за «третью ногу», барон с трудом встал, превозмогая болевые ощущения, и медленно направился к двери с круглой ручкой. Оказалось не заперто.

Мужчина очутился в коридоре с еще несколькими такими же дверьми. Коридор заканчивался тупиком, поэтому путь был только один – вниз по лестнице в большую залу-прихожую. Рейнер подошел к лестнице, ведущей на первый этаж, и принялся медленно, шаг за шагом, спускаться. Малейшая спешка стоила барону очередной волны боли, расходящейся по всей пояснице, отдающей в левую ногу. Вдруг внизу появилась девушка в переднике. Она несла куда-то блюдо с яствами, но, увидев барона, приветливо улыбнулась и поклонилась:

– С пробуждением, дорогой герр. – Ее голос был нежен, как лепестки роз. – Я сейчас же позову вашего друга.

«Вот и хорошо, что Рен где-то здесь», – подумал Рейнер, но тут же услышал другой голос:

– Нет необходимости, Мария, я как раз шел к господину барону! Отнеси еду на стол, мы скоро будем.

Рейнер сразу узнал этот голос. Из дверного проема вышел Гоц.

– Святая Мидра, и ты здесь! – Господин Северин заметно оживился и принялся торопливо, но все еще очень медленно, спускаться дальше, но священник сам подбежал к нему, взял за локоть и помог преодолеть препятствие. Как только трудный спуск закончился, Северин и Гоц обнялись, и барон по-отечески потрепал молодого человека по затылку.

– Как же я рад тебя видеть! Прошло чуть меньше недели, а я так счастлив, будто не встречались несколько лет! – воскликнул Рей.

– Больше, друг мой! Пока тебя везли сюда, ты спал как убитый! Несколько раз я и вправду думал, что ты вот-вот обретешь вечный покой, но то ли Мидра тебя помиловала, то ли тебя не так-то просто убить!

Они снова обнялись, несмотря на то что у фестунгов такое проявление чувств было не принято.

– Как тебе, а? – Гоц демонстративно, не без доли хвастовства показал на убранство дома.

Все вокруг и правда смотрелось очень красиво, но без излишеств. Архитектор явно делал упор на классический стиль с изображением сцен и персонажей мифологии. Дом был построен из светлого дерева. Стены задрапированы бирюзовыми и фиолетовыми тканями, в углах и у дверных проемов располагались мастерски выполненные скульптуры птиц, зверей, прекрасных мужчин и женщин. Пол выложен мрамором с зелеными прожилками. В главной зале – два больших окна, так что свет заливал помещение.

– Неплохое жилище! Светлое, просторное, – кивнул барон. – Неужели это твое?

– Конечно нет, ты сейчас увидишься с хозяином. Пошли, мы как раз собираемся обедать, – призывно махнул рукой священник и снова взял Рейнера под руку, чтобы тот, не дай Матерь, не свалился. – Мы думали, ты проваляешься еще пару дней, поэтому на тебя накрывать не велели, но, думаю, Мария сейчас исправит это недоразумение.

– Что ж, всегда раз новым знакомствам, – кивнул Северин.

– Новые знакомства? Не сегодня, милостивый господин барон, не сегодня! Пошли, ты сейчас удивишься, – и священник повел старого друга в соседнее крыло.

Столовая тоже была оформлена безупречно: на одной из стен висел шикарный натюрморт, изображающий множество нарезанных овощей, кусков жареного и вареного мяса, рыбы, птицы, кувшин с вином. Стены вокруг для расширения поля восприятия картины были задрапированы тканями красного, зеленого и жжено-бежевого оттенков, в тон овощам и мясным блюдам. Позолоченный стол с изогнутыми внутрь ножками, мягкие кресла в таком же стиле. Напротив картины виднелся большой мраморный камин с огромным декоративным панно, изображающим мироустройство: в самом низу, как и полагается, корни Матерь-Древа или Тодрейх, мир мертвых, где ползает червь Фердербен и пожирает души грешников. Топка располагалась как раз там, символизируя боль и страдания, а выше, над ней, вырисовывался Траум, мир, куда попадает человек сразу после смерти и либо принимается Матерь-Древом, либо сбрасывается вниз. Траум был изображен пустоватым, но от этого не менее интересным: несколько человечков заинтересованно глядели вверх, откуда спускались женские руки, украшенные браслетами и кольцами из веток и листвы. Уровнем выше – царство людей, которое в мифологии фестунгов звалось «Антаэль». Тут автор ограничился Гроссгриндией и нарисовал хорошо узнаваемый замок Кронфеста с левой стороны и не менее знаменитый дом короля из града Зонн, столицы Брейтфельдера, справа. Но на этом картина не оканчивалась. Над Антаэлем, под самым потолком залы, художник точно изобразил зеленые очи с длинными ресницами и нежным взглядом. Так творец решил показать, что святая Мидра наблюдает за всеми своими детьми.

Когда барон вошел, он некоторое время смотрел на камин, потом на картину и наконец, опустил взгляд на людей за столом. Их было двое. Естественно, одним из них оказался Ренфилд. Быстроногого переодели в синюю котту до колен и без рукавов. По его скованной фигуре было видно, что парнишка чувствовал себя крайне неловко и неуютно: он не знал, куда деть руки, постоянно кусал нижнюю губу, подавленный взгляд метался по сторонам.

Второй человек и правда вызвал у Рейнера изумление. Во главе стола сидел седой старик. Прямой нос, выпирающий лоб и густые брови, из-за чего взгляд всегда кажется суровым. Широкий прямой подбородок и такие же скулы. Изрезанное глубокими морщинами, лицо этого мужчины будто стремилось приобрести форму прямоугольника, равно как и суть его стремилась к полному порядку. Когда старик встал, он оказался выше барона больше чем на полголовы, а в плечах едва ли уступал Рею. Так же, как и Ренфилд, хозяин дома был одет в синюю котту, только его платье спускалась до самого пола, а рукава раздваивались и струились вниз. Рейнер попытался поклониться, но боль снова заставила его замереть. Этикет запрещал ему говорить первым.

– Ну, здравствуй, зять! – прогремел на всю залу голос господина Стефана Витэ.

Ренфилд, явно не ожидавший такого поворота событий, скорчил гримасу.

Чем севернее капитан Джоза гнал свой отряд, тем выше казались стены Ореншпиля и тем суровее становился мир вокруг. На дорогах все чаще встречались патрули, посты, военные обозы. Чувствовалось, что здесь близость войны ощутима гораздо больше, чем в двух днях пути к западу. Крепость, раскинувшая на возвышенности свои стены, словно змея, кусающая собственный хвост, внушала благоговейный трепет. Естественные скалистые укрепления, усиленные деревянным частоколом в дюжину футов высотой, бойницы и леса у стен для лучников, система слива кипятка над воротами, четыре входа: восточный, западный и два водных по реке Фаден, с севера на юг.

Как уже было сказано, через Ореншпиль протекала река Фаден. Шириной в три морских судна и достаточно глубокая, чтобы корабельный киль не задевал дно, Фаден стала одной из главных судоходных артерий Гроссгриндии, ведь через нее можно было не только сплавлять груз на южную половину острова, чем лесорубы Ореншпиля активно пользовались, но и пропускать транспортные суда, идущие с запада на южный материк.

Еще не заехав в город, Джоза увидел систему разводного моста-ворот в действии. Величественное двухмачтовое судно, повинуясь порывам ветра, раздувающим косой, на южный манер расшитый парус, двигалось к городу со стороны озера Вайсенштайн. Расписной фальшборт и украшенный резной статуей морской сирены нос выглядели столь живописно и незаурядно, что издалека можно было угадать, что судно относится к каботажному типу, то есть торговому. Почти сто футов в длину и в четыре раза меньше в ширину, морской конь, казалось, вовсе не должен был пройти через ворота, преграждающие ему путь в город. Прямо по курсу возвышались каменные стены с бойницами и башнями, торчащими, словно рога. Путь преграждала крупная металлическая решетка, упирающаяся в дно Фаден, а по разные стороны от нее по стенам спускались знамена города с эмблемой иглы, обвитой нитью и проходящей через ушко.

Когда торговцы подплыли достаточно близко, где-то внутри башен заработал тяжелый мощный механизм. Послышались размеренный громкий стук, будто гигантский молот бил по гигантской наковальне, низкий клекот и скрежет камня. Решетка начала неторопливо подниматься вверх, освобождая водный коридор, но мачта все равно не прошла бы, поэтому в движение пришла вторая половина огромного механизма – на этот раз с места сдвинулись сами стены. Надвратная площадка вдруг разделилась, приподнялась, и обе ее половины начали раздвигаться в разные стороны. Решетка, подталкиваемая шестеренками по бокам, все ползла и ползла вверх, плавно поднималась выше и выше, пока ее нижняя часть, скрытая обычно под водой, не оказалась на одном уровне с бойницами. Теперь корабль мог пройти, не снимая мачты, и каботажник, будто застенчивый гость, стесняющийся переступить порог жилища своего друга, но все же нашедший в себе силы на столь отчаянный шаг, медленно вошел в порт Ореншпиля.

Наглядевшись вдоволь, Джоза остановил отряд возле ворот, предъявил дежурному офицеру значок КОРШ и разрешение действовать от имени короны, потом показал портрет Рейнера Северина, расспросил солдат, стоящих на страже, но все было глухо. Никто не видел предателя или кого-то похожего. Все чаще капитану досаждала мысль, что барон-изменник сбежал бесследно и его уже не достать, но, несмотря на то, что Джоза напрочь сбился со следа, надежда все еще жила в нем – агент твердо верил в своих подчиненных: Алаина, Эдвана и Свиллера. Кто-то из них если и не найдет преступника, то хотя бы нападет на след и даст знать с помощью компаса.

Агент развязал карман на седле и извлек стеклянную емкость, где содержались разноцветные жуки. Красненькая самка, как обычно, мирно сидела в середине и чистила усики, а трое самцов, упираясь головами в стекло, неукротимо стремились к самкам схожих цветов, находившимся за много тысяч шагов от них. Двое должны ползти примерно на север, зеленый к Эдвану и синий к Алаину. Фиолетовый же направлялся на юг-юго-запад к Свиллеру. Но что это?

Джоза в недоумении встряхнул компас, и жуки со звоном ударились панцирями о стекло. Не показалось: жук Эдвана больше не тыкался головой в невидимую преграду – он грустно, неторопливо и хаотично ползал по дну емкости, не зная, куда деваться. Не может быть. Джоза сорвал травинку и просунул ее в одно из отверстий для воздуха, тыкнул ею зеленое насекомое. Но жук не отозвался. Если бы у маленького магического создания были душа и эмоции, мудрецы сказали бы, что им овладела апатия, безнадежность.

Это могло означать только одно: самка зеленого цвета погибла. Агент опустил руки и устремил взгляд на юго-восток. Может, Эдван просто по неосторожности уронил компас под ноги лошади, упал в воду, заткнул отверстия для воздуха в кармане? Уж лучше бы было так. «Пусть даже он получит самый строгий выговор, – думал Джоза. – Пусть я поставлю его в десяток нарядов вне очереди, пусть загоняю его, пока кровью потеть не начнет, лишь бы он был жив! Нет, даже без выговора. Я не буду наказывать его, я не буду приказывать ему наматывать круги вокруг города, путь он только будет жив». Последние слова звучали как обращение к высшим силам. Капитан поймал себя на мысли, что слишком переживает для военного человека. Таков путь, усыпанный телами погибших за правду и честь товарищей. Стремясь выполнить приказ, воины готовы сложить голову. Так и есть. Так и надо, ведь король ждет этого от каждого из подданных. Так Джоза и воспитывал своих подопечных, этому и учил. Такими мыслями капитан успокоил себя, но все же поспешно убрал компас, чтобы не думать о плохом. Ему предстояло прочесать большой город. Конечно, делать подобное самостоятельно, в одиночку, он не собирался, а потому сразу отправился в центр. Замок лорда Ореншпиля был виден из любой точки города, ведь здание как бы надстроили над рекой. Высокий, со шпилем, который, казалось, протыкает небеса, замок походил на острие копья. Он покоился на круглой платформе-фундаменте и столбах, образующих три окружности, расположенные на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы корабли проходили прямо между ними.

Капитан Джоза, впечатленный чудесами строительного искусства и невероятными механизмами, не забывал, однако, о деле, поэтому его зоркие глаза уже ощупывали деревянные, как в Кронфесте, дома с выступающими фахверками и черепичными крышами, улочки, таящие в своих самых тайных уголках темную сторону жизни в огромном порту, и пристань, тянущуюся через весь город вдоль Фаден. Отряд скакал, пока близ замка Джоза не увидел каменное здание с вывеской в виде короны, прямо как на его нагрудном значке.

За обедом Рейнер узнал, что находится в Эгте, дома теперь уже у графа, а не барона, как много лет назад, Стефана Витэ. После нападения демона караван встретил отряд из двадцати человек, который послал Стефан, неким образом осведомленный о скором прибытии зятя. Граф помог купцу Дигану доставить груз в город и разместил у себя всех, кто был причастен к путешествию Северина: Ренфилд, как подтвердил Гоц, помнящий ночь побега из Кронфеста, являлся самым близким спутником барона в этом нелегком испытании, поэтому ему разрешили пожить в доме как гостю. Остальных знакомцев, то есть Лиама, Галя и Камуса, поселили в доме для рабочих. Когда Рейнер, уже и без того все понимавший, спросил, где же Осьмин, Гоц с сожалением ответил, что наемник погиб от удушья, парализованный ядом вольфера. Радовало то, что и Осьмин, и Пакстон, тело которого все же довезли до города, прошли через достойные обряды погребения.

Когда пришел черед Северина рассказывать, Стефан внимательно выслушал историю побега Рейнера, параллельно снимая ножом свиную грудку с кости и закидывая нежное мясо в рот. Гоц почти не ел: сложив руки на груди, он кивал, вдумываясь в каждое слово. А вот Ренфилд зря времени не терял. Забыв о застенчивости, торопливо, словно голодный пес, растерзав свиную ногу, он приступил ко второй, непрерывно запивая деликатес вином. Когда еще удастся наесться впрок! Иногда парень так громко чавкал, что Гоц, раздраженный тем, что ему мешают слушать историю старого друга, покашливал, как бы намекая Рену есть потише, но тот не замечал этого.

Когда барон закончил повествование о последних десяти днях, священник удовлетворенно кивнул:

– Большую часть информации о твоих передвижениях нам доложила разведка: мы знали, что ты выберешь дорогу к Эгте, ведь ты не оставил бы свой замок на съедение Манаэлям.

– Замок? – Ренфилд хоть и отвлекся от тарелки, ни на мгновение не переставал жевать.

– Называется Хохмауэр. Он всего в двух днях езды от Эгте, – терпеливо пояснил барон. – Я хочу попробовать вывести своих людей и забрать добро до прибытия людей принца Тэдэрика. Пожалуйста, господа, скажите, что я еще не опоздал!

– Не опоздал, – успокоил улыбкой друга Гоц. – Наши вездесущие соглядатаи докладывают, что Тэдэрик Манаэль только-только сформировал отряд свободных от войны солдат и собирается забрать последний оплот фамилии Северинов. Сначала попробуют договориться, но, если открыть ворота словом не удастся, – станут действовать силой. Захватом Хохмауэра и конфискацией имущества будет заниматься некий муж по имени Далкон Чернин из Занштайна. Тоже барон, как и ты.

– Занштайн… – Северин почесал подбородок указательным и большим пальцами. – Это северное побережье? Где-то между Вестзайном и Зильберфельсеном.

– Именно, – кивнул Стефан и позволил священнику продолжить.

– Ирония в том, что принц Тэдэрик не одному тебе предлагал Гольдли, и, в отличие от тебя, будущий граф Чернин согласился.

– Ты и про это знаешь, Гоц? – Удивление барона росло с каждым ударом сердца. – Я думал, наш с принцем разговор проходил в строжайшей секретности!

– Я же сказал, у нас глаза и уши повсюду.

– Да, ты все время говоришь, что «разведка докладывает». Что это за разведка такая и откуда у тебя в распоряжении люди? Ты же только святой брат, даже не отец! Я понимаю, хауптъепископ, у него-то точно есть своя разведка, но если тебя зовут Весьян Эр’ваннес, то я – ночной горшок!

Гоц уже было открыл рот, чтобы ответить, но его одернул граф Стефан и показал взглядом на поглощающего свинину Ренфилда.

– Это пока секретная информация, – пробасил граф. – Ее ты узнаешь позже, в более… кхм-кхм… доверительной обстановке. Сейчас я вынужден покинуть вас, друзья! Гоц, вечером обсудим, что делать с Хохмауэром.

– Отлично, – кивнул Рейнер, будто последнее предложение было адресовано ему, а не святому брату. – Славно будет снова сразиться! Да еще под родными стенами!

Стефан и Гоц переглянулись, и священник досадливо почесал затылок:

– Прости, Рей. Ты не поедешь. Мы возьмем эвакуацию и размещение твоих людей на себя. Тебе пока следует побыть на лечении здесь.

Рейнер вскочил настолько быстро, насколько позволяла невыносимая боль в пояснице:

– То есть как это – не поеду?! Это мой замок, моя земля и мои люди! Я просто обязан поехать!

– В твоем состоянии… – Гоц подошел и чуть ли не насильно опустил барона обратно на стул. – Тебе не то что сражаться, тебе ходить противопоказано. Лекарь велел соблюдать покой и осторожность до полного выздоровления. Полежишь пару месяцев, отдохнешь, а там решим.

Рейнер взревел, выбежал из-за стола и встал в стойку фехтовальщика, держа костыль в руках и направляя импровизированный меч на священника и закатившего глаза графа.

– Я еще повоюю! – вскричал лорд Северин из Хохмауэра и указал пальцем на своего тестя. – Вон ему уже за семьдесят! Он едет?!

– Как командующий войском графства Остенфест, непосредственно соприкасающегося с фронтом, я обязан…

– Какого червя? Я же побеждал в стольких турнирах, участвовал в стольких сражениях! Вы что думаете, какой-то ушиб заставит меня отсиживаться в покоях, словно старуха?! – Рейнер принялся что есть силы размахивать костылем, демонстрируя финты, выпады, подплужные и засечные удары. Но вдруг боль молнией прошлась по позвоночнику. Барона прошиб холодный пот. Старый воин коротко вскрикнул и упал на мраморный пол.

Ренфилд вышел из покоев Северина и тихо прикрыл дверь. Теперь Рею оставалось только отдыхать, но перед тем как остаться в одиночестве, старый барон попросил Гоца ненадолго остаться в комнате. Конечно, Быстроногий был не только проворным бегуном, как следует из имени, но и острым на ухо любопытным нахалом, поэтому он тотчас припал к двери и превратился в слух.

– Конечно, старый друг. Что ты желаешь мне сказать? – Священник пододвинул стул и сел у изголовья кровати.

– Похоже, я и правда старею, – вздохнул человек с сединой, обильно покрывающей волосы. – Даже как-то и не заметил. Быстро жизнь проходит.

– Не начинай, друже. Да, возраст солидный, но ты еще поживешь. Ты же не пебель, у которого вечно какие-нибудь болячки да инфекции. Тут есть лекари, они поставят тебя на ноги. Вот увидишь, придет время, и ты снова будешь рубить врагам головы… Хоть я этого и не одобряю, как представитель духовенства.

Рейнер мечтательно улыбнулся.

– У моего тестя, видимо, на меня большие планы, раз приказал возиться с таким безнадежником.

– О, всего рассказать пока, увы, не могу. Пока. – Святой брат заговорщицки улыбнулся.

– Так вот, о чем я. – Рейнер понизил голос, косясь на дверь. – Этот парень, Ренфилд. Я понимаю, он тут вообще ни при чем. Так, попал в историю. Он обычный вор, я сразу понял. Жертва «королевской милости», так сказать. Не хочется, чтобы он вернулся на улицу. Можешь его куда-нибудь пристроить? И не говори, что нет – человек, который все время повторяет «ой, а моя разведка докладывает», в состоянии решить подобный вопрос.

Гоц посмеялся его шутке и задумался.

– Думаю, его можно взять в один из специальных отрядов лорда Витэ. Я сам видел, как этот парень победил демона, вот это было зрелище! Как он в командной работе? В тактике?

– Не очень… – В голосе Северина слышалось недовольство. – За те десять дней, пока мы продвигались на восток, я пытался хоть как-то за него взяться, но… Мидра, дай мне сил! Он не умеет ничего! Хотя нет, он овладел основами верховой езды и фехтования. Ему бы учителя доброго, чтобы не слезал с него, пока кровь из ушей не пойдет! И норов бы поубавить, да научить слушать, что старшие говорят. А еще поучиться грамоте, счету…

– Этак можно из любой собаки человека сделать, – хохотнул Гоц, но все же кивнул в ответ на просьбу старого друга. – Конечно, за управление войсками отвечаю не я, но компетентный человек будет здесь со дня на день. Попробуем пристроить твоего подопечного, и чем быстрее, тем лучше. Вот так-то. А теперь отдыхай.

Святой брат встал и направился к выходу. Услышав шаги, Рен тут же отпрянул от двери, чтобы не быть раскрытым.

– Гоц, друг мой! – сказал Рейнер напоследок. – И грамоте, грамоте его обучи, а? Если не сложно, займись сам? Я тебе в этом смысле очень доверяю.

– Ладно, – кивнул священник. – Поработаю с ним, пока есть свободное время.

И Гоц вышел в коридор. Окинув тощую фигуру Ренфилда оценивающим взглядом, он тяжело вздохнул и взмахом руки позвал парня за собой.

– Рейнер очень печется о твоей участи, – начал разговор Гоц. – Он не хочет бросать тебя на произвол судьбы. Цени это. Не каждому выпадает подобный шанс.

– Да, дядька Рейнер, он такой.

– Заканчивай с этим. – Доселе мягкий голос святого брата вдруг стал твердым, как сталь. – Не представляю, как он тебе позволяет так себя называть. Он лорд, дворянин, а ты шпана, вылезшая из грязи. Тебе надо научиться уважению. Отныне ты будешь звать его «мой лорд», или «лорд Северин». Можешь еще обращаться к нему или другим дворянам «господин» или «милостивый герр», тоже сойдет. Ко мне можешь обращаться «святой брат».

– Но я уже знаю, как тебя зовут, Гоц. Да и Рей не против, что я…

Гоц остановился, повернулся к Быстроногу лицом и поднес указательный палец к его носу, как бы заставляя обратить внимание на следующие слова.

– Отныне только «мой лорд» и «святой брат». Я тебе не друган с улицы. Я авторитетный представитель духовенства, занимающий должность на службе у графа, и я не позволю всяким простолюдинам, да еще и ворам, брататься со мной. Рейнер не против, говоришь? Лет десять назад он бы с тебя шкуру спустил за подобные вещи. Это он к старости обмяк, а раньше… Ну, я за тебя возьмусь! Не потому что мне этого хочется, нет. Потому что об этом попросил Рейнер. Думаешь, я тебя не узнал? Думаешь, я не помню, как ты тыкал в меня ножом? Если бы я не был связан выполнением срочной работы тогда, в Кронфесте, я бы прибил тебя, как букашку, а теперь ты тут… О, отнюдь не потому, что мне хочется тебя учить, я возьмусь за это дело. Нет.

И с этими словами священник втолкнул Рена в квадратную комнатку с маленьким окном, письменным столом, шкафами, заполненными книгами. В его движении чувствовался гнев, который он, впрочем, всеми силами пытался укротить. Посадив своего нового ученика за стол, Гоц положил перед ним лист пергамента, укрепив его по углам четырьмя камнями, дал Ренфилду в руку перо, рядом поставил чернильницу. Взяв на себя роль учителя, святой брат подошел к делу со всей ответственностью и решил начать обучение с воодушевляющего монолога.

– Письменность – есть самая важная наука во всем мире, ибо с помощью письма человек имеет возможность передать опыт свой следующим поколениям, чтобы тем не пришлось учиться сызнова. Только благодаря письменности может человек сохранять знания свои да открытия в веках. Письменность – есть конь прогресса, несущий его вперед, а грамота – есть величайшее сокровище…

Ренфилд удивился резкому изменению манеры речи собеседника. По-видимому, тот подражал какому-то из своих наставников, потому что, пока он говорил, в его движениях мелькали жесты, не свойственные молодому человеку. Он то поглаживал невидимые бороду и усы, то поднимал вверх палец, создавая таким образом эффект значимости, то разводил руками.

– Так давай начнем обучение твое, ибо это есть мой величайший тебе дар. А теперь, шюлер, время упорной работы. Меня обучили азбуке и легкому чтению за три дня. Уже через неделю я умел писать, так что отговорки не принимаются. Давай… Итак, это алфавит – собрание всех букв, из которых состоит язык артенг и речь… Ты слушаешь?

Ренфилд не слушал. Обнаружив, что его наставления лишь сотрясают воздух с первых мгновений обучения, Гоц отвесил своему шюлеру подзатыльник. Началась перебранка, в которой, однако, Быстроногий успокоился первым:

– Слушай, Гоц. – Рен получил еще один подзатыльник и ойкнул. – То есть святой брат. Меня одна фигня беспокоит…

Гоц закрыл глаза и раздраженно вздохнул:

– Обучение уже началось. Скажи это же предложение, но чуть более утонченно. Не употребляй словечки «фигня», «сваливать», «стырил». Слышал я, как ты выражаешься, но и речей высоким слогом не требуется. Например, «меня кое-что беспокоит», или «у меня на уме занятная вещь». Что смотришь? Давай, давай!

Ренфилд решил не спорить. Прокашлялся.

– Святой брат, меня кое-что беспокоит.

– Говори, шюлер. И обращайся на «вы», а не на «ты».

– Хорошо. Вы говорили за столом о том, что у теб… у вас есть разведчики. Я хочу узнать, может, они видели кое-кого?

– Может, и видели, Ренфилд, а может, и нет, только они не докладывают обо всем подряд, чтобы лишний раз не рисковать.

– Я все-таки спрошу. Может, кто-нибудь видел одного чела… – Последовал подзатыльник. – То есть мужчину? Корста Красного? Это такой разбойник. Один из атаманов в Кронфесте.

На мгновение Гоц задумался, но тут же покачал головой.

– Нет, не знаю никого с таким именем. Мне докладывали, что принц послал специальных агентов на поиски лорда Северина, но ни о каком Корсте речи не шло. А в чем дело?

Ренфилд почесал затылок и подался вперед, будто сообщал секрет.

– Я думаю, он ищет меня. Чего общего у нас с… лордом Рейнером? Мы оба бежали из города, потому что нас обоих преследовали. И я уверен, что за Рейнером гонятся агенты короля, а разбойника интересую я! Он идет за мной по пятам, и точно где-то рядом.

Теперь и Гоц подался вперед и понизил голос. В его глазах читался интерес.

– Почему ты так думаешь, что преследуют именно тебя?

– Потому что он уже настиг меня однажды. Перед самым побегом из Кронфеста разбойник загнал меня в угол, и я бы не спасся, если бы не… – Быстроног хотел сказать «Хульф», но передумал. – Если бы не Рейнер. Сейчас я уверен, что за мной гонится тот же разбойник.

– Почему ты думаешь, что тот же?

– Когда мы поехали в деревню, перед нападением вольферов я увидел разграбленные дома и нашел высеченный знак Корста на одном из столбов.

– Что за знак? Нарисовать сможешь?

Ренфилд макнул перо в чернильницу, испачкал пальцы, посадил несколько клякс и изобразил символ Красного Корста: горизонтальная палочка, упирающийся в нее треугольник снизу и еще две палочки, упирающиеся в основание того же треугольника и сходящиеся в единую точку. Гоц поднял пергамент над столом и с интересом посмотрел на получившуюся башенку.

– Это обезглавленная женщина, – сказал Рен. – Корст презирает женщин и отрезает им головы после каждого налета. У него была какая-то история, связанная с девушкой, и с тех пор он… будто помешался. Я сам не видел, но так говорят…

Священник повернул листок набок:

– А еще это буквы «КК». И символ, и аббревиатура имени одновременно? Что ж, либо это невероятное совпадение, либо твой Корст обладает куда более острым умом, чем можно предположить.

Гоц еще некоторое время помолчал, а потом вдруг вспомнил:

– Знаешь, наверное, я видел его. Да, почти уверен, что видел. Когда я и отряд графа выдвинулись навстречу каравану, где были вы с Рейнером, я заметил на горизонте другой отряд. Их было около двадцати пяти человек, все верхом. Они ехали из деревни Унтер’д’штайн. Из дымящейся деревни… Я сразу понял, что жителям не поздоровилось, но наша задача состояла в другом. Опасаясь нападения, наш отряд «Во́рон» встал, но и конники не торопились – они тоже нас заметили. Сейчас я думаю, что они решили, будто наш отряд идет по их души, а потому предводитель направил их на север или северо-запад, к Ореншпилю. Они рванули прямо через поле и рощу, решили сойти с большака, чтобы потеряться в долине. Если это и был Корст, то он сейчас днях в трех пути отсюда, не меньше.

Последние слова священника успокоили Ренфилда, и тот заметно приободрился.

– Знаешь, что, шюлер? Раз уж мы принялись задавать вопросы, я предлагаю покончить с ними прямо сейчас: я отвечаю на твои, а ты на мои. Только условие – не лгать. Все равно я хотел подвергнуть тебя допросу, но раз ты сам начал…

Ренфилд кивнул и задумался. Конечно, он слышал диалог лорда Северина и Гоца, но спросить лично все-таки не мешало.

– Что теперь со мной будет? Я теперь на службе?

Гоц посмеялся.

– Ну, можешь считать, что на службе. Вынужден признать, у барона ты в более-менее доверительном статусе. Чем-то ты ему приглянулся. Однако, если уж он, допустим, твой господин, тебе стоит понимать, что у него трудные времена. А если у твоего лорда трудные времена, то у тебя они еще хуже. Для успокоения вот что скажу – он тебя не бросит, но и на самотек все нельзя пускать. Работай, и будешь вознагражден, а будешь лениться – вылетишь обратно на улицу. В холод и голод. Зима подступает, имей в виду. Для тебя это, возможно, вопрос выживания.

Ренфилд уяснил. Зима действительно была веским поводом остаться рядом с кормящей рукой. Перспектива тяжелого труда не очень-то радовала Быстроногого, как, впрочем, и любого лентяя, но другого пути пока не предвиделось. В кои-то веки судьба дала Ренфилду все: защиту, кров, даже обучение грамоте. Нельзя было все это упустить, нельзя дальше жить одним днем.

– У меня есть еще один вопрос. Ты знаешь, что за демон гнался за нами у деревни? – спросил вор.

– Думаю, знаю, – кивнул святой брат. – Но чтобы я ответил точно, тебе придется сначала ответить на мой вопрос.

– Валяй.

Раздались шлепок подзатыльника и болезненное шипение. Ренфилд держался за шею.

– «Валяй»! Я – твой шюльманн, а ты – шюлер. Прояви уважение! – Святой брат прокашлялся и указал на правую руку Ренфилда, по плечо закованную в металлическую рукавицу, украшенную рунами. – Расскажи, откуда у тебя это?

Быстроногий замялся. Ему не хотелось признаваться, что он ограбил чью-то могилу.

– Один торговец выронил по дороге, а я подобрал, – соврал Рен.

Гоц сощурился и так стукнул кулаком по столу, что тот заскрипел.

– Договор был – не лгать! Помнишь? А ну, рассказывай!

И вор рассказал. Рассказал, как вскрыл крышку гроба, оторвал костяную руку, и как появилось мраморное чудовище. Дослушав историю, Гоц встал и принялся ходить кругами по комнате, бормоча себе под нос.

– Похоже, теперь у тебя нет выбора, – пришел он наконец к выводу. – Совершив этот ужасный грех, мародерство, ты сам обрек себя на страдания и теперь расплачиваешься телом и душой. Мне, как ремесленнику душ людских, следует помочь тебе, наставить на путь истинный, но придется нарушить некоторые правила нашего дома и рассказать то, чего обычному смертному знать не следует.

– И что же мы будем делать? – пожал плечами Рен.

Гоц еще некоторое время помедлил, а потом постановил:

– Лично у меня два пути. Первый – взять на себя ответственность за раскрытие тайны и грядущие последствия. Несомненно, я нарушу клятву, но, как святой брат, я не могу поступить иначе – тьма преследует цель, и я вынужден предупредить твою смерть, Ренфилд. Второй – посвятить тебя в тайны официально, с разрешения, а это уже сложнее. Я знаю, что ты – вор, бесстыдник, расхититель гробниц и мародер, так что доверять тебе секреты было бы верхом глупости и мало кто из членов моего круга согласился бы иметь дело с тобой, даже учитывая доверие Рейнера. Может быть, и получится принять тебя в круг – промедление попросту приблизит твой конец.

Гоц еще некоторое время подумал, уставившись в потолок, пытаясь принять волевое решение.

– А что, если я сам попробую получить право на вступление? – предложил Ренфилд. Его вдруг заполнило чувство отвращения к собственному положению. Ему искренне не нравилось, что всякий, с кем он имеет дело, пытается его, Ренфилда, отбросить в сторону, словно плешивого кота. Жизнь в трущобах заставляет свыкнуться с мыслью, что ты лишь грязное животное в грязном переулке, забиться подальше во тьму и царапать каждого, кто поднесет руку слишком близко. И какая редкая удача, какая благодать – позволить себе выбраться из этой непроглядной тьмы нужды и самоуничтожения ради грошей. Вспомнился диалог Рейнера и Гоца в спальне. Даже лежа на кровати, почти не в силах ходить самостоятельно, лорд Северин пекся о каком-то плешивом коте, которого знал чуть меньше половины месяца!

– В каком смысле, сам? – переспросил Гоц.

– Что, если я смогу быть вам полезен? Ты так заинтересовался перчаткой. Это диковина очень дорога, ставлю замок Кронфеста! Но так получилось, что она у меня. Может, я как бы вольюсь в вашу компашку? Смогу принести пользу?

Гоц снова почесал подбородок:

– То есть ты хочешь стать кандидатом? Хм… Я уже сказал, что мы не берем кого попало, однако, учитывая рекомендации, полученную волей случая диковину и стремление вырваться с улицы, Совет может решить, что у тебя и правда есть желание бороться и помогать…

Речь святого брата все больше переходила из внятного монолога в задумчивое бормотание, но танцующие брови и бегающие глаза, выражающие задумчивость, подозрительность, нервозность и иногда одобрение очередного умозаключения говорили, что предложение может быть принято священником единолично.

– Значит, кандидат? Что ж, хорошо. Мы можем попробовать. Однако каждому кандидату нужен свой наставник.

– А ты… Вы не можете стать моим наставником, святой брат?

Гоц помотал головой.

– По причинам, о которых я пока не могу поведать, шюлер, тебе будет просто не место в моих кабинетах, когда тебя возьмут в дело. Это пока ты учишься грамоте, тебе предстоит много времени провести за столом. Потом же покой станет только сниться. Тебя возьмет под опеку другой… мой знакомый человек. Он прибудет через несколько дней, и тогда мы все обсудим. Пока у нас есть время выучить тебя чтению и счету. Однако, раз уж ты мой шюлер, я, думаю, могу рассказать тебе кое-что. Самую малость, но все же.

Гоц понизил голос и еле слышно прошептал:

– Тебя преследует нечто, алчущее вернуть украденную вещь, то есть перчатку. Тебе еще не раз предстоит встретиться с демоном, и он будет сильнее. Чары «проклятого дара» – это ловушка, призванная наказывать воров, покусившихся на добро, которое она защищает, и вернуть сокровище назад. Такие чары очень редки, очень действенны и просто так не отступают. Демон будет приходить и приходить, все чаще и чаще, пока однажды не убьет тебя. Откровенно говоря, судьба у тебя незавидная.

Ренфилд снова поник. Только он избавился от мысли, что его преследует разбойник, как вместо него появилось темное «нечто» из гробницы.

– Но не переживай. Я защищу тебя. Думаю, моих сил хватит. На первое время. – Гоц улыбнулся Быстроногому.

– Ты… Вы не похожи на воина, святой брат. Королевские солдаты в черных доспехах не смогли победить демона, как с ним справится священник?

Гоц снова уставился в потолок и пробубнил про себя:

– Нападение совершилось тря дня назад. Вряд ли демон появится в ближайшее время. Да и сражений не планируется в следующие несколько дней. – Священник еще раз бросил взгляд на помрачневшего шюлера.

– Думаю, в еще одну из не слишком больших тайн ордена я могу тебя посвятить. Но ты должен пообещать, что никому не расскажешь, что видел. Я надеюсь, что ты сможешь спать спокойно и усердно заниматься, не думая об опасности. Пообещай мне!

– Я обещаю! – с готовностью воскликнул Рен и встал со стула.

– Расскажешь кому-то – поплатишься!

Двое молодых людей вышли из комнаты и поспешили на первый этаж. По пути им попалась хорошенькая служанка Мария.

– Ты не видела, граф здесь? – спросил Гоц, проходя мимо.

– Граф Витэ ушел гулять, святой брат.

– Хорошо. Так, что произойдет во дворе – цыц! Никто ничего не видел!

– Я нема как рыба, святой брат.

Парни выбежали во двор. Двухэтажное имение выглядело внушительно даже с задней стороны: мощные подпорки на углах украшали сцены из мифологии, как бы готовя посетителей к виду скульптур внутри. Несколько всадников с копьями сходились с толпами вооруженных чудищ, а в небе парили резные крылатые существа, похожие на гигантских орлов, но с человеческими телами и ногами. Большая дубовая дверь с ручкой-кольцом и дверным молотком в виде головы орла была словно рот, а белый камень, которым выкладывали дверной проем, смотрелся точь-в-точь как зубы великана. Широкие витражные окна на передней и задней сторонах дома, словно светлые и широко раскрытые очи, властно глядели на гостей и прохожих. Над треугольной крышей с глиняной черепицей виднелся флюгер в виде черного щита, пересеченного наискосок белой толстой линией, а внутри линии изображались два меча, расположенные параллельно, но смотрящие в противоположные стороны, и ястреб, раскинувший крылья в полете.

Участок был обнесен забором в восемь футов, образующим прямоугольную площадку. Прямо перед домом располагался небольшой садик с не слишком прихотливыми цветами, зато задний двор, куда направился Гоц, оказался в разы больше. Он представлял собой тренировочное поле, площадью сравнимое с самим зданием. Вокруг на каменном заборе, скрывающем задний двор от любопытных глаз, висели побитые тренировочными мечами и временем щиты. Поодаль стояли, раскинув руки, несколько деревянных кукол в человеческий рост. Вдоль забора шел некий тренировочный снаряд: деревянные перила на четырехфутовых балках, видимо, для тренировки равновесия.

Рейнер Северин устало глядел в окно. Перед ним расстилались крыши домов, несколько кленов и задний двор усадьбы Витэ. Движение у забора со щитами не заставило огорченного свой долей барона повернуть голову, но через мгновение пространство вспыхнуло, будто молния сверкнула. Рей схватился за подоконник и тревожно вгляделся. Во дворе, торжественно подняв руки, стоял Гоц. За несколько шагов от него, разинув рот и вылупив глаза, дивился очередному чуду онемевший Быстроног, а между ними, расправив могучие плечи, медленно, пафосно и величаво поднимался с колена рыцарь ростом в дюжину футов, закованный в сверкающие белые латы. В руках он держал здоровенный, девяти футов в лезвии, меч. За спиной воителя развевался синий плащ с белым изображением шлема с треугольными глазами, такой же шлем носил он сам.

– Узри же! – вскричал Гоц. – Полноценный боевой «компаньон» второго класса, Север Защитник Доблести!

Еще мгновение, и рыцарь исчез так же внезапно, как и появился, будто его и не было. Лишь клубы белого дыма, оставшиеся от заклинания призыва, свидетельствовали о только что явившемся фантоме.

– Не может быть! – воскликнул Ренфилд, когда волна удивленного восхищения утихла. – Еще одна диковина! Да какая! Всю жизнь, живя в Кронфесте, я слушал сказки, что диковины – это необычайная редкость! Что диковинами владеют только самые богатые и влиятельные люди в Гроссгриндии, а что я вижу теперь?! Из моих знакомых такие вещи были только у Корста и Хульфа, а потом я сам оказался по локоть в каком-то магическом капкане! Лиам! Лиам же получил диковину прямо во время путешествия! А теперь еще и ты! Выходит, все это брехня и волшебные предметы есть у каждого второго за пределами столицы! Червь, я чувствую себя идиотом!

Гоц посмотрел на дом. В окне, опираясь на подоконник, стоял Рейнер. Он некоторое время сверлил священника недовольным взглядом, а потом исчез в глубине комнаты.

– Это не просто диковина, шюлер. Это – хранитель семьи Северинов. Символ основателя династии, в честь которого она названа. Мне его в свое время передал наставник и покровитель…

Быстроног в эмоциональном порыве забыл об этикете и обращениях. Он активно жестикулировал и чуть ли не кричал:

– Наставник и покровитель? Рейнер, что ли?! Да ну! С чего бы ему отдавать хранителя своей династии тебе? Почему он не отдал его наследнику? Или брату? Дяде? Графу Витэ, червь возьми! Почему тебе? И во время путешествия он мне говорил, что ненавидит диковины, потому что у каждой из них есть слабости и на них нельзя положиться… но эта! Как можно отказаться от хранителя?! На нем одном доспехов больше, чем у всей стражи вокруг!

Когда Ренфилд перестал кричать и опомнился, он поймал себя на том, что тяжело дышит, будто пробежал вокруг имения несколько раз.

– Вот сам у него и спросишь. – Гоц приобнял Ренфилда одной рукой, а другую руку по-старчески, снова копируя движения одного из своих наставников, убрал за спину. – А насчет того, что диковин много – это только на первый взгляд. Просто ты попал в нужное время в нужное место, шюлер. В истории, которая приключилась с тобой и до сих пор продолжается, диковин множество. Считай, что тебе повезло. Впрочем, вероятно, ты прав, может их действительно стало больше? С чего бы это? Может, причиной является затянувшаяся война? Или сбывается пророчество хауптъепископа Весьяна Эр’ваннеса о конце света? Не знаю. Поживем – увидим. Но теперь, зная о хранителе, ты можешь успокоиться хотя бы на время. Нам пора заниматься чтением. Пошли же, шюлер.

Глава 11

Вовремя найти – быстро обезвредить!

Девиз Королевского отдела по расследованию шпионажа

История в «Медвежьей упряжи» оказалась для банды Корста фатальной. Лишившись атаманов, многие решили, что лучше вернуться в город, чем следовать за Красным. Авторитет и решения главаря оказались многим не по вкусу. Несомненно, фантомы Корста внушали неподдельный ужас, но на ужасе далеко не уедешь. Так, следующей же ночью, под покровом темноты, около десяти человек собрали пожитки, деньги, причитавшиеся им, и двинули в обратном направлении, в Кронфест. Красный, объявив бандитов, покинувших банду, предателями, приказал в случае встречи резать их сразу, но едва ли наказ собирались выполнять. Авторитет атамана падал все ниже, и только его несомненная сила удерживала членов ганзы от открытых выступлений. Раз уж Грэгг Тролль не смог выстоять, то обычным мужикам и пытаться нечего. И все равно среди головорезов пошел недовольный ропот – слушок, что добыча поделена нечестно. Мало того что Корст заграбастал себе долю Красавчика и Тролля, так еще и забрал с собой женщину, на которую никому не позволял даже смотреть.

Но Корста мало интересовало отношение к нему: при необходимости старший мог просто прирезать смутьяна, решившего выступить против лидера либо подстрекающего остальных, и подавить бунт. Конечно, не шло и речи о том, чтобы попытаться мотивировать своих людей иным, кроме кнута, способом. Звон злата в мешке шептал Корсту, что теперь в набегах и грабежах нет необходимости, ведь появился источник дохода, не несущий риска остаться без головы….Источник бесконечного дохода. О таком Корст и мечтал.

Когда он после разговора с Ренфилдом в «Заслуженном отдыхе» побежал к каналам и принялся нырять в грязную воду, смешанную с городскими отходами, головорез и подумать не мог, что озолотится столь скоро. Когда Красный предлагал Троллю и Красавчику пойти за ним, он прочил богатство самое лучшее через несколько месяцев, но никак не через неделю, поэтому, лишившись союзников, а значит, и их людей, бандит решил, что так даже выгоднее.

Конечно, у бандитов верность – не ходовой товар, но даже в обществе падших душ есть некие кодексы или понятия воровской чести. И, с точки зрения кодекса, Корст проявил просто вопиющее неуважение к своим людям. Он взял себе единственную живую женщину и море золота, оставив остальным лишь крохи, относительно своей доли, конечно.

Короче, группа Красного дала явную ветвистую трещину, словно горшок, разбитый ребенком и в панике поставленный на место, пока мать не заметила.

Положение, и без того плачевное, ухудшила история, произошедшая возле озера Висенштайн, к северу от Ореншпиля, где Корст решил разбить лагерь. В тот вечер, как, собственно, и во все последующие за «Медвежьей упряжью» вечера, Корст грезил о том, на что он потратит неожиданно свалившееся на него богатство. На нем пока еще не висело обвинений в грабеже и разбое, так что после того как принц Манаэль даровал ему амнистию, Красный все еще считался честным королевским подданным и мог свободно въезжать в города или заключать сделки, но не тут-то было.

Так как сам Красный «работал» в столице, здесь его никто не знал, а значит, и показывать документ о помиловании не пришлось, но когда он со своей бандой попытался въехать в Ореншпиль, стража сразу обратила внимание на нескольких из оставшихся бандитов. Двое разыскивались в окрестностях за грабеж, одного схватили за пустяк: он прилюдно справлял нужду. Естественно, Корст тотчас избавился от балласта, сказав, что эти люди представились наемниками и о деяниях их ему слышать не доводилось. Такой поступок переполнил чашу терпения ганзы до предела, и она вот-вот должна была расплескаться. Кроме того, Астра, хоть и была связана, явно охрабрела при приближении к городу и совершенно точно намеревалась сбежать или попросить помощи, пусть даже взглядом. Таким образом, присутствие заложницы и вызывающие действия подельников вынудили Красного временно отказаться от идеи посещения больших городов, так что лагерь разбили чуть поодаль, возле озера.

С каждой ночью погода становилась все холоднее, и грабителей уже не прельщала перспектива спать под открытым небом. Они ворчали, сыпали Корсту неслышные угрозы. Астре тоже было не слишком уютно, хоть атаман и распорядился принести ей шерстяное одеяло. Он всюду таскал девушку с собой, даже брал ее к себе в шатер. Бандиты завистливо фыркали, представляя, как Корст проводит время с красавицей, но они оказались не правы: атаман и не собирался трогать девушку, по крайней мере, пока. В ту же ночь, когда ушла первая партия предателей, шкатулка начала вести себя в высшей степени странно, подтверждая слова Ренфилда, сказанные в «Заслуженном отдыхе»: диковина издавала тревожащий глухой стук, походивший на биение сердца, быстрый, испуганный, и, если можно так выразиться, настойчивый. Когда Красный взял шкатулку в руки, она начала дергаться, словно еж, и будто бы вырываться, обременяя душу и само естество Корста непонятной тяжестью. Вещица успокоилась лишь тогда, когда атаман в гневе кинул ее пленнице. С тех пор девушка со шкатулкой не расставалась, но теперь за пленницей приходилось следить еще тщательней, ведь сбежит она – и шкатулку утащит. Нет, Корст не мог допустить такого и лишиться источника доходов, а потому думал, что ему стоит склонить Астру на свою сторону, но не представлял, как. Бандиты разрушили ее жизнь, ее отца убили у нее на глазах. Что сможет уменьшить столь горькую утрату?

Корст поставил шатер на берегу озера под кроной дерева, раскинувшего ветви в разные стороны, и развел костер в десяти футах от палатки. Девушка сидела тут же, в шатре. Вид у бедняжки был глубоко несчастный: красные от слез глаза и грязные подтеки на щеках, бледность, свалявшиеся от сырости волосы, руки темно-серого цвета. Однако бандитов, пожирающих ее взглядом, пока Корст примостился на лежанке и мечтательно глядел в тканевый потолок, не слишком беспокоили все эти недостатки. Трое грязных мужиков сидели около костра и подавали приглашающие знаки неприличного характера, показывали языки, обнажая желто-черные зубы или вовсе пустые десны, подмигивали. Один из них так и вовсе был ужасен. Его лицо покрывали волнистые бордово-красные татуировки, которые обводили глаза и губы, вихрились на скулах и щеках, словно черви, гнездились на шее точечками, словно улей. В отличие от остальных бандитов, он не показывал неприличных жестов и не высовывал язык. Он, не отрывая взгляда от Астры, медленно провел ножом по своему горлу, а потом указал им на девушку. У пленницы пошел мороз по коже при мысли, что он бы с ней сделал, не окажись у Корста шкатулки. Девушка бросила взгляд на атамана. Он лежал, закинув ногу на ногу, положив руку под голову, и бормотал что-то себе под нос. Пытаясь услышать хоть что-нибудь сквозь завывания ветра, Астра прикрыла вход тканью.

– Куплю себе замок до небес, устелю все внутри коврами и завешаю картинами, а служить мне будут лучшие шлюхи острова. Поставлю большой каменный стол и прикажу, чтобы он круглые стуки был заставлен свежим хрючевом, чтоб можно было пожрать, как только вздумается…

Услышав эти слова, Астра вздохнула. Корст повернулся и поймал на себе ее взгляд. Блаженные думы моментально испарились, мечтательность слетела с его лица и сменились недовольством.

– Че смотришь?

– Ничего, герр. Прошу прощения, – раболепно пропищала девушка. Вид у нее был столь жалкий и подавленный, что мог бы растрогать любого. Вот и у Корста впервые за много-много лет екнуло что-то в груди при виде слабости и беззащитности. Но признаться себе в этом он не пожелал.

– Ты находишь мои планы дурацкими? Может, смешными?

– Нет, милостивый герр.

Милостивый герр Корст, по своему обыкновению, хотел начать обычную процедуру самонакаливания, но помня, что перед ним его капитал, как настоящий, так и будущий, смягчился.

– У всех богачей-графов есть замки и шлюхи, и у меня тоже будут. Теперь, когда у меня столько денег, я могу хоть два замка себе купить! – Он немного подумал и добавил: – А ты будешь жить со мной в замке, и, если будешь вести себя, как надо, я куплю тебе платья. Лучшие платья, какие носят на материке, знаешь? Как у графини или самой королевы!

Девушка съежилась, обняла завернутыми в одеяло руками согнутые колени и отвернулась, чтобы ненароком не вызвать у своего похитителя новую волну гнева. Ей не было дела до платьев и графинь, до замков и огромного стола с яствами. Все, чего она желала, это возвращения домой. Но дома не было. Вернее, сама постройка, наверное, еще стояла где-то в трех днях пути, но показаться там снова Астра не могла. Ужасные воспоминания о случившемся в «Медвежьей упряжи» поселились в голове пленницы навсегда.

Корст подошел к ней и сел на корточки. Тронул за плечо. Испугавшись, что сейчас атаман начнет домогаться ее, Астра пискнула и зажмурилась, но Красный лишь пытался привлечь ее внимание.

– Боишься? – спросил он, хотя и так прекрасно понимал, что девушка очень боится. Она постоянно смотрела по сторонам и почти не спала все это время.

– Да, милостивый герр.

Корст указал на шкатулку. Он набрался терпения и попытался говорить как можно мягче.

– Знаешь, что это за вещь?

– Это шкатулка, милостивый герр.

– Не просто шкатулка, милочка. Это диковина. Ты знаешь, что такое «диковина»?

– Это магический предмет, запрещенный церковью, милостивый герр.

– Правильно. И так уж получилось, что у меня есть эта шкатулка. Я сам добыл ее, барахтался в дерьме, прятал от всех, так что она мне очень дорога. Ты уже поняла, что может шкатулка?

– Она дает золото, милостивый герр.

– Нет, красотка. Она делает из одного предмета – два. Но когда ты оказалась рядом, она сделала из одной монеты не две, и не три, а сотни, тысячи монет! Понимаешь?

Девушка и правда начинала понимать. Она впервые осмелилась задать вопрос:

– То есть это из-за меня она… работает?

Корст кивнул. Астра снова задала вопрос:

– Так получается, что я нужна вам, милостивый герр?

– Да, – снова кивнул Корст.

– И, если я умру или убегу, шкатулка станет бесполезной, так? – догадалась дочь хозяина таверны.

«Пожалуй, – подумал Корст. – Не стоило раскрывать все карты».

– Вот именно. Ты мне нужна, поэтому я тебя не трону, но обрати внимание на моих людей. Хоть я и приказал этим червям не прикасаться к тебе, они вряд ли упустят возможность, если она представится.

Астра обернулась и снова увидела трех головорезов у костра. Они заметили, что атаман тоже смотрит на них, и отвернулись.

– Какую возможность? – задала пленница бестолковый вопрос, уже зная, каков будет ответ.

– Например, если ты вздумаешь сбежать. Я спущу их, как хаундов, и они догонят тебя, будь уверена. Поэтому давай договоримся. – После этих слов Астра снова поглядела на Красного Корста, который продолжил: – Ты остаешься подле меня. Я обещаю, что не причиню тебе вреда, буду кормить и одевать тебя, защищать, а от тебя требуется доить шкатулку. Поняла?

– Но я не знаю, что нужно сделать, чтобы… подоить ее, милостивый герр, – взмолилась пленница.

– Ничего, узнаешь, научишься. – Корст встал и вернулся к лежанке. – Один раз получилось, значит, работает. Там разберемся.

После этих слов атаман повернулся спиной к собеседнице и скоро захрапел. А девушка задумалась. Ситуация была не из легких. Головорез ни за что не отпустит ее, она – как золотая антилопа из восточной сказки. Нужно придумать план, найти способ сбежать, попросить помощи у кого-нибудь, избавиться от бандита. Астру беспокоило предупреждение, что побег – дело гиблое, но и находиться в подобном положении представлялось невыносимым. Даже если она будет самой кроткой и послушной рабой в мире, рано или поздно Корст все равно захочет взять свое и постепенно обретет над ней власть. Нужно решаться на поступок сейчас, пока еще ничего не случилось.

Взгляд Астры упал на мешок, который атаман всегда носил с собой и никому не доверял. Большая увесистая сума, под тканью которой проглядывали ребрышки монет, сложенные, как рыбья чешуя, и так же прекрасно сверкающие на солнце. Золота было много, даже слишком много для одного. Человеческая алчность поражала Астру до глубины души: как можно требовать еще больше денег, уже получив такую невероятную сумму! Не один Корст считал, что денег много не бывает, но только если это твои деньги. За тканью, разделявшей покои атамана и лагерь, сидели почти два десятка злобных рож, готовых порвать кого угодно за горсть монет.

«Может, если рассказать им о обмане Корста, – подумала Астра, – я смогу выкупить себя? Или, пока они будут заняты деньгами, я попросту убегу?»

Астра тихо подползла к спящему Корсту, лежащему с богатством в обнимку, и обеими руками, которые все еще были связаны, влезла в мешок. Послышался тихий металлический стук сыплющихся монет, но Красный Корст не проснулся, и девушка, двигаясь все так же осторожно и проворно, извлекла руки из мешка, сжав в ладони горсть монет. Не вполне осознавая, что делает, она собралась с силами и вышла из шатра.

Два десятка грязных лиц повернулись в ее сторону почти одновременно. Несколько человек встали. Кто-то довольно потирал руки, у кого-то на лице читалось полное непонимание, несколько человек, опасаясь гнева Корста, отстранились. Астра резво направилась к костру, возле которого сидел, на ее взгляд, самый здоровый и опасный мужлан – татуированный. Она начала разговор, как и полагается храброй девице: дерзко и не с начала.

– Ваш главный обокрал вас, – бросила она, изо всех сил стараясь подавить дрожь в голосе.

Бандиты уже раздевали ее глазами и начинали обходить с разных сторон, хотя и бежать-то бедняжке было некуда. Подобный маневр больше походил на привычку, чем на необходимость. Предотвращая самый неприятный исход, дочь покойного тавернщика уронила на землю несколько десятков звенящих монет, чем сразу отвлекла внимание людей, окружавших ее.

– У него там целый мешок золота, а вам, господа, он, наверное, выдал по одной жалкой монете. Верно я говорю?

Однажды в «Медвежью упряжь» ввалился очень высокий, очень мускулистый, очень опасный на вид и до крайности пьяный посетитель. Упав на стойку, он немедленно потребовал меда или пива, но ни того, ни другого не оказалось. Поставить их должны были только через день, а после прошедшего накануне праздника всю выпивку разобрали. Клиент начал требовать громче и стучать огромными ручищами по стойке, и тогда с кухни пришел тавернщик Норт. Он отвел дочку в сторону и начал сам разговаривать с разбушевавшимся пебелем. Тавернщик оставался невозмутимым, твердым и до ужаса вежливым, даже когда клиент замахнулся на него стулом. Невероятная стойкость духа тогда возымела такой эффект, что большой пьяница не выдержал напора и отступил. И Астра стоит в середине бандитского лагеря, окруженная со всех сторон отвратительными головорезами с перекошенными рожами, вонючей одеждой и мерзкими, черными от пепла и земли, руками. У многих на лицах следы проказы и других незнакомых Астре ужасных болезней, пожирающих человека заживо. Девушка, нарочито задирая подбородок, силилась достичь того же результата, что и ее отец в словесной схватке с пьяницей, но она просчиталась. Несколько потных лапищ схватили ее за руки и за ноги, бросили на землю. Пять-шесть человек направились к палатке Корста и скрылись внутри. Послышались крики и ругань, а еще через несколько мгновений из шатра вышел один из головорезов и, ликуя, высыпал из мешка прямо на траву гору монет.

Компания оживилась. Большинство рванулось к деньгам. Падшие души ныряли пальцами в кучу драгоценного металла, словно вот-вот умерли бы без него, пробовали золото на зуб, подбрасывали, распихивали по карманам. Из палатки все еще слышалась ругань. По голосу было понятно, что кричал и чертыхался Корст, а остальные хохотали и выкрикивали оскорбления.

Вдруг наблюдения Астры прервала пара особенно мерзких рук. Она взвизгнула и увидела перед собой Беззубого Ротта, который уже запустил пальцы ей под одежду и облизывался в предвкушении.

– Жопастеньких, грудастеньких любит Беззубый Ротт, любит молоденьких… – повторял он, словно умалишенный.

– Не надо! – закричала Астра с такими обидой и страхом в голосе, что даже самая замечательная актриса в самой печальной трагедии не могла бы сильнее тронуть сердце насильника. – Я же вам помогла, принесла деньги! Не надо! А-а-а!

На крики сбежались еще несколько человек, особенно охочих до подобных развлечений. Астра закрыла веки, сквозь которые по щекам текли реки слез. Волна омерзения, отвращения, страха и полной беззащитности накрыла девушку. И вдруг они остановились. Все. Каждый, кто находился в лагере, будь он возле распластанной на земле девушки или у горы монет, поднял взор на шатер, из которого вышел Корст, оправдывающий свое прозвище в полной мере. Он был с головы до ног вымазан кровью. Алые и темно-красные капли скатывались по одежде и обнаженному кинжалу, который атаман сжимал в кулаке, и с тихим глухим стуком разбивались о почву.

Кто-то сразу ринулся бежать, кто-то достал оружие, но и то и другое было лишено смысла. Грабитель, первым выбежавший из колеблющегося светового круга костров, внезапно издал короткий, оборвавшийся в ночи крик, и остальные, бегущие за ним, остановились. Неизвестность напугала их больше, чем кровавый демон, стоящий за спиной, и на несколько ударов сердца воцарилась гробовая тишина. Атаман прервал всеобщее молчание:

– Я, червь побери, Корст Красный.

Из темноты выскочило несколько фантомов в плащах, таких же, как в таверне. Прежде чем началась резня, сопровождаемая нечеловеческими криками, вспарыванием животов и отрубанием конечностей, Астра сжалась калачиком и закрыла лицо локтями. Шум, окружающий ее, доносился будто из самого мира мертвых Тодрейха. Ор, мольбы, плач. Недавно эти люди сами причиняли боль, резали и мучили, кого хотели, а теперь их отправляли на ужин Фердербену одного за другим. Не в силах больше слушать крики умирающих, девушка открыла глаза и попыталась уползти прочь, но перед ней вновь, будто преследующий ночной кошмар, появился Беззубый Ротт. Физиономия его выражала первобытный страх и отчаяние. Он полз к Астре и кричал что-то несвязное, бессмысленное, что-то о прощении и пощаде, но смерть настигла его: человек в красном плаще с размаху всадил старому грабителю топор в спину, и тот уронил голову в траву, разинув в агонии пасть.

Взгляд Астры скользнул с лица ее мучителя на топор, потом на руку человека в плаще. Рукоять топора уходила под край рукава, и когда человек в плаще шевельнул плечом, манжета задралась. Дочь тавернщика думала, что сейчас увидит толстые волосатые пальцы, сжимающие оружие, но их не было. Топор и был конечностью. Пальцы и ладонь отсутствовали. Вместо кисти локоть продолжался костяным топорищем, из которого росла заточенная лопасть. Подняв взгляд, девушка увидела лицо ходячего ужаса, наклонившегося над нею. В первую очередь в глаза бросался большой круглый рот без губ, полный тонких длинных зубов, растущих со всех сторон и стремящихся к центру. Ни глаз, ни носа у существа не было, а кожа бледно-серого цвета имела вид самый мерзкий и устрашающий, будто бы из-под капюшона на девушку смотрел червяк, но большой, с человеческую голову.

Однако зрелище продолжалось недолго. Фантом испарился в воздухе, словно клуб дыма, и когда Астра, парализованная страхом, пробежала глазами по разрушенному лагерю, ее наконец стошнило. Ни одного целого тела. Руки, ноги, кисти, ступни, головы, органы. Это была бойня. Девушка лишилась чувств.

Очнулась она уже в шатре, когда занимался рассвет и ландшафт озарился ярким оранжевым светом. Земля, трава, кровь, одежда и побледневшие мертвецы, разлегшиеся повсюду, дерево, листва и водная гладь, все приобрело одинаковый ярко-рыжий оттенок, смягчающий восприятие тошнотворного пейзажа.

Послышались шаги, и в палатку вошел Корст. Он зло посмотрел на Астру и спросил:

– Это ты сделала?

Астре нечего было ответить. Она боязливо потупилась, и тогда атаман, оставшийся без банды, задал тот же вопрос, но тоном выше:

– Это ты сделала? Ты натравила на меня мою ганзу?

– Нет, они сами, – тихо ответила она. – Те, что были у костра, говорили что-то про деньги, а потом ворвались в шатер, выволокли меня, а вас…

Корст поднял голову, прикидывая, и удовлетворенно хмыкнул, но для порядка добавил:

– Я очень надеюсь, что это так, красотка, ведь если это ты натравила ганзу на меня, то мне придется тебя убить. За глупость в основном.

Пустая угроза. Она никак не стыковывалась с тем, что Красный говорил накануне вечером. Астра знала, что атаман не убьет ее, потому что она все еще незаменима. Но дочь тавернщика и сама понимала, что страх толкнул ее на действительно необдуманный и нелогичный поступок. Кто доверится отъявленным негодяям, которые и без того считают любое золото своим по праву, праву сильного? Да, Корст держит ее при себе и не отпускает, но он хотя бы не вредит, по крайней мере, пока. Однако, не выйди она ночью из палатки и не напади бандиты, жаждущие богатства, на своего собственного атамана, лагерь все еще кишел бы страшными головорезами, а от Корста, путь он даже и один из самых опасных людей, повстречавшихся девушке за ее недолгую жизнь, удрать все равно легче, чем от целой стаи пьяных и злых чудовищ. Самообладание возвращалось, разум прояснялся.

«Ничего, – подумала Астра. – Могло быть и хуже. Поживем пока так, путь привыкнет ко мне, а случай представится».

Корст собрал лошадей. Оседлав вороного скакуна, он подхватил Астру и посадил перед собой. Табун понесся прямиком к городу. Теперь с ними не было заросших коростой и сифилисных, худых, как спички, забитых и грязных разбойников, привлекающих внимание сильнее, чем кровь манит вольферов. Спрятать столько лошадей было делом не из легких, и когда Красный немного позже полудня прибыл к воротам Ореншпиля, ему удачно подвернулся торговец, прибывший совсем недавно на одном из кораблей. Решив, что держать табун не имеет смысла, Корст по дешевке продал предприимчивому авантюристу всех лошадей, кроме своего вороного коня, а белую в яблоках лошадь оставил для Астры, потому что таскать женщину в своем седле постоянно не желал.

Когда Джоза, преодолев несговорчивую стражу, вошел в каменное здание, он слегка пригнулся, перешагивая через порог, чтобы не задеть головой верхнюю перекладину дверного проема. Его взору предстала средних размеров комната, которая, по-видимому, совмещала в себе приемную, архив и кабинет начальника местного Бюро королевского отдела по расследованию шпионажа. Всего два маленьких окна позволяли свету с трудом проникать внутрь, пробиваться сквозь паутину и подгоняемые сквозняком клубки пыли, катающиеся тут и там. В целом, если не принимать во внимание невероятный беспорядок, бюро было очень похоже на его место работы: такой же стол, несколько стульев, полок со свитками и книгами, ящик с гербом Фестунга напротив входа. Можно было бы подумать, что отделение оставлено, а мебель не вынесли, просто позабыв о ней, таких масштабов достигал бардак, если бы, войдя, капитан не прервал диалог двух человек, сидящих за столом друг против друга.

Первый из них – грузный пузатый мужчина с толстыми, не помещавшимися в кресло, ляжками, крупными и сальными, как праздничные сардельки, руками и с двойным овальным подбородком, заросшим редкой неравномерной щетиной. Он был одет так же, как обычно одевался на службу Джоза или любой другой «коршун», то есть в красную камизу с длинными рукавами, подвязанными на манжетах, в черный с красными вышитыми полосами дублет, украшенный значком в виде короны, а также темные шоссы и сапоги. Лысеющую голову этого господина прикрывал подшитый набок тюдор с белым гусиным пером, которое Джоза всегда находил излишеством. Исходя из всего увиденного, прибывший капитан заключил, что перед ним сидит его коллега и товарищ по отделу.

Второй господин не обладал чертами, столь прозрачно выдающими его статус и положение в обществе, но все равно выглядел богато и достойно: он носил жиппон благородного темно-синего цвета с косыми белыми полосами на плечах и вертикальными тонкими линиями на торсе, длинный до пола темно-синий плащ с откинутым капюшоном, шоссы, сапоги и тюдор, естественно, синего цвета. В отличие от собеседника, этот мужчина был хорошо сложен, плечист и высок, а его лицо надежно защищали большая черная борода и усы, подстриженные, казалось, чуть ли не утром.

Услышав звуки шагов, они оба повернули головы в сторону гостя, выглядящего довольно потрепанно и жалко. Промокший под ливнем плащ капитана Джозы был усыпан грязными кляксами, не успевшими высохнуть, а ноги по колено покрывал слой дорожной пыли. Ни один из присутствующих не встал.

– Разрешите войти! – машинально выпалил Джоза, поздоровавшись таким образом, и откинул плащ, показывая свой отличительный знак «коршуна»: корона о пяти зубцах с тремя листками над ней и большим глазом в центре. После этого человек, сидящий за столом, встал, поправил свой значок, на котором также было три листка, что свидетельствовало о равном с Джозой звании, и, подойдя к пришельцу, выполнил воинское приветствие.

– Здравия желаю, герр капитан!

– Благодарю, герр капитан.

После формального приветствия местный капитан КОРШ предложил перейти на более обыденный способ общения и оставить солдатские замашки за дверью, на что Джоза не без удовольствия согласился. Гостю тут же отыскали стул, кубок и налили красного Мэри-Ферийского, кувшин которого как раз стоял тут же. После того как все трое сделали по глотку, толстяк, без того уже бывший навеселе, наконец представился:

– Мое имя – Томас. Герр Томас Ларсон, господин, к вашим услугам, – ударил агент себя в грудь. – Я – руководитель Ореншпильского бюро КОРШ, а это, – он указал на человека в синем, – мой добрый друг, герр Тилльтон Фалк, капитан стражи Ореншпиля.

Капитан стражи кивнул и поднял кубок в знак уважения.

– Для друзей – просто Тилль, – прохрипел он. – Рад знакомству, ваше благородие. Позвольте узнать, как вас зовут.

– Мое имя Джоза. Рад знакомству, господа! – Капитан тоже поднял бокал и поклонился.

– Ну же, друг мой, – пробасил руководитель бюро, – вы не доверите нам свое второе имя?

Джоза слегка сконфузился:

– У меня его нет, ваше благородие. Я из безродных, герр. – Тилль и Томас переглянулись. – Попал на службу по поручительству одного капитана, Грейлока, ныне покойного. Ему понравились мои навыки следопыта, и он взял меня под свое покровительство восемнадцать лет назад.

– Что ж, это… похвально. – Одобрительно скривил губы капитан Томас Ларсон. – Немногим в наше время удается попасть на королевскую службу, имея статус горожанина.

– Ниже, – помотал головой Джоза. – Я даже не был горожанином.

– Это интересно. Расскажите еще о своей нелегкой судьбе, капитан. Кем был ваш отец? – спросил Тилльтон Фалк.

– Мой отец был охотником-браконьером, поэтому о нас мало кто слышал, но за нами охотились как вольферы, так и лесники и стражники, и нам приходилось выживать, готовясь к нападению в любое время. Отец был суров, но заботлив, он многому научил меня: стрелять из лука, читать следы, ориентироваться на местности, разделывать туши животных. В общем, охотничьему делу. История о капитане Грейлоке довольно долгая, поэтому, господа, я расскажу вкратце. Однажды моего отца все же схватили и под стражей увели в ближайший город. Я не знал, как вызволить его, но, на счастье, Грейлок и его люди в поисках какого-то сбежавшего шпиона, на счету которого было множество диверсий и раскрытых тайн, прочесывали лес, в котором мы с отцом расставляли силки. Преступник оказался матерым, поэтому сбежал в бор, где можно спрятаться, но он не учел одну тоненькую на то время нить в гобелене судьбы – меня. Столкнувшись с капитаном Грейлоком, я предложил ему свою помощь. Взамен капитан должен был помочь мне вызволить отца из заточения. Тот согласился. Шпион, на мой взгляд, прятался хуже, чем дитя, которое играет в прятки с матерью, поэтому я с легкостью нашел его уже к вечеру. Грейлок не только вернул мне отца, но и взял на службу в КОРШ, где я нахожусь по сей день.

– Весьма занятно! – кивнул «коршун» Томас. – Выходит, вы, герр Джоза, очень хороший следопыт?

– Верно, – не без гордости ответил гость. – Хотя так не скажешь, судя по нынешнему моему положению дел.

Капитан городской стражи эмоциями и жестами поделился с собеседником Томасом некой мыслью либо идеей, о которой Джоза, конечно, не имел ни малейшего понятия.

– Что же ставит под сомнение ваши способности, герр Джоза? – осведомился Тилль.

– Мои прямые обязанности. Пресечение шпионажа, а именно – поимка преступника, передававшего вражеской стороне сведения о состоянии и численности войск на южной части фронта.

– Это как-то связано с вашим прибытием в Ореншиль, герр? Я имею в виду ваши поиски, герр. Вы задержитесь в городе? – Томас Ларсон заинтересовался гостем еще больше.

– Держу пари, это и стало причиной вашего посещения и нашего знакомства, – догадался герр Фалк.

– Это правда, господа. Ситуация сложилась удачно. Вы – именно те, кто мне нужен! – С этими словами агент вынул три свитка. На одном было нарисовано мужское лицо с закрученными усами, волосами средней длины и острым подбородком, на другом написан приказ его величества принца Тэдэрика со всеми распоряжениями и разрешениями капитану Джозе действовать как угодно для достижения успеха, а также выписка из личного дела преступника.

– Прежде чем я продолжу… – Джоза понизил голос. – Я хотел бы удостовериться…

– Конечно, конечно. – Оба новых знакомых Джозы положили значки на стол.

Сначала агент из Кронфеста взял значок коллеги Томаса Ларсона, подошел к окну и подставил золотую корону под луч света. Слегка поворачивая значок то в одну, то в другую сторону, он увидел, как полоска света выявляет невидимые до сих пор символы, то ли вырезанные, то ли нанесенные на отличительный знак – Т. Л. Инициалы владельца всегда присутствовали на значках офицеров всех войск Фестунга, поэтому их подделка была заведомо провальным занятием. Кроме того, тот факт, что значки вообще помечены инициалами, оставался одной из главных военных тайн, поэтому если вдруг и появлялась копия офицерского отличительного знака, она непременно была без марки.

– Еще раз приятно познакомиться, герр Томас, – вежливо поклонился капитан Джоза и взял значок Тилльтона Фалка. Снова подойдя к окну, он начал всматриваться в металлическую башенку с тремя зубцами, окаймленную тремя листками, с треугольным щитом в центре. Солнечный зайчик скакнул по комнате и отразил на поверхности щита буквы – Т. Ф.

– Рад встрече с вами, герр Тилльтон, – снова поклонился Джоза. Такова была традиция.

Тилль и Томас, в свою очередь, просветили значок агента Джозы, а после сказали:

– И мы тоже.

– Итак, перейдем к делу. – Джоза сел за стол, и все три офицера склонились над письменами. – Шпиона разоблачил не кто иной, как его величество принц Тэдэрик. Он решил провести чистку среди своих подданных, потому что многие из них, в особенности командиры разных сортов, вели двойную игру против короны с целью наживы.

– Есть какие-нибудь документы, уличающие преступника? – осведомился Томас.

– Нет, герр.

– Согласен, глупо было бы брать их с собой в столь далекое и опасное путешествие… – замялся капитан ореншпильского бюро.

– Вы не поняли, герр. Их нет вовсе. По-видимому, его величество использует какой-то метод, обличающий истинные намерения человека, потому что все обличенные пытались сбежать, сражаться или оскорблять принца во время допроса. Некоторых пришлось умертвить на месте, некоторые сознавались во всем позже, под пытками, в общем, каждый раз сдавали себя с потрохами. Все, кроме одного.

С этими словами Джоза положил портрет Рейнера Северина поверх других бумаг.

– Я уже видел плакаты с этим человеком: королевский гонец прислал нам весть о сбежавшем преступнике и заставил расклеить дорогущие пергаменты по всему городу. Преступник смог сбежать? – прохрипел Тилльтон.

– Да. Нет сомнений в том, что это – шпион и предатель. Мне, конечно, хватает и приказа его величества, но барон Рейнер Северин, ныне обезземеленный и приговоренный к казни через повешенье, совершил множество других преступлений. Того, что при побеге он посмел угрожать оружием его величеству, хватит на три повешения, но он еще устроил диверсию, ища артефакт государственной важности! Очевидно, у барона-крысы с самого начала были сообщники среди черни, и, возможно, даже в духовной среде!

– Что же это за артефакт? – снова спросил Тилльтон.

– Информация засекречена, прошу простить, герр Фалк. Могу лишь сказать, что возможный сообщник Северина организовал кражу этого артефакта, а бывший барон обеспечил подельнику защиту. Подельника, кстати, зовут Ренфилдом по кличке Быстроногий. На него нет личного дела, это простая чернь, мелкий воришка.

– Или он хотел казаться мелким воришкой? – поднял брови Томас.

– Именно, герр Ларсон. Украденный артефакт был строго засекречен, а его доставка организовывалась очень тщательно и предполагала множество отвлекающих маневров, обменов посылками и точек перехвата. На курьера, играющего как раз-таки роль приманки, было совершено нападение! Один из нападавших, надеясь остаться неузнанным, переоделся в курьера, который нес муляж, и угадайте, кто был этот нападавший? Не кто иной, как Ренфилд Быстроногий!

– Да уж, это точно не совпадение! – хлопнул по столу герр Ларсон. – Не исключено, что Ренфилд – шпион брейтфов!

– Именно! Даже попав на виселицу за это преступление, молодой человек сбежал и очень скоро оказался в нужное время и в нужном месте, убил важное доверенное лицо его величества и украл артефакт! Поэтому мне так необходима ваша помощь, господа! Ореншпиль – один из главных портовых узлов Фестунга, и есть вероятность, что преступники появлялись, появятся или ныне находятся здесь. Конечно, весть уже разошлась по стране: Северина не впустят ни в один порт, не пропустят ни через один пост и тем более не дадут уйти с острова, но этого мало! Крыса забилась где-то неподалеку, и нам, господа, предстоит отыскать ее, выкурить!

Местные офицеры, задумавшись, потерли лбы и подбородки.

– И откуда только берутся такие ублюдки? – прошипел Тилль. – Какой же мразью надо быть, чтобы предать родину!

– Скажем так, мотив у барона есть. Я откопал кое-какие бумаги, когда из-за бессонницы пошел искал в архивах дополнительные сведенья, но это, опять же, засекреченная информация.

– Понимаю, – кивнул капитан стражи.

– Я должен извиниться, герр Джоза, – начал вдруг говорить Томас. – Боюсь, все мои люди сейчас очень заняты по непредвиденным обстоятельствам. Я бы и рад оказать вам помощь в столь важном и ответственном деле, но мне попросту некого отправить! Мои люди и так уже прочесывают город, но, увы, в поисках другого человека!

– Так отзовите их! Мое дело – государственной важности!

– Не могу не согласиться, но позвольте все же объяснить.

– Извольте.

Томас еле заметно затрясся, и слово взял капитан Фалк:

– Видите ли, герр Джоза, у нас тут произошло несколько убийств. Крайне неприятный случай. Некий «Дровосек» обезглавил городского судью. Прямо на заседании, герр! Тогда он скрылся так же внезапно, как и возник, а через несколько дней зарубил городского казначея. Я, человек опытный, оставил вместо себя на какое-то время своего двойника, и что же случилось? Бедный Морт, так звали моего близнеца, погиб от рук Дровосека уже на следующий день, а я теперь вынужден скрываться. Сейчас все наши силы направлены на поиски умалишенного убийцы, и мы опасаемся, как бы город не лишился вообще всех должностных лиц!

Джоза опустил голову:

– Так, а в чем проблема? Ваш коронер не сумел его выследить? Может, выследили, но не смогли схватить?

– Ни то, ни другое. Если Дровосек скрывается из виду, то его уже не найти. Один из моих людей как-то долго его преследовал, это и был, кстати, коронер… Тело нашли под вечер. Назначить нового мы пока не можем, потому что в городе практически нет власти: бургомистр почил неделю назад по естественным причинам, а судья и казначей, как известно, отправились на тот свет против своей воли. Из членов Совета в живых остались только я и епископ Дориан Андертон.

– Дело серьезное. – поддакнул Томас, пришедший наконец в себя. – Поэтому мы сидим тут, в полумраке, ожидая, как бы он не сцапал…

– Ради Мидры, ваше благородие! Возьмите себя в руки, право же! – воскликнул Джоза. – Что ж, вижу, дела ваши хуже некуда, господа капитаны.

– Вы сказали, что являетесь первоклассным следопытом, – как бы намекнул капитан стражи. – Мы понимаем, что ваша миссия не терпит отлагательств, однако мы бы сейчас же организовали поиски Северина, если бы вы, в свою очередь…

– …Помог найти Дровосека? – закончил предложение Джоза. Он задумался. По его заданию младшие агенты Алаин и Свиллер сейчас осматривали города Гольдли и Биркенталь, поэтому отправляться куда-то еще, кроме Эгте, было пока бессмысленно, а без помощи местных стражников и «коршунов», да еще и с убийцей за углом, ловить было нечего. Выбора не оставалось.

– Ну, хорошо. Я сделаю, что смогу, господа. Я же прошу вас связаться с другими бюро КОРШ и потребовать доклада от моих людей с такими же бумагами, как у меня, если младшие агенты уже прибыли.

– Рад, что вы согласились, герр Джоза, – прохрипел Тилльтон. – Я полагаю, вам необходимо осмотреть место последнего инцидента? Тела судьи и казначея уже давно убрали, но труп моего двойника все еще лежит у меня дома. Разрешите отвести вас туда.

– Конечно. Ведите, герр Тилльтон. До свидания, герр Томас.

– Однако сначала я приглашаю вас пообедать, мой друг. Вы бледны и измождены. Позвольте угостить вас горячей пищей и изысканным вином, дабы поднять дух, прежде чем мы займемся делом.

Джоза прислушался к своим потрохам и тут же потерял равновесие. Голод определенно давал о себе знать. Господа попрощались.

– Ваших людей вы можете отправить в казармы на западе города. Пусть скажут часовому, что их направили отдыхать, – пробасил герр Фалк, и солдаты Джозы удалились после подтверждающего кивка командира.

Сам же Джоза сел в экипаж со своим новым товарищем, и извозчик повез служивых по широким улицам, выложенным камнем, местами деревом, или посыпанным галькой, но едва ли подобные меры имели смысл. Повреждения, оставленные на теле города ливнем, что обрушился полтора дня назад, все еще не исчезли. Напротив, горожане непрерывно месили грязь и мутили воду в лужах, содрогаясь от неприятно прохладного осеннего ветра. Все вокруг было в слякоти: люди, вещи и товары, которые они несли на себе, их повозки и кони покрылись застывающим слоем увлажненной пыли. Бочки, внутри которых недовольно бултыхалось вино и которые безжалостно катили по земле, тоже оказались покрыты толстым слоем земли и помоев. Влажность, вызванная близостью к широкому водоему, осенью и непогодой, царствовала повсюду.

Но вот экипаж, преодолев опасное болото, растекшееся на улицах Ореншпиля, наконец добрался до двухэтажного здания, как нельзя более подходящего к общему виду густонаселенного порта. Овальная форма крыши напоминала перевернутый корпус судна, а может, им некогда и являлась. Дом будто щурился от ветра и капель маленькими глазами-окнами и скалил рот деревянной лестницей, разделенной на два пролета и огибающей заросшую плющом статую непонятно кого или чего. От любопытных глаз жилище защищала шестифутовая каменная ограда, у ворот которой неподвижными фигурами стояли двое часовых.

– Прошу, герр Джоза. Это моя обитель. – Капитан Тилльтон обвел рукой свое имение и тут же указал на здание напротив. – По счастью, тут же находится приятная таверна, где мы сможем перекусить и согнать с вашего лица эту мертвенную бледность. Прошу, ваше благородие.

Рейнер негодовал. Три дня, которые он провел в спальне на кровати или у окна, казались бесконечно долгими, изматывали его безжалостным однообразием и безмятежностью, которая оказалась Рею совсем не по вкусу. По натуре деятельный барон не мог долго находиться на одном месте, потому как это приносило ему не только физический дискомфорт (тело так и просилось пройти пешком несколько кварталов), но и моральные страдания, а потому Рейнер негодовал. Лежа.

Спина болела неимоверно. Почти любые движения вызывали сильную тянущую боль в пояснице, и даже встать с кровати было невероятно трудно. Приходилось звать слуг, чтобы поесть, справить нужду или получить какую-то вещь, но большую часть до ужаса свободного времени Рейнер просто лежал и предавался воспоминаниям.

«Когда стану достаточно старым, чтобы мочиться в штаны, тогда и будете их на меня натягивать», – вспомнил он слова своего отца Адлера и невесело усмехнулся. Вспоминалась потерянная навеки управляющая Эльвира, миленькая служанка, вспоминался прямой и вытянутый, как струна, слуга Алькин, конюх Тодд, похлебка, которую варила кухарка Сина. Сгоревший, разграбленный солдатами Кляйн-Хохмауэр все еще всплывал перед глазами черным призраком, а вслед за ним всплывал замок Хохмауэр, находившийся так близко и так далеко. Какой-то день пути рысью, и Рейнер дома. Он снова увидит центральный двор за воротами, конюшню, где ржут лошади, а мальчик-конюх подкладывает скакунам сено, казармы для солдат гарнизона, где всегда слышны ругань, приказы, звяканье металла и окрики, дом для прислуги, пустующий до самого вечера, пока жители не вернутся из замка, корпус хозяина, где жили барон Рейнер со своей красавицей-женой Бертой и удальцом-сыном Эдгаром.

– Берта, – тихо прошептал Рейнер, не обращаясь ни к кому. Он коснулся медальона, висящего у него на шее, поднял его над головой, поскольку все так же лежал, откинул крышку и снова увидел маленький портрет. Маленький, но невероятно четкий. Каждая деталь, каждая морщинка и родинка Берты были прорисованы. Или просто память Рейнера дополняла образ? Он не знал и надеялся, что ему тогда попался воистину великий художник, потому что память рано или поздно подведет, а рисунок поможет сохранять образ любимой еще долго. Долго ли?

Раздался стук в дверь, и на пороге показался слуга, имени которого Рейнер не знал. Он поклонился и оповестил барона, что прибыл граф Витэ и сейчас просит герра Северина спуститься вниз. С этими словами слуга поспешил откланяться и снова исчезнуть. Рей, уже привыкший, что ему помогают в любых мелочах, ожидал, что слуга поможет встать на ноги, и растерялся, когда тот сбежал.

В коридоре послышался неясный шум, громкий шепот, и в дверь без спроса вошла Мария, которая приходила к Рейнеру чаще других и иногда развлекала его болтовней. Безымянный слуга тоже поспешил на помощь, осознав свою ошибку, и вскоре Рейнер, одной рукой опираясь на костыль, а другой на слугу, вышел из комнаты и героически одолел своего главного ныне врага – лестницу. На этот раз его повели не в столовую, а в гостиную, оформленную в белом и красном цвете. Повсюду висели картины, стояли статуи, но в этой комнате было больше мебели: шкафы, столики, кресла и даже небольшая сцена.

Войдя в гостиную, барон сразу увидел трех человек: Гоца, графа Витэ в дорожной одежде и еще одного. Высокий, смуглый и суровый. Красная камиза с длинными рукавами не могла в полной мере скрыть его больших рук, а черный с красными вышитыми полосами дублет делал своего владельца еще страшнее, выше и суровее. Человек повернулся к Рейнеру, и барон узнал его.

– Не может быть… Это ты, – выпалил Северин.

Человек только развел руками и улыбнулся, демонстрируя полный ряд зубов, казавшихся белыми, как молоко.

– Ну здравствуй, Рей, друг мой!

– Червь… Это ты…

Глава 12

Бесстрашие, честь, заступничество.

Добродетели преданного королевского вассала

Как только Джоза вошел в светлый и теплый трактир, аромат десятков различных блюд разбудил его аппетит с новой силой. Агент КОРШ и капитан стражи уселись за стол, и к ним сразу же подошла служанка. Тилльтон заказал зажаренного поросенка и светлое пиво, которое принесли сразу же, и, как только девушка ушла, новоиспеченные товарищи принялись есть.

– Это мой любимый трактир, – благосклонно кивнул Тилль. – Я часто обедаю именно здесь.

– Разве ваши слуги не готовят? – удивился «коршун».

– У меня почти нет слуг, – махнул рукой герр Фалк. – Я занимаю должность капитана ореншпильской стражи уже очень много лет и редко бываю дома. Сами понимаете, никакое городское событие не обходится без моего участия. Стража должна знать обо всем: мероприятия, крупные поставки товаров, прибытие судов. Обо всем, чтобы быть готовыми и сохранять порядок. Собственно, как я уже сказал, мне приходится крайне редко бывать дома, поэтому лучшим решением оказалось вовсе не нанимать прислугу, кроме пары горничных, следящих за чистотой и порядком в доме.

– А как же ваш двойник? – спросил агент. – Он не был слугой?

– Э-э… – Капитан слегка задумался. – Скорее, нет, чем да. Прислугу всегда можно выгнать, а Морт был незаменим. Да, он работал на меня, да, получал жалованье, но он ведал о многих моих делах и, между нами, зачастую ходил на Совет вместо меня, когда я выбивался из сил. В конце концов, схожая внешность, общие знакомые и совместный труд связали нас за много лет прочнее корабельного троса, и сейчас, потеряв столь похожего на меня во всех отношениях человека, я думаю, что считал его своим другом. Насколько это возможно для высокопоставленного лица в этом проклятом городе.

С этими словами капитан сделал несколько больших глотков Рентрийского светлого.

– Вы не любите Ореншпиль? – Джоза обратил внимание на последнее замечание герра Фалка.

– Что? Конечно, люблю! Я тут родился и вырос. И именно поэтому я знаю в нем каждую щелочку, каждый закуток и в полной мере представляю, насколько этот обнесенный крепостной стеной порт темен и недоброжелателен… В особенности к проходимцам, герр… – Капитан стражи резко понизил голос и теперь говорил тихо, держа кружку у рта. – Не подумайте, я не пытаюсь вас оскорбить, лишь прошу соблюдать осторожность… Преступники нынче чувствуют себя как никогда безнаказанными.

– Из-за убийств? – предположил агент. – Они увидели, как один загадочный незнакомец убил двух чиновников, и осмелели?

– Отчасти. Видите ли, вчера погиб мой двойник. Для нас с вами этот факт лишь доказывает, что моя персона является целью так же, как и другие управляющие, а для горожан? Для них капитан ореншпильской стражи погиб вчера вечером! Я, как вы могли догадаться, держусь сейчас инкогнито, чтобы преступник не понял, что не достиг цели, именно поэтому я в плаще и без кирасы.

– Ваш поросенок, герр Фалк, – улыбчивая служанка принесла большое блюдо и поставила его на стол.

Слова девушки обескуражили капитана Тилльтона, и он растерянно переводил взгляд с нее на Джозу.

– Но как ты узнала? Я же… Инкогнито… Капюшон… – принялся искать доводы капитан, будто разоблачение еще можно было оправдать и отменить.

– Я ваши фигуру и походку узнаю, стой вы хоть на горизонте. – Девушка не удержалась от поклона, источая услужливость и безграничное уважение. – Тем более что вы наш частый гость, милостивый господин. Не могла же я…

– Довольно, – шикнул на нее капитан и, как показалось Джозе, сильнее укутался в плащ. – Давайте есть и убираться отсюда.

Поросенок был вкусный, а длительная голодовка агента делала мягкое мясо, покрытое хрустящей соленой корочкой, поистине волшебным. Горячий жир сочился из ножки и ребрышек и стекал в специальное углубление на доске, сделанное, чтобы в него можно было макать хлеб. Холодное пиво било по зубам, его горчинка подчеркивала вкус пищи, и мясо проваливалось в желудок быстро и легко, так что, когда с обедом было покончено, тяжести не почувствовалось.

– Попробуйте это. – Тилльтон достал из-под плаща мешочек и ловко развязал его.

Джоза опустил глаза на очередное угощение и увидел горку чего-то светло-голубого, напоминающего по консистенции свалявшуюся крупными кусками плесень или пух.

– Это еще что?

– О, это нюхательный табак. Его привозят заморские торговцы с материка. Они называют его «алмазной пылью». Ну же, возьмите немного на палец и резко вдохните.

Агент повиновался. Он аккуратно подхватил жменьку «алмазной пыли», поднес ее к ноздре и шумно втянул воздух. По телу тотчас пробежала искра, а за ней приятная дрожь. Еще мгновение, и таверна пропала. На ее месте возник костер в ночи, вокруг которого расположились с десяток молодых людей. Все они были одеты в черное: форма лейтенантов КОРШ. Один из парней, активно жестикулируя, что-то рассказывал, а остальные – и Джоза в их числе – слушали историю Жана. Точно, это же Жан! А вон сидит Куттер, вон Бэр, вон старина Люк. Хорошо сидим… Жаль только, утром капитан Грейлок опять устроит взбучку…

Еще мгновение, и воспоминание рассеялось как дым. Снова появилась шумная таверна, недоеденный поросенок и улыбающееся лицо капитана стражи.

– Что, хорош табак? – с довольным видом спросил Тилль.

– Да, недурен. – Джоза почесал свербящий нос.

– Возьмите в качестве подарка. У меня еще есть. – Фалк завязал мешочек и протянул его агенту. – «Алмазная пыль» очень дорогая, и добыть ее крайне сложно, но для товарища – не жалко.

Джоза обсасывал кость задней ноги хрюшки, когда входная дверь таверны открылась, и в ней появилась фигура человека. Гость был в новом дождевом плаще красного цвета. Следом за ним вошел еще один человек, ростом на голову ниже первого, тоже в новом плаще, но каштанового цвета. Как только Джоза увидел его, перестал есть и уставился на пришельца. Неужели это Корст?

Громким командным голосом бандит приказал усадить его за лучший стол, а когда приказ был исполнен, потребовал вина и телятины. Человек, сопровождавший Корста – Джоза не смог понять, мужчина это или женщина, так велики были складки плаща – вел себя тихо, почти не шевелился и лица не открывал.

Заметив пристальный взгляд агента, Тилль в свою очередь тоже обернулся на Корста:

– Неприятный тип, – проворчал капитан из Ореншпиля. – Ставлю сотню гольденов, что это головорез со стажем.

На лице Джозы появилось заинтересованное выражение:

– Надо же. Сразу видно, глаз наметан! Но позвольте узнать, что его выдало?

Тилль продолжил:

– Он достаточно загорелый, значит, проводит много времени на улице, словно пебель, работающий в полях. Поглядите: лицо морщинистое, грязное, обветренное, руки грубые. Эти черты не подходят дворянину или лорду. Больше землепашцу или наемнику. Если обратить внимание на шрам на лице, я бы предположил, что перед нами все же человек меча и топора. Но он шумно себя ведет, красуется. Опять же, шрам, который в нужное время даже не пытались хоть как-нибудь залечить, а значит, оставили специально, тоже показатель. А еще его движения дерганые и беспокойные. И снова отбрасываем неподходящую роль: защитники торговцев или телохранители гораздо более тихие. Крикливость, задиристость, привлечение внимания – все это ширма, фальшь, чтобы показаться бесстрашным подобным себе. Этого мало? Хорошо. Продолжим, поговорим о том, с чего надо было начать: одежда. Плащ новый, только что купленный. Забудем, что он не подходит образу наемника, пусть, но он также совсем не вяжется с другой одеждой владельца. Приглядитесь, и вы заметите, что камиза черная от грязи, как и морда этого негодяя. Хоть бы умылся. Подобные покупки обычно совершают те, кто внезапно почувствовал вкус богатства и неразборчиво пробует второпях все подряд. И последнее – глаза. По взгляду можно определить, как человек относится к смерти – своей и чужой. Если хотите знать мое мнение, герр, этот субъект может перерезать глотку любому, даже за половину шри.

– Браво, – вымолвил Джоза. – У вас глаз-алмаз! С такими способностями, сомневаюсь, что вам требуется помощь в расследовании!

Капитан Тилльтон что-то недовольно проворчал, косясь на узнавшую его служанку, и ответил:

– Я не могу сам. Меня же везде узнают, герр, повсюду! Солдаты становятся смирно, увидев меня издалека. Ворье прячется, услышав мои шаги неподалеку. Рыночные шулеры сворачивают прилавки, завидев верхушку моего капюшона. Все знают меня. Вы думаете, это город под моим пристальным взором? Нет, герр Джоза, все в точности наоборот. Каждый опасается ненароком попасть мне под сапог, и приходится очень стараться, чтобы не привлекать внимания. Как уже было сказано, горожане думают, что остались без капитана стражи. Я надеюсь, что подобная ложь ослабит бдительность убийцы, и он себя выдаст, но есть несколько проблем. Во-первых, кроме Дровосека разгулялись и обычные воры, грабители и контрабандисты. Если бы не было необходимости, я бы решительно отказался от подобной затеи и не ослабил хватку. Во-вторых, как ни крути, сейчас я действительно не могу работать, как положено. Конечно, рассчитывайте на меня, если нужно прислать подмогу или приказать солдатам схватить кого-то конкретного, обыскать место, какое скажете, но ходить по улицам лично – нет. Пусть уж думает, что порубил еще одного из своего списка.

Тилльтон немного помолчал, а потом серьезно посмотрел на Джозу:

– Поэтому мне нужен человек, который может оставаться в тени, действовать быстро и эффективно! Боец, следопыт, одним словом – профессионал. В поисках такого человека я и пришел к герру Ларсону и просил дать мне кого-нибудь в помощь, но куда там: все его люди заняты другими делами. Не спрашивайте, я не знаю, какими. Стража не сует нос дальше ближайших окрестностей города. В общем, я не привык просить кого-то об услуге, но, герр, сейчас мне не на кого больше положиться, кроме вас!

Джоза был слегка смущен монологом, но вида не подал, и, дав капитану стражи обещание сделать все, что в его силах, попросил разрешения удалиться ненадолго. Естественно, агент направился к столу, где сидел гость в красном плаще, и зло посмотрел на него.

– А, герр Джоза. – Корст оскалил в притворной улыбке желтые кривые зубы. – Непривычно видеть вас без луча света, отражающегося от макушки.

Джоза пропустил ехидное замечание мимо ушей, но неосознанно провел ладонью по голове и щеке, ощутив колкие волосы недельной щетины.

– Насколько я помню, герр Корст, я приказал вам следовать в Эгте и дожидаться дальнейших указаний.

– Да, я помню. Но вы не сказали, что я должен ехать напрямик, поэтому я остановился передохнуть в Ореншпиле. Что же, свободный человек не может позволить себе развлечься?

Джоза уже подумал, что зря подошел к амнистированному бандиту. В конце концов, это был не его подчиненный, а просто бесполезный дурак, за которого замолвили словечко. «Доложу принцу по возвращении, что этот бешеный пес ни червя не сделал», – подумал агент и перед уходом добавил:

– Не говорите мне о свободе, герр Корст. Бумажка, на которой написано, что вы не преступник, еще не есть свобода. Плащ, который вы, надеюсь, купили, а не украли, и даже деньги, которые вы потратили, тоже не есть свобода.

Корст, словно мальчишка, хотел, чтобы последнее слово осталось за ним:

– Не соглашусь, агент! Я свободен, как птица! Я могу зайти в любой город, могу делать, что вздумается, говорить, что захочу!

– Да, – протянул «коршун» и медленно вернулся к столу бандита. – Но только в рамках закона. Помните, что, зайдя в город, придется следовать нормам и обычаям, принятым в нем. Делая, что вздумается, помните, что нельзя присваивать или портить чужую собственность, нельзя калечить и убивать людей. Говоря, что захотите, помните, что не каждый это вам спустит. Иначе… – Агент взял за краешек свиток, высунувшийся у Корста из сумы, и медленно потянул. – Я буду вынужден изъять у вас вашу… свободу.

Корст обеспокоенно схватил письмо об амнистии, будто собака, защищающая кость от прохожих.

– Вот видите, герр Корст. Не так-то просто расстаться со вторым шансом. Скоро вы привыкнете к тому, что можете ходить, где хотите, и делать, что хотите. Как, должно быть, сложно будет, потеряв бесценную возможность обрести место в обществе, вернуться к прежней жизни – во тьму беззакония, словно камень, летящий в колодец… Нет, герр Корст. С вашим характером, с вашими привычками и многолетним стажем головореза… Сейчас вы еще менее свободны, чем были.

– Когда-нибудь… – Корст сжал зубы. – Когда-нибудь я куплю себе замок, найму рыцарей и прикажу им зарубить тебя.

– Конечно, герр Корст, ведь сделать это самостоятельно у вас не вышло бы. Вам бы больше времени проводить за тренировками, а не строить воздушные замки.

Уязвленный тем, что его мечту назвали «воздушной», будто бы «неисполнимой», Красный завелся еще больше и начал постепенно терять самообладание. Зоркий глаз Джозы, конечно, приметил перемену настроения головореза и не смог устоять перед соблазном съязвить еще раз:

– Чтобы действительно приобрести замок, нужно заручиться поддержкой правителя, ведь именно у него в распоряжении земля, которая почему-то все еще вас носит. А с вашим стремлением работать, дорогой мой друг, вам светит только один замок – Думмкопфбург[13].

Тут наконец Джоза обратил внимание на девушку. Он все же увидел нежные губы, показавшиеся из-под капюшона, и учтиво поклонился ей:

– Не советую вам, фройляйн, бродить с этим человеком. Он опасен. Даже если хорошо заплатил.

Агент развернулся и направился обратно к столу капитана стражи, после чего они раскланялись с хозяином заведения и направились к выходу. Пришло время работать, а обсуждать детали убийств за обеденным столом – не лучшее решение.

От прохлады уличных ветров все тело покрылось гусиной кожей и как следует взбодрилось. Сырость, буквально витающая в воздухе, затрудняла дыхание и морозила нос при каждом вдохе. От столь резкой перемены температуры капитаны закашлялись.

– Войдем внутрь? – спросил герр Тилльтон, втягивая голову в капюшон, словно черепаха, прячущаяся в панцире.

– Да, пожалуй. Люблю в таких делах реверсивную последовательность. На мой взгляд, всегда легче начинать с результата действия и искать предпосылки, нежели наоборот. Ведите, ваше благородие.

Большую деревянную дверь, ведущую во двор, охраняли два бледных от холода солдата. Звякнув доспехами, они отдали воинское приветствие, когда герр Фалк проходил мимо, словно внутри у них был простой механизм, поднимающий руку к голове, как у театральных кукол.

Перед агентом распростерся скромный, не слишком ухоженный желтеющий сад. Тут и там торчали неказистые, как давно не стриженные овцы, кустики, пустые клумбы и обросшие маленькими веточками деревья, каждое мгновение теряющие по листочку. Один их таких желтых воздушных корабликов сорвался с ветки и, кружась в падающем вальсе, мягко приземлился прямо на отражение капитана Джозы, мерцающее в грязной луже на каменной дорожке.

Герр Фалк уже занес ногу, чтобы двинуться дальше, но «коршун» схватил его за плечо, остановив.

– Скажите сразу, друг мой, – спросил агент, – сколько людей было в резиденции в ночь убийства?

– Только Морт, то есть, двойник, и служанка Джиллиан. А еще эти два стражника, что стояли у ворот.

– Хорошо. Вы давали Морту какие-нибудь инструкции касательно передвижений по жилищу?

– Да. Я наказал ему сидеть в кабинете и при малейшей опасности бить в колокол, который я держу в доме.

Джоза изумился:

– Зачем это вам колокол в доме, ваше благородие?

– Подарок от одного старого морского волка. Отличного капитана корабля и доброго друга. В первую очередь этот колокол – память о давних временах, но и позвонить тоже можно при необходимости.

– И что же? Он позвонил?

– Сейчас сами увидите. – Капитан стражи снова ринулся было вперед, но Джоза опять не пустил его. Тилльтон, однако, не выказывал агрессии или раздражения, полностью полагаясь на агента КОРШ.

– Сколько людей уже посещали дом до меня? – спросил «коршун».

– Тело нашла Джиллиан и сразу выбежала к солдатам. Поскольку я находился неподалеку, в гостинице, и получал вести в кратчайшие сроки, я тут же приказал никому не входить и лично отправился на место преступления. Со вчерашнего вечера, кроме меня, Джиллиан и двух новых солдат в доме не было ни души. Сейчас служанка в своей комнате, а те самые новые солдаты охраняют ее дверь.

– Замечательно, – тихо проговорил агент. – Вот теперь можно идти. Но будьте осторожны, смотрите под ноги.

Тилль посмотрел на дорожку, потом на Джозу, потом снова на дорожку:

– Но ведь сырость, морось, герр. Следы вокруг уже давно размыло. Глядите, земля ровная, словно поверхность стола! А на камнях отпечатков ног не осталось бы! Кроме того, сегодня утром я уже прошелся вдоль забора и осмотрел почву на наличие следов – ничего.

Грязь, размытая водой, и правда смотрелась крайне эстетично и ухоженно-выровненно, следы Тилльтона, оставленные утром, все еще явно вырисовывались в грязи, но Джоза все же настоял пройти по краю.

Обходя лужи и не стесняясь акробатических движений руками, капитаны добрались до лестницы, а затем и до двери, оставив так мало следов своего присутствия, как это было возможно. Отперев дверь, Тилльтон пропустил Джозу вперед, и тот в первую очередь снял с себя мокрые сапоги, сразу же наступив на что-то острое и уколов ступню. Герр Фалк, сообразив, что агент снова принимает меры по сохранению следов, не оставляя собственных, тоже сбросил обувь. Деревянный скрипучий пол был холоден, и Джоза, опасаясь, по всей видимости, заболеть, направился в комнату горничных, где подобрал сандалии, которые служанки надевают во время мытья полов. В таком виде капитаны, цокая деревянными «копытами», направились по коридору, ведущему в кабинет начальника городской стражи. Было тихо, если не считать завывания ветров, бесящихся снаружи, за витражными окнами. В доме, удивительно пустом для человека уровня герра Фалка, не имелось ни картин, ни статуй, какими дворяне тех времен украшали жилища, стены были голыми, без гобеленов или флагов. Лишь скамьи, столы и стулья, несколько шкафов да пара декоративных латных доспехов старого образца с мечами в руках свидетельствовали о том, что кто-то живой все же обитает в пустой и мрачной резиденции. Такой же пустой и мрачной, как эти доспехи.

– Пока мы идем, – Джоза нарушил тишину, – расскажите мне о Дровосеке. Почему его так прозвали?

– Прозвище пришло из народа, – пожал плечами глава стражи. – Полагаю, из-за способа убийства. Все случилось в суде. Рассматривалось дело о налоговых махинациях или об отказе платить пошлину… Не помню, если честно. Суть в том, что, когда судья Д’оннстанн Игнран, да примет его святая Мидра, встал для оглашения приговора и велел всем присутствующим замолчать, некто с топором в руках выскочил из толпы, взобрался по трибуне и одним ударом отрубил голову служителю закона! Одним махом! Я в тот момент там не находился, к несчастью: пытался подавить беспорядки на площади у Столпов.

– У Столпов?

– Да, это замок бургомистра, что стоит над рекой на огромных колоннах. Вы, вероятно, видели его при въезде в город.

– Да, замечательное зрелище, я бы сказал, подчеркивает устойчивость и неколебимость здешней власти. А почему начались беспорядки?

Капитан замялся:

– Знаете, вечно находятся анархисты, недовольные действиями власти, подстрекатели. Вероятно, они и взволновали народ. Я продолжу, с вашего позволения. Итак, убийца проворно взобрался на трибуну из толпы и отсек голову судье Д’оннстанну. Мой человек рассказывает, что все произошло так быстро, что он даже не сразу заметил нападавшего, столь скоро он взбирался.

– А что потом? Сбежал? Сражался?

– Сбежал, – махнул рукой Тилльтон. – Воспользовался паникой в зале суда и неразберихой на улице. С тех пор и начали его звать Дровосеком. Из-за топора.

– Да уж, говорящее прозвище, – хмыкнул «коршун». – Что со вторым убийством? Тоже внезапно и молниеносно?

– Еще бы. Однако изощренней и гораздо более жестоко. Городского казначея звали Роберт Талльстаг. Он был человеком одиноким и не слишком приятным. Целыми днями отсиживался дома, приходил только на Совет раз в десять дней. А так, считал золото, вел учет городской казны, заполнял бумаги, рекомендовал повышать или понижать налоги… Счетовод, одним словом. Но он, как и я, задом почуял, что Дровосек на судье не остановится. Заперся в резиденции, взял в охрану несколько крепышей, и три дня о нем не было ни слуху ни духу. Тело нашли на четвертый.

– Как же его нашли? Кто-то зашел проведать? – поинтересовался Джоза.

– Нет, – напряженно рявкнул герр Фалк. – Убийца вывесил его обезглавленное тело из окна, высыпав сначала несколько мешков с золотом, чтобы моча и кровь счетовода стекали прямо на монеты. А голову насадил на пику флага, стоящего в кабинете жертвы, и выставил на всеобщее обозрение.

– Ничего себе. Серьезный подход к делу. С нотками художественного наслаждения, – прокомментировал «коршун» с сарказмом в голосе, но без тени веселья на лице. – Вашего Дровосека следует нарекать Живописцем или Художником.

– А вы все шутите, ваше благородие, – покачал головой капитан ореншпильской стражи.

– Зато мне не грозит сойти с ума от безнадеги.

Впереди показалась деревянная резная дверь, и хозяин дома первым вошел в свой кабинет. Решительно, одна эта комната компенсировала всю тяготящую пустоту дома: стены и шкафы были буквально завешаны и заставлены разного рода вещицами, как, например, изогнутая сабля, подвешенная за ремешок ножен, ритуальное ожерелье неизвестного Джозе восточного народа или небольшая статуэтка святого Мортеллиуса, занесшего меч над змеем, или портреты разных людей, от военных в доспехах до путешественников и священнослужителей в коттах и рясах. Посредине комнаты деловито стоял крепкий дубовый стол, но не он привлекал внимание, а обезглавленное тело, лежащее на нем грудью в положении сидя. Видно было, что человек удобно устроился на кресле-троне с высокой спинкой, но покой его прервали самым неожиданным образом. Большое багряное пятно подсохшей крови расползлось по всей поверхности стола и стекало на пол уже затвердевшими дорожками капель. Сразу за креслом-троном стоял еще один доспех, уже более современный, блестящий, с бацинетом с опущенным забралом.

– Вот таким я его и нашел, герр Джоза, – вздохнул капитан Тилльтон, с трудом не показывая отвращения к запаху. – Осмотритесь, может, чего найдете.

– Не будем терять времени, дорогой друг. Что вам уже удалось выяснить?

– Дайте подумать. – Тилль поскреб ногтями бородатый подбородок. – Позвольте сразу сказать, что тело Морта нашла Джиллиан сегодня рано утром, когда зашла спросить, не желает ли «господин капитан» завтракать по своему, то есть моему обыкновению.

– Но ранее вы сказали, что вашего двойника убили вчера вечером, – заметил Джоза.

– Да, уверен.

– Почему вы так решили?

Капитан стражи осторожно поднял курительную трубку, лежащую на столе рядом с телом, и показал агенту:

– Могу сказать, что Морт остался один сразу после вечерней молитвы, как раз когда солнце вот-вот должно было сесть, и вот что я заметил: мой покойный друг курил довольно часто, в отличие от меня. В то время как я выкуриваю по одной-две трубки в день, он пускал кольца почти все время, когда был свободен. Но взгляните в пепельницу: в ней использованного табака только на одну порцию. А теперь загляните в чашу трубки. Она забита. Иными словами, ночь еще даже не успела в полной мере вступить в свои права, когда мой двойник уже был мертв.

– Браво. Полезное наблюдение. – одобрил агент КОРШ. – Что-нибудь еще?

– Ну, окна целы. – Тилль обвел комнату рукой. – Потайных входов у меня тут нет, а значит, преступник попал в комнату через дверь. На каком именно месте в комнате произошло убийство, я не решусь сказать.

– И почему? – удивился Джоза. – Вот же он, сидит за столом. По-вашему, он умер в ином положении? Или это Дровосек-Художник усадил Морта в кресло? Очень заботливо с его стороны.

– Вполне возможно, что и усадил, ваше благородие. Дверь находится прямо напротив стола, и если убийца вошел в комнату через нее, а он это сделал, друг мой, то Морт должен был увидеть, что в доме посторонний, и забить тревогу. А это значит, что он не увидел нападавшего, а следовательно, и за столом сидеть в этот момент не мог. Уверен, это очередная попытка преступника показать свои качества «живописца» или высмеять меня, как он сделал это с червивым счетоводом.

Джоза, заложив руки за спину, несколько раз прошелся вдоль стен и окон, потом наугад потолкал некоторые поверхности, чтобы убедиться в отсутствии потайных ходов, и вскоре вернулся к телу. Бесцеремонно, но мягко, будто пытаясь не разбудить обезглавленного Морта, агент приподнял тело над столом и многозначительно замычал. Тилльтон, повинуясь любопытству, захлестнувшему его, подоспел к агенту и сразу увидел то, что заставило Джозу задуматься. На поверхности дубового стола зияла узкая, но заметная зарубка, свидетельствующая об ударе топора сверху вниз.

– Выходит, Морта зарубили, пока он сидел за столом? – недоумевающе подвел итог герр Фалк. – Но как же так? Ведь пройти можно только через дверь, и если он не забил тревогу, значит, не видел опасности…

– …Или знал убийцу, – перебил «коршун». – Если сейчас к нам войдет, скажем, герр Ларсон, вы прикажете его арестовать?

– Святая Мидра, конечно же нет! Я знаю его долгие годы, он не мог…

– Вот именно, ваше благородие. В общем, Морта посетил некий знакомый или друг, который и оборвал нить жизни вашего слуги. Либо же, что напрашивается само собой, убийца – тот, кто находился с ним в доме. То есть Джиллиан.

– Это не Джиллиан, – помотал головой капитан стражи. – Свидетель первого убийства утверждает, что точно видел мужчину. Широкоплечий, не слишком высокий, борода торчала из-под плаща…

– Под плащ можно засунуть накладные плечи, ссутулиться, бороду подделать. Возьмем Джиллиан на заметку. Она сейчас здесь?

– Да, сидит в своей комнате, под стражей. Естественно, до вашего появления я и не думал подозревать ее, поэтому приставил к ней людей ради ее безопасности и успокоения.

– В таком случае, подумаем о второй теории. У Морта были близкие?

– Исключено, – отрезал капитан. – Когда я нанимал его, одним из обязательных условий был разрыв любых дружеских, любовных и даже родственных отношений ради соблюдения инкогнито, но у Морта и так никого не осталось, так что проблем не возникло.

– А мог ли ваш слуга врать вам? – Джоза испытующе глянул на Тилльтона.

– Если подумать, – замялся капитан стражи, – у него могли остаться какие-нибудь стародавние товарищи или родственники, о которых он умолчал. Но я надеялся, что на его верность можно положиться…

– Кстати, а где голова? – «Коршун» осмотрелся, ища верхнюю часть трупа. – Не могла же она пропасть?

В поисках недостающей детали капитан Королевского отдела расследования шпионажа заглянул под стол, и тут же снова уколол колено и ладонь.

– Вот же червочина! Ваша служанка слишком плохо работает, чтобы держать ее здесь! – зло проговорил он и вытащил из руки занозу. – У вас повсюду разбросаны деревянные крошки и щепки! Сначала на входе, теперь тут, под столом…

Оба следователя замолчали и уставились друг на друга, а потом бросились к двери, захватив с собой свечу. Мужчины буквально повалились на пол, яростно обшаривая коридор, пока не обнаружили то, что искали. Щепки.

По пути от главного входа через весь коридор до самого кабинета тянулась редкая, но заметная дорожка из щепок и мелких опилок. Ни грязи сапог, ни следов взлома.

Захватив несколько самых больших экземпляров улики, Джоза попросил провести его к Джиллиан, которая пока считалась главным подозреваемым. Стража, охраняющая входную дверь, выглядела не лучшим образом, и даже при приближении капитанов солдаты встали смирно без особого энтузиазма. Их усталость, моральная и физическая, выдавала себя слишком явно. Когда герр Фалк пристально взглянул на служивых, стоящих на одном месте больше восьми часов, Джоза порекомендовал поскорее сменить их. Ведь от спящего солдата мало толку.

Сопровождаемый благодарными взглядами солдат, агент вошел в комнату Джиллиан первым. Небольшое помещение: кровать, стол, стул, сундук для вещей. Окна нет, свеча на столе почти догорела, запах сгоревшего воска затруднял дыхание. На кровати сидела женщина в чепце на волосах, серой котте без руковов, но с длинным подолом, надетой поверх белой камизы с длинными рукавами. Хоть служанке и было уже за двадцать пять, а на лице и руках виднелось множество ожогов, царапин и мозолей от усердной работы, она все же показалась Джозе довольно милой во мраке комнаты. Стараясь не напугать вскочившую с кровати девушку, агент двигался нарочито медленно и спокойно. Тилльтон, наоборот, пытался выказать недоверие и недовольство.

– Добрый день, фройляйн, – начал допрос Джоза. – Как ваше имя, позвольте узнать?

Служанка медленно села на кровать. Джоза сразу приметил, что она, не переставая, косилась на своего господина, поэтому сел так, чтобы иметь возможность видеть обоих, и служанку, и герра Фалка.

– Ну, как тебя зовут?! – прикрикнул Тилльтон голосом, похожим на тот, что резал Джозе слух с самого первого дня службы в армии, таким кричаще-вибрирующим, невольно отзывающимся в сердце. Командный и требовательный тон, который одних пугает, а других оскорбляет.

Девушка ссутулилась еще больше:

– Джиллиан.

– Хорошо, – кивнул Джоза и улыбнулся. – Фройляйн Джиллиан, меня зовут капитан Джоза. Можете называть меня по имени или ваше благородие, как вам угодно. Я буду опрашивать вас как свидетельницу случившегося.

Джиллиан слушала агента КОРШ и непрерывно косилась на ореншпильского командира. Краем глаза Джоза заметил, что тот насупился и сжал руку в кулак. Сразу после этого девушка сгорбилась еще больше, хотя, казалось, дальше было некуда.

– Заранее хочу предупредить, фройляйн, что я жду от вас полной искренности в показаниях. Дача ложных сведений карается…

Агент не договорил. Он замолчал и резко повернул голову к Тилльтону. Тот разжал кулак и расслабил мышцы лица, мгновение назад выражавшего явную угрозу.

– Я хочу попросить вас выйти, ваше благородие. Вы мешаете мне сосредоточиться, – попросил «коршун».

– Но, герр, я думаю, мне стоит остаться здесь… – начал говорить Тилль, но снова был прерван Джозой и вскоре вежливо, но настойчиво отослан из комнаты.

Недовольно ворча, он прикрыл за собой дверь. Как только герр Фалк ушел, взгляд Джиллиан потерял постоянную цель и беспорядочно скользил по темной комнате, пока не остановился на лице «коршуна».

– Дача ложных показаний карается арестом допрашиваемого в качестве сообщника, – закончил предложение агент. – Очень прошу вас быть честной и уверяю, вам ничего не грозит, только будьте искренни со мной.

Девушка ничего не сказала, а только несколько раз кивнула.

– Хорошо. Итак, начнем. Скажите, где вы были после вечерней молитвы?

– Здесь, в поместье. – Служанка оказалась немногословна. Отвечала только существу и ни слова больше необходимого, в отличие от других горничных, каких агент встречал прежде: болтливых и постоянно отходящих от темы. Она была больше похожа на солдата, чем на служанку. «Так точно, ваше благородие!» «Никак нет, ваше благородие!»

– Что вы делали? – Джоза понадеялся, что со временем она разговорится и ему не придется самому вытягивать слова.

– Убиралась. Мыла полы в прихожей.

Джоза вспомнил щепки:

– Опилками?

– Нет, герр, я пользуюсь щеткой. Опилками я чищу только мраморный пол, не слишком часто. Во всяком случае, не тогда.

– Значит, вы чистили всю прихожую щеткой?

– Да.

– И когда вы закончили?

– Между окончанием вечерней молитвы и вечерним колоколом. Через какое-то время после захода солнца.

– И куда пошли потом?

– Мыть пол в других местах, герр. Сначала я отчистила коридор, ведущий в кабинет его благородия капитана герра Фалка, потом противоположный, что ведет…

Джоза перебил ее:

– Не заметили свежих следов от сапог, пока мыли пол в коридоре у кабинета?

– Нет, герр. Только старые разводы, оставленные его благородием капитаном герром Фалком, когда он уходил из кабинета после вечерней молитвы.

Джоза остановил ее вновь.

– Вы хотите сказать, что капитан не был на молитве?

– Нет, он был.

– Тогда давайте с начала и по порядку, а то я начинаю путаться. Расскажите мне все, от вечерней молитвы до того, как вы обнаружили труп.

Тут Джоза вспомнил, что так и не нашел голову Морта и поэтому, в сущности, еще не знает, как тот выглядит и каково реальное сходство между Тилльтоном и двойником. Служанка тем временем начала рассказ:

– Прошлой ночью его благородие герр Фалк дал мне задание вычистить всю резиденцию за ночь, поэтому я приступила еще до вечерней молитвы. Сам его благородие капитан герр Фалк ушел в церковь на площади и вернулся оттуда вместе с Мортом вскоре после колокола об окончании молитвы. Они оба вошли в кабинет и некоторое время шептались там, пока его благородие капитан герр Фалк не изволил удалиться. Когда он ушел, я начала мыть пол.

– Прошу вас, каждую мелочь, – подчеркнул Джоза. – Странный звук, движение, может, видение или запах.

Служанка сосредоточенно задумалась.

– Да, есть кое-что. Как я уже сказала, я вымыла прихожую и коридор. Когда я мыла самый порог кабинета, то слышала, как Морт насвистывает какую-то мелодию по ту сторону двери.

– Значит тогда еще он был жив?

– Несомненно, герр Джоза. Когда я закончила с коридором, я поднялась на лестницу и начала мыть ступени, и вдруг обнаружила безобразную лужу у парадной двери. Дверь была приоткрыта, поэтому я подошла и затворила ее, задвинув засов, чего, видимо, не сделала ранее, после ухода его благородия капитана герра Фалка. Я была увлечена работой, совсем забыла закрыть дверь на засов, и, наверное, она открылась…

– Угу. Открылась. Кто-нибудь входил в нее?

– Нет, герр Джоза, но я тогда немного удивилась луже.

– Чему же тут удивляться? В Ореншпиле довольно влажно, то и дело дождь, морось. Просто с улицы натекло.

– Нет. – Джиллиан подняла вверх указательный палец, подчеркивая важность своих слов и почти оставив прежнюю застенчивость перед благодарным слушателем. – В том-то и дело, что вода, попадающая на пол из-за дождя, – прозрачна. Лужа же, которую я обнаружила, была грязной. Как бывает, когда господа приходят с улицы, у них течет с ног и остаются грязные следы. Вода с землей и песком.

Этот малозначительный факт заинтересовал агента.

– То есть лужа больше была похожа на след ноги?

– Именно так, герр Джоза.

– Хорошо. Может, еще что-то?

Служанка снова задумалась и добавила:

– Да, нечто очень странное. Когда я закончила мыть ступени, я увидела, что парадная дверь снова открыта…

Джоза подался вперед:

– Вы уверены, что не забыли закрыть засов снова?

– По правде говоря, герр Джоза, я не уверена, что забыла закрыть его и в первый раз, но уж второй я точно помню.

Джоза немного помолчал.

– Когда вы нашли труп?

– После восхода солнца. Я подошла к кабинету и постучала в дверь. Спросила у Морта, не хочет ли он есть. Конечно, по приказу его благородия…

Джоза прервал служанку и попросил ее опустить столь затянутое упоминание Тилльтона.

– По приказу капитана, – продолжила девушка. – Я назвала Морта «Ваше благородие капитан герр Фалк» и спросила, желает ли он, чтобы ему принесли завтрак, но ответа не получила. Поскольку я знала, что в кабинете Морт, а не… – Она запнулась. – Не капитан, то я позволила себе приоткрыть дверь и увидела… Увидела…

Бедняжка уронила лицо в ладони и заплакала. Джоза не умел успокаивать рыдающих, поэтому задал последний вопрос:

– Вы не видели голову Морта? Мы с герром Фалком никак не можем отыскать ее…

Служанка отрицательно покачалась всем телом, продолжая плакать.

– Хорошо. – Он поднялся со своего места. – Благодарю за искренность, фройляйн. Если Морт был вашим другом, я приношу свои соболезнования. Да защитит вас Мидра. Всего хорошего.

Агент вышел за дверь, где его ждали капитан Фалк и два солдата-струны. «Коршун» сказал, что закончил, но Тилль попросил подождать еще немного и сам вошел в комнату, которую агент только что покинул. Джоза отметил для себя нечто тревожное, нечто неприятное. Он прислонил ухо к двери и весь превратился в слух. Первое, что он услышал, глухой хлопок и тихий всхлип. Тилльтон принялся что-то объяснять служанке громким шепотом, но Джоза не мог разобрать, что именно, и расслышал только последние фразы, сказанные очень отчетливо: «И никогда не называй меня капитаном. Для тебя, тварь, я «его благородие капитан герр Фалк».

Лишь только «коршун» отпрянул, как дверь открылась, и перед ним возник раскрасневшийся капитан Тилльтон, для друзей просто Тилль.

– Что дальше, дорогой мой друг?

– Для начала нужно найти голову, – пожал плечами Джоза, и оба капитана пошли назад в кабинет. Пока они шли, Джоза пребывал в непробиваемой задумчивости, и Тилльтон, отчаянно пытающийся завязать с «коршуном» беседу, сдался довольно скоро. Решив не мешать мыслительному процессу агента, герр Фалк сложил руки за спиной и молча следовал за коллегой.

Внезапно агент остановился у кладовой и, подумав несколько мгновений, вошел в маленькую комнатку, где хранились разного рода бытовые инструменты: швабры, тряпки, ведра, бадьи и тому подобное. Пройдясь вдоль стен, Джоза нашел мешок, полный опилок, и зачерпнул горсть. Тилльтон с интересом следил за действиями агента.

– Интересно, – пробубнил наконец «коршун».

– Что-то заметили?

– Да, интересная вещь. У меня в руке несколько щепок, которые мы нашли в коридоре. И тут целый мешок щепок, но не тех. Это разная древесина.

– То есть это никак не могли быть щепки, оставленные Джиллиан? – догадался герр Фалк.

– Именно, – подтвердил Джоза. – Опилки, найденные нами у кабинета, оставил кто-то другой. Будем иметь это в виду, а пока давайте вернемся к телу.

Наконец военные добрались до кабинета, и Джоза снова принялся осматривать комнату. Ему никак не давала покоя отсутствующая голова, и он пообещал себе, что непременно найдет пропажу либо будет вынужден принять похищение как составляющую преступления.

– Расскажите, герр Фалк, откуда у вас столь прекрасный доспех? – Джоза, продолжая рыскать по комнате, задавал вопросы о прошлом стражника-командира.

– О, это давняя история, друг мой! Около пяти, нет, семи лет назад мне довелось участвовать в рыцарском турнире на празднике в этом самом городе. Я бился славно и побеждал одного недоноска за другим, как вдруг передо мной появился рыцарь в этих самых доспехах. Самоуверенный и дерзкий, он заявил, что хочет сделать представление поинтересней, побиться об заклад. И мы поспорили. Я поставил пятнадать гольденов, а он все, что у него было – этот чудесный латный доспех. Не буду томить вас долгими описаниями, ваше благородие. Скажу лишь, что я зарубил бедолагу в пылу битвы, а потом снял броню с его трупа.

Капитан гордо встал перед доспехом и издал противный смешок, вызванный избытком воспоминаний о собственной важности:

– Да, нечего соплякам всяким идти против нас, матерых вольферов, а, капитан Джоза? – задал Тилльтон риторический вопрос и шутливо схватил пустой доспех за плечо. Полая броня загремела, словно призрак того самого поверженного рыцаря, и уронила забрало шлема. Полый доспех обнаружил два страшных сухих глаза, глядящих прямо на Тилля, и он отпрянул, схватившись за меч. Джоза, как раз переставший возиться с поисками, успел увидеть испуг, поэтому тоже схватился за рукоять оружия. Рыцарь, однако, не шевелился. Тогда герр Фалк аккуратно поддел забрало кончиком клинка и приподнял, открывая перекошенное от ужаса и боли лицо Морта. Точнее, лишь головы, которую «коршун» так усердно искал.

Двойник оказался совсем не похож на капитана, как любой мертвец не похож на самого себя при жизни. Только Морт был старше на десяток лет, суше, морщины изрезали его лицо вдоль и поперек, зубы плохие, в отличие от капитанских. Словом, не заметить разницу было очень трудно, а потому теория о подмене командира стражи Ореншпиля отпадала.

– Выходит, частично Дровосек все же показал свое художественное мастерство и здесь, – вздохнул агент КОРШ.

– Не понимаю смысла, – проворчал Тилль, убирая меч в ножны. – Да и не очень хочу.

– Ну как же. Я отчетливо вижу метафору.

Джоза сначала указал на доспех, а потом на тело:

– Автор ясно говорит, что на троне безголовый правитель, а всем управляет бездушный доспех в лице капитана стражи! Это же очевидно!

Поймав на себе обиженный взгляд Тилльтона, Джоза неловко запнулся и извинился, но слова обратно не забрал.

Теперь, когда пропавшая часть тела обнаружилась, агент КОРШ наконец смог подвести для себя промежуточные итоги. Джоза видел и более-менее мог объяснить три возможных пути. Первый: предположение герра Фалка. Убийца как-то проник в дом и убил Морта, думая, что это капитан. Неизвестный вошел через главный вход, наследил, через дверь попал в кабинет, где и прервал жизнь двойника. Понял ли убийца, что перед ним подмена, или просчитался, пока неизвестно. Второй вариант: убийца – служанка. У нее есть мотив: господин Тилльтон явно жесток с ней и выплескивает на бедняжку бытовую агрессию вперемешку с садистскими наклонностями, какие есть почти у любого военного человека. Она могла бы убить Морта, ведь он ее знал, и не поднял бы тревоги, войди девушка в кабинет. Вопрос в том, хватило ли бы у нее сил снести голову человеку одним ударом? Скорее, нет. Но знала ли Джиллиан, что в тот день ее господина подменят? Если да, то какой смысл устранять двойника?

– Герр Фалк, разрешите спросить? – Джоза ненадолго вернулся в реальность. – Скажите, вы прямо говорили Джиллиан, кто остается в кабинете на ночь?

На этот вопрос Тилль ответил почти сразу:

– Конечно нет. Она что, бургомистр, чтобы я докладывал ей о каждом своем шаге? Сейчас я думаю, что это было правильное решение, ведь она обращалась к Морту так же, как ко мне. Это могло сбить убийцу с толку, и, возможно, сбило.

– А не могла она сама догадаться, кто из вас кто?

Фалк думал не дольше, чем одно мгновение:

– Думаю, могла. Все же мы с Мортом, хоть и похожи, но являемся разными людьми, и Джиллиан, которая прекрасно знает наши с ним повадки, привычки и предпочтения, наверняка с легкостью отличила бы одного от другого.

Джоза еще раз бросил взгляд на торчащее из шлема бледное лицо и посмеялся про себя. Различие во внешности оказалось настолько явным, что не заметить его было крайне сложно. Но горожанам, похоже, этого было достаточно.

Пришло время задуматься над третьим вариантом, и теперь Джоза с подозрением посмотрел на сидящего в соседнем кресле капитана. Быть может, это герр Фалк убил Морта? Ведь они вместе были в кабинете, пока командир стражи не ушел. Джоза сморщил лоб и решил, что, пожалуй, нет: Джиллиан слышала пение двойника ночью, так что он был жив довольно долго после ухода господина. Но что, если девушка врет? Могла ли она солгать, сказав, что слышала пение Морта?

– Ну, ладно. – «Коршун» хлопнул ладонями по подлокотникам кресла и встал на ноги. – Я предлагаю опросить стражников у ворот, ведь это они стояли на посту ночью?

– Да, – ответил Тилльтон, зажимая нос рукавом. – Пойдемте отсюда поскорее, а то меня сейчас стошнит от этой вони. Не понимаю, как вы переносите подобный запах?

Коршун снова бросил взгляд на труп и принюхался:

– Обычный запах.

Прежде чем уйти, Джоза еще раз осмотрел все окна и двери на предмет следов взлома, но ничего не нашел, и, как только капитаны покинули резиденцию, герр Фалк вздохнул полной грудью.

– Пока Джиллиан – первый подозреваемый, – сказал агент. – Я не нашел никаких улик, указывающих на то, что в дом проник посторонний человек. Никаких выбитых окон, вскрытых замков или дверей. Только опилки на полу, но этого мало, чтобы заявить о вторжении. Судя по имеющимся данным, в доме действительно были только Морт и Джиллиан.

– И через забор никто не перелазил, – кивнул в ответ Тилльтон. – Почва в моем саду достаточно твердая, чтобы следы сохранились до утра, и я, как уже было сказано, лично обошел периметр в поисках отпечатков ног.

– Что ж, если никто не проникал в дом, значит, осталась только Джиллиан, – пожал плечами Джоза. – Если мы правы, то убийца уже пойман, беспокоиться не о чем. Но что, если мы ошиблись? Что, если в дом кто-то все же зашел, но был столь изворотлив, что остался незамеченным?

Агент окинул взглядом серый забор, скалящийся металлическими зубцами, торчащими вверх. Он попытался представить, как бы проник в резиденцию капитана стражи Ореншпиля, будь он злоумышленником, но ничего, тщетно. Жилище капитана Фалка больше напоминало крепость: высокая стена, ни одно дерево не тянет ветки с улицы на запретную территорию, будто опасается, что лишится ветвей, со всех сторон улица, ни одного прилегающего здания. Подвал Джоза тоже осматривал – никаких подземных ходов или потайных дверей.

– Я хочу осмотреть дом снаружи, – попросил «коршун». – Выйдем.

Напарники прошлись по каменной дорожке, снова осматривая землю вокруг, и вышли на улицу. Солдаты механически повторили воинское приветствие и снова замерли. Капитан Фалк шел за агентом КОРШ по пятам. Тот сделал круг, обойдя поместье со всех сторон, выискивая лазейки и способы, как попасть внутрь. В своем воображении Джоза пытался прибегнуть к самым разным способам: ставил доску, чтобы подняться по стене, подгонял экипаж, чтобы влезть на крышу и перебраться на территорию, кидал крюк, пытаясь зацепить за крышу, но каждый раз понимал, что идея провальная. Когда капитаны снова оказались у входа во двор, Тилль спросил:

– У вас есть идеи, ваше благородие?

– Должен признаться, ничего не приходит на ум, – отрицательно покачал головой «коршун». – Мне нужно еще походить по округе, поспрашивать людей, может, кто что видел?

– Я могу быть вам еще чем-то полезен?

– Пожалуй, да. Мне нужно распоряжение для городской стражи о полной свободе передвижений и доступ во все государственные учреждения. Мало ли, на что я наткнусь.

– Чувствую, работка предстоит нешуточная, – вздохнул герр Фалк и вынул из кармана значок с изображением отпечатка собачьей лапы. – Держите. Такие значки имеют все государственные коронеры и уполномоченные лица. На нем инициалы В. И. – «временный исполнитель». С ним вы имеете полную свободу входа, в том числе и в здание Совета, на места преступлений и в церкви.

– Кстати, о церквях, – вспомнил Джоза. – Где хранятся тела судьи Д’оннстанна и казначея?

– В соборном храме Святого Мигеля. – Герр Фалк указал пальцем на восток. – Идите по этой улице до площади. Пересеките ее, и окажетесь прямо перед ним. Этот собор – один из самых красивых и величественных во всем мире. Не ошибетесь. Предъявите значок любому священнику и скажите, что вы по делу об убийстве, вас отведут.

– Благодарю за наставление, дорогой друг. – Джоза учтиво поклонился.

– Теперь вынужден вас оставить, ваше благородие. Желаю удачи, и да благословит вас Мидра.

Герр Фалк развернулся и собирался уйти.

– Ваше благородие, – окликнул его «коршун». Капитан оглянулся. – Когда я ехал в Ореншпиль из Кронфеста, я наткнулся на таверну «Медвежья упряжь» в дне пути отсюда. Все люди там вырезаны.

На лице капитана отобразилась застывшая скорбь, которая, однако, не могла нанести вреда его нерушимой твердости:

– Почему вы не сказали раньше?

– Вы были крайне взволнованы собственной судьбой, герр. Я думал, вы просто отмахнетесь от кучки погибших пебелей, да еще и не в черте города.

– Вы слишком низкого мнения обо мне, капитан Джоза, – ответил Тилльтон, для друзей просто Тилль. – Даже если за мной по пятам идет смерть, я не откажусь от своих обязанностей. Это мой долг. Я займусь делом сейчас же. Возьму одного из ваших солдат в качестве свидетеля и отправлюсь в путь, чтобы завтра быть там. Увидимся!

Тилльтон махнул плащом и ушел, покачивая его полами в такт шагам и шлепая по грязи. Джоза снова посмотрел на значок с собачьей лапой, лежавший на ладони. Повернув его на свету, он увидел, что в броши действительно отображаются символы – В. И.

Корст негодовал. Молча. Когда агент ушел и оставил амнистированного головореза в покое, тот буквально вскипел от злости, но изо всех сил не подавал виду. Не для Астры, для себя. Он не хотел самому себе признаваться в том, что проиграл словесную дуэль. Кулаки его сжались и затряслись, кривые зубы нервно скрипнули. Аппетит был испорчен, однако не пропал, поэтому Красный принялся есть, медленно и задумчиво прожевывая каждый кусочек. Механически, без наслаждения. Астра же накинулась на еду, хоть и старалась вести себя тихо и сдержанно, боясь ненароком разозлить своего похитителя. После событий в лагере бедняжка отказывалась хоть как-то показывать, что нуждается в помощи. Корст казался девушке неким чудовищем, которое будет рвать всех, кого ни встретит на своем пути, пусть даже в людном городе. Не желая расплачиваться за свою свободу жизнями других людей, Астра решила, что обязательно сбежит как-нибудь по-иному, но случай все не подворачивался. Впрочем, времени прошло совсем мало.

– Собираемся, – вытер Корст рукавом рот, бросил несколько серебряных монет на стол и направился к выходу. Астра, повинуясь, последовала за ним. Красный бросил взгляд на агента Джозу, который стоял у входа в шикарную резиденцию и разговаривал с тем же человеком, с каким сидел в таверне. Этот «коршун» бесил головореза. Агент оказался сильнее, умнее, хитрее Корста, обладал техникой боя, в отличие от бандита, а значит, по праву сильного, был важнее. И этот факт бывшего атамана раздражал. Так встреча в таверне стала для Красного Корста последней каплей.

Чуть ли не дымясь от гнева, Корст твердым и быстрым шагом следовал по улицам, разглядывая вывески и названия магазинов. Читать он, конечно, не умел, зато мог по изображениям определить, что продается у того или иного торговца. Тут красовалась железная вывеска в виде наковальни, там можно было разглядеть миску с горячей похлебкой. Над улицами вдоль карнизов крыш болтались катушка ниток с иглой и ножницами, сапог, просящий каши, колесо телеги, серп и топор, деревянный юноша в красочной одежде, размахивающий руками в неподвижном танце, румяная булка хлеба, такая же несъедобная, как сосна, из которой она была вырезана, и многое, многое другое.

Наконец Корст нашел то, что ему было нужно, или он понадеялся на это. Мужчина и девушка зашли в небольшое строение, увековеченное вывеской в виде книги. Блеклый домик, не привлекающий внимания. Рядом с ним не толпилась чавкающая толпа, не ругались пебели или ушлые торговцы. Лавка снаружи выглядела серой и мертвенно тихой.

Когда бандит растворил дверь, над его головой приветственно зазвенел колокольчик, и за прилавком появился старик, одетый в черно-серый жиппон. Его лысеющую голову прикрывал то ли подшлемник, то ли просто капюшончик с веревочками, тянущимися от висков.

– Добрый день, герр, – поклонился старик. – Чем могу быть… полезен?

Торговец говорил очень медленно, иногда прерываясь на середине предложения, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, ибо каждое слово давалось ему с трудом. Корст огляделся. Книги. Повсюду книги. Полки тянулись от пола до самого потолка, и все были заставлены книгами. На столах стояли странные треугольные полки-корзины, в которые были навалены свитки. Пахло пылью и залежалым пергаментом.

– Мне нужна карта, – не отрывая взгляда от бумаг, произнес Корст.

– У меня есть карты, герр. Какие вам нужны? Городские, карта острова? Точные и не слишком. Есть даже цветные, но картография – одна из самых дорогих наук и потребует весомых вложений.

– Плевать. – Корст сгрузил на стол горсть золотых. – Я хочу знать, где находятся замки.

– Замки? – не понял продавец. – Вы, полагаю, ищете карты военного времени?

– Нет, меня не интересуют войны! – Корст все еще был сильно раздражен. – Я хочу знать, где на этом проклятом острове есть замки и как до них добраться! Хочу знать, как называется замок, большой ли он и как долго до него… переть! Ну, живо!

Продавец понял, что имеет дело не с самым терпеливым клиентом и уж тем более не слишком разбирающимся в вопросе. Он поспешил удалиться и вскоре принес и развернул на прилавке красивую цветную карту западной половины Гроссгриндии.

– Ваше благородие, вот самая лучшая карта. – Старик сделал ставку на то, что перед ним дворянин. – Здесь обозначены границы, города, дороги и… замки, крепости, все, что пожелаете!

– Пойдет, – пожал плечами Корст, схватил пергамент и вышел вон.

Когда Астра вышла за ним, она чуть не врезалась в спину своего похитителя. Тот встал, развернул изображение своей родины и забегал глазами по неясным ему буквам и обозначениям.

– Умеешь читать? – спросил он Астру.

Она заметила, что эти слова сказаны намного мягче, нежели те, что были произнесены в книжной лавке или в таверне. Она кивнула.

– Где мы сейчас?

Тоненьким пальцем девушка показала на изображение города с надписью: «Ореншпиль».

– Хорошо. А как называется этот замок? – спросил Корст.

– Здесь написано, что это «Хохмауэр».

– Отлично. Именно туда мы и пойдем. Скоро я куплю себе замок, стану лордом, и этот зарвавшийся агент будет целовать мне ноги. Я ему покажу, кто тут батька.

Астра не спрашивала Корста, как он собирается покупать замок и действительно ли все это затеивалось ради того, чтобы показать человеку из таверны, «кто тут батька». Ей оставалось только послушно следовать за бандитом, не подставляя под удар окружающих, и искать способ улизнуть без жертв.

Глава 13

В каждом городе Фестунга есть свой бургомистр. Это правитель, являющийся графом или бароном под покровительством графа. Бургомистр является главой Совета и представляет собой законодательную власть. Кроме бургомистра в городской совет, объединяющий в себе и все другие ветви власти, входит еще несколько человек. Это главный городской судья – судебная власть; городской казначей и капитан городской стражи – исполнительная власть; епископ – религиозная власть. В случае, если бургомистр оставляет свой пост до официального лишения его титула со стороны сюзерена, Совет берет власть в свои руки вплоть до изменения ситуации.

Георгий Рюдо. «Наука об армии, государственном строе и иерархии Фестунга», 116 г. эры Медведя

Капитан Тилльтон ушел. Агент КОРШ заметил боковым взглядом, что солдаты-стражники перестали корчить из себя мраморные статуи и принялись перемигиваться.

– Что, служивые? – обратился к ним агент. Парни снова приняли стойку смирно, но, повинуясь успокаивающему жесту «коршуна», расслабились. – Что за реакция? Что вас удивило?

– Ничего, ваше благородие, – ответил один из солдат. – Просто восхищаемся нашим капитаном. Даже зная, что за ним по пятам крадется Дровосек, он продолжает следовать долгу службы.

Джоза еле заметно покивал и спросил:

– Давно тут стоите?

– С прошлого вечера, ваше благородие.

– Без смены?

– Так точно, ваше благородие. Капитан Фалк приказал стоять. Нас бы давно сменили, но обстоятельства.

– Этот капитан. Кто он такой? Я имею ввиду, что он за человек, можете рассказать? Наверное, требовательный, суровый?

– Это уж точно, – сказал второй солдат. Он был похрабрее своего напарника и чувствовал, что Джоза не из тех офицеров, которые выдают по десять палок за малейшую провинность. – Самый беспощадный командир, какой у меня был. Я раньше служил в Кронфесте, так там при дворе короля не так гузно рвут, как тут, в Ореншпиле.

– Он, по-вашему, справедлив? – спросил агент.

Второй солдат уже собирался открыть рот, но первый осадил его, показав что-то жестом, похлопав себя по плечу. Этот жест был знаком Джозе с учебки. Он означал «командир» и использовался в основном, чтобы предупредить сослуживцев о приближении старшего по званию.

– Нет-нет, – успокоил Джоза первого солдата. – Я не доложу, даю слово. Я – не заинтересованное лицо и не проверяющий. Мне нужна информация о вашем командире.

Первый немного помолчал, а потом ответил:

– Вы не знаете, как все было до вашего приезда. Злой он, как червь. Солдат не щадит, будто мы не люди. Чуть что не так, сразу кричать, драться, палки раздавать налево и направо. На той неделе одному триста палок назначил. Парень сквозь строй пройти так и не смог, свалился и помер к вечеру. Ладно солдаты, мы мужики, в конце концов. Так он и прислугу свою мучает. Сам видел, как он ту девушку, что в доме сидит, несколько раз бил, прямо при всех, не стесняясь.

– Интересно. – задумался Джоза. – Говоришь, прямо при всех?

– Так точно. Я, было дело, стоял у двери кабинета. К капитану Фалку пришел наш бургомистр, и они беседовали. Джилл принесла вино и еду господам, так Фалку что-то не понравилось, и он так вдарил бедолаге, что та рухнула на пол и с трудом ходила, все за голову держалась.

– Странно слышать подобные слова от солдафонов, – хмыкнул Джоза. – Вы что, жен не били, пока в солдаты не попали?

– У нас, ваше благородие, жен нету, – грустно ответили солдаты.

Агенту вспомнилось, как Джиллиан беспокоилась во время допроса, как явно сквозил страх в глазах девушки. Судя по рассказу солдат, капитан Фалк был жесток, гневлив и агрессивен. Не стеснялся поднять руку на своих подчиненных. Тогда вот в чем вопрос: почему Тилльтон ни разу не ударил Джиллиан во время допроса, а лишь когда Джоза вышел? Пытался показаться лучше, чем он есть, чтобы не отбить у агента охоту расследовать убийства? Чтобы защитить свою шкуру? Да, возможно.

– Ладно, забыли про капитана Фалка. Скажите вот что: вы стояли на посту, когда все случилось, верно? – задал следующий вопрос «коршун».

– Так точно, – ответили оба стража.

– И никто не входил и не выходил?

– Так точно.

– А не было ли такого, что вы оба на мгновение отвернулись или покинули пост?

Солдаты переглянулись, а Джоза подумал, что служивым, которым назначают по триста палок, не придет в голову уходить с поста у дома их командира.

– Никак нет, ваше благородие, – ответил первый солдат. – Мы всю ночь тут стояли. Никто не входил и не выходил.

– По правде говоря, был тут один. – Второй солдат попытался почесать затылок, но вместо этого просто поскреб пальцами по поверхности шлема. – Какой-то нищий в рванье. Устроил он нам вчера концерт.

Первый солдат махнул рукой:

– Не обращайте внимания, ваше благородие. Не будете же вы подозревать каждого умалишенного. Он не пытался зайти. Да, кувыркался перед нами, да, нес чепуху, но точно не прорывался в дверь и не заставлял нас покинуть пост.

– Что за нищий? – все же уточнил агент.

– Во-он тот, – указал пальцем второй солдат. У стены через дорогу сидел лохматый дед в морщинах и старческих пятнах, худой, как жердь, и слепой, судя по пелене на глазах. Он сидел, вытягивая руку в мольбе, выпрашивая несколько пенсов у звуков шагов, доносящихся со всех сторон.

– Вчера, незадолго до вечернего колокола, он проходил мимо нас. – сказал первый солдат. – Прямо передо мной подпрыгнул и свалился в грязь, начал кричать, что мы рукоприкладством занимаемся, мол, всех и каждого пихаем, а ведь я его не трогал, Мидрой клянусь. Да и не дотянулся бы я до него.

– Вот как. Значит, это все? Всю ночь было тихо и спокойно? Никто не пытался проникнуть, никто не перелезал через забор?

– Так точно, ваше благородие, все было спокойно.

– Понятно. Что ж, надеюсь, вас скоро сменят товарищи. Всех благ.

Джоза развернулся на каблуках, меся грязь, и направился прямиком к слепому старику, сидящему у стены дома напротив. Тот, к удивлению агента, повернул голову в его сторону задолго до того как «коршун» пересек улицу, и сразу протянул руку.

– Подайте, ваша щедрость, – проскрипел дед. – Подайте слепому, во имя святой Мидры.

– Подам. Получишь один шри, если расскажешь то, что мне нужно знать. – Джоза решил довериться своему чутью. На его опыте частенько случалось, что какой-нибудь малозаметный персонаж оказывался чуть ли не центральной фигурой преступления.

– О, ваша щедрость, я все расскажу и отвечу на любые вопросы! – обрадовался обещанию старик и показал пустые десны.

– Рассказывай. Что ты устроил вчера вечером перед входом в дом командира ореншпильской стражи?

– Ох, ничего, ваша щедрость. Я слышал, о чем вы говорили со стражниками, и клянусь, ничего такого. Меня толкнули, когда я прошел ближе, чем нужно. Но я не задумывал ничего худого.

Джоза обернулся. Улица была шириной в семь-восемь шагов, и сразу стало понятно, что у слепого деда просто отличный слух, раз он смог уловить, о чем агент говорил с солдатами.

– По порядку, – потребовал «коршун».

– Я шел от площади к трактиру незадолго до вечернего колокола. За целый день я смог собрать достаточно монет, чтобы купить немного еды, герр. Когда я проходил мимо стражников, через дорогу как раз шел человек, который грубо откинул меня в сторону, и я повалился наземь. Стражники ни слова не молвили тому человеку, а во всем обвинили меня. Сказали, чтобы я убирался. Я извинился и объяснил, что меня толкнули, что я не специально, но меня и слушать не стали. Они назвали меня умалишенным, велели уйти с глаз долой, но то было несправедливо. В отчаянии я закричал, что меня толкнули, что я не падал сам, не силился привлечь их внимание.

– Говоришь, тебя толкнул человек? – спросил агент. – Мне эти стражники ничего не сообщили. Может, ты имеешь в виду капитана Фалка, который выходил из своего дома? Тогда ясно, почему стражники ни слова не сказали твоему обидчику, старик.

– Нет, что вы, господин. Человек, толкнувший меня, наоборот направлялся внутрь дома. Он подошел к двери и открыл ее.

Джоза нагнулся и схватил перепуганного слепца за плечо.

– Еще раз. Когда, кто, куда направлялся?

Дед понял, что нужно говорить строго по существу, и выпалил:

– Незадолго до вечернего колокола человек шел в сторону дома капитана стражи.

– Ты точно уверен, что этот человек зашел во двор?

– Я слышал скрип петель, ваша щедрость.

– Еще что-нибудь. Ты столкнулся с человеком, что-то почувствовал, ощутил? Может, сможешь назвать, во что тот был одет: плащ, броня, лохмотья?

– Я ничего такого не почувствовал, ваша щедрость, но… – Старик запнулся.

– Не томи, что?

– Может, вам это покажется пустяком, но одежда этого человека пахла деревом и маслом.

Джоза сложил два и два: человек, пахнущий деревом и маслом, щепки в коридоре.

– Держи свой шри. – Монетка мягко упала в ладонь слепца. – Надеюсь, ты не солгал мне, потому что тогда я вернусь и закончу твои страдания.

«Коршун» снова пересек улицу и подошел к солдатам с суровым видом. Те перепугались, заметив, как переменился в лице господин в черном. Они выпрямились, будто перед ними стоял Тилльтон.

– Тот слепой сказал, что его толкнули, – с ходу начал Джоза.

– Мы его не трогали, ваше благородие, – ответил второй солдат.

– Да не вы, червь возьми. Его толкнул кто-то другой. Кто-то, кто зашел в калитку. Признавайтесь, кого вы пустили?

– Никак нет, никого не пускали. Последним вышел его благородие капитан Фалк, потом, под утро, выбежала Джиллиан, потом прибыл капитан Фалк. Это все, никто не входил и не покидал двор, клянусь честью! – протараторил первый солдат.

– Вы уверены? Поступим так: я все равно узнаю, если вы, мерзавцы, пустили кого-то без позволения, а если вы сейчас мне признаетесь, расскажете все, то я замну эту историю, придумаю отмазку, вас не тронут. Но если промолчите, а правда вскроется – пощады не ждите. Я сказал, все равно узнаю, был ли кто-то в резиденции, и вам же лучше, если расскажете. Доложу Фалку, как пить дать.

В страхе служивые выпрямились, словно струны, подняв подбородки так высоко, будто старались дотянуться до небес, и сжав копья так, что пальцы, наверное, синели под перчатками.

– Никак нет! – одновременно ответили они, а потом заговорил только первый: – Никто не входил!

– У, червь с вами. Берегитесь! – погрозил кулаком Джоза и направился в сторону соборного храма Святого Мигеля.

Показания свидетелей были противоречивы. Один говорил, что кто-то прошел во двор, другие утверждали, что никого не было, и это несоответствие наводило только на одну мысль – была использована диковина. «Проклятье, – подумал Джоза. – Этих странных предметов и правда становится слишком уж много. Было время, когда диковины встречались только у королей да ближайших вассалов, а теперь посмотрите. Все чаще волшебные вещицы попадают в руки обычных пебелей, и как с этим бороться, непонятно. Остается только надеяться, что со временем численность «популяции» диковин снизится, иначе придется вносить предложение об основании нового подразделения. Церковники уже не справляются сами: одних молитв и завываний на площадях мало, чтобы убедить людей отказаться от магических даров. Для этого нужны сила, хитрость, умение предугадать. Эх, как жаль, что я не слишком хорошо разбираюсь в диковинах».

Дома тесной улицы расступились, и перед агентом распласталась большая площадь, названная в честь епископа Вернона Брента II, а за ней возвышался почти на триста футов величественный собор Святого Мигеля. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на это архитектурное сооружение, были три шестиугольные башни, возвышающиеся над фасадом здания: высокая центральная и боковые, ниже на пару десятков футов. Высокие узкие окна, спускающиеся вниз до самого основания башен, заканчивались над балконами, которые в свою очередь устанавливались над большим окном-розой, шестиугольным, как и башни. Круглое окно не только служило украшением, но и обозначало время дня. Шестиугольник, стоящий на одном из своих оснований, был разделен на шесть частей, в которых верхняя изображала солнце, поднятое над городом, то есть полдень, а нижняя – солнце, опустившееся за горизонт. Другие четыре треугольника имели вид промежуточного времени дня, но самое интересное случалось ночью. За розой-окном зажигались огни, загороженные синим и зеленым стеклами, и солнце, красующееся на вершине витража, превращалось в луну.

По бокам от витража стояло несколько каменных статуй. Джоза не знал, кого они изображали, но и не слишком обращал на них внимание. Его взгляд остановился на девушке, поднимающей руки к небу в мольбе, и на молодом человеке с арфой, расположившемся с противоположной стороны. Ниже, под статуями, твердыней стояла арка косоугольного сечения, в тон башням и окну-розе. Большие двери-ворота из темного дерева сразу напомнили агенту вход в резиденцию герра Фалка, хотя, наверное, должно было быть наоборот.

«Коршун» пересек площадь, которая, кстати, оказалась не слишком многолюдной, и поднялся по ступеням храма. Внутри его встретили красный продолговатый ковер, стелющийся между скамьями для прихожан, остроугольные своды с многочисленными декоративными колоннами под самым потолком и огромное металлическое дерево. Перед скамьями располагалась трибуна, чтобы проповедник, обращенный лицом к прихожанам, имел за спиной внушительный фон в виде Матерь-Древа Мидры, выкованной по веточке и собранной воедино в невероятную шарообразную конструкцию.

– Приветствую, брат мой. – К Джозе подошел святой брат в белой рясе младшего священнослужителя и поклонился. – Не сочтите за грубость, ваша милость, но вход с оружием в храм воспрещен.

Джоза невольно бросил взгляд на свой меч, рефлекторно сжав рукоятку.

Агент показал значок с собачьей лапой:

– Думаю, мне можно пройти и так. Я расследую дело об убийстве судьи, герра Д’оннстанна Игнрана, казначея и капитана стражи Ореншпиля. Капитан Джоза, к вашим услугам. Пришел взглянуть на тела жертв. Мне сказали, что они хранятся здесь.

– В этом я могу вам помочь, – послышался другой голос, принадлежащий более солидному священнослужителю. К агенту подошел мужчина с лысиной, постепенно поедающей седеющие волосы, от которых осталась только кайма на затылке. Сухое бледное лицо, прорезанное несколькими глубокими морщинами, тянущимися от уголков носа, не слишком располагало к себе: Джоза мог бы сказать, что этот человек больше похож на проводника в мир иной, чем на священника.

– Мое имя отец Суттон. Я смотритель за мертвецкой и подвальными помещениями собора Святого Мигеля. А вы, должно быть, новый коронер?

– Временно исполняющий, так сказать. Расследую дело о серии убийств.

– Всегда рад помочь следствию. Направляйтесь за мной, уважаемый.

Отец Суттон повел агента в мертвецкую. Отперев решетку, преграждающую путь на лестницу вниз, священник зажег факел и начал спускаться. Постепенно тьма становилась все гуще, но факел позволял различать окружающее. Мертвецкая оказалась холодным подвалом с деревянными и каменными подпорками, разделенным на несколько помещений, телам отводилась совсем небольшая комнатка: большинство мертвецов сразу обретали покой на костре, иногда труп передавали целителю для выяснения причины смерти, а здесь, в сухом подвальном холодке, лежали те, кого до поры до времени запрещено было жечь.

– Кто сейчас отдает вам распоряжения, герр коронер? – спросил священник по пути вниз. – Ведь капитан Фалк погиб вчера вечером.

– Не ваше священное дело, – ответил Джоза, обиженный, что его назвали «герр коронер», а не по имени. Что за моветон?

– О, понимаю, герр коронер. В наше время трудно доверять кому бы то ни было… Но, может, скажете, а? Кто теперь будет вместо Фалка? Весь город судачит об этом. Все гадают, кого бургомистр поставит на место Тилльтона? Может быть, Андертона?

– Не знаю, герр священник, – отмахнулся «коршун». – Я не занимаюсь назначением должностных лиц.

– Жаль, жаль. Что ж, герр коронер, вот судья ваш, вот казначей, а вот ваш злополучный предшественник. Что-то еще нужно? В таком случае, счастливо оставаться.

Смотритель мертвецкой ушел, чуть не забыв оставить Джозе хоть какой-нибудь источник света, но агент вовремя окликнул его и попросил зажечь еще один факел.

На столах действительно лежало несколько тел, и три из них, крайние, судя по одежде, действительно принадлежали судье Игнрану, казначею и коронеру. Во мраке, шевелящемся под кусающим его пламенем, разглядеть черты лиц убитых было трудно, так что Джоза сначала подошел к крайнему телу, а именно, к коронеру. Парень, лет на десять младше Джозы. В глаза в первую очередь бросалась рваная рана на шее. Рот был обильно испачкан засохшей кровью. Ссадин и синяков нет, других следов борьбы тоже. Видимо, Дровосек напал из засады, когда коронер преследовал его. Парень даже сообразить не успел, что сейчас умрет, когда топор саданул его в шею. Молодец был хорошо сложен, но шрамов или отметин, какие имеются у военных или дворовых мальчишек, не было. На шее медальон Матерь-Древа на серебряной цепочке. Солдаты обычно носят религиозные символы на веревочке или не носят вовсе из-за того, что цепочка дороже и легче рвется. Руки нежные, не огрубевшие от работы или оружия. Это бывший монах. Всю жизнь сидел за книгами да молился, пока не приглянулся местным властям своей наблюдательностью и знанием тела человеческого, вследствие чего был переведен на королевскую службу.

Агент ощупал карманы и нашел небольшую книжечку. Молитвенник. Ну вот, точно, священник. Агент взял книжечку и немного ее полистал. Ничего особенного, только молитвы. Открыв форзац, Джоза застыл. В уголке чернилами было аккуратно выведено имя – Виниам Истманн. «Коршун» перевел взгляд на коронера, будто бы тот мог засмеяться, вскочить и сказать, что все это розыгрыш. Но это не был розыгрыш, поэтому Джоза медленно поднес факел к груди мертвеца. Зоркий глаз агента заметил две небольшие дырочки, какие остаются в ткани после толстой иглы или от значков. Джоза снова достал значок с собачьей лапой, который ему дал герр Фалк, и свет факела вновь показал агенту символы «В. И.».

– Вот оно как, – процедил сквозь зубы «коршун». – Врете, капитан, врете. Вот он, ваш «временный исполнитель». Только вот зачем врете? Думаете, я суеверный, не возьму вещь покойника? Может, скрываете смерть коронера? Зачем?

Тут Джоза услышал шаги, доносящиеся со стороны входа. В мертвецкую вошли несколько рыцарей в белых одеждах. Они действовали быстро и безмолвно. Один заломил агенту руки за спину, другой надел ему на голову мешок:

– Отпустите, отпустите! – потребовал Джоза. – Я занимаюсь расследованием убийств! У меня есть значок коронера! Взгляните же на значок, червь возьми!

Стража взяла его под руки, и «коршуна» потащили наверх. Из храма его не вывели, под ногами все время были ступени, и агент то и дело спотыкался. Поднимались довольно долго, на одну из башен, надо думать. Стражи молчали и на расспросы и требования не реагировали, поэтому Джозе пришлось ждать, пока ему не свяжут руки, не посадят на стул и не сдернут мешок с головы. Как только к заместителю коронера вернулось зрение, он огляделся. Перед ним от высокого потолка к мраморному полу тянулись два окна шириной в два раза больше, чем ширина его собственных плеч. У окон стоял стол со стулом-троном наподобие того, что он видел в доме герра Фалка. Книжные шкафы вдоль стен, вертикальная лестница, ведущая, судя по всему, на вершину башни. Джоза бросил взгляд на стол. Пергамент, перья, чернила, миниатюра металлического Матерь-Древа. Теперь агент бросил взгляд на стражей, которые привели его сюда. Плачущие шлемы, белые одеяния. Червь, это причащенные. Но причащенные подчиняются только своему епископу, значит…

Раздался шум, открылась дверь, и в комнату вошел епископ: белая ряса, высокая белая тиара с золотыми ветвями Матерь-Древа, только немного меньше, чем у хауптъепископа Весьяна Эр’ваннеса. Крючковатый нос, большая коричневая бородавка на правой щеке, приплюснутый подбородок, сутулая фигура. Епископ задвинул засов, сел за стол, немного съехал с трона и положил руки на подлокотники. Джоза решил, что сейчас все-таки лучше помолчать и послушать, что епископ ему скажет. В крайнем случае, значок КОРШ у него под плащом.

– Коронер Джоза. Вот вы какой. Я думал, вы моложе. Да и физически вы развиты лучше, чем я себе представлял. Рад наконец-то познакомиться с человеком, который решит нашу небольшую проблему с убийствами, – захрипел епископ.

– С кем имею честь? – спросил «коршун».

– С его преосвященством епископом Дорианом Андертоном, – назвался святой отец.

– Должен сказать, ваше святейшество, я надеялся на более теплый прием. Я осматривал трупы в мертвецкой, когда на меня напали ваши люди и приволокли сюда.

– А кто вам, герр Джоза, разрешил копаться в вещах усопших?

– Капитан стражи Ореншпиля герр Фалк. Он выдал мне значок коронера и разрешил вход во все государственные учреждения, в том числе и в церкви. – Агент решил, что не будет пока говорить, что у него в кармане, скорее всего, значок погибшего коронера.

– Очень интересно, – промычал епископ Дориан. – И как же он вам это разрешил?

Джоза не понял вопроса:

– На словах.

– Я не это имею в виду, герр Джоза. Я хочу узнать, как человек может отдавать приказы и поручения с того света?

Теперь, кажется, агент начал понимать: епископ тоже не знал, что Тилльтон все еще жив. Это странно, ведь, судя по вступительной речи, Дориану доложили о личности агента, хоть и не все, а это значит, что какой-никакой источник информации все же имеется. Не слишком внимательные соглядатаи? Или епископ Андертон испытывает «коршуна»? Опасаясь сказать лишнее, агент решил помолчать до поры до времени.

Дориан глядел на Джозу и беспокойно стучал пальцами по столу. Так они смотрели друг на друга некоторое время, пока священник не нарушил молчание:

– Ну, хорошо. Предположим, капитан Тилльтон живой и здоровый. Насколько я знаю, вы сегодня посещали резиденцию Фалка… В компании хозяина этого дома… Как продвигается расследование, герр Джоза?

Все, что епископ сказал касательно Тилля, звучало бессвязно и непонятно. Сначала он спрашивал про «тот свет», потом показывал свою осведомленность о том, как у Джозы прошел день. Но, по всей видимости, Андертон знал о том, что Фалк скрывается. Епископ осведомлен. Тогда зачем он задавал все эти вопросы? Не отвечать на них было нельзя, врать тоже, и агент решил просто говорить как можно реже и выражаться коротко.

– Достаточно неплохо.

– Что вы уже выяснили?

– Я не успел осмотреть тела судьи и казначея: меня притащили сюда ваши люди.

– Но вы же были в доме герра Фалка? Что выяснили по поводу третьей жертвы?

– Ничего стоящего. Странностей много, следов мало, сами понимаете.

– Странности? Ну, посвятите меня, какие такие странности вы обнаружили?

– Это долгая история.

– Так мы и не спешим.

«Червь, подумал Джоза, епископ будет допытываться. Это один из самых влиятельных людей в городе. Придется говорить. С другой стороны, что мне до внутренних склок Ореншпиля? Ладно бы враг меня допрашивал, но это – городской епископ! Конечно, Фалк наверняка хотел бы сохранить инкогнито, однако инструкций молчать не давал».

– Убийца проник в дом без взлома.

– Ну, это не редкость. Он мог украсть ключ или подкупить слуг.

– А еще у меня есть основания полагать, что убийца знал жертву. Погибший не поднял тревогу перед смертью, хотя должен был.

– Интересно. Еще что-то?

Джоза подумал, что версия с диковиной пока слишком слабо проработана, чтобы выдавать ее за официальную. Но Дориан уже не слушал. Он принялся ходить по кабинету взад-вперед, перебирая пальцами.

– А как вам, герр Джоза, сам капитан Фалк? Лично я вижу его только на Совете. Поговаривают, он до крайности гневлив.

– Я тоже слышал подобные сплетни, – кивнул «коршун». – Но в действительности Тилль показался мне очень приятным человеком. Он угостил меня обедом, отвечал на вопросы и выслушивал.

Епископ остановился и повернулся к гостю:

– В одной этой фразе лжи больше, чем на всем ореншпильском базаре.

– Понимаю. Со слов людей из его окружения складывается совершенно противоположный образ, но в действительности…

Епископ снова сел:

– Говорят, он бьет слуг.

Агент пожал плечами:

– Дело нередкое.

– Но не при всех же! Колотить своих людей при гостях или на службе, иными словами, на людях, считается варварской чертой. А излишняя гневливость, как известно, – грех. Вы провели с герром Фалком почти полдня. Он за это время закричал хотя бы раз?

Джоза нахмурился в раздумьях.

– Может, один раз. И еще один раз я слышал, как он ударил горничную, но…

Епископ перебил «коршуна».

– Вы видели, как он ее ударил? Своими глазами видели?

– Нет, он скрылся за дверью, а меня оставил в коридоре, так что я лишь услышал звук удара…

Епископ снова вскочил и принялся ходить. Агент уже понял, что церковнослужитель очень и очень волнуется.

– Вот что я вам скажу, герр Джоза. Вы не знали его до вашего прибытия. Это воистину злой человек: он действительно лез в драку при каждом удобном случае, даже в церкви, и с кем угодно, даже с женщинами. Единственные, кого он ни разу не пытался ударить, – члены Совета и бургомистр, спаси Мидра его душу. То, что при вас капитан повысил голос всего раз, очень на него непохоже. Что вы еще сказали, угостил обедом? Такого прежде не бывало. Капитан – невероятный скряга, так что даже служанок нанял всего пару, чтобы платить поменьше. А еще… Он курил при вас?

Джоза вспомнил разговор о курительной трубке.

– Нет.

– Он курил все время. Ни разу не видел его без трубки, будто сукин сын родился с мундштуком в зубах. Что еще? Выслушивал? Чтобы капитан работал с кем-то сообща? «Приказы тут раздаю я!» – вот что обычно от него было слышно. И самое странное. Мне показалось или вы назвали его «Тилль»? Вы, простой коронер, путь даже служащий КОРШ?

Епископ засмеялся заливистым смехом, полным нервозности, сначала свистящим, а потом гнусавым и прерывистым. Агент почувствовал, что ему очень неуютно. Просто ужасно.

– Ваше преосвященство, я не лгу.

– А никто и не обвиняет вас во лжи, герр коронер. Может, вы и думаете, что говорите правду, но слова ваши – ложь. Ложь от неведенья.

Раздался стук в дверь. Епископ, ворча, отмахнулся, но через несколько мгновений стук повторился настойчивей.

– Я же велел не беспокоить меня! – крикнул Дориан, и когда стук повторился в третий раз, он вскочил и распахнул дверь. Лишь сквозняк ворвался в кабинет, а стражники, томящиеся у ступеней, оглянулись. – Что вам нужно? Кто-то пришел?

Вид у воинов был растерянный, они бестолково переглядывались, пока епископ Андертон не спросил снова:

– Чего стучали?

– Мы думали, это вы стучите, ваше преосвященство.

– Хватит шутки шутить! Отлучу! Я же слышал, что это вы стучали!

– Мы… Никак нет. – Солдатам нечего было сказать, и Дориан с силой захлопнул дверь. Вернувшись за стол, он недовольно ворчал, а Джоза насторожился.

– Я думал, в церковь нельзя с оружием? – спросил агент у епископа.

– Есть исключения… С разрешения Матерь-Древа, конечно.

Епископ замолчал, а потом достал кинжал, обошел стул Джозы и перерезал путы, сковывающие движения «коршуна». Тот потер затекшие кисти.

– Дайте значок коронера, – протянул руку епископ Андертон. Джоза послушно вручил церковнику вещицу.

– «В. И.». Вы же знаете, что это инициалы вашего предшественника?

– Виниама Истманна. Значок мне дал капитан Фалк. Я подумал, может… – «Коршун» решил не говорить про «временного исполнителя». – Может, я получу замену, со временем.

Епископ размахнулся и с силой швырнул значок в сторону. Пробив одно из стеклышек в витраже, он полетел вниз. Герр Андертон больше не сдерживал внутренний шторм:

– Вы – первый, кто пришел осмотреть тело коронера! Ни стража, ни Фалк не имели доступа к трупам! Мертвеца в храм принесли причащенные, которые вместе с капитаном нашли его! Откуда тогда у Фалка значок? А? Откуда, я спрашиваю?!

Джоза отстранился. Епископ схватил спинку стула, на котором сидел агент, и принялся кричать «коршуну» прямо в лицо:

– Неужели вы не понимаете, что они водят вас за нос? Что они водят за нос весь червивый город?! Вы не знаете, как все было до вашего приезда! Почему Фалк при вас такой весь из себя дружелюбный господин, почему погибший двойник не позвонил в колокол, откуда взялся значок?! Столько вопросов, да?! У Виниама Истманна тоже было много вопросов, и знаете, что с ним случилось? Он замолчал! Навеки! Его хладный труп лежит в подземельях этого собора, и вы станете следующим, если не прекратите верить всему, что вам рассказывают! Вы идете по болоту из лжи и вот-вот свалитесь в яму, скрытую под толщей трясины! Осталось всего несколько человек, знающих правду или желающих в нее верить, и я – один из последних! Вот вам правда: Фалк…

Епископ не успел закончить последнее предложение, потому что над ним вдруг проступил образ мужчины, замахивающегося топором. Джоза заметил лишь очертания прозрачного человека, но ему хватило сноровки оттолкнуть епископа ногой в грудь и ударить призрак кулаком. Сверкнула молния. Диковина, которую хауптъепископ Весьян Эр’ваннес дал агенту КОРШ перед путешествием, наконец вступила в игру. Синее кольцо, все это время бездействовавшее на пальце агента, еще плевалось короткими молниями, пока человек, завернутый в тряпье и сжимающий в пальцах топор, медленно поднимался с четверенек. Епископ вылупил глаза и в ужасе позвал стражу, но воины уже были тут, прибежали на шум.

Вот и убийца. Одежда преимущественно серо-коричневых цветов. На ногах плетеная обувь, обмотки, одет в робу и треугольный плащ-оборванец. Весь покрыт опилками и стружкой. Сухие, как солома, черные грязные волосы топорщились в разные стороны, крупные нос и глаза, тонкие губы, кожа в отметинах от прыщей, преследовавших его в детстве. Большие могучие руки, причем правая немного больше левой.

– Попался. – Джоза вышел вперед. – Именем Сиджи Манаэля, короля Фестунга и законного правителя всей Гроссгриндии, я приказываю тебе сдаться и бросить оружие на пол.

Но человек не повиновался. Он, словно кошка, прыгнул, но не в сторону агента, а вбок, к окнам-витражам, и… испарился в воздухе. Или так показалось епископу и страже. Джоза уже разобрался, в чем дело, а потому ударил снова. Несколько ветвей молнии разлетелись по комнате, выбивая фигурки из рамы витража. Раздался звон стекла, загорелись бумаги, треснула мебель. Одним движением руки агент уничтожил половину кабинета. Послышался крик, и Дровосек снова показался. Плащ-оборванец подгорел, волосы тоже. Запахло дымом. Еще движение, и нападавший пропал в третий раз, Джоза ударил еще, уже наперехват. И просчитался. Дровосек, оставаясь невидимым, растолкал стражу и выбежал в дверь, чудом миновав уже поднимающееся подкрепление. Когда охрана прибыла, было поздно.

– Найдите его, – приказал епископ Джозе. – Найдите его и уничтожьте!

Агент кивнул.

Ночью Ореншпиль пустел, будто город пожирало проклятие. И имя этому проклятию – комендантский час. Ни рабочих, снующих от телеги к таверне с товарами, ни баб, ни торговцев, зазывающих народ, ни посыльных со срочными письмами. Даже продажные девки и воры пропали. Потому что никому не хотелось попасть под железную пяту капитана Фалка. Весть о смерти городского стража разлетелась мгновенно, но портовые обитатели будто не знали, что же делать с новообретенной свободой, чувствовали подвох и не решались пакостить.

Где-то сонно позвякивал судовой колокол, изредка доносились хаундовый лай или кваканье лягушек. Город спал.

Вдруг в ночи послышался тихий топот. Шесть человек бежали трусцой друг за другом, не обгоняя, организованно. Ножны тихо ударялись о сапоги. На плащах темных фигур были почти незаметны красные полосы, темные шлемы-салады не отражали света луны.

Джоза, ведущий группу, остановился и поднял правую руку. Остальные солдаты тоже встали. Агент опустил веки. Перед глазами у него возникла записная книжка Виниама Истманна. Она открылась и перелистнула несколько страниц. На первых из них описывались улики, места и люди, все, чему коронер Виниам уделял внимание, а на последних покойный герр Истманн писал, что он оказался, как никто другой, близок к разгадке. В записях упоминалось место: заброшенный склад магазина «Скупой купец». Говорят, из-за названия торговец, который держал лавку, разорился, а склад со всякой ерундой остался нетронутым.

Перед тем как Джоза покинул соборный храм Святого Мигеля, епископ Дориан Андертон рассказал «коршуну», как добраться до логова Дровосека, и еще кое-что интересное. Соглядатаи его преосвященства докладывали, что кто-то все же копошится на старом складе, однако в «Скупом купце» никого нет.

Пока дневник с записями Истманна был самым ценным источником информации, какой удалось найти, поэтому Джоза собрал своих людей, снаряжение, провел инструктаж и ночью выдвинулся на штурм убежища убийцы.

Проглядывая в памяти строки записной книжки Виниама, агент следовал по пути, который некогда обнаружил молодой человек. Буквы вели отряд все глубже и глубже в подворотни, и когда среди двухэтажных домов показался перекошенный сарай, записи оборвались. Никаких инструкций о способе попасть внутрь, возможных ловушках или веревочных системах оповещения, охране или времени, когда Дровосек посещает это место. Так как Виниам попал под лезвие топора уже через пару дней, Джоза предположил, что парень просто не успел выяснить больше, а значит, убийца не знает, что его обиталище раскрыто.

– Ждите, – шепнул Джоза своим людям. – Займите периметр, готовьтесь атаковать. Хватайте любого, кто выбежит наружу.

Солдат, которому доверили распоряжаться, сделал круговое движение указательным пальцем, и отряд рассыпался по углам. Джоза направился к сараю. Он шел тихо, как кошка, несмотря на доспехи. Поднятое забрало торчало, словно плавник акулы, подбирающейся к жертве, только поперек.

Сарай оказался огромным: десять шагов в ширину и почти двадцать в длину. Входная дверь завалена досками, разбитыми колесами и тряпьем. Очевидно, когда-то эта груда мусора была повозкой, но теперь это лишь препятствие на пути в берлогу хищника. Хорошо, что соглядатай его преосвященства принес важную информацию о том, как попасть внутрь. Агент подошел к окну и всадил нож в одну из горизонтальных досок под рамой. Та поддалась нажиму, и брусок вылез наружу вслед за лезвием. Вторую доску «коршун» подвинул руками, потом третью. Образовался лаз, достаточно широкий для взрослого человека. Перед тем как пробраться в него, агент поднял руку вверх, выставил большой и указательный пальцы и сделал движение, означающее направление: «Нашел вход. Выдвигаюсь».

Внутри сарая было намного тише, чем на улице, хотя, казалось бы, куда уж тише. Пропали дуновение ветра, шелест редкой травы и хлопанье занавесок на окнах, вой ночных котов и отдаленный лай хаундов.

Агента окружили горы из хлама: табуреты, ящики, перевернутые столы, бочки, стеллажи и шкафы, покрытые толстым слоем пыли. Между лесом из мебели была проложена еле заметная дорожка. «Коршун» бочком начал протискиваться дальше, пригибаясь время от времени и перешагивая через малозаметные предметы-ловушки, как, например, стеклянный чайничек, непонятно откуда взявшийся на пути, или несколько свисающих с потолка костяных «ловцов сновидений». Пол поскрипывал, Джоза старался дышать тише и медленнее, чтобы не упустить ни одного звука. Внезапно мебельный лес кончился. Перед агентом показалась «полянка» со столом и лежанкой из соломы. С противоположной стороны свободного от рухляди пространства горы всякой всячины снова поднимались до потолка и продолжались до самого выхода, заваленного с наружной стороны остатками сломанной телеги. Агент окинул помещение взглядом, и кое-что с ходу привлекло его внимание. Слева от «коршуна» лежал мешок, судя по виду, полный чего-то мягкого. Свеча на столе. Она не горела, но от фитиля поднимался тоненький столбик дыма, заметный даже в темноте. Дровосек все еще здесь. Послышался шелест клинка, извлекаемого из ножен.

– Я знаю, что ты здесь, – громко сказал Джоза. – И я знаю, что ты давно услышал меня. В прошлый раз мы не договорили. Выходи и прими свою смерть как мужчина, или сдайся, и тебя ждет справедливый суд.

В ответ – тишина.

«Червь, вот мерзавец, – подумал агент. – Опять невидимый».

Мешок у стены открыл глаза. Он оскалился и бросился на агента. Джоза среагировал вовремя: отразив удар топора мечом, он отступил на шаг, чтобы поменять стойку и нанести удар молниями левой рукой, но не успел. Дровосек снова пропал и появился уже в следующий момент, не дав агенту сделать замах и поставить блок. Однако бывалого «коршуна» спасли рефлексы и мышечная память. Руки, повинуясь опыту многолетних тренировок, сами отвели топорище в сторону, и снова по комнате разлетелись нити электрических разрядов. Запахло паленым мясом, жженым волосом. Дровосек пропал, и лишь белеющее облако дыма, следующее за ним, выдавало перемещение злоумышленника. Он пошел в обход, надеясь напасть со спины, но Джоза не стал подавать виду, что понял, где враг. Он выждал момент, и когда топор вновь засвистел, рассекая воздух, отразил атаку. Снова треснул разряд.

– Ты такой же, как они, ты заслуживаешь смерти! – закричал Дровосек и предпринял еще одну попытку атаки. Джоза отбил топор в сторону, пнул атакующего ногой и пустил разряд.

– Ты прикрываешь задницы червей, вгрызающихся в Ореншпиль, ты мешаешь моему плану по освобождению великого города!

Атака из темноты. Искра от столкновения оружия гаснет во тьме. Разряд.

– Если оставить яблоко на съедение червям, оно рано или поздно сгниет, и не останется ничего, кроме темной корки!

Когда Дровосек атаковал снова, Джоза решил, что пора заканчивать это шапито. Схватив убийцу за руку, он вырвал топор из мозолистых грубых пальцев и откинул в сторону. Топор, видимо, принимал на себя большую часть разряда молний, потому что деревянное топорище было испещрено темными дымящимися трещинками, но теперь злодею оказалось нечем защищаться, он упал на спину.

– Именем Сиджи Манаэля, короля Фестунга и законного правителя всей Гроссгриндии, я приказываю тебе сдаться, – произнес агент КОРШ. Побежденный медленно приподнялся и плюнул в сторону противника.

– Значит, напишу в рапорте, что сопротивлялся.

Агент занес клинок. Шум, треск. Доски из стены сарая начали вылетать одна за другой, щепки понеслись во все стороны. Показались языки пламени факелов, отблески доспехов и топоры. В считаные мгновения стена оказалась то ли разобрана, то ли выломана, и в комнату ворвались стражники Ореншпиля. Солдат КОРШ среди них не было.

Люди встали полукругом с мечами наголо, лезвия глядели точно в горло противнику… Точно в горло агенту Джозе. Следом за фронтовой группой вошел капитан ореншпильской стражи его благородие герр Фалк. Увидев Дровосека, он подбежал к нему и бережно взял его под локти.

– Он следил за мной, он нашел меня, – взмолился убийца. – Он чуть не убил меня, а днем помешал убить епископа, этого навозного жука!

Капитан стражи помог убийце подняться, а тот все продолжал:

– Давай убьем его, друг. Убьем его прямо здесь, никто нам не помешает! Мы близки к цели, как никогда близки! Я ждал этого десять лет, десять лет! Позволь мне отрубить ему башку, Морт, умоляю!

Двойник Морт повернулся к Джозе, и их взгляды встретились.

– Я уже знаю, кто вы, – без тени страха сказал агент КОРШ. – Епископ Андертон рассказал мне накануне.

Герр Фалк, он же Морт, сделал движение рукой, приказывая своим людям выйти, и Дровосек, потирая ожоги, поковылял вместе с ними, будто они старые товарищи.

– Не думал, что вы найдете нашего убийцу так быстро. Я рассчитывал, что вам потребуется несколько дней, а то и неделя, – вздохнул Морт. – Признаться, сейчас я в очень щекотливом положении, ведь вы знаете тайну Ореншпиля, глубокую и непредсказуемую.

– Скорее уж мелкую и заурядную, – хмыкнул Джоза. – Борьба за место бургомистра среди вельмож? Ничего нового. Но, признаю, ваш ход, герр Морт, меня очень удивил. Я расследовал гибель двойника, а тем временем вел беседу с ним самим!

– Да, – кивнул двойник-заговорщик. – Жаль, но от герра Фалка пришлось избавиться. Я сам лично отрубил ему голову, пока он сидел за столом в кабинете, а потом ушел в гостиницу. Джиллиан в сговоре, она наврала, что Фалк пел, когда она убирала. Когда пришли вы, я специально сделал все так, будто во всем виноват невидимка, чтобы вы напали на след, а позже, когда мой план будет приведен в действие, подтвердили, что поисковая деятельность проводилась. Но я недооценил вас. Горе мне.

– Зачем вы это сделали? – прорычал Джоза. – Зачем так жестоко? Зачем убивать всех, кто встает на пути к власти? Есть же старые методы, далеко не столь варварские: шантаж, подкуп, угрозы. Если уж вам так невтерпеж, что вы готовы идти по головам, то хотя бы не заливайте улицы города кровью, не вывешивайте трупы на всеобщее обозрение!

– Увы, без этого никак. Требовалось представление, переворот, не только государственный, но и переворот в головах горожан. В Ореншпиле зверствует маньяк, убивает дворян и издевается над телами. Капитан стражи тоже не избегает общей участи, а когда не остается никого, возвращается как избавитель и устанавливает новый порядок, наказывает виновного, спасает всех, не принимая похвал и благодарности, ибо сие – долг его.

– Всего лишь слова захватчика. Вам придется убить меня, потому что как только я выйду за городскую стену, отправлю послание принцу Тэдэрику в Кронфест, и вас казнят как изменника.

– Не надо угроз. Вы не знаете, как все обстояло до вашего прибытия. Погибшие дворяне были самыми настоящими изменниками и приносили гораздо больше вреда, чем пользы. Судья фабриковал доносы и брал взятки в угоду себе и бургомистру. Казначей считал налоги особым образом, отправляя в карманы себе и бургомистру львиную долю. Капитан Фалк держал город в страхе, железной рукой устанавливая контроль невиданных масштабов, и получал часть прибыли. Епископ помогал ему «словом Матерь-Древа», произнося проповеди и отлучая от церкви неугодных. Но ему недолго осталось, скоро нам предстоит серьезный разговор. Если вам нужны доказательства, то вот бумаги в подтверждение моих слов: выписки из книги городской казны, несколько фальшивых доносов, которые наполнены косвенными уликами. Показания солдат о тяготах службы вы, думается, уже выслушали. Прошу, ознакомьтесь.

Джоза взял бумаги и ради приличия пробежал их глазами. Бумаги, говорящие о грехах покойных, могли быть как настоящими, так и подложными. Теперь это было не важно. Важно то, что сейчас агента КОРШ ждали несколько десятков солдат. Попробуй он пробиться, в лучшем случае Морт в облике герра Фалка объявит его вне закона, в худшем – смерть.

– Я кое-чего не понимаю, – сказал «коршун». – Вы не слишком-то похожи на капитана Фалка. Люди, знающие вас обоих лично, легко заметят разницу. Если горожан и удастся обмануть подменой, то как быть с теми, кто всегда находится рядом? Как на подобную аферу согласились солдаты, как согласилась Джиллиан?

– Очень просто. Я обещал, что солдатам и слугам будет легче жить под управлением нового Тилльтона, и они закрыли глаза на незначительные изменения. Вот и все. Иногда людям надо дать вздохнуть спокойно, чтобы добиться результатов. Люди охотней идут за пряником, чем повинуются кнуту. Когда я разберусь с епископом, я объявлю себя новым бургомистром и соберу новый Совет из честных людей, которые знают свое дело, а не из червей, думающих, как набить брюхо.

– Страшно слышать – «разберусь с епископом». Натравите на него Дровосека? Кстати, где вы его откопали?

– В прошлом, ваше благородие. Помните, я рассказывал, что судовой колокол в кабинете покойного Фалка – подарок от старого друга? Это ложь, Тилльтон просто любил использовать его для вызова слуг. Но старый морской вольфер – правда. Дровосек раньше бороздил моря, но потом женился и осел на суше. Семья его оказалась разрушена во имя интересов судьи Д’оннстанна Игнрана и вырублена под корень. Простите, ваше благородие, но я обещал не распространяться о настоящем имени моего друга и его судьбе, чтобы обеспечить ему безопасность и инкогнито.

Джоза переступил с ноги на ногу.

– Странно. Вы с таким энтузиазмом только что раскрыли весь план переворота. Отчего же не рассказать самое главное?

– Потому что я не хочу вас убивать, герр Джоза. – Морт сделал несколько маленьких шагов вперед и перешел на громкий шепот: – За весь сегодняшний день, что я провел с вами, я понял, что вы – человек здравомыслящий. И мне очень хотелось бы с вами договориться.

Взгляд Джозы скользнул по оголенным мечам, мерцающим снаружи, рядом с разнесенной стеной сарая.

– Что от меня требуется?

– Всего лишь не рассказывать о том, что произошло в Ореншпиле в действительности, называть меня «герр Фалк» и подписать эти бумаги.

Один из солдат поднес дощечку, на которой растянулся пергамент с заранее заготовленным текстом. «Коршун» прочел слова одно за другим. Это подтверждение, что агент проводил расследование и нашел убийцу. Город спасен, виновные наказаны.

– А что я получу взамен?

– Вашу жизнь, – пожал плечами Морт. – И новую ниточку в вашем расследовании.

Морт, теперь уже капитан Фалк, протянул Джозе свиток пергамента. Тот развернул его и прочел текст, написанный косыми неровными буквами: «…засим сообщаю, что некий обезземеленный дворянин, действующий под прозвищем Барон, обнаружен в Гольдли».

– По рукам, – кивнул Джоза. – Что мне до внутренних склок Ореншпиля?

Стражники встали в строй и зашагали прочь, гремя доспехами под счет сержанта. Факельные огни удалялись вслед за ними, постепенно погружая текст на пергаменте во тьму и делая буквы неразличимыми. Когда солдаты КОРШ, отпущенные напавшими из засады стражниками, подошли к своему капитану, тот все еще пребывал в раздумьях и не сдвинулся с места.

Никто из подчиненных не решался потревожить капитана, он так и стоял, пока не свернул письмо в трубочку и не положил в суму. Тогда он двинулся туда, где начался его день – в Королевский отдел по расследованию шпионажа.

Пустынные мокрые улицы, блестящие в колеблющихся островках света факелов. Каждый шаг Джозы отдавался бульканьем луж и чавканьем грязи. Агент двигался достаточно неторопливо, и привыкшие к вечной спешке служивые с трудом удерживали себя от скоростного марша. Они строем шли за командиром, ожидая дальнейших приказов, но так и не получили их до самого штаба КОРШ.

У входа, как и полагалось, горел факел. В окне тоже мерцал огонек, и большая упитанная тень шарахалась туда-сюда. Когда Джоза сделал шаг через порог и оказался внутри, перед ним предстал его коллега по цеху – Томас Ларсон. Он торопливо собирал свои вещи и беспорядочно скидывал их в сундук и мешок. Заметив гостя, ореншпильский «коршун» на мгновение замер, будто испугался внезапного посещения, но тут же продолжил сборы.

– Далеко собрались, ваше благородие? – сказал вместо приветствия Джоза.

– Да, – коротко ответил Том. – Как можно дальше отсюда. А если быть точным – в столицу.

– В столицу? – Джоза поднял брови и, догадавшись, что приглашения не получит, позволил себе сесть на стул. – Вас вызвал его величество принц?

– Нет, я сам к нему еду. Скажу, что в городе почти не осталось чиновников, что капитан Фалк узурпировал власть, ссылаясь на чрезвычайное положение…

Герр Ларсон снова запнулся, поднял глаза на Джозу и спросил:

– Вы ведь уже в курсе, что к чему, я правильно понял?

– Да, – кивнул Джоза. – Настоящий капитан стражи Ореншпиля действительно погиб прошлой ночью, а его место занял двойник, сыскавший поддержку у солдат и, возможно, надеющийся сыскать ее у горожан.

– Именно. Собственно, поэтому я и тороплюсь поскорее убраться отсюда.

– Чего же вы боитесь? Я думал, Морт гораздо более адекватен, чем покойный Фалк.

– Оно, конечно, да. Как ни странно, двойник лучше справлялся с обязанностями капитана стражи, нежели он сам. И, наверное, будь у меня выбор, я бы проголосовал именно за кандидатуру Морта на этот пост, но выбор сделали за меня. Сейчас у нашего нового капитана стражи есть план – убрать оставшегося в живых члена Совета, а именно герра Андертона, епископа, и тогда других противников не будет. Пользуясь недавней смертью бургомистра и полностью обезглавив Совет в прямом и переносном смысле этого слова, Морт сможет править городом единолично и расставить на должности своих, проверенных людей. По мере необходимости, конечно. Самое ужасное, что, так как королевство находится в состоянии войны, у нашего правителя нет времени на разбирательства, поэтому подобный захват расценится историей как акт самопожертвования. Подумать только, Фалк взял на себя такую ношу, такую ответственность! Вот уж поистине – сильный человек и отличный бургомистр!

Толкая речь, Томас забыл про вещи и стоял посередине комнаты, театрально размахивая руками, но вскоре вновь пришел в себя и принялся ходить из стороны в сторону, снимая с полок и столов разную мелочь и закидывая ее в дорожный сундук.

– Разве КОРШ входит в Совет? – удивился Джоза.

– Конечно нет, – махнул рукой герр Ларсон.

– Тогда почему бежите?! Вы не являетесь преградой на пути Морта, так чего боитесь, скажите мне?!

Герр Ларсон замер в немом оцепенении.

– Ножа в подворотне, – тихо ответил он.

– Зачем ему вас убивать? – Джоза невольно тоже перешел на шепот. – Сегодня утром я застал вас за разговором. Я решил, вы – товарищи. А получается – что?

Томас поднял глаза на агента. Джоза медленно поднялся со стула, держась рукой за стол.

– Он убьет меня, потому что я знаю его тайну, – ответил Ларсон. – Он и вас убьет. Не сегодня и не завтра. Может, и не в этом году. Он верит, что вы сдержите слово и промолчите, поэтому и он сдержит свое. Но он все равно доберется до вас, герр Джоза. Он найдет причину, найдет повод и прихлопнет вас. Но я ему слова не давал, да он бы ему и не поверил, а значит, у нашего нового бургомистра нет причин медлить с устранением… меня.

Снаружи послышались грохот кареты, ржание лошадей и звон сбруи. Ореншпильский «коршун» взял сундук под мышку, а мешок на плечо и направился к выходу.

– Так о чем вы говорили утром? – спросил Джоза вслед уходящему Томасу.

– О том, чтобы в этой истории коронером был я, – ответил через плечо герр Ларсон. – Но у Матерь-Древа на мой счет имелись другие планы.

Томас скрылся в ночной тьме. Послышался шум загружаемого багажа. Джоза думал, что следом раздастся свист кнута и цоканье копыт, но вместо этого послышались шаги, а в дверном проеме снова показался Томас.

– Забыл отпереть одну дверь перед отъездом. Мне тут после обеда привезли тело. Покойник тоже из КОРШ, как мы с вами. Надо бы узнать, кто он да из какого города, но пусть с этим разбирается смотритель мертвецкой. Я умываю руки.

Герр Ларсон прошел быстрым шагом в угол комнаты и открыл дверь, ведущую в холодное и тесное подземелье. Джоза, заинтригованный последними словами коллеги, тоже спустился вниз. В погребе было холодно и темно. Небольшая комнатка, всего семь футов в длину. Стены увешаны полками с кувшинами и тарелочками, заполненными непонятными для простого смертного смесями, а посередине – стол.

Джоза взял факел из рук Томаса и поднес огонь к лицу мертвеца, чтобы лучше разглядеть. Резко отшатнулся, наткнулся спиной на стену. Шумно вздохнул.

– Вы знаете его? – спросил Томас скорее ради того, чтобы убедиться. Он уже все понял.

– Да. Это мой подчиненный.

Герр Ларсон помолчал, позволяя Джозе наскоро свыкнуться с мыслью об утрате, а потом взял пергамент и перо:

– Что ж, облегчим святошам задачу. Как, говорите, его зовут?

– Обер-лейтенант Эдван, младший агент столичного КОРШ.

– Эдван? А второе имя?

Джоза медленно приблизился к покойнику, положил руки на край стола и поник.

– Нет у него второго имени.

Томас снова промолчал. Лишь вздохнул, вспоминая утреннюю историю коллеги о его становлении агентом:

– Вы взяли его к себе, как когда-то агент Грейлок взял вас, верно?

– Да.

Ореншпильский «коршун» сочувственно хлопнул Джозу по плечу и сжал губы, не в силах подобрать нужных слов, но все же попробовал:

– У вас наверняка есть еще младшие агенты, герр Джоза. Мир не рухнет от потери одного бойца, пусть даже очень хорошего, я в этом уверен.

Джоза промычал что-то невнятное, но интонация была утвердительная.

– А у скольких из них также нет второго имени? – вдруг спросил Ларсон.

– У всех, – коротко ответил сын охотника. Он сгорбился над столом еще сильнее, и Томас увидел, как лицо агента сжалось в сдерживающей слезы гримасе.

Ларсон больше не мог заставлять себя оставаться в подвале. Ему было горько смотреть на прощальную церемонию в тесной сырой комнате-могиле, расположившейся под бюро КОРШ. Он не стал рассматривать труп, не стал устанавливать причину и время смерти. Все это он оставил Джозе. Потому что в этом и состояло прощание.

Глоссарий

Географические названия

Страны и остров, на котором происходят события

Брейтфельдер (нем. Breitfelder – производное от «широкое поле», обозначает поселенца, обитающего на равнинах) – одно из восточных королевств

Гроссгриндия (нем. – англ. Großgreendia – большая зелень) – остров, на котором происходят события

Кронфест (нем. Kronefest – торжество короны) – столица Фестунга

Сокель, Нахборн, Зитор – юго-восточные мелкие страны, которые не участвуют в повествовании. Они просто есть

Фестунг (нем. Festung – крепость) – западное королевство острова

Северные города Фестунга

Бреннхольц (нем. Brennholz – дрова) – деревня лесорубов под Гольдли

Вэстзайн (нем. Westsein – быть на западе, западный) – город на краю острова. В повествовании не участвует

Гольдли (англ. Goldly – золотой) – город-крепость в северных горах, богатых золотом и горящим камнем

Центральные города Фестунга

Вайссерштайн (нем. Weisserstein – Белый Камень, или Белокаменка) – огромное озеро

Ореншпиль (нем. Ohrenspiele – игольное ушко) – верхний портовый город

Фаден (нем. Faden – нить) – река, пересекающая Гроссгриндию с севера на юг

Фирстенцвайг (нем. Firstenzweig – первая ветвь) – дремучий лес в центральной части Фестунга. Многие обходят его стороной, с юга

Эгте (афр. Egte – настоящий) – этот город уже стоял тут, когда первые поселенцы добрались до Гроссгриндии. Он был пуст

Южные города Фестунга

Биркенталь (нем. Birkental – березовая долина) – город в березовом лесу. Местные любят березовый сок

Мэри-Ферэ (нем. Mary-Föhre) – назван в честь садовницы, которая вырастила яблочный сад. Теперь тут производят Мэри-Ферийское вино, лучшее на острове. Обязательно попробуйте!

Рунбронд (нем. Runebronde – руническая бронда) – на вратах этого города высечены руны. Брондирование – это способ окрашивания, при котором достигается плавный переход от более темного оттенка к светлому

Мифологические названия

Антаэль (нем. Anteil – доля, удел) – мир живых

Тодрейх (нем. Todreich – царство мертвых) – место, куда попадают грешники после смерти

Траум (нем. Traum – сон) – чистилище

Сноски

1

Камиза – нижняя рубаха с длинными рукавами, как правило, белая. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Мужское котарди представляло собой удлиненную куртку (обычно до колена) с застежками по центру переда и низко расположенным поясом.

3

Длинный и просторный плащ-нарамник, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца. Обычно сюрко был длиной чуть ниже колена, имел разрезы в передней и задней части, без рукавов.

4

Мать! Отпусти гнев и боль. Сохраняйте тепло и любовь в этом мире. Аминь (лат.).

5

Внешнее сооружение замка или городских укреплений, обычно круглое в плане, служит для отражения атак на подступах к крепости. Напоминает арку внутри крепостной стены с двумя башнями по бокам.

6

Котта – европейская средневековая туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.

7

Гонт – кровельный материал, пластины из древесины.

8

Мужская короткая приталенная куртка без рукавов (жилет).

9

Так называемая «ящичная работа», балочная каркасная конструкция, типичная для крестьянской архитектуры.

10

Предназначенная для мужчин разновидность колготок, зачастую имеют гульфик или специальную ластовицу.

11

Запрещенный труд.

12

Имя автора книги неизвестно.

13

Dummkopfburg (нем.) – Город дураков.

Content

Владислав Миронов
Барон по призванию. Путь дворянина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глоссарий

Сноски