Джилл Байден

Там, где свет. История первой леди США

Jill Biden

WHERE THE LIGHT ENTERS

Text Copyright © 2019 by Jill Biden

Published by arrangement with Flatiron Books. All rights reserved.

© 2019 by Jill Biden

© Куприянова В.М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моим детям: Бо, Хантеру и Эшли.

Вы привнесли любовь и свет в мою жизнь

Пролог

Девушка, которую я уже с трудом узнаю, смотрит на меня с нечеткого свадебного снимка. Ее волосы пострижены каскадом, на ней изысканное белое платье длиной до середины икры. Она идет за двумя маленькими мальчиками, навсегда запечатленными в строгих пиджаках и галстуках, мальчиками, которые уже завладели ее сердцем. Она подходит к простой реечной двери часовни ООН, и в ее улыбке нет и намека на тот путь, который им всем пришлось проделать, приближаясь к этому дню.

Годы спустя я сижу в залитой солнцем комнате на большом мягком диване в нашем доме в Уилмингтоне, штат Делавэр. Фрагменты обещания, данного в тот день, наполняют комнату, как памятную шкатулку, покрывая каждый дюйм ее стен картинами, семейными реликвиями, сувенирами и изображениями нашей семьи.

Эта солнечная комната – одно из моих любимейших мест на земле. Ее окна выходят на озеро, расположенное позади нашего дома, и я люблю сидеть на диване, подобрав под себя ноги и обложившись работами студентов Комьюнити колледжа Северной Вирджинии, где я преподаю письменный английский последние десять лет. Эта комната дает мне ощущение уюта и комфорта.

На стене я вижу свою фотографию с дочерью Эшли. Мы обе улыбаемся той улыбкой, которая делает нас особенно похожими, и снимок напоминает мне о наших чертах сходства: чувстве юмора, искренности в отношениях друг с другом, упрямстве. Она подарила мне это фото на День матери с напечатанным на нем стихотворением собственного сочинения: «Как ветви дерева/Я – продолжение тебя/Мое сердце и душа/Произрастают/Из крепких твоих корней».

Фрагменты обещания, данного в тот день, наполняют комнату, как памятную шкатулку, покрывая каждый дюйм ее стен картинами, семейными реликвиями, сувенирами и изображениями нашей семьи.

Здесь есть и постеры времен сенатских кампаний моего мужа Джо, а один – с его дебатов с Полом Райаном в Центральном колледже Дэнвила, Кентукки. Он сделан в стилистике афиш боксерского поединка, надпись гласит: Thrill in the Ville II[1]. Еще есть постер избирательной кампании моего сына Бо, всегда шедшего по стопам отца и претендовавшего на пост генерального прокурора Делавэра.

На прикроватном столике стоит снимок моего сына Хантера, заснувшего как-то днем на диване. На груди Хантера спит Финнеган, его дочка, в темно-синем комбинезоне. Ее голова покрыта золотистыми кудряшками. Почти все фотографии Хантера – с его детьми: Финн, Мэйзи и Наоми, – его любовь к ним и гордость за них невозможно поместить в рамки. Он сердце нашей семьи во многих смыслах этого слова.

А вот небольшое пресс-папье с печатью Белого дома, одно из напоминаний о важной части жизни: восьми чудесных годах в составе администрации Обамы – Байдена. Рядом с ним очень живой снимок моих родителей, которых уже нет с нами, фотографии моих сестер, всех четверых, а также официальный портрет четырех поколений неистового клана Байденов в полном составе.

На стене поблизости висит картина с изображением причала, того самого, который я увижу, если открою французскую дверь справа от меня. После смерти Бо от рака мозга в 2015 году чаще всего я представляю себе его именно там, с пятнышками отраженного света на лице. В моем воображении он стоит в своей бейсболке и смотрит на воду или показывает детям, Хантеру и Натали, как насаживать червей на рыболовные крючки. Я бы все отдала, чтобы хоть на мгновение вернуть то время.

Когда я пытаюсь пристроить ногу на старенький кофейный столик, то обычно сталкиваю с него стопку сегодняшней прессы, приготовленной для Джо, кипу студенческих работ или коробку цветных карандашей, оставленных детьми. Готовясь к нашей ежегодной поездке на День благодарения в Нантакет, Натали приклеила к зеркалу записку: «Не можем дождаться, когда поедем в Нана-такет![2]» Рядом висят нарисованные детскими пальчиками котята и саламандры, акриловый человечек и написанный пером дракон с синими лапами – это все работы внуков.

В солнечной комнате сходятся все составляющие моей жизни. Карьера, которая питала мои начинания и поддерживала мою независимость более тридцати лет. Приключение в политике, которого я никак не ожидала. Мальчики, которые сделали меня матерью после того, как их собственной мамы не стало. Дочь, сделавшая нашу семью полной. Внуки, собравшие воедино осколки наших жизней. Родители и сестры, родственники и друзья, которые помогли мне стать той женщиной, которой я являюсь. Мужчина, с которым я построила эту жизнь.

Я мать и бабушка, друг и учитель, жена и сестра. Каждая сцена на этих стенах, каждая роль, которую я сыграла, помогла мне узнать, что такое семья. Я узнавала – и продолжаю узнавать – о том, какие узы делают нас семьей. Мало кто из нас готов свести эти узы, эту силу притяжения к простому зову крови. Семьи рождаются, создаются, открываются и выковываются. Они раскрываются, упорядоченные красивыми ветвями поколений. Они сплетаются воедино сердечными нитями желания и отчаяния, дружбы и разногласий, милосердия и благодарности.

Мы надеемся, что сильная любовь – это тот строительный раствор, который удерживает нас вместе. Без него мы рассыпаемся, как груда камней перед лицом неизбежного: обид, неуважения, предательства, да и просто перед лицом времени.

Мы надеемся, что сильная любовь – это тот строительный раствор, который удерживает нас вместе. Без него мы рассыпаемся, как груда камней перед лицом неизбежного: обид, неуважения, предательства, да и просто перед лицом времени. Но любовь делает нас гибкими и стойкими. Она позволяет нам простить то, что невозможно простить, и стать вместе чем-то большим. И, хотя любовь не может защитить нас от всех горестей жизни, она дает нам убежище. Окруженные ею, мы можем побыть вместе и набраться сил. Защищенные ее стенами, мы всегда дома.

Истина, которая мне известна, состоит в том, что любовь делает семью единым целым. Неважно, создаете ли вы семью с кровными и некровными детьми, заняты ли исцелением ран от потери близких, приглашаете ли жить с вами пожилых родителей. Детали могут разниться, но любовь – общий знаменатель.

Это история о том, как мы с Джо создали свою семью, которая выросла из традиции, из смеха, из простых радостей жизни. У нас не было дорожной карты или плана. Иногда мы спотыкались, но никогда не прекращали трудиться над тем, чтобы наша семья оставалась крепкой. И мы сделали это все вместе. Мы построили нашу семью, мы восстанавливали ее, когда это было необходимо, и по пути мы открыли для себя подлинный смысл прекрасных слов персидского поэта XIII века Руми из его стихотворения «Друзья детства»:

Пусть учитель отгонит мух

И перевяжет рану.

Не отводи глаз, смотри

На перевязанное место –

На него проливается свет.

И не допускай даже мысли о том,

Что исцеляешься сам.

Глава первая

Семейные узы

В каждой семье есть своя мифология – те истории, которые мы рассказываем снова и снова, пока не становится сложно отличить ярких персонажей в нашем сознании от реальных людей, которых мы знаем и любим. Эти истории правдивы или, по крайней мере, мы воспринимаем их как правдивые. Однако они не просто отображают историю семьи, они также позволяют распознать те силы, которые формируют нас, и те ценности, которые продолжают нас определять.

В моей семье таким легендарным событием была женитьба моих родителей. Дональд Джейкобс и Бонни Годфри – двое юных влюбленных против целого мира. И, хотя не в любой сказке есть злодей, каждому герою нужен антагонист – то препятствие, которое необходимо преодолеть. Правдивая или нет, легенда нашей семьи была бы неполной без противницы этого брака – моей бабушки, Ма Годфри.

Мне рассказывали, что Ма Годфри с трудом скрывала разочарование, когда я родилась. Для недовольства тем, что ее дочь после года пребывания в браке даровала жизнь здоровой девочке, не было никакой разумной причины. Но, несмотря на свадьбу родителей, несмотря на покупку дома, несмотря на строительство совместных планов на будущее, моя бабушка со стороны матери вопреки всему надеялась, что родители разойдутся. Она была уверена, что отец – а он был из бедной семьи в Хаммонтоне, Нью-Джерси – недостаточно хорош для моей матери.

Ма Годфри с трудом скрывала разочарование, когда я родилась. Для недовольства тем, что ее дочь после года пребывания в браке даровала жизнь здоровой девочке, не было никакой разумной причины.

Появление ребенка в ее понимании лишь прочнее скрепляло судьбы родителей, и где-то в глубине души бабушка винила в этом меня. Ситуацию усугубляло мое сходство с отцом, я унаследовала его светлые волосы и голубые глаза. «Ты не Годфри, – говорила она мне. – Ты – Джейкобс». Вероятно, она считала это оскорблением, но я воспринимала это как комплимент. Да, я была Джейкобс и гордилась этим.

Противоречивое отношение Ма Годфри ко мне не было явным. Она не обращалась со мной иначе, чем с моими сестрами, она читала мне книги и играла со мной в те же игры, что и со всеми. Она не лишала меня открыток в день рождения или рождественских подарков. Но в ее высказываниях в мой адрес всегда был некий подвох. Она всегда делала мне выговор чуть быстрее, чем остальным, или стремительно отпускала колкое замечание. Мы все порой вели себя дерзко, но побои доставались только мне. Ма не была душевной ни с одной из нас, но наиболее зримо недостаток любви проявлялся по отношению ко мне.

Когда мне было двенадцать лет, мое терпение лопнуло. Я не помню, что именно бабушка мне сказала, но это было зло и несправедливо, и ее слова привели меня в ярость. Я решила, что ни минуты больше не останусь с этой женщиной, которая, может, и любит меня, но которой я очень не нравлюсь. Я вызвала такси и уехала. К счастью, до пункта назначения было всего несколько миль.

Мать моего отца, бабушка Джейкобс, была полной противоположностью Ма Годфри. Всякий раз, когда я входила в ее дом, она покрывала меня поцелуями. Дом у нее был старый и ветхий, и в нем пахло подгоревшими тостами из итальянского хлеба. Этот запах и по сей день возвращает меня на ее кухню. Она всегда покупала для меня на завтрак тайскую дыню. В верхнем ящике буфета у бабушки хранились конфеты. И она любила нас – всех нас – неистово и без оглядки. Когда я выскочила из такси, бабушка открыла дверь, втащила меня внутрь и крепко обняла. Укрывшись в бабушкиных объятиях, я услышала произнесенное шепотом: «Вот сука!» За этим, впрочем, немедленно последовало: «Да простит меня Бог».

Майя Энджелоу однажды написала: «Любовь не признает барьеров. Она перепрыгивает через ограды, перескакивает через заборы, проходит сквозь стены, чтобы достичь цели, оставаясь преисполненной надежды». Именно такой казалась мне любовь моих родителей: неудержимой, непобедимой и полной надежды.

Когда я выскочила из такси, бабушка открыла дверь, втащила меня внутрь и крепко обняла. Укрывшись в бабушкиных объятиях, я услышала произнесенное шепотом: «Вот сука!» За этим, впрочем, немедленно последовало: «Да простит меня Бог».

Отец был из рабочей семьи итальянского происхождения. Его фамилию, Джакоппа, изменили на Джейкобс, когда его дед, Гайтано Джакоппа, прибыл на остров Эллис. В 1944 году, в возрасте семнадцати лет, отец решил, что хочет сражаться на фронтах Второй мировой. Для призыва он был слишком молод, поэтому требовалось разрешение матери. И, хотя та не горела желанием отправлять сына на войну, бумаги она подписала. Отец прошел подготовку как связист и был отправлен на Тихий океан. Он очень гордился службой в армии и по возвращении воспользовался законом G. I. Bill[3], чтобы поступить в бизнес-школу в Филадельфии. Он изучал финансы, в результате чего получил свою первую работу в банке и стал работать кассиром в Хэммонтоне, Нью-Джерси. Это была вполне приличная работа, однако, по мнению родителей матери, недостаточно хорошая для того, кто стал опорой их дочери.

Как и в любой хорошей любовной истории, здесь имелся конфликт: мой дед, фармацевт, владелец магазина, и моя бабушка были полны решимости помешать зарождающейся симпатии.

Пару раз в неделю папа останавливался у магазина Rexall[4], чтобы купить мороженое у Бонни Годфри. Сегодня их история может показаться слишком «роквелловской»[5], чтобы быть правдой: красивый молодой ветеран и милая девушка за прилавком на фоне черно-белой плитки, рожки с мороженым, украшенные маршмеллоу… Как и в любой хорошей любовной истории, здесь имелся конфликт: мой дед, фармацевт, владелец магазина, и моя бабушка были полны решимости помешать зарождающейся симпатии. Они с тревогой наблюдали за долговязым юношей, обаянию которого, вне всякого сомнения, поддавалась их дочь.

Мои дедушка и бабушка по матери, Ма и Па Годфри, оба учились в колледже и не сомневались, что их дочь должна сделать то же самое. Обеспокоенные тем, что вместо этого Бонни может решить выйти замуж за Дональда, они запретили ей с ним видеться.

Бонни поступила в колледж, но проучилась там только два года и не закончила его. Все это время она продолжала встречаться с Дональдом. Более того, в знак неповиновения они тайно поехали в Элктон (Мэриленд) и поженились.

Мои родители продолжали жить раздельно и сыграли скромную свадьбу лишь через год. Торжество устроили в доме Ма и Па, пригласив только родителей, братьев и сестер. Родители мамы так никогда и не узнали тайну своей дочери. Но свадьба все равно была актом протеста, символом преданности родителей друг другу, и эта преданность была для них превыше всего. В тот день они создали свой сакральный круг верности, расширявшийся с рождением каждой дочки: сначала это были я, Джен и Бонни, а затем, когда мне исполнилось пятнадцать, близнецы Ким и Келли. Мои родители всегда стояли друг за друга горой и нас приучили к тому же. Мы могли ссориться из-за пустяков, но если любому из нас причинял вред кто-то посторонний, ему предстояло иметь дело со всеми пятью девчонками Джейкобс.

Каждый уик-энд моего детства родители сажали нас в фургон и везли из Уиллоу-Гроув, Пенсильвания, в Нью-Джерси к бабушкам и дедушкам. Машина мчалась мимо фабрики Набиско, а мы с сестрами играли и спорили на задних сиденьях. Ряды одинаковых домов Филадельфии пролетали мимо, затем – через мост Такони-Пальмира и, наконец, – Хэммонтон. Там мы разъезжались: мы с папой оставались у его родителей, а мама с сестрами – у ее. Не могу утверждать, но я практически уверена, что Ма и Па Годфри запретили отцу спать вместе с мамой в их доме.

Но тогда мне было все равно, потому что я предпочитала оставаться в доме других бабушки и дедушки вместе с папой. Дедушка любил рыбачить, и иногда, приезжая, мы обнаруживали десятки морских окуней, разложенных на всех рабочих поверхностях в кухне. Рыба лежала на заднем крыльце и даже на стиральной машине. Меня завораживал блеск черной глянцевой чешуи, а бабушка кричала: «Maledetto, Доми! – она называла деда Доми, от Доменик. – Как ты думаешь, кто будет чистить всю эту рыбу?» Она не говорила по-итальянски, но для подобных случаев выучила несколько проклятий.

Родители отца проявляли свою любовь ко мне и сестрам через невероятно вкусную еду. Именно в их доме я научилась разбираться в пасте, домашних томатных соусах и хорошем итальянском хлебе. Дедушка всегда садился рядом с тостером, вставлял в него толстые ломти хлеба и следил, чтобы у каждого из нас был тост. У итальянцев есть поговорка: «Finire a tarallucci e vino» – «закончи таралукки (маленькими печеньями) и вином». Она означает, что какие бы разногласия и споры ни возникали за обедом, завершаем мы его как семья. Все хорошо, что хорошо кончается: возможно, я считаю, что ты категорически не прав, но давай пока забудем об этом и насладимся радостями совместной жизни. Таким был дом моих бабушки и дедушки – тем местом, где каждый прием пищи заканчивался удовлетворительно – и для желудка, и для сердца.

Родители отца проявляли свою любовь ко мне и сестрам через невероятно вкусную еду. Именно в их доме я научилась разбираться в пасте, домашних томатных соусах и хорошем итальянском хлебе.

Кухня у них была крохотная, посередине стоял стол, покрытый линолеумом, на стенах висели шкафчики со стеклянными дверцами. Мы проводили там много времени, хотя мне всегда нравилась и гостиная, где бабушка с гордостью демонстрировала фото моего семнадцатилетнего отца в военной морской форме. Дом бабушки и дедушки был довольно ветхим, новой мебели в нем было не найти. Но в нем царил дух гостеприимства и уюта, и сестры всегда немного завидовали мне, сожалея, что не могут там остаться.

Большую часть уик-энда они проводили с мамой на другом конце города, у бабушки и дедушки Годфри, в доме совсем иного типа. Лужайка перед домом Ма и Па Годфри была безупречна, с автоматической системой полива, с травой ровного нефритового оттенка. Ее окружали подстриженные розовые кусты. У Ма была коллекция фарфоровых статуэток Hummel, выставленная в специальном шкафу. В гостиной было полно элегантной мебели и даже имелся орган, на котором она играла, отчеканивая ноты. Также был куплен изысканный фарфоровый сервиз Lenox, который потом мама подарила мне со словами: «Пообещай, что никогда не скажешь бабушке».

Внизу, в подвале, на полках были в идеальном порядке расставлены банки с персиками, огурцами и яблочным пюре, приготовленными и законсервированными Ма собственноручно. Там же находился холодильник, забитый мороженым, и деревянные качели, подвешенные к потолку. И даже в подвале стены выглядели свежевыкрашенными, нигде ни пятнышка. Казалось, что пауки боятся вторгаться во владения Ма. Все в ее доме было безупречно.

В конце каждого уик-энда мы все впятером участвовали в воскресном обеде с бабушками и дедушками с обеих сторон. Начинали в доме Джейкобсов с обильного итальянского застолья: домашняя лапша, которую бабушка развешивала сушиться в кухне, брачиоле, фрикадельки, спагетти, итальянский свадебный суп. Дом был пропитан ароматами базилика, орегано, свежих помидоров и чеснока, и они мне никогда не надоедали. Мы наедались досыта, бабушка заключала нас в свои теплые объятия, а затем мы отправлялись в дом Годфри на обед номер два.

Эти воскресные обеды были моментами единения семьи, но в них всегда присутствовал элемент негласной конкуренции между бабушками Джейкобс и Годфри.

У Ма и Па стол был накрыт крахмальной скатертью и сервирован фарфором Lenox и столовым серебром. Ма выносила блюда с ростбифом, картофельным пюре с подливкой, зеленой фасолью и сладким пирогом на десерт. Разумеется, мы были уже абсолютно сыты, но Ма всегда настойчиво предлагала съесть еще кусочек, еще ложку. Эти воскресные обеды были моментами единения семьи, но в них всегда присутствовал элемент негласной конкуренции между бабушками Джейкобс и Годфри.

К концу второго обеда у нас с Джен и Бонни уже болели животы, и мы просто хотели домой. Родители загружали нас на заднее сиденье фургона, где сестры мгновенно засыпали. А мне нравилось бодрствовать и слушать, как мама и папа тихонько беседуют на переднем сиденье. За окнами машины чернела ночь, но видя свечение приборной доски, чувствуя запах кожаных сидений и слыша мягкое воркование родителей, я успокаивалась.

Примерно с семи лет почти каждый день я выходила встречать отца с работы. Рабочий день в банках – с девяти до пяти. Каждый вечер отец возвращался к ужину, и все происходило по одному и тому же сценарию. Он останавливал свой синий «Форд седан», открывал дверцу и сажал меня на колени. Я бралась за руль своими маленькими ручками и «парковалась» у дома, а он нажимал на педали.

Мне нравилась эта традиция, и я бесконечно гордилась своим отцом, таким красивым, в костюме, иногда с ковбойской шляпой, и всегда пахнувшим лосьоном Old Spice. Это было в конце 1950‐х, и мы были как семья из сериала «Предоставьте это Биверу»[6]. Когда мы входили в дом, мама была занята приготовлением еды, развешиванием белья или штопкой носков. Папа садился в свое любимое кресло и читал газету или включал наш черно-белый телевизор, чтобы посмотреть игру местной бейсбольной команды. Иногда мы с Джен и Бонни придвигали свои маленькие стульчики и смотрели бейсбол вместе с папой.

Воскресные обеды с бабушками и дедушками были особым ритуалом, но и наши ужины дома тоже представляли собой определенную церемонию. Каждый вечер около пяти часов одна из девочек должна была накрыть на стол, стелилась чистая скатерть. Мама ставила на стол цветы – не покупные, а из нашего сада – или ставила еще какое-то украшение по сезону. Зажигались свечи, и все занимали свои места – всегда одни и те же, хотя специально это никак не оговаривалось. У нас был прямоугольный стол, окруженный шестью стульями (когда появились близнецы, добавился еще и седьмой), и папа сидел во главе стола, перед камином. По традиции жена должна была сидеть напротив мужа, но мама терпеть не могла находиться так далеко от папы и поэтому садилась рядом с ним. Так они могли касаться рук друг друга или шутливо толкаться локтями во время споров. Я сидела на другом конце стола, у большого окна, из которого были видны задний двор и лес. Бонни и Джен занимали свои места.

Внимание и продуманность, связанные с подготовкой стола, существенно превосходили усилия, затрачиваемые на приготовление пищи. Ма Годфри всеми силами стремилась превзойти бабушку Джейкобс в готовке, но она никогда не утруждала себя передачей своих выдающихся кулинарных познаний маме. Попросту говоря, мама готовила ужасно. Едой были консервы или что-то из морозилки – сейчас это обычное дело для большинства семей. Мы ели рыбные палочки Mrs. Paul или куриный крем-суп Campbell, смешанный с белым рисом (наш любимый вариант). Ужин подавался на фарфоровом блюде, а затем в хрустальной чаше появлялся розовый заварной крем от Junket. Мы ели все это и не жаловались. Я и понятия не имела, что стейк не обязательно должен быть тонким и пережаренным, пока не попробовала его в гостях. Так я поняла, что у говядины есть вкус, и не только соли.

Мы ели все это и не жаловались. Я и понятия не имела, что стейк не обязательно должен быть тонким и пережаренным, пока не попробовала его в гостях. Так я поняла, что у говядины есть вкус, и не только соли.

Поскольку нам не разрешалось выходить из-за стола, не опустошив свои тарелки, бывали вечера, когда уже после девяти я все еще пыталась проглотить последние кусочки разваренной сосиски и съесть остатки кислой капусты.

В конце концов, неважно, что мы ели, ведь мы были вместе. Мы смеялись, болтали и обсуждали прошедший день. Это были моменты, когда мы делились друг с другом частицами своих жизней и ничто за пределами озаренного свечами стола не имело значения.

Когда я вышла замуж за Джо, то стала устраивать воскресные обеды в своем доме, помня о том, как они были важны для меня, когда я была ребенком. Мы продолжали собираться и тогда, когда дети выросли, и в годы вице-президентства Джо, когда нам каждый уик-энд приходилось ездить из Вашингтона в Делавэр и обратно. На нашей кухне есть большой стол, и он почти всегда используется, даже теперь, когда мы живем вдвоем. К нам постоянно забегают дети или внуки, на обед остаются друзья и соседи. Когда к нам приходят сотрудники, чтобы обсудить план какого-то мероприятия, мы почти всегда заканчиваем, сидя за этим столом, подкрепляясь чем-то вкусным и болтая о детях или о планах на каникулы. Даже когда мы просто заказываем сэндвичи из ближайшего магазина, я все равно достаю тканевые салфетки и зажигаю свечи. Если мы собираемся поесть, то от этого нужно получить удовольствие – как и от общения друг с другом.

До моих десяти лет мы жили в доме с двумя спальнями в Хэтборо, Пенсильвания, и у нас с Джен и Бонни была одна комната на всех. Забавно, какие детали остаются в памяти: в комнате была темно-синяя стена с мелкими пузырьками засохшей краски. Летом, когда мы покрывались зудящими комариными укусами, то ложились на спину, а ноги задирали на эту стену, чтобы почесать их. Зимой мы выскальзывали из постелей в своих фланелевых ночнушках и, чтобы согреться, раскладывали одеяла на теплом полу, покрытом черным линолеумом. А весной в оплетенной розами беседке перед нашей входной дверью вил гнездо дрозд. И когда мы видели на земле кусочки голубой скорлупы, мы понимали, что птенцы уже вылупились.

Когда отец получил повышение, мы на пару лет переехали в Нью-Джерси, а затем – в дом побольше в Уиллоу-Гроув. Там у меня появилась своя комната. Мне больше не надо было делиться с сестрами: теперь у меня была собственная двуспальная кровать с изголовьем из книжных полок; туалетный столик с большим зеркалом и керамическими лампами в виде пуделей с каждой стороны; и я украсила стены флажками, один из которых был с шоу Ice Capades. Мы с сестрами любили фигурное катание, и зимой мама с папой возили нас в Вашингтон-Кроссинг, куда съезжались люди со всей округи, чтобы покататься по льду замерзших каналов.

Я любила сестер, но, как и все сестры, мы ссорились. Я была старшей и всегда оставалась за главную, когда родители уходили. Конечно же, Джен, которая всего на год младше, в конце концов начинала вопить: «Ты мне не указ!» А я кричала в ответ: «Нет, указ!» Завязывалась потасовка, которая продолжалась до тех пор, пока я не садилась на Джен верхом, чтобы усмирить ее, или не говорила что-нибудь достаточно гадкое, чтобы она заткнулась. Однажды, когда одна из сестер разбила мою любимую лампу-пуделя, я гонялась за ней по всему дому с кочергой. Конечно, я бы не ударила ее, но она-то об этом не знала!

Брак – это работа, и в моей семье, как и во всех семьях, бывали конфликты. Однако по большей части родители скрывали от нас подобные проблемы. Им было важно, чтобы мы всегда чувствовали себя любимыми.

Мы с Джен по очереди провоцировали драки, но самую запоминающуюся из них начала наша мама. После шестого класса у меня начались летние каникулы, и мама привезла из Джерси пару бушелей[7] свежих помидоров. Мы сидели за обеденным столом, когда она схватила помидор, плутовски улыбнулась и бросила его в папу. Шмяк! На рубашке расплылось пятно от томатного сока. Я пришла в ужас, который, впрочем, сменился восторгом, когда папа тоже схватил помидор и бросил в нее. Потом начался хаос: мы все впятером швырялись помидорами, оставляя пятна на одежде друг друга и по всей комнате. Мама держала дом в чистоте, но это не мешало ей веселиться.

Смеющиеся родители, которые кидаются помидорами, – одно из моих любимых воспоминаний. Это была единственная «драка» родителей, которую мне довелось видеть, хотя не сомневаюсь, что вне поля моего зрения случались и другие, настоящие. Я знала, что мама вспыхивает в секунду, и Бонни клялась мне, что однажды видела, как мама бросила в папу тарелкой, словно та была пластиковой. Брак – это работа, и в моей семье, как и во всех семьях, бывали конфликты. Однако по большей части родители скрывали от нас подобные проблемы. Им было важно, чтобы мы всегда чувствовали себя любимыми.

Когда я была ребенком, то любила ходить в аптеку Па Годфри, представляя, как мои молодые родители стоят у прилавка с мороженым и не спешат расставаться, болтая о том и о сем. Но столь же легко было представить, как Ма Годфри, заметив, как отец флиртует с мамой, бросает на него злобный взгляд, который проносится через весь магазин.

Ма не очень хорошо умела показывать свою любовь, но я все равно считала, что она любит меня. В день ее смерти я отправилась навестить ее. Она лежала в своей спальне на больничной кровати, рядом сидела медсестра из хосписа. Я знала, что это момент прощания. Когда я наклонилась, чтобы поцеловать бабушку, медсестра сказала: «И вы поцелуйте Джилл, Мейбел». И Ма прошептала: «Нет». «Ма, я знаю, что ты не хочешь целовать меня, но я тебя все равно поцелую», – сказала я, поцеловала ее и ушла.

Если оставить в стороне мои чувства, то следует признать, что Ма была женщиной, опередившей свое время. Она закончила колледж, когда лишь немногие колледжи принимали девушек. Она пятьдесят лет проработала учительницей и хотела, чтобы ее дочь тоже была образованной и независимой. Когда я навещала Ма маленькой девочкой, она брала меня в свою школу. Это было старинное здание с помещением для занятий, где учились дети из разных классов. Когда бабушка читала детям, это было завораживающе, и я видела, что благодаря ей дети начинают стараться. Многие ученики были из бедных семей, и каждый год она собирала верхнюю одежду, вязаные перчатки и шарфы, чтобы раздать их нуждающимся. Я восхищалась ее щедростью и тем, как она вдохновляет своих учеников. И я усвоила этот урок учительского благородства.

Ма Годфри так и не изменила своего отношения к союзу моих родителей. Мы все научились обходить ее недовольство, даже Па, который тайком отправлял нам посылки с мармеладками и шоколадными конфетами.

Ма Годфри так и не изменила своего отношения к союзу моих родителей. Мы все научились обходить ее недовольство, даже Па, который тайком отправлял нам посылки с мармеладками и шоколадными конфетами. Ма не должна была об этом знать, ведь она была против любой помощи моим родителям. И, хотя все дети знали о тайном бракосочетании родителей, мы не говорили об этом Ма, чтобы защитить папу.

Но еще более примечательно то, что именно папа в более поздние годы настаивал, чтобы они с мамой каждый уик-энд навещали бабушек и дедушек с обеих сторон. Мама была бы не против бывать у них пореже, но папа настаивал. И, когда Ма Годфри была уже старой и больной, он единственный присматривал за ней, следил, чтобы у нее было все необходимое, и регулярно навещал. У бабушки было полно денег, чтобы обеспечить себе уход, потому что у Па была своя аптека, но мой отец давал ей заботу и внимание, которых не купишь за деньги и о которых другой человек на его месте и не помышлял бы.

Это был его способ тихого протеста: бывать у кого-то, кто сам никогда не попросит о помощи, творить добро по отношению к тому, кто ненавидит тебя. Оставить в стороне свои оскорбленные чувства, свои обиды, потому что женщина, которую ты любишь больше всего на свете, беспокоится об этом человеке. Именно так он понимал смысл семьи.

В своей книге «Адам Беде» Мари Эванс, которая публиковалась под псевдонимом Джордж Элиот, дает очень точное описание любви моих родителей, любви, которой так хотелось и мне самой:

«Что может быть важнее для двух человеческих душ, чем чувство, что они соединены на всю жизнь: чтобы поддерживать друг друга в любом труде, чтобы полагаться друг на друга в любой печали, облегчать любую боль, быть вместе в молчаливых, невыразимых словами, воспоминаниях в момент последнего прощания?»

Пережив неприятие и конфликты, мои родители выкроили маленький кусочек мира только для себя. Если постараться, я все еще могу ощутить их радость: звуки тихого смеха на переднем сиденье машины, пока девочки спят на заднем; отец, обхвативший маму за талию, когда она готовит; два обеденных стула, сдвинутых как можно теснее, чтобы ловить каждый момент близости. Их любовь, их верность, их непоколебимая преданность друг другу – это то, о чем я просила Вселенную: «Дай мне такую любовь, как у них, дай мне мою собственную семью».

Глава вторая

Нарушая границы

Все еще в школьной форме – строгой рубашке, плиссированной юбке и колготках – я решительно поднялась в горку и повернула на улицу, где жил мальчик по имени Дрю. Мне было тринадцать, и у меня была цель, хоть я и не до конца понимала, в чем она заключается. Не зная, кто окажется дома, я начала колотить в дверь. Дрю вытаращил глаза, когда увидел меня за стеклом, но двинулся к двери со всей самоуверенностью одиннадцатилетнего задиры. Он открыл дверь, а я, не задумываясь, размахнулась и двинула ему в лицо. «Ты больше никогда не будешь швыряться в мою сестру червяками!» – выкрикнула я, развернулась и побежала домой.

Бонни тогда было всего девять. Она была тихим ребенком, хотя со временем и превратилась в бодрого и общительного подростка, капитана чирлидеров в старшей школе и члена совета выпускников. И, хотя дома Бонни, как и я, проявляла характер, постоять за себя в стычках с соседскими детьми она не могла. Этот мальчишка, Дрю, так доставал ее, бросаясь червяками, что она стала их бояться. Она ненавидит их и по сей день.

Придерживая ушибленную руку, я сбежала с холма так быстро, как только могла, и ворвалась в дом. Сердце бешено билось. Бонни была в гостиной с папой, который только что пришел домой с работы. «Папа! – крикнула я. – Я только что ударила того парня, который кидался в Бонни червями!»

Он открыл дверь, а я, не задумываясь, размахнулась и двинула ему в лицо. «Ты больше никогда не будешь швыряться в мою сестру червяками!» – выкрикнула я, развернулась и побежала домой.

В 1964 году не каждый отец был бы в восторге, если бы его тринадцатилетняя дочь – именно дочь! – попыталась затеять драку, но мой папа расплылся в горделивой улыбке. «Молодец, Джилли! – сказал он. – Так и надо!»

Прошлое легко идеализировать, особенно если вы из такой дружной семьи, как моя, и выросли в пригороде Филадельфии в 1950‐х – это идеальный «кокон» детства. Мы ловили светлячков летними ночами. Мы забирались на деревья и без присмотра гуляли по лесам. Тогда не было книг по родительству – по крайней мере, ни одна из них не добралась до дома Джейкобсов, – и, хорошо это или плохо, но мама и папа руководствовались инстинктами.

Детские психологи скажут вам, что дети, которые чувствуют себя защищенными, которые знают, что их любят и ценят, чаще других проверяют границы на прочность. Послушание в большей степени является признаком смирения с враждебной ситуацией, в которой оказался ребенок, а не признаком хорошего поведения. А вот протест против установленных контролирующими взрослыми, родителями и учителями правил, кажущихся ребенку спорными, и протест против возлагаемых на него ожиданий помогают ему понять, во что он верит и кто он на самом деле.

Детские психологи скажут вам, что дети, которые чувствуют себя защищенными, которые знают, что их любят и ценят, чаще других проверяют границы на прочность.

Будучи старшей из пяти девочек, я первая начала нарушать границы, установленные родителями. По выходным я должна была возвращаться не позднее полуночи, но регулярно опаздывала, а родители столь же регулярно уличали меня и наказывали домашним арестом. Сидя в своей комнате, я обменивалась записками со своей подругой, жившей по соседству. Дома стояли так близко, что мы смогли придумать, как передавать сообщения из окна в окно. Мы посылали их друг другу, прикрепляя бельевыми прищепками к веревке. Так время в заточении текло чуть быстрее.

Когда приключений хотелось совсем уж нестерпимо, я тайком выскальзывала из дома, пока родители спали.

С июля по август многие из моих друзей собирались в плавательном клубе городка Аппер-Морленд. Клуб был спасением от безжалостного летнего солнца для всех, у кого была возможность стать его членом. Но семья моей подруги Сьюзан и моя к таковым не относились. Иногда нас приглашали как гостей, но это лишь служило напоминанием о том, что нас не особо ждут в этом подростковом пригородном раю. И мы со Сьюзан решили пробираться туда тайно.

В условленное время, глубоко за полночь, я на цыпочках спускалась вниз по лестнице, выскальзывала из дома и шла полмили до дома Сьюзан. Она выходила мне навстречу, и мы шли еще около полутора миль до плавательного клуба. Фонарей не было, кругом темно, хоть глаз выколи. Мы шагали по все еще теплому тротуару и иногда прятались от проезжавших мимо машин, опасаясь, как бы какие-нибудь добрые самаритяне или похитители детей не захотели подвезти двух заблудившихся тринадцатилетних девчонок. Чтобы попасть в бассейн, нам нужно было перебежать через многополосное шоссе Pennsylvania Turnpike, по которому мчались машины на скорости шестьдесят миль в час. Теперь мне просто не верится, что мы делали это: две девочки, одни, в три часа ночи перебегали через оживленную автомагистраль. Оказавшись в клубе, мы преодолевали последнее препятствие: перелезали через высокую сетчатую ограду. Но в итоге бассейн был весь наш! Целый час мы весело плескались, и никто не мог нам ничего запретить. Потом мы лезли обратно через ограждение и снова в темноте шли домой. Родители спали так крепко, что ни разу меня не застукали – и это очень хорошо, потому что иначе меня бы посадили под домашний арест навсегда.

Когда я была подростком, отец ужасно меня бесил. Он был строгим родителем, сторонником жесткой дисциплины, перед которым стояла незавидная задача: «построить» пятерых дочерей. Бывало, мама сердилась на нас настолько, что повышала голос, однако, всего через несколько минут мы все уже смеялись. Но когда был зол папа, он кричал по-настоящему. Я сталкивалась с ним лбами чаще других, не только потому, что была старшей, но и потому, что мы с ним очень похожи: волевые, иногда слишком категоричные. Мы многого ждем от людей, которых любим, но еще большего мы ждем от самих себя.

Я часто повторяю, что наши отцы – это наши первые герои, и для меня все именно так. Я хотела, чтобы он одобрял меня, и много работала, чтобы произвести на него впечатление. Когда я сказала, что планирую поступать в колледж, отец поинтересовался: «В какой?» Когда я сообщила о магистратуре, он спросил: «Что ты там так долго изучаешь?» Бывало, я чувствовала, что его ожидания относительно меня слишком высоки. Но, когда я в сорок семь лет пробежала марафон, отец был первым, кому я позвонила. Заставить его гордиться собой было здорово. Он не был щедр на похвалы, но, услышав от него «молодец!», мы знали, что заслужили это.

Мы с отцом любили друг друга, но все равно регулярно ругались, особенно когда я была подростком.

Мы с отцом любили друг друга, но все равно регулярно ругались, особенно когда я была подростком. Когда он был по-настоящему расстроен, то называл меня «бесчувственной рыбой». Сейчас я улыбаюсь, вспоминая об этом, а тогда подобные слова не казались мне смешными, и я делала все возможное, чтобы вернуть его расположение.

Когда мама была беременна близнецами, она платила мне четверть доллара за глажку, потому что ей было тяжело стоять. Я тщательно гладила всю одежду, а когда черед доходил до папиных трусов, брала пульверизатор с крахмалом, зная, что из-за такой обработки у него будет сыпь в интимных местах. Какое-то время я так мстила отцу, но потом мама меня разоблачила и положила этому конец.

Я начала курить, когда мне было около пятнадцати, и иногда делала это прямо в своей спальне, сидя у окна. Родители курили в доме, и поэтому я не переживала, что кто-то почувствует запах. Сигареты и пепельницу я прятала под кровать, где также хранились «грязные» романы. Это было отличное место, пока однажды днем в поисках какой-то вещи папа не вошел в мою комнату…

Я с ужасом наблюдала, как, присев на корточки, он заглядывает под кровать и вытаскивает оттуда пепельницу. Потом он выпрямился, посмотрел на меня и спокойно спросил:

– Ты курила?

– Да, – ответила я.

Он был спокоен, даже слишком. Я знала, что ничем хорошим это не кончится.

– Идем со мной на заднее крыльцо, – произнес он, повернулся и вышел из комнаты.

Я последовала за папой на крыльцо и села за столик, дрожа от страха.

– Я не хочу, чтобы ты курила, – сказал он мне. – Это ужасная привычка.

Потом он протянул мне три сигары.

– Ты их выкуришь, и я хочу, чтобы ты затягивалась.

Я молча смотрела на отца.

– Давай, – сказал он и вставил первую сигару мне в рот.

После первой затяжки я закашлялась – легкие протестовали, дым был густой и отвратительно сладкий. Отец стоял надо мной, скрестив руки на груди. Когда я наконец смогла вздохнуть, он сказал:

– Продолжай.

Я вновь затянулась, и моя грудь снова содрогнулась от жестокого кашля. Когда я докурила первую сигару, мои легкие горели, в горле саднило и я чувствовала, что заболеваю. Но оставалось еще две.

Каким-то образом я смогла выкурить все три сигары. Однако, как только закончилась третья, я метнулась по лестнице в ванную, и меня вырвало, причем неоднократно. Я была такой бледной и жалкой, что отцу стало не по себе. Он подошел, с опаской постучал в дверь и сказал: «Спускайся, Джилл». Когда я не ответила, он попытался еще раз: «Выходи, мы заказываем сэндвичи».

Сэндвичи! Можно подумать, я была в состоянии что-то съесть. И, можно подумать, я доставила бы ему удовольствие этой примирительной трапезой! Даже если бы я была способна съесть сэндвич, я бы не стала этого делать – просто чтобы досадить ему. Вечером, когда я пришла в себя и проголодалась, то хотела было пробраться на кухню за едой так, чтобы он не заметил. Но передумала: он не заставит меня съесть один из этих сэндвичей. Я пошла спать на голодный желудок, но с чувством справедливого негодования.

И я не бросила курить. Дело не в том, что мне это сильно нравилось. Я просто очень не хотела делать того, что меня заставляют, или, наоборот, не делать того, что заставляют не делать. В своем упрямом неподчинении я отказывалась прислушиваться к голосу разума, звучавшему из уст родителей. «Ладно, – решили они. – Кури, но только дома». Они не хотели, чтобы в пятнадцать лет меня видели на улице с сигаретой в зубах. И мы пришли к компромиссу. Я курила дома и бросила только в колледже, когда поняла, что никому ничего этим не докажу.

Многие из тех, кто знал меня непослушным ребенком, вряд ли могли предположить, что у меня будет такой непреклонный муж, как Джо. Мир политики требует от человека определенного типа личности, и нельзя сказать, что мне было легко находиться рядом. Джо всегда добивался всего красиво и с достоинством. Он создал себе одинаковую репутацию как у политических союзников, так и у врагов: и те, и другие знали его как человека, который держит слово, который слушает и может поступиться политическими интересами ради прогресса. Он всегда был государственным деятелем в подлинном смысле этого слова.

У Джо есть черта, достойная восхищения, но, если честно, порой это свойство его характера просто сводит меня с ума. Мы случайно сталкиваемся с одним из его коллег, Джо дружелюбен и вступает в разговор. Когда мы расходимся, я спрашиваю: «О чем ты думаешь? Разве ты не помнишь, какую гадость этот человек сказал о тебе в прошлом году?» «Нет, – отвечает он. – Я забыл».

Многие из тех, кто знал меня непослушным ребенком, вряд ли могли предположить, что у меня будет такой непреклонный муж, как Джо.

Джо обладает невероятным умением прощать, и он не способен держать на кого-то зло. Но ведь это означает, что все обиды за него помню я. Я тот человек, который взбирается на холм, чтобы ударить обидчика. Я помню каждый выпад, совершенный в сторону моих близких. Да, я могу простить, но я не верю, что следует оправдывать дурное поведение.

По сути, я так и не избавилась от упрямой решимости, свойственной мне в детстве. Я все так же ненавижу, когда мне говорят, что я не смогу чего-то сделать, хотя с годами я научилась защищать себя, не впадая в ярость.

В 1970‐х быть женой сенатора означало соответствовать множеству социальных ожиданий. Предполагалось, что я буду сидеть дома с детьми и полностью посвящу себя Джо и его карьере. Я действительно какое-то время оставалась дома и всегда поддерживала Джо. Однако с самого первого дня я знала, что не смогу просто жить его жизнью, и поэтому вернулась к работе. Своим образованием я занималась по ночам. Для этого потребовалось пятнадцать лет, но в конце концов я получила две магистерские степени: первую как специалист по обучению чтению и вторую по английскому языку, – а затем и докторскую степень по управлению в сфере образования. Джо любил шутить, что я сделала это, потому что устала получать письма, адресованные «сенатору и миссис Байден». И это правда: я терпеть не могу, когда меня называют «миссис Байден», так зовут маму Джо, а не меня.

На протяжении всех этапов моей карьеры Джо поддерживал меня. Я рано осознала, что преподавание для меня – это нечто большее, чем просто работа. Это гораздо глубже. Быть учителем – это не о том, что я делаю, а о том, кто я есть. Я ненадолго отошла от преподавания, чтобы побыть мамой «полного дня», но, убедившись, что дети чувствуют себя вполне защищенными, вернулась. Я не могла долго оставаться в стороне, поэтому, когда я сообщила Джо, что собираюсь претендовать на штатную должность преподавателя в Комьюнити колледже Северной Вирджинии (NOVA) после выборов 2008 года, он ответил: «Конечно, ты должна это сделать».

Мне сказали, что подобное произошло впервые в истории США: вторая леди работала полный рабочий день, в то время как муж занимал должность в Белом доме. Некоторые видели в этом признак того, что я современная женщина, другие говорили, что я недостаточно серьезно отношусь к роли второй леди. Но у меня лично никогда не было цели как-то особо заявить о себе. Я просто хотела делать то, что люблю делать больше всего.

Некоторые видели в этом признак того, что я современная женщина, другие говорили, что я недостаточно серьезно отношусь к роли второй леди. Но у меня лично никогда не было цели как-то особо заявить о себе. Я просто хотела делать то, что люблю делать больше всего.

Итак, восемь лет, вопреки советам некоторых старших товарищей, я жила двойной жизнью: по понедельникам я ездила в офисное здание Эйзенхауэра при Белом доме. Это был офис со сверкающими полами и мраморными колоннами, величественным камином и окнами во всю стену с видом на огромный газон Национальной аллеи. На следующий день я проезжала восемь миль и оказывалась в своем маленьком кабинете в кампусе NOVA в Александрии. Так, на протяжении всей недели я перемещалась между мирами.

Бывали моменты, когда такая жизнь казалась мне неразумной: например, когда по пути домой с какого-нибудь официального мероприятия я протискивалась в уголок салона «борта номер два» под эмблемой вице-президента США, чтобы проверить студенческие работы. Вместе с тем я получала удовольствие от этой напряженной жизни, мигрируя между официальными приемами и семестровыми экзаменами. Мне нравилось обедать с самыми могущественными людьми планеты и параллельно проводить занятия с одинокими мамами, которые учатся, надеясь получить работу получше. И нравилось натягивать коктейльное платье и надевать туфли на каблуках в дамской комнате колледжа, чтобы не опоздать на прием в Белом доме.

Мне нравилось обедать с самыми могущественными людьми планеты и параллельно проводить занятия с одинокими мамами, которые учатся, надеясь получить работу получше. И нравилось натягивать коктейльное платье и надевать туфли на каблуках в дамской комнате колледжа, чтобы не опоздать на прием в Белом доме.

Я благодарна судьбе за то, что была второй леди. Это была невероятная честь для меня. Но все же роль, в которой я всегда чувствовала себя в наибольшей степени «в своей тарелке», – это роль «доктора Байден», работающей с абитуриентами в первом поколении и обучающей их писать эссе, которые позволят им поступить в колледж. Роль доктора Байден, которая помогает ветеранам войн понять, как их боевые навыки можно применить в гражданской жизни. Преподавание было глубинной частью меня, которую я не могла игнорировать. В кажущемся хаосе присутствовал баланс, дававший ощущение, что все идет как надо. И я рада, что была упрямой, как «бесчувственная рыба», предоставив в своей жизни место и тому, и другому.

Пока я бодалась со своим строгим отцом, мама всегда оставалась человеком, который позволял мне чувствовать себя спокойно, оставаясь такой, какая я есть. Она была воспитателем, но не столько физически, потому что не была склонна нас «холить и лелеять» в буквальном смысле. Она была с нами по-другому: всегда готовая выслушать все о наших проблемах и страхах. Мама была наименее склонным к осуждению человеком из всех, кого я когда-либо знала, – черта, которую мне хотелось бы видеть и в себе. Она понимала, что у людей есть слабости, и ее первым инстинктивным порывом всегда было помочь, а не критиковать. В этом она была полной противоположностью ее собственной матери. Ма Годфри судила всех и вся – достаточно было посмотреть, как она обращалась с моим отцом. Возможно, именно поэтому маму унесло так далеко в другом направлении.

Поскольку мама была таким надежным человеком, мы с сестрами знали, что можем рассказывать ей все, и делали это. Мама знала, когда у меня появился первый парень, когда дети в моем классе начали курить марихуану («траву», как мы все ее называли), знала о девочке из школы, которая забеременела. Я не боялась с ней делиться.

Годы спустя нет ни одного звука, по которому я бы скучала так же сильно, как скучаю по голосу мамы в телефоне. Не по тому, что она говорит, но просто по тому тону, по ноткам в голосе, по ритму ее дыхания. Она всегда могла успокоить меня одним звонком. В моменты печали и отчаяния мне было достаточно услышать ее голос в трубке. Больше всего я сожалею о том, что не записала ее голос, но это одна из тех вещей, которые невозможно предвидеть. Трудно заранее представить, как тебе будет не хватать чего-то, кажущегося незначительным, пока это не исчезнет.

В моменты печали и отчаяния мне было достаточно услышать ее голос в трубке. Больше всего я сожалею о том, что не записала ее голос, но это одна из тех вещей, которые невозможно предвидеть.

Но ее любовь ко всем нам, как и любовь отца, невзирая на наши ссоры, а возможно, и благодаря им, остается со мной. Она делает меня смелой в достижении своих целей, использовании шансов и умении подняться после падений.

Автор «Винни Пуха» А. А. Милн писал: «Одно из преимуществ неорганизованности в том, что ты постоянно делаешь удивительные открытия». За время, прошедшее с моего отрочества, я обнаружила, что неорганизованность внутри меня сыграла свою важную роль и что открытия, которые я сделала в результате, почти всегда были связаны с неизвестными частями моего Я.

Я так благодарна родителям, которые давали мне уверенность и поддержку, пока я росла. Уроки, которые я усвоила в этом запутанном процессе, были и хорошими, и плохими, и помогали мне, когда я с головой ныряла в новый неведомый и хаотичный этап моей жизни.

Глава третья

Конец детства

Даже наши неудачи являются частью наших достижений.

Антуан де Сент-Экзюпери

Я выросла на «Белоснежке», «Золушке», «Пиноккио» и «Дамбо». Уроки, которые в них преподносились, были однозначны: добрые и трудолюбивые принцессы всегда находят своих принцев. Деревянная кукла учится честности и превращается в настоящего мальчика. Маленький затравленный слоненок осознает свою силу и оказывается в центре внимания, посрамив циников и мучителей. Когда я подросла, то переключилась на приключенческие и детективные романы, такие как серия о Нэнси Дрю или книги о моих любимых близнецах Боббси. Там проблемы всегда решались за счет смелости и сообразительности. В жизни персонажей, как казалось, мир всегда двигался в направлении устранения несправедливости.

Эти истории отражают то, во что я хотела верить: в мир, где жизнь, в сущности, справедлива. Где хорошее поведение вознаграждается и хорошие люди побеждают. Мы рассказываем нашим детям истории, которые, как мы надеемся, вдохновят их быть добрыми, много работать и нести добро в наш мир, с уверенностью, что, когда книга закроется, они и дальше будут жить счастливо. Но не все дети растут на таких историях. От греческой мифологии до истории Иова многим поколениям людей преподносятся разные уроки, в которых между тем прослеживается одна идея: никто не знает, когда может произойти трагедия. Иногда, без всякой очевидной причины, хорошие люди терпят неудачи. Боги могут забирать так же легко, как и дают.

Возможно, если бы я выросла на историях другого типа, я была бы лучше подготовлена к встрече с миром за пределами Уиллоу-Гроув. Но я росла на образах доблестных принцев и уважении к знаменам со звездами и полосами. Я верила, что любовь побеждает все, что справедливость восторжествует. И я не думаю, что заблуждалась – в долгосрочной перспективе, – но, как выяснилось, многие детали от меня ускользнули.

Был морозный вечер понедельника 1969 года, когда мы с друзьями из колледжа собрались вокруг маленького телевизора в квартире в Ньюарке, Делавэр. Мы в напряженной тишине наблюдали, как люди в темных костюмах занимают свои места вокруг большой стеклянной чаши. Один из них, опустив руку в чашу, вытащил синюю капсулу в форме пилюли и передал ее другому человеку в костюме. Тот открыл ее, развернул вложенную в нее бумажку и громко прочитал: «Четырнадцатое сентября».

Впервые со времен Второй мировой войны молодых людей таким образом отбирали на военную службу с вероятностью участия в боевых действиях во Вьетнаме. Это была лотерея: тех, кто родился 14 сентября, в 1970 году призывали первыми, с призывным номером 001. Мы подбадривали друг друга, пока все новые и новые бумажки прикреплялись к доске. Парню, с которым я встречалась, выпал номер 042, а еще паре наших друзей – более поздние номера. Было невозможно вообразить, что жизни людей зависят от этих клочков бумаги, заключенных в жалкие пластиковые капсулы, – они казались слишком маленькими, чтобы вместить в себя будущее такого количества людей.

Тот факт, что в нашем мире происходит сдвиг тектонических плит, я осознала еще до того, как покинула свой родной город. Как-то в пятницу в 1963 году всех учеников моей средней школы собрали на трибунах спортзала. Вечером намечались танцы, которые для детей средней школы были весьма важным событием, и я подумала, что нас собирают по этой причине. Когда директор упавшим голосом объявил, что был застрелен президент Кеннеди, зал затих. Мы сидели в молчаливом шоке, пока директор объяснял нам, что приехали автобусы, которые должны пораньше развезти нас по домам.

Следующие два дня вся страна была в трауре. Все было закрыто, люди плакали на улицах, не стесняясь. Большая часть Америки была прикована к экранам телевизоров, наблюдая в воскресенье за трансляцией из полицейского департамента Далласа. Семья Джейкобс смотрела телевизор в доме Ма. Там мы и увидели в прямом эфире, как выскочил Джек Руби, выстрелив Освальду в живот. В этот ужасный момент суровая реальность 1960‐х оставила позади замок моего идиллического детства. Но это было только начало. В этом десятилетии нам предстояло потерять Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди, также погибших от пуль террористов, и смерти этих гигантов потрясли страну до основания.

Вместе с тем, несмотря на все это, наша жизнь в Уиллоу-Гроув по-прежнему была далека от политических бурь, протестов, дебатов, и начала существования контркультуры. Моя жизнь крутилась вокруг школы, скаутских собраний, чирлидинга и походов в Dairy Queen[8]. Мама и папа никогда открыто не говорили о политике, хотя мы знали, что они зарегистрированы как республиканцы. Мы видели в газетах отблески происходящего в мире, слышали, как родители обсуждают наркотики и рок-н‐ролл, но в целом это был лишь фоновый шум. В подростковом возрасте я сосредоточилась на школе, на летних подработках и хороших оценках.

Но, когда мне исполнилось восемнадцать и начался мой первый академический год в Делавэрском университете, я вдруг вблизи увидела те трещины, которые раскололи наше общество.

Как и большинство американцев, мы с друзьями прилипали к экранам телевизоров каждый вечер. Мы были первым поколением, которое наблюдало за продолжающейся войной в вечерних новостях. Мы видели хронику кровавой бойни по телевизору: напалмовые бомбы, резня в Ми Лай, видели раненных и подвергшихся пыткам молодых солдат. Мы видели покрытые флагами гробы. Мы обнимали своих друзей, прощались с ними перед отправкой на войну и чувствовали их страх. Мы пытались не представлять себе те ужасы, с которыми им предстоит столкнуться.

Собственно война не забрала жизни никого из знакомых, но один из моих друзей был ранен – прямо здесь, дома.

В мае 1970 года я смотрела вечерние новости. Начался специальный репортаж. Национальная гвардия в Огайо открыла огонь по протестующим студентам в Кентском государственном университете. Четверо были убиты. Когда на экране появились имена убитых и раненых, я с ужасом увидела среди последних имя Скотта МакКензи. «Это что, наш Скотт?» – подумала я. Скотт из школы Каунсил Рок? Разумеется, он не мог быть ранен нашей Национальной гвардией. Однако быстро сделав пару телефонных звонков, я поняла, что мог.

Мы видели покрытые флагами гробы. Мы обнимали своих друзей, прощались с ними перед отправкой на войну и чувствовали их страх. Мы пытались не представлять себе те ужасы, с которыми им предстоит столкнуться.

Скотт был постарше меня, ему было двадцать два, и он следил за порядком во время демонстраций в Кентском университете. И несмотря на то, что сам он был против войны, в тот день он не находился среди протестующих. Он наблюдал за происходящим, когда раздались выстрелы. Поначалу он подумал, что гвардейцы стреляют холостыми. А потом пуля попала ему сзади в шею и вышла через лицо.

Другой студент смог быстро доставить Скотта в университетский медицинский центр, и в конечном итоге физически он полностью восстановился после ранения. Но шрамы остались, и душа нашей нации изменилась навсегда. Волна возмущения захлестнула страну. Последовавшие протесты были столь массовыми, что охватили сотни колледжей и университетов по всей стране.

Меня воспитывали в вере в высокие моральные качества нашего народа. Но все, что я могла видеть в вечерних новостях, это было равнодушное отношение к жизни – к жизни тех людей, которые гибли на бессмысленной войне, к жизни молодых людей, которые противостояли своему правительству, требуя мира, к ни в чем не повинным семьям в далекой стране, вовлеченным в геополитические игры. Я не помню, чтобы протесты проходили в нашем кампусе, но, если бы проходили, то не пошла бы протестовать. Что, думала я, мой голос привнесет в этот хаос? Что он будет значить для правительства, которое нас вообще не слушает?

Несмотря на чувство безысходности из-за войны, я была благодарна за свободу, которую обрела в колледже. Я сменила свою консервативную одежду на джинсы клеш, сабо и отрастила волосы до пояса. Кстати, то же самое сделали некоторые из парней, с которыми я встречалась. Внезапно все старые правила будто перестали действовать.

Феминистская революция была на подходе, и активистки типа Глории Стайнем и Бетти Фридан призывали женщин самим распоряжаться своими жизнями. Впервые у меня открылись глаза на полнейший дисбаланс между мужчинами и женщинами в нашем обществе. Лишь немногие женщины занимали должности в органах власти, в корпорациях, а также были первыми в таких сферах, как медицина, наука и политика. Предполагалось, что женщины сидят дома, а те из них, кто работал, редко получали ту же зарплату, привилегии и возможности, которые имели их коллеги-мужчины. В большинстве мест женщины даже не могли взять кредит. Я ощутила эту дискриминацию на себе, когда за мою первую преподавательскую работу мне предложили $7500 в год, тогда как мужчина на такой же должности получал $10 000.

Впервые у меня открылись глаза на полнейший дисбаланс между мужчинами и женщинами в нашем обществе. Лишь немногие женщины занимали должности в органах власти, в корпорациях, а также были первыми в таких сферах, как медицина, наука и политика.

Даже будучи молоденькой девушкой, я знала, что, несмотря на то, как любила свою роль домохозяйки моя мама, я не хочу такой же судьбы для себя. В старших классах мама была круглой отличницей, но колледж она бросила, чтобы посвятить свою жизнь моему отцу. Забавно, но я никогда не спрашивала у мамы, какую карьеру она бы выбрала. Насколько я могу судить, отец и мы, дети, были ее жизнью – утром, днем и вечером. Возможно, у нее были и другие амбиции, но мы о них так никогда и не узнали.

Когда отец уходил утром на работу, мама занималась домашними делами и нами. Она никогда не обедала с друзьями и не смотрела телешоу. Ее единственной страстью было чтение. Часами она могла сидеть в угловом кресле и читать или решать кроссворды – и выглядела при этом вполне довольной.

Мне хотелось иной жизни. Когда я была девочкой, я мечтала, глядя на рекламу в журнале Parade, который доставляли вместе с воскресной газетой. Это была реклама виски Seagram, изображавшая два больших особняка, стоявших бок о бок. Я смотрела на них и воображала себе разные пути, по которым может пойти моя жизнь. Мне хотелось приключений, независимости. Я хотела пожить в домах, совсем не похожих на мой, и посмотреть, какой из них мне подойдет.

Итак, я получала образование и планировала карьеру, следуя, в определенном смысле, по стопам Ма Годфри. В Делавэрском университете я впервые смогла увидеть путь к своей цели. А в окрестностях кампуса я исследовала, что может преподнести мне жизнь. Я объездила на велосипеде весь Ньюарк, гуляла допоздна, встречалась с друзьями в барах, и мы выпивали. Как и для многих юных студентов, колледж был для меня началом взрослой жизни, и я не могла дождаться дня, когда узнаю, куда же приведет меня эта дорога.

Кампус университета был небольшим, и друзей заводить было легко, потому что ты постоянно видел одни и те же лица и там, и тут. Вот так я и встретила компанейского молодого парня из Уилмингтона, студента по имени Фрэнк. Мы с ним поздоровались и случайно остановились поболтать. Вскоре я узнала и запомнила его фамилию: Байден. Фрэнк Байден.

Мы с ним поздоровались и случайно остановились поболтать. Вскоре я узнала и запомнила его фамилию: Байден. Фрэнк Байден.

Фрэнк – младший брат Джо, но, разумеется, на тот момент я ничего не слышала о Джо Байдене. Джо тогда был членом муниципального совета округа Нью-Касл, чиновником местного масштаба, от которого никто не ожидал выдвижения в сенат. И, по правде говоря, я даже не заметила, когда он включился в предвыборную гонку, потому что абсолютно не интересовалась политикой, не говоря уже о выборах. Я никогда не следила за кампаниями и не изучала политологию. Но в конце концов участием Джо в выборах очень заинтересовался кое-кто другой – мой муж.

В год, когда я поступила в колледж, это был 1969‐й, Rolling Stones выпустили песню You can’t always get what you want, а я влюбилась в высокого экс-футболиста, который водил быструю желтую «Кама́ро». В следующем году мы поженились. Мне тогда было всего восемнадцать. Оглядываясь назад, можно подумать, что наши отношения были ошибкой юности. Однако в то время я действительно верила, что мы созданы друг для друга. Он был харизматичен, предприимчив и вскоре запустил собственный бизнес. Мы снимали модный современный дом. Внезапно я стала не просто студенткой, которая ест дешевую еду и живет в студенческом общежитии, я стала женой. Я покупала продукты на двоих и украшала наш дом. Мои родители не возражали. В принципе мой избранник им нравился. И, что самое важное, я думала, что встретила такую же любовь, как у них, обрела партнерство, построенное на верности и преданности. Какое-то время мы были счастливы. Я нашла своего прекрасного принца и была уверена, что счастье будет длиться вечно.

Внезапно я стала не просто студенткой, которая ест дешевую еду и живет в студенческом общежитии, я стала женой.

Муж интересовался политикой гораздо больше, чем я, и в ходе сенатской кампании был ярым сторонником Байдена. Летом 1972‐го я стала находить агитационные брошюры Байдена на кухонном столе. Это была не просто кампания с сомнительным результатом – она казалась безнадежной. Джо был молод: ему исполнялось тридцать, законный возраст для того, чтобы занять должность сенатора, только после выборов. Он соперничал с республиканцем, сенатором Боггсом, в штате, где демократы не считались конкурентоспособными. Команда Джо состояла не из известных специалистов в области политики, а из членов его семьи: кампанию вела его сестра Вэл. У него не было таких источников финансирования, как у его оппонента, а традиционные крупные игроки не поддерживали его, потому что он отказался в дальнейшем представлять их интересы. В какой-то момент, чтобы остаться в гонке, ему пришлось повторно заложить дом.

Ни один человек в здравом уме не поставил бы тогда на Байдена, но при этом ему удалось добиться отклика в небогатых домах, кофейнях и барбершопах по всему штату. И он произвел определенное впечатление на моего мужа.

Я по-прежнему посещала колледж, сдавая от двенадцати до пятнадцати зачетов в семестр, поэтому не обращала внимания на предвыборную гонку. Чего мне ужасно хотелось, так это избавиться от гигантской стопки листовок Байдена на нашем маленьком кухонном столе. Однако в ноябре Джо Байден потряс весь политический мир. Вплоть до утра дня выборов он отставал по результатам опросов, но к вечеру совершил невозможное и вырвал победу с перевесом примерно в три тысячи голосов. Радостное удивление несколько захватило даже меня. Мне пообещали хороший ужин после празднования победы и уговорили пойти на него.

Вечеринка была в отеле Du Pont в центре Уилмингтона. Это элегантный отель в историческом здании с мраморными лестницами, мозаичными полами и хрустальными люстрами. В зале царило волшебное ощущение, словно произошло чудо, а мы все – его свидетели. Людей было много, все праздновали и поздравляли друг друга. Толпа вибрировала энергией, но для меня это было несколько чересчур: шум, растущий градус эмоций. Я уже была готова отказаться от обещанного мне ужина, когда заметила светловолосую женщину, которая шла сквозь толпу, пожимая всем руки и приветствуя людей.

Это была Нейлия Байден, жена Джо. Я как-то спонтанно решила с ней поздороваться. Подошла, протянула руку и сказала: «Поздравляю с победой!»

Она обладала легкой, естественной красотой, и поэтому выглядела не вполне уместно в этой возбужденной толпе. Даже будучи окруженной незнакомцами, состязавшимися за ее внимание, она казалась спокойной, тепло и искренне улыбалась. Даже издалека было видно, как она счастлива, – счастлива и невероятно горда. Это была Нейлия Байден, жена Джо. Я как-то спонтанно решила с ней поздороваться. Подошла, протянула руку и сказала: «Поздравляю с победой!» Она взяла мою руку, мило улыбнулась и ответила: «Большое спасибо!» Я мало что о ней знала, но в тот момент подумала, как колоритна ее семья: красивый молодой сенатор, пытающийся сделать мир лучше; прекрасная любящая жена, всегда поддерживающая его; трое замечательных детей. Вот они здесь, и весь мир у их ног, они стали частью политической элиты, они победили.

Мы не стали задерживаться на вечеринке, потому что ужин интересовал меня больше, чем политические речи. Тем вечером я не увидела Джо Байдена, но встреча с Нейлией запала мне в душу.

Чуть больше месяца спустя, 18 декабря 1972 года, я слушала радио по дороге в кампус, когда ехала на один из последних экзаменов. Тогда диктор прервал программу, чтобы сообщить, что жена Джо Байдена, Нейлия, и ее маленькая дочь Наоми погибли в автокатастрофе. Они везли домой только что купленную рождественскую елку. Сыновья Бо и Хантер тоже были в машине, но выжили.

После этой новости я уже ничего не слышала. Я припарковалась на студенческой стоянке и выключила зажигание. Нейлия умерла, умерла и ее маленькая девочка. Это было так несправедливо – забрать мать у ее детей. Забрать у отца дочь. У Джо Байдена было все, и вот в одну секунду все рухнуло.

Даже после того, как мы с Джо поженились, я не могла представить себе эту боль. Не могла представить опустошение, которое он пережил, потеряв так много и найдя в себе силы двигаться дальше. Я сопереживала ему и изумлялась его силе. И я узнала подробности: он думал, что никогда не сможет восстановиться, а от мыслей о самоубийстве его отвратило лишь понимание того, как он нужен своим маленьким сыновьям. Но ощутить пережитого им в полной мере я все равно не могла, до тех пор, пока годы спустя не умер Бо. А как могло быть иначе? Подобную скорбь невозможно понять, пока не столкнешься с ней лицом к лицу. Пока она не захватит тебя и не заставит думать, как это возможно, что ты по-прежнему так похож на человека, о котором теперь можно только вспоминать. Ты молишься и просишь повернуть время вспять. Ты ищешь объяснений. Ты пытаешься понять причину, но ее нет. Нет причин для потери ребенка, есть только дни, которые продолжают идти, и люди, которые остались и поддерживают тебя в твоей скорби.

Тем холодным декабрьским вечером жизнь на мгновение остановилась, и я молилась за семью Байден. Это было единственное, что я могла сделать.

Мои родители любили друг друга до самой смерти. Даже в старости они были игривы и нежны друг с другом. Они любили преданно и без условий. Брак для них был навсегда. И я знала точно и без сомнений, что так должно быть и у меня.

Вот почему, когда мой брак распался, я растерялась. Я в растерянности наблюдала, как все ускользает сквозь пальцы, а я даже не могу понять, как это удержать. Мы были молоды, и достаточно быстро мы стали развиваться в разных направлениях. Это началось, когда я поняла, как важно иметь финансовую независимость, особенно женщине. Моя дочь подтвердит вам, что я вбивала ей в голову эту мысль с ранних лет. И даже теперь это одна из тех вещей, которые я продолжаю подчеркивать, общаясь с женщинами в своей аудитории и с молодыми студентками, наставницей которых являюсь. Это и еще то, что вы не всегда будете готовы к поворотам судьбы. И в данном случае я как раз была не готова.

Я не могла довольствоваться фальшивой любовью. Правда ошеломила меня, словно рассеялись какие-то чары: я собираюсь развестись.

Я пыталась работать над нашими отношениями. Я думала, что смогу вернуть наш брак к жизни. Но мне следовало отделять свое представление о том, какой должна быть моя семья, от реальности наших отношений. Вскоре я осознала, что треснувшее не подлежит склеиванию. Я не могла довольствоваться фальшивой любовью. Правда ошеломила меня, словно рассеялись какие-то чары: я собираюсь развестись.

Я не помню, были ли у меня в те годы знакомые, которые развелись. Сама мысль об этом меня ужасала. Это означало поражение, а в своей молодой жизни я еще никогда не терпела подобных поражений. Я подвела родителей – особенно папу. Я подвела саму себя. Я чувствовала себя ужасной и ущербной, растерянной и пристыженной.

За один опустошающий год я прошла путь от мысли, что у меня есть все, до ощущения надломленности и одиночества. Я стала сомневаться, смогу ли я найти свою любовь, будет ли у меня когда-нибудь своя собственная семья. Как я смогу снова отдать кому-то свое сердце? Как я смогу снова рискнуть оказаться в столь униженном положении, испытать эту боль? И как мне понять, кто же я на самом деле?

Я собрала осколки своей жизни и спрятала их. Родители меня поддержали. Они предложили мне пожить у них, но я отказалась. Я хотела продолжать жить самостоятельно. Мне казалось, что мой бывший муж думает, что я без него пропаду, и я поставила себе цель доказать, что это не так. Я решила уехать из Ньюарка – от кампуса, от баров, от самого большого разочарования в своей жизни.

Я сняла небольшую квартиру в Чаддс-Форд, Пенсильвания, примерно в двадцати милях от университета. Это был таунхаус с одной спальней, скромный, но для меня одной вполне подходящий. Я заглушала свою печаль упорными занятиями и сосредоточилась на завершении учебы. Я встречалась с мужчинами, не рассчитывая на нечто большее. Я забыла про сказки со счастливым концом и пыталась вновь стать тем храбрым человеком, которым привыкла быть. Я включала музыку погромче:

You cant’t always get what you want

But if you try sometimes you just might find

You get what you need[9].

Глава четвертая

Настоящий джентльмен

«Откуда у вас этот номер?» – это были первые слова, которые я сказала сенатору Джо Байдену, когда он совершенно неожиданно позвонил мне ленивым субботним днем. Это было в марте 1975 года. Я провела большую часть утра, бегая по делам, и не ждала никаких звонков. Кто-то, наверное, обрадовался бы, получив звонок от сенатора, а я растерялась. Я исключила свой номер из телефонных справочников, когда переехала в Чаддс-Форд, чтобы избежать именно таких ситуаций. Ну, не именно ситуации с Джо, но в принципе звонков от незнакомцев.

«Мне дал его мой брат Фрэнк, – сказал Джо. – Я как раз вернулся в город и хотел узнать: вы свободны сегодня вечером?»

Разумеется, я не только не ожидала звонка от Джо Байдена, но и представить себе не могла, что он вдруг меня куда-то пригласит. Меня потом спрашивали, испытала ли я благоговение от того факта, что меня удостоил внимания сенатор Соединенных Штатов, но я честно отвечала, что нет. Мне польстило то, что человек, о котором я была наслышана, проявил ко мне интерес. Но в тот момент я не была на сто процентов уверена, что понимаю намерения сенатора.

Разумеется, я не только не ожидала звонка от Джо Байдена, но и представить себе не могла, что он вдруг меня куда-то пригласит.

«Нет, – ответила я. – У меня сегодня свидание».

«Эх… Но дело в том, что я в городе всего один день. Вы бы не могли перенести вашу встречу?»

Просьба была довольно нахальной, но все же я была заинтригована.

«Перезвоните мне через час», – сказала я и повесила трубку.

Тем вечером у меня было запланировано свидание с парнем из Филадельфии. До этого мы уже встречались пару раз, и он был довольно милым и симпатичным, но ничего серьезного от этих отношений я не ожидала. Я вообще не стремилась к длительным отношениям. Но мне не хотелось его обидеть, поэтому, позвонив ему, я немного приврала.

– Давай отменим сегодняшнюю встречу, – сказала я. – Ко мне прилетела подруга из Вашингтона, и мы хотим провести время вместе.

– Отлично! – выпалил он. – У меня есть брат-близнец, почему бы нам не устроить двойное свидание?

Так, не сработало.

– Ммм… вряд ли она захочет пойти. Она здесь всего на один вечер, и нам действительно нужно пообщаться.

Повисла небольшая пауза, а потом он сказал более холодным тоном:

– Ладно.

Не знаю, понял ли он, что я его надуваю, но в любом случае я о нем больше никогда не слышала.

Ожидая повторного звонка Джо, я думала о том, какая странная складывается ситуация. Я мало что о нем знала – в основном это была информация из газетных заголовков: он невероятным образом победил на выборах, а потом потерял жену и дочь. Я знала, что он старше меня и что у него двое сыновей. На фото он всегда был в костюме и галстуке, волосы коротко и аккуратно подстрижены – ничего общего с лохматыми парнями в расклешенных джинсах, с которыми я привыкла встречаться. По крайней мере, это было любопытно.

Как я потом выяснила, Джо тоже мало что знал обо мне. По сути, он разыскивал меня только потому, что видел на фотографиях в аэропорту Уилмингтона.

За несколько месяцев до этого мой друг Том Стилц попросил меня об услуге. Он пытался создать бизнес как профессиональный фотограф и подписал контракт на съемки для рекламной кампании департамента парков и отдыха Нью-Касла. Ему не хотелось снимать пустые пространства, и он попросил меня позировать для него. Это не была работа модели, потому что мне ничего не заплатили, но фотографии большого формата были выставлены напоказ в аэропорту Уилмингтона.

Когда приехал его брат, Джо показал на мое фото и сказал: «Смотри, Фрэнки, вот с такой девушкой я бы пошел на свидание».

Там Джо и увидел впервые мое изображение, дожидаясь в аэропорту Фрэнки, своего брата, в пятницу вечером. Тогда он часто летал в Вашингтон и обратно, хотя в дальнейшем стал отдавать предпочтение поездам, и летая, постоянно видел меня. Когда приехал его брат, Джо показал на мое фото и сказал: «Смотри, Фрэнки, вот с такой девушкой я бы пошел на свидание». А Фрэнк ответил: «А почему бы и нет? Я ее знаю». Он взял мой номер у одного из наших общих друзей, и на следующий день Джо мне позвонил.

Прошел час, и Джо перезвонил. «Хорошо, – сказала я. – Я отменила свидание». «Прекрасно! Тогда я заеду за тобой в семь. Какой адрес?» Вот так это и было – без болтовни и обмена любезностями. Я повесила трубку и задумалась, в чем следует идти на свидание с сенатором. Представлялось нечто элегантное и строгое, возможно, жемчуг и обязательно юбка. Но я так не оделась. Я надела изумрудно-зеленые слаксы, легкую блузку в цветочек с кружевной отделкой и туфли на платформе. Через пару часов, ровно в семь Джо появился у моей двери.

Ему тогда был тридцать один год, на нем был идеальный костюм и кожаные лоферы. Он выглядел таким консервативным, что моей первой мыслью было: «Боже, во что я ввязалась!» Но вторая мысль была: «Ладно, это же всего одно свидание».

«Может быть, сходим в кино в Филадельфии?» – спросил Джо. Пресса очень интересовалась его личной жизнью, потому что он был одним из самых видных холостяков в стране, а вечер, проведенный за пределами штата Делавэр, привлек бы меньше внимания.

Джо проводил меня к машине и галантно открыл дверцу. Мы отправились в Филадельфию, знакомясь по дороге.

Мы выбрали французский фильм «Мужчина и женщина», который, как ни странно, был посвящен паре, чьи зарождающиеся отношения осложняются воспоминаниями об умерших супругах. После сеанса мы отправились в ресторан неподалеку и заняли там кабинку, чтобы поужинать. Я мало что помню о фильме и о том, что мы обсуждали, но, несмотря на внешний вид и одежду, собеседник показался мне расслабленным и веселым. Мы проговорили несколько часов прямо в этой кабинке, и я удивлялась, как это было легко и комфортно. Свидание прошло гораздо лучше, чем я ожидала.

Джо привез меня к дому и проводил до входной двери.

– Я отлично провел время, Джилл, – сказал он. – И я бы хотел увидеться снова.

Я ответила, что не против.

– Есть ли возможность встретиться завтра вечером? – спросил он.

– Да, я свободна.

Он улыбнулся, а потом протянул мне руку.

– Спокойной ночи, – сказал он, повернулся и пошел к машине.

Я набрала ее номер и, когда мама ответила, я сказала: «Мам, я наконец встретила настоящего джентльмена».

Я вошла в дом и закрыла за собой дверь. Был час ночи, но мне нужно было поговорить с мамой. Я набрала ее номер и, когда мама ответила, я сказала: «Мам, я наконец встретила настоящего джентльмена».

Следующим вечером у нас с Джо было второе свидание. Я не помню, куда мы ходили и что делали, но помню, что это было так же приятно, как и в первый раз. В тот вечер Джо поцеловал меня у дверей на прощание, а потом сказал: «Послушай, на этой неделе я уезжаю работать в Вашингтон, но хотел бы увидеться снова».

Он вытащил из кармана маленький черный ежедневник и начал листать его, нахмурив брови. «Нет, в этот вечер нет… этот тоже занят… Черт, эта неделя такая напряженная». Потом он взглянул на меня и произнес как бы между прочим: «Как насчет завтра?»

Три свидания, три вечера подряд?! «Приятель, – подумала я, – да у тебя крышу снесло!»

Глава пятая

Если приходится просить

В тот момент моей жизни сенаторский пост Джо был в конце списка вещей, делавших наши отношения необычными. Это напряженная и ответственная работа, поэтому назначать свидания было не так просто, к тому же прежде мне никогда не приходилось думать о том, что о моей личной жизни напишет пресса. Но во многих отношениях работа в сенате – такая же, как и другие работы.

Сложность, которая пугала меня гораздо больше, заключалась внутри его семьи, она состояла не только в наличии детей, что также было для меня ново, но и в той близости, которая царила между членами этой семьи. Как и в моей семье, в абсолютном большинстве случаев Байдены ставили верность друг другу превыше всего остального. Джо, Вэлери, Джимми, Фрэнк и их родители были не просто близки. Семья Байденов была частью личности каждого Байдена. Они гордились этим и горячо друг друга любили. В семье Джо в ходу было выражение: «Даю слово Байдена». Это священная клятва. Тот, кто это говорил, должен был быть абсолютно, на сто процентов правдив. Даже сегодня я спрашиваю своих детей и внуков: «А вы даете слово Байдена?» И если они отвечают «да», то я верю тому, что они говорят.

Тот факт, что Джо выбрал Вэл и брата Джимми на важнейшие роли в своей предвыборной кампании, вопреки мнению партии, был доказательством их близости. А тот факт, что, вопреки всем прогнозам, семья смогла одержать казавшуюся невозможной победу, доказывает еще кое-что: нет почти ничего, чего бы они не сделали, дабы поддержать, защитить и отстоять друг друга. Это стало особенно очевидно после смерти Нейлии.

У Байденов было и еще одно убеждение: «Если приходится просить, значит, уже слишком поздно».

У Байденов было и еще одно убеждение: «Если приходится просить, значит, уже слишком поздно». Когда кто-то в беде, когда кому-то больно, когда кто-то не справляется, не надо ждать, когда он скажет вам, что ему нужна помощь. Вы должны помочь прежде, чем он попросит. Поэтому когда Нейлия умерла и Джо остался один с двумя маленькими мальчиками, пытаясь быть им отцом, одновременно справляться с собственным горем и при этом вести новую для себя беспокойную жизнь сенатора, Вэл не спрашивала, что она может сделать для брата. Она просто переехала к нему. И в течение трех лет, отодвинув собственные карьерные амбиции, свою личную жизнь и, в конечном итоге, свадьбу с будущим мужем Джеком, она жила с Джо и мальчиками, окружая их любовью и обеспечивая поддержку, которая была им необходима для дальнейшей жизни.

Стоит ли говорить, что мысль о том, чтобы ворваться в этот небольшой круг преданных друг другу людей, была более чем пугающей.

«Моя сестра хочет с тобой встретиться», – сказал мне Джо всего через пару недель после нашего знакомства.

Вэл была не просто сестрой Джо, он считал ее другом, одним из своих лучших друзей, и именно с ней я боялась встречаться больше, чем с остальными. К тому моменту я была знакома, разумеется, с Фрэнком и Джимми, еще одним братом Джо. И хотя Делавэр – это место, где, кажется, все друг друга знают, и я несколько раз видела Вэл, везущей мальчиков в машине, знакомство с ней мне только предстояло.

Я была напугана. Я знала, что Вэл образованная и красивая. В сущности, она была одной из первых женщин, которым удалась победная сенатская кампания. Также я знала, что от ее одобрения может зависеть, займу ли я место в жизни Джо. Она по понятным причинам оберегала его, а я была лишь новой молоденькой подружкой.

И я пыталась каким-то образом отложить нашу встречу.

Джо предлагал приехать в их дом на Норд Стар Роуд, чтобы встретиться с Вэл и мальчиками, которым тогда было пять и шесть лет. Я соглашалась, но когда наступал день встречи, я говорила: «Знаешь, я, наверное, не смогу прийти сегодня вечером». Джо никогда не раздувал из этого историю – он понимал, что на меня и так оказывается большое давление, – однако в конце концов, когда встреча была отменена четыре или пять раз, я поняла, что оправданий у меня больше нет.

И вот одним апрельским днем я приехала на Норд Стар Роуд, припарковалась у старинного дома в сельском стиле, с черными ставнями и большим сараем на заднем дворе. В кухне Вэл и ее парень Джек были заняты покраской стен в бледно-желтый цвет – дом готовили к продаже. Джо представил нас друг другу, и Вэлери принялась готовить для всех нас сэндвичи с тунцом на ланч.

Должно быть, Вэл понимала, что я нервничаю, потому что, передавая мне сэндвич, она начала дурачиться. «Вот твой тунец!» – объявила она, а потом начала мяукать, как кошка. «Мяу, мяу, мяу!» – говорила она, трогая «лапкой» мое плечо. Это был так забавно, а ее улыбка подействовала на меня обезоруживающе. Мы обе засмеялись, и я уже не так нервничала, но все же думала о том, прошла ли я испытание.

Сейчас Вэлери не только моя невестка, но и одна из моих ближайших подруг и доверенное лицо. Мы иногда вспоминаем нашу первую встречу – и снова смеемся над ее мяуканьем.

Дом Джо был оформлен в колониальном стиле, с просторной террасой с одной стороны. Мы сидели на ней и ели сэндвичи, а Бо и Хантер шумно резвились на траве. Я мало разговаривала с мальчиками, но с Джо они были очень приветливы и милы. Все было вполне естественно: простой ланч, непринужденная беседа, дети, играющие поблизости. Но, несмотря на то что Джо и Вэлери старались создать для меня комфортную обстановку, мне было сложно расслабиться. Примерно через час или около того, когда с едой было покончено, Джо решил, что для первого знакомства достаточно, мы попрощались и ушли.

Трагедия, потрясение, неопределенность – такие моменты в жизни, когда все переворачивается с ног на голову, влияют на людей по-разному. Для Джо потеря жены и маленькой дочери, а также помощь семьи в восстановлении из руин после того страшного дня стали причиной обретения нового взгляда на мир. От удара, который он пережил, его понимание семьи стало еще глубже. Он видел ее силу, несмотря на сгустившуюся тьму и мрачные мысли, он держался за этих людей и благодаря им смог выжить. Теперь он точно знал, чего хочет и в чем нуждается: ему нужна была жена и мать для его сыновей.

Для Джо потеря жены и маленькой дочери, а также помощь семьи в восстановлении из руин после того страшного дня стали причиной обретения нового взгляда на мир.

А вот я не была так уверена в своих желаниях, а напротив, чувствовала растерянность. Я думала, что сумею распознать, какой должна быть семья, но совершила ошибку, иллюзии рухнули вместе с разводом. Это породило сомнения. Я стала сомневаться, смогу ли я вообще создать семью своей мечты, такую, как у моих родителей. И точно ли это то, чего я хочу.

Во многих смыслах я не была готова – не к нему, а к ним.

Мальчики были невероятно привязаны к отцу, а вскоре привязались и ко мне. Они были как щенки, которым всегда хотелось ластиться и забираться ко мне на колени. Они постоянно соприкасались и контактировали друг с другом и с Джо так, словно в любой момент каждый из них может уйти. Каждый вечер перед сном Джо чесал им спинки и ручки («Ногтями!» – настаивали они). То же самое он делал в церкви во время мессы, чтобы они вели себя тихо. Мальчики понимали, что редко бывает у детей, сколь драгоценна может быть каждая секунда, и никогда не упускали возможности подержаться за руку, обняться и поцеловаться.

Когда Джо любит, он любит крепко. Он захвачен полностью. Он всегда держал меня за руку, приобнимал или откидывал волосы с моего лица. Я осознавала, что физический контакт играет важную роль в жизни всей его семьи. Вэл не могла пройти мимо мальчиков, не прикоснувшись к их плечам или не потрепав по макушкам. Их родители, заскочив на минутку, осыпали внуков поцелуями. Все они обожали обниматься.

Когда Джо любит, он любит крепко. Он захвачен полностью. Он всегда держал меня за руку, приобнимал или откидывал волосы с моего лица.

Мне было странно и некомфортно думать о том, что мне надо внедриться в эту группу. Я не привыкла к публичным проявлениям привязанности. Как и моя мама, я была не готова – а, может быть, и неспособна – быть эмоционально открытой. Члены моей семьи не были холодны – мы очень любили друг друга, – но, если не считать расставаний на долгий срок, поцелуи и объятия не были частью нашей повседневной жизни. Исключение в этом смысле составляла лишь бабушка Джейкобс. По правде говоря, я немного интроверт, и иногда находила такое общение довольно изматывающим. Джо может общаться с тысячами людей, оставаясь при этом энергичным и готовым покорять мир. Он легко контактирует с людьми и никогда не колеблется, когда незнакомый человек хочет ему что-то сказать или обнять его. Мне всегда было сложно держаться с ним наравне в этом вопросе, мне нужно больше пространства и времени, чтобы восстановиться после любого публичного мероприятия.

При этом я начала осознавать, что наши отношения начали менять не только мою жизнь, но и жизнь семьи Байденов.

Было около девяти утра, когда я услышала, как открывается входная дверь дома Джо. Он уехал в Вашингтон поездом около семи тридцати, а Бо и Хантер ушли в школу. Мой мозг быстро перебрал всех, кто мог войти в дом в данный момент. О нет!

Я стояла, держа руки в раковине, полной грязной посуды, и внутри меня что-то оборвалось. В это время мог прийти только один человек, нежданная гостья, которая увидит меня в девять утра на кухне своего сына, когда в доме больше никого нет. Услышав шаги, я подумала о том, чтобы убежать или спрятаться в чулане. Но времени на это не было. Как я и предполагала, мама Джо вошла на кухню и остановилась с удивленным видом.

Секунду я размышляла, не сказать ли ей, что заскочила ненадолго, потому что хотела сделать Джо сюрприз, помыв посуду… за десять часов до его возвращения домой. Но я знала, что врать Ма-Ма нельзя.

Джин Финнеган Байден – или Ма-Ма, как все ее называли, – была миниатюрной седовласой женщиной-скалой. Она была матриархом, католичкой с ирландскими корнями, прямолинейной в своих высказываниях и безоговорочно преданной своим детям и внукам. Я слышала истории о ее материнской отваге, включая эпизод с «нападением» на монашку, одну из учительниц Джо, которая во время урока передразнила его, когда он начал заикаться. Неважно, сколько ему было лет, она обожала своего «Джоуи» и делала все, чтобы защитить его и мальчиков, особенно после всего, что случилось. И вот теперь она наткнулась на меня в кухне своего сына в столь ранний час.

Я стояла, держа руки в раковине, полной грязной посуды, и внутри меня что-то оборвалось.

– О, Джилл! Я как раз хотела поговорить с тобой, – сказала она, глядя на меня в упор.

Я приготовилась к лекции или, возможно, к предупреждению о недопустимости легкомысленного обращения с ее близкими. Что бы она ни собиралась сказать, я знала, что слушать это мне будет нелегко.

– Я не знаю, что происходит между вами с Джо, но я хочу поблагодарить тебя.

Я остолбенела.

– За что?!

– За то, что мой сын поверил, что снова может любить, – ответила она.

Это было последнее, что я ожидала услышать, и я совершенно не знала, как мне реагировать на такую сердечность.

Ма-Ма по понятным причинам с подозрением относилась ко мне, двадцатичетырехлетней, внезапно ворвавшейся в жизнь ее семьи, когда они только начали возвращаться к относительно нормальной жизни. По правде говоря, будучи уже матерью взрослых детей, я не менее насторожена в их отношении, чем она тогда. Некая часть тебя всегда хочет вмешаться в жизни детей и принять за них правильные решения: схватить их, когда они сбиваются с безопасного пути, и вернуть на него. Именно так мы и поступали, когда они были маленькими. Но трагедия хорошего родителя состоит в том, что, чем лучше ты делаешь свое дело, тем меньше тебе позволяется вмешиваться и защищать людей, которых ты любишь больше всего на свете. У тебя нет иного выбора, кроме как поверить, что они сами сделают все наилучшим образом, а судьба будет к ним благосклонна. Вот так мама Джо увидела, что ее сын снова счастлив. И в конечном итоге только это имело значение.

Вместе с тем она не отреклась от своей матриархальной власти. Когда мы с Джо поженились, она не упускала случая рассказать мне, как лучше заботиться о мальчиках.

– Я слышала, Хантер себя неважно чувствует, – говорила она. – Ты позвонила доктору Борину?

– Еще нет.

– Позвони ему прямо сейчас. Я перезвоню через десять минуть узнать, что он сказал.

Однако во время той нашей встречи на кухне я поняла всю глубину ее любви к Джо. И мне открылось ее сердце. Она была сильной женщиной, во многих отношениях ставшей для меня ролевой моделью как для матери и бабушки. Я научилась у нее большему, чем могла предположить, когда стояла растерянная и полуодетая на кухне ее сына.

Однако во время той нашей встречи на кухне я поняла всю глубину ее любви к Джо. И мне открылось ее сердце.

В свои последние годы Ма-Ма жила в маленьком домике рядом с нами – мы с Джо подготовили для нее гостевой дом, потому что знали, что рядом ей будет комфортнее. Каждый вечер, прежде чем лечь спать, Джо поднимался к ее дому, чтобы проверить, все ли в порядке. У них был ритуал, которому они следовали каждый вечер: они садились вдвоем и ели мороженое. Ма-Ма всегда следила, чтобы в холодильнике было его любимое, с шоколадной крошкой. Я поддразнивала Джо, когда от него пахло мороженым, как от ребенка, который съел его тайком. Но в душе мне очень нравилось, что они вот так вместе проводят время.

По мере того, как мои дети становятся старше, мы все меньше времени проводим с ними наедине, – и это естественный процесс развития семьи. Матери отходят на второй план, на первый выходят жены, мужья и дети, как и должно быть. Я это понимаю, но, как и у большинства матерей, какая-то часть меня печалится из-за этого. И поэтому мне нравилось, что после всех лет, которые ушли на создание собственной семьи, построение карьеры и прочие важные взрослые дела, Ма-Ма в конце своей жизни вновь обрела эти моменты общения с Джоуи. Это было нечто особенное, и я благодарна, что она была рядом с нами так долго.

Когда пришло время познакомить Джо с моей семьей, я нервничала почти так же сильно, как и перед знакомством с его родственниками. Это были мои первые серьезные отношения с момента развода, и мне было важно, чтобы он и мальчики понравились родным.

Мы встречались уже около четырех месяцев, когда настало время праздновать двадцать пятую годовщину свадьбы моих родителей. Бабушка и дедушка затевали вечеринку под открытым небом: за домом планировалось накрыть ланч и подать торт. Я решила воспользоваться случаем и привезти Джо с мальчиками в Хэммонтон. В этот прекрасный день они познакомились бы со всей нашей семьей.

Я переживала по поводу этой встречи и поэтому хотела сначала побыть с родственниками одна. Я попросила Джо завезти меня к бабушке и дедушке и вернуться через час. Джо с Бо и Хантом поехали съесть пиццу неподалеку.

Когда я приехала, все были в доме. Я сказала им, что примерно через час приедут Джо и мальчики, и бабушка просияла. Всю свою жизнь она была демократом, и ее сильно впечатлил тот факт, что я встречаюсь с Джо. Все были рады увидеться с ним, но бабушка буквально светилась от счастья!

Джо подъехал по посыпанной гравием дорожке к дому бабушки, и, заметив его машину, она выскочила из кухни и бросилась вниз по ступенькам крыльца. Моя миниатюрная бабуля шагала ему навстречу, широко распахнув руки, так, словно знала его всю жизнь. «Ах, милый! – воскликнула она. – Как же приятно тебя видеть!» Он наклонился, чтобы обнять ее, а она с гордостью объявила: «Ты знаешь, я тоже демократ! Я работала на президента Рузвельта в WPA[10]». Джо засмеялся, а бабушка взяла его за руку и повела во двор, мальчики пошли за ними следом.

У дедушки с бабушкой был садик с длинными рядами помидоров вдоль ограды, маленький кусочек Италии в Нью-Джерси. Как только Джо прошел мимо этих кустов, из них выскочили две маленькие девочки, мои сестры-близнецы, которым тогда было по восемь лет. За ними гнался дедушка с клыками из помидорных листьев, рыча, как монстр. Он прервал игру и тоже поприветствовал Джо, крепко обняв его, словно тот был не незнакомцем, а долго отсутствовавшим членом семьи.

Родным оказалось легко полюбить его. Так же, как и бабушка, остальные Джейкобсы были впечатлены тем, что в их пикнике на заднем дворе участвует сенатор.

Джо прекрасно смотрелся в семейном кругу и сразу начал смеяться вместе со всеми. Родным оказалось легко полюбить его. Так же, как и бабушка, остальные Джейкобсы были впечатлены тем, что в их пикнике на заднем дворе участвует сенатор. Но главное, что было понятно моей семье, так это то, что новые отношения приносят мне радость.

Годы спустя Джо признался мне, что именно в тот момент почувствовал, что сможет меня завоевать. Моя семья им восхищалась, и он понял, что, когда придет время просить моей руки, они будут на его стороне. Даже если учесть, что тогда я сама точно не понимала, чего хочу, он понял, как важна для меня семья. И понял, что рано или поздно я снова захочу ее создать. Его уверенность в том, что именно я – недостающий кусочек пазла семейства Байденов, крепла с каждым днем. Однако прошло немало времени, и было сделано немало попыток, прежде чем я согласилась.

Глава шестая

Пять предложений

В первый раз, когда Джо делал мне предложение, он просто сказал: «Я хочу, чтобы мы поженились». Предложение не стало каким-то особенным событием – обычный разговор в обычный день. Я уже знала о его чувствах, поэтому не удивилась. И также я знала, что не смогу сказать «да». Вместе с тем я и не догадывалась о том, что Джо делает мне предложение не по собственной воле. Незадолго до того, как оно прозвучало, Бо и Хантер загнали Джо в угол прямо в ванной, во время бритья. «Бо думает, что нам надо жениться», – заявил шестилетний Хантер. Поскольку папа по понятным причинам растерялся от такого заявления, Бо пояснил: «Мы думаем, нам надо жениться на Джилл».

Слушая потом эту историю, я не могла удержаться от смеха: как часто дети понимают очевидное раньше нас самих.

В течение нескольких месяцев, предшествовавших этому разговору, мы с мальчиками проводили много времени вместе. Когда Джо работал допоздна, я готовила ужин и составляла им компанию. Иногда я забирала их из школы, иногда мы проводили вечера перед телевизором. Мы начали строить свои собственные отношения.

Даже в юном возрасте Бо был очень похож на Джо. Он невероятно четко формулировал свои мысли и никогда не стеснялся выражать чувства. Он был добрым и ответственным.

А Хант был больше похож на меня. Он не желал говорить о своих чувствах и не всегда знал, как их выразить, но по его поступкам всегда было понятно, насколько он душевный и любящий. Когда мы ждали чего-то в фойе или смотрели вместе телевизор, он обхватывал меня руками за шею и клал мне голову на плечо. Когда он смотрел на меня и в его взгляде пробегала озорная искорка, я понимала, что сейчас мы повеселимся.

Для меня стало открытием, насколько мне самой нравилось узнавать их. И хотя поначалу я сомневалась, стоит ли встречаться с мужчиной, у которого есть дети, со временем я стала замечать, как меня радует общение с ними. За те месяцы я осознала, как счастлива от того, что провожу время с мальчиками. Однако это не означало, что я готова вступить в брак.

Свою мать я видела плачущей только один раз – на похоронах отца. Она не плакала даже когда умерли ее родители. Я воспринимала этот стоицизм как проявление силы и хотела быть такой же сильной больше всего на свете. Еще в юности я решила, что никогда не позволю своим эмоциям управлять мною.

Для меня стало открытием, насколько мне самой нравилось узнавать их. И хотя поначалу я сомневалась, стоит ли встречаться с мужчиной, у которого есть дети, со временем я стала замечать, как меня радует общение с ними.

Я очень старалась придерживаться этого принципа и с детьми, поэтому всегда стремилась контролировать себя, особенно в трудные времена. Дети не видели меня плачущей ни в тот момент, когда Джо в тяжелейшем состоянии лежал с аневризмами в госпитале имени Уолтера Рида, ни когда медики «Скорой» несли его вниз по лестнице нашего дома в результате пережитой легочной эмболии в том же 1988 году. Я не лила перед ними слез и в тот момент, когда мы выбыли из президентской гонки в 2008 году после обескураживающего финиша в Айове, хотя внутренне я была разбита.

Став женой политика, я поняла, что мой стоицизм бывает весьма полезен. В 1988‐м, когда первая президентская кампания Джо стала казаться бесперспективной, люди постоянно искали следы раскола в нашей команде. Мы все чувствовали себя, как под микроскопом, но я отказывалась демонстрировать слабость. А позднее, когда заболел Бо, мы не хотели, чтобы это обсуждала вся страна, – это было наше личное дело. Мы продолжали надеяться, что он поправится. О происходящем знали только мы и еще несколько человек. Я продолжала преподавать, посещать мероприятия. Я жила двойной жизнью, улыбаясь на публике и пребывая в постоянной тревоге за своего сына. Сказать, что это было сложно, – значит ничего не сказать. Но я знала, что отложить работу второй леди и профессора колледжа я не могу. Я отгородилась от своей боли, и мой стоицизм помогал мне двигаться дальше.

Я жила двойной жизнью, улыбаясь на публике и пребывая в постоянной тревоге за своего сына. Сказать, что это было сложно, – значит ничего не сказать.

Во многих отношениях наши с Джо темпераменты дополняют друг друга. Он пытается вытащить меня из моей скорлупы, а я помогаю ему заземлиться. Его умения выражать свои чувства хватает на нас обоих. Даже сейчас его сотрудники посмеиваются над этим и шутят, что поиск вице-президента всегда заканчивается с ответом на вопрос «Где она?».

После разочарования, которое повлек за собой мой развод, я не хотела больше терять контроль над своим сердцем. Но за те месяцы, что мы с Джо встречались, это желание вступило в противоречие с новой реальностью: я влюбилась.

Вместе с тем к тому моменту брак уже означал для меня нечто новое. Я уже знала, что объединить жизни двоих людей сложнее, чем это представляется в детстве. Я знала, какими хрупкими бывают отношения. И я знала, что, как бы я ни пыталась все контролировать, это будет невозможно. Если я вручу Джо свое сердце, у него появится возможность разбить его. А что, если он передумает? Что, если опять не получится? Что, если я воспользуюсь вторым шансом, а меня снова унизят? Что, если я опять потерплю неудачу?

Были моменты, когда я действительно молилась о том, чтобы не выходить замуж: «Пожалуйста, Господи, не дай мне снова совершить эту ошибку».

«Джилл, – сказал мне Джо через несколько месяцев после первого предложения, – я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться. Я хочу, чтобы у мальчиков была мать, чтобы наша семья была полной». Однако я не почувствовала себя ближе к положительному ответу за то время, которое прошло с момента первого предложения.

Я заново училась доверять, потому что любовь Джо и мальчиков давала мне чувство защищенности. Но, несмотря на то, что моя боязнь разбитого сердца начала понемногу стихать, вместо нее появились новые страхи. Быть женой Джо означало быть всегда на виду, а я этого совсем не хотела. Когда мы познакомились, я была студенткой колледжа, и мне нравилось жить, не привлекая внимания. Джо, напротив, был все время в центре внимания.

Я заново училась доверять, потому что любовь Джо и мальчиков давала мне чувство защищенности.

Однако дело было не только в давлении, связанном с публичной жизнью. Я всегда хотела сделать карьеру, и через год после того, как мы начали встречаться, я наконец-то получила работу своей мечты: место преподавателя английского языка в девятых и десятых классах частной католической школы Святого Марка в Уилмингтоне. Мои ученики были умны и хорошо воспитаны, и мне нравилось общаться с ними во время оживленных дискуссий о Шекспире, Диккенсе и Торо. Поскольку я выглядела очень молодо, что неудивительно, ведь я была ненамного старше их, я носила волосы собранными в пучок и старалась держаться как можно солиднее. Однако несмотря на эти старания, я не смогла удержаться от смеха, когда услышала, как один из школьников шепчет другому: «Ты слышал? Мисс Джейкобс встречается с сенатором Байденом!» После того, как один из учеников увидел нас с Джо вместе на заправке, новость мгновенно разлетелась по всей школе.

Я делала первые шаги в карьере, планируя поступать в аспирантуру, но при этом мне звонили сотрудники Джо, чтобы включить наши свидания в его безумный график сенатора. Меня буквально разрывало на части. Я знала, что, если выйду замуж за Джо, мне придется отказаться от своей квартиры, единственного пространства, которым распоряжалась только я одна. Мне придется оставить работу ради блага мальчиков, чтобы дать им время привыкнуть к новому человеку, находящемуся в доме ежедневно, а не только по выходным. И мне придется стать Джилл Байден, женой сенатора. Это было слишком.

После посещения мероприятий и обедов с Джо я приходила домой и буквально падала на кровать в своей полупустой квартире. Я лежала в изнеможении, разглядывала трещинки на потолке и мысленно перебирала дела, которые было нужно было сделать в ближайшее время. Когда я наконец прекращала эту гонку, в сознании оставалась только одна мысль: «Что же я делаю?»

Джо не оставил своих попыток и сделал мне предложение в третий раз, а еще через несколько месяцев – и в четвертый. Мой ответ не изменился: «Не сейчас», – правда спустя пару лет, проведенных вместе, изменилась причина моего отказа.

В тот момент я уже не боялась брака, я знала, что могла бы выйти за Джо. Он был хорошим человеком и заботливым партнером, и мы, бесспорно, любили друг друга. Он стал бы прекрасным мужем. И теперь я знала, что даже если что-то пойдет не так, я смогу выжить. С момента моего болезненного разрыва с первым мужем проходило все больше времени, и я осознала, что, как бы то ни было, я выжила. Я была стойкой.

С момента моего болезненного разрыва с первым мужем проходило все больше времени, и я осознала, что, как бы то ни было, я выжила. Я была стойкой.

Проблема, связанная с работой и необходимостью личного пространства, также отпала. Я была счастлива, проводя большую часть времени с Джо и мальчиками, замечая при этом, что Джо поддерживает мое желание строить карьеру. Он подбадривал меня на моем пути к магистерской степени, и мы много говорили о том, что преподавание – это важная часть меня. Однажды он даже пришел на студенческий спектакль «Король Лир», чтобы поддержать меня в моих стараниях. Спектакль, стилизованный под кабуки, был абсолютно невыносим, но Джо досидел до конца. Всю дорогу до дома мы хохотали.

К тому моменту я знала, что выйти за Джо означает связать свою жизнь не только с ним, но и с мальчиками. Бо и Хантер уже пережили потерю матери, и подвергать их риску повторной потери было нельзя.

Джо часто отвозил сыновей в школу. Это была важная часть дня: каждое утро мальчики проводили время наедине с папой. По пути в школу было принято подпевать тем песням, которые звучали по радио. Одной из таких песен был всеми любимый хит Хелен Редди You and me against the world («Ты и я против всего мира»). В этой простой красивой песне мать поет своему ребенку, что всегда будет рядом с ним: «Когда все остальные отвернутся и уйдут, я останусь, можешь на меня рассчитывать».

Это было то, что их связывало: общие воспоминания, общая скорбь, абсолютное доверие. Это они выступали против целого мира. И они просили меня присоединиться к их сакральному кругу. Они доверяли мне и позволяли войти в свои жизни и дать им любовь и преданность, которые у них отняли. Они не боялись, что я не справлюсь. А я боялась. После всего, через что они прошли, я не могу снова причинить им боль. Если мы с Джо поженимся, я должна быть на сто процентов уверена, что это навсегда – во благо Бо и Хантера.

К тому времени мы уже действовали как семья, а не просто как двое людей, которые встречаются. Вместе нас было четверо, и мы все делали сообща. Между тем приближался День благодарения, и мы знали, что хотим провести его вчетвером, но не знали где. Мои родители хотели, чтобы мы приехали к ним, а родители Джо – чтобы к ним, и даже родители Нейлии прислали приглашение. Мы были тронуты и благодарны, но выбор сделать было так сложно, поэтому я сказала Джо: «Давайте поедем куда-нибудь одни, только мы и больше никого».

Руководитель сотрудников Джо предложил Нантакет, и, хотя никто из нас там не был, мы решили, что этот вариант ничем не хуже других. Я уложила сэндвичи и напитки в переносной холодильник, мы посадили мальчиков в наш универсал и отправились на Кейп. Дорога заняла шесть часов. На полном пассажиров пароме мы пропыхтели мимо маяка Брэнт-Пойнт и причалили к острову. Джо и я глубоко вдохнули соленый воздух. Вдоль берега выстроились крытые гонтом коттеджи. Мы словно ощутили себя в пространстве Эдварда Хоппера[11]: голубой и зеленый тона, солнечный свет отражается от белых маяков. В тот первый год мы остановились в одном из коттеджей, прямо у воды, заплатив всего сто долларов за неделю.

Проводить День благодарения на Нантакете стало нашей традицией на следующие четыре десятилетия. С тех пор, за редкими исключениями, мы проделывали этот путь каждый год, создавая ритуалы, ставшие важной частью жизни нашей семьи. Мы оставляем на заднем сиденье несколько каталогов и просим детей – сначала Бо и Хантера, потом Эшли, а теперь и наших внуков – выбрать то, что они хотят получить на Рождество. Чтобы добраться до Нантакета, мы всегда пользовались паромом, который очень нравился мальчикам, позже мы стали летать «бортом номер два». Оказавшись на Нантакете, мы бродим по магазинам, а в пятницу после церковной службы отправляемся на ланч в ресторан «Братство воров». Мы приходим на мощеную Main Street в пятницу вечером, чтобы увидеть Санта-Клауса, посмотреть церемонию зажигания огней на большой елке и спеть рождественские гимны. И многие годы подряд мы делали семейное фото на фоне чудесного коттеджа на берегу моря с надписью на фасаде: FOREVER WILD[12].

Нантакет, общие застолья, рождественские снимки, новые традиции и ритуалы – день за днем мы становились единым целым, независимо от того, соглашалась я вступить в брак или нет. Позднее меня не раз спрашивали, какие решения помогли сформировать нашу семью. Но они очень редко принимались в какой-то определенный момент – мы просто следовали за естественным ритмом жизни. Мы не говорили об этом, но за всем чувствовалась сила нашего единения: Джо, мальчики и я становились одним целым. Я любила их всех. А они поверили в меня, и я должна была быть этого достойна.

Как-то раз весной 1977 года, Джо остановился у моего дома по пути в аэропорт. Он возглавлял делегацию конгресса, направлявшуюся в Южную Африку, и это означало, что мы не увидимся целых десять дней – это был самый долгий срок с тех пор, как мы начали встречаться. Я обняла его и сказала, чтобы он был осторожен. Но что-то было не так. Направляясь к выходу, он обернулся.

«Слушай, – сказал он, – я был настолько терпелив, насколько вообще могу себе это представить, но это уже слишком. Либо ты выходишь за меня, либо все – я ухожу. Я больше не буду просить, – его голубые глаза, обычно светлые, казалось, помутнели. – Я слишком сильно люблю тебя, чтобы мы могли оставаться просто друзьями».

Я знала, что этот момент наступит. Впервые он сделал мне предложение почти два года назад. Разумеется, он не мог ждать вечно. Мы постояли мгновение, глядя друг на друга, и я кивнула.

«Когда я вернусь, – добавил он, – мне будет нужен ответ – да или нет. Ты не должна отвечать когда. Просто скажи, выйдешь ли ты за меня».

«Хорошо», – ответила я. И он ушел.

Следующие несколько дней я думала о своей жизни: какой она была до этого момента и какой она может стать. Я любила Джо. Я обожала мальчиков. О том, что я могу их потерять, я не могла даже думать. Когда Джо сказал, что просит в последний раз, я не сомневалась, что так оно и есть. Он был готов уйти навсегда.

Я знала, что этот момент наступит. Впервые он сделал мне предложение почти два года назад.

Сказать «да» означало изменить траекторию всей моей жизни в двадцать пять лет. С другой стороны, сказать «нет» означало оставить тех людей, которых я любила больше, чем кого бы то ни было. Я все еще боялась, что что-то может пойти не так: для меня, для Джо, для детей.

К. С. Льюис написал «Четыре любви» о разных потребностях, которые мы все испытываем во взаимоотношениях, о тех привязанностях, которые формируют нашу жизнь, и о том, как они отражают нашу связь с Богом. Вот что он пишет о дилемме, с которой мне пришлось столкнуться:

Любить означает быть уязвимым. Полюби что-то, и твое сердце будет истерзано и, возможно, разбито. Если вы хотите сохранить сердце в неприкосновенности, то не должны отдавать его никому, даже животному. Осторожно оберните его своими увлечениями и радостными моментами; избегайте любых любовных перипетий; заприте его понадежнее в шкатулке или в гробу своего эгоизма. Но в этом безопасном, темном, неподвижном, безвоздушном пространстве оно изменится. Оно не разобьется. Оно станет неуязвимым, непроницаемым, безутешным. Альтернативой трагедии или, во всяком случае, вероятности трагедии, является осуждение на муки ада. Единственным местом, помимо небес, где вы можете спастись от всех опасностей и перипетий любви, является ад.

Тем вечером, когда Джо вернулся из Южной Африки, он не поехал из аэропорта домой – он поехал прямо ко мне. Я ожидала, что он заберет меня и отвезет к себе на званый обед: с Ма-Ма, папой, Вэл и Джеком, Фрэнком и мальчиками, – но когда я открыла дверь, то поняла, что он совершенно не в том настроении. Я предложила Джо войти, но, несмотря на долгий перелет, он не собирался расслабляться. Он стоял в прихожей и смотрел на меня. «Я хочу услышать твой ответ», – сказал он.

Я видела, что он не хочет терять меня, но готов уйти к детям. В уголках его глаз затаилась тревога и даже строгость, а я думала, отражается ли страх, который все еще сидит у меня в подсознании, на моем лице. Но даже в напряженной обстановке своей маленькой прихожей я чувствовала его любовь, и знала, что она навсегда, что она безусловна. Я знала, что Джо и мальчики завладели моим сердцем и что теперь мы слишком тесно связаны, чтобы пытаться защититься друг от друга. Со свидетельством о браке или без него – мы уже семья.

Я посмотрела на него и спокойно сказала: «Да».

Его лицо преобразилось, и Джо заключил меня в объятия. Потом он взял меня за плечи и посмотрел прямо в глаза. «Я обещаю тебе, твоя жизнь никогда не изменится», – сказал он.

Когда я приняла мысль о нашем браке, мои сомнения рассеялись. Я смотрела на свою семью, сидящую за столом, и знала, что сделала правильный выбор.

Тем вечером, во время ужина, мы не стали делиться своим секретом с другими членами семьи, хотя я не знаю, что изменилось бы, если бы они знали. Наблюдая за Джо через стол, я видела, как напряжение отпускает его: он смеялся громче обычного и смотрел на меня с благодарностью и любовью. Когда я приняла мысль о нашем браке, мои сомнения рассеялись. Я смотрела на свою семью, сидящую за столом, и знала, что сделала правильный выбор.

За прошедшие годы я не раз думала об обещании Джо по поводу того, что моя жизнь «никогда не изменится». Это, разумеется, совсем не так. Жизнь меняется. И наши жизни оказались наполнены и более невероятными, и более сложными событиями, чем мы могли себе представить, сидя за обеденным столом и улыбаясь друг другу. В них были трагедии. Наши сердца разрывались и разбивались. Но единственное место, где можно укрыться от всех опасностей любви, – это ад. И неизменным с того дня в моей жизни осталось лишь одно: мы с Джо всегда были друг у друга.

Год спустя, на Рождество, он написал мне книжку стихов. Мое любимое стихотворение такое:

Я потерял надежду на будущее,

Но в ту минуту, когда я увидел тебя, я все уже знал.

Я так старался, чтобы ты сказала мне это…

И когда ты ответила – ты преобразила мой мир.

Он обещал мне любовь, и, пройдя через все утраты и победы, рождения и смерти, пережив эволюцию нашей семьи, мы ее сохранили.

Семнадцатого июня 1977 года, одетая в ажурное белое платье, я заняла свое место рядом с Джо у алтаря часовни ООН на Манхэттене. Когда священник начал церемонию, Бо и Хантер неожиданно встали с красных бархатных сидений и подошли к алтарю. Не сказав ни слова, они встали позади Джо. Они не обсуждали это между собой и никого не спрашивали, они просто инстинктивно поняли, что в брак вступаем мы вчетвером. Эти чудесные маленькие мальчики понимали очевидное лучше, чем кто-либо еще: в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, мы вместе были против целого мира.

Глава седьмая

Мы не говорим «приемный»

«Джилл, а ты вообще собираешься стирать нашу одежду?» – спросил слегка запыхавшийся восьмилетний Бо, держа в руках пару грязных носков.

После того, как мы с Джо поженились, я чувствовала, что мне необходимо быть дома с мальчиками, чтобы осознать наш новый жизненный уклад. Джо и Вэл при поддержке всего семейства Байденов проделали невероятную работу, создавая дом, где Хант и Бо могли чувствовать себя защищенными и любимыми. Но, несмотря на то что мальчикам уже приходилось адаптироваться к большим потрясениям, новая перемена – пусть и желанная для них – требовала новых усилий. Я хотела строить новое на уже имевшемся фундаменте и хотела быть уверенной, что они чувствуют себя в безопасности настолько, насколько чувствовала себя и я в своей семье. Так же, как Вэл и Ма-Ма, я знала, что не смогу заменить «мамочку» – так мальчики всегда называли Нейлию, – но я могла вернуть им кое-что из того, что они потеряли. И я на время оставила преподавание, чтобы постоянно быть дома с Бо и Хантером.

Так же, как Вэл и Ма-Ма, я знала, что не смогу заменить «мамочку» – так мальчики всегда называли Нейлию, – но я могла вернуть им кое-что из того, что они потеряли.

Как и большинство новоиспеченных родителей, я не очень хорошо понимала, что должна делать.

Будучи старшей из пяти девочек, я проводила немало времени, выполняя функции родителя. Я присматривала за сестрами, улаживала ссоры и во всем помогала по дому. Но как взрослый человек я привыкла жить сама по себе в маленькой квартире. Опыта воспитания мальчиков у меня тоже не было. А Бо и Хантер были настоящими, вечно взмокшими и взъерошенными мальчишками.

Как-то днем я была наверху в спальне, когда услышала, что Бо и Хантер колотят во входную дверь. «Иди сюда! Смотри! Скорее!» – вопили они, и я бросилась вниз по лестнице, чтобы выяснить, из-за чего весь этот сыр-бор. Бо держал в руках сетку, его лицо светилось от восторга. «Посмотри, что мы нашли!» – лучезарно улыбнулся Хантер. Я наклонилась и увидела в сетке свернувшуюся кольцами змею. Я завопила, бросилась назад в спальню и захлопнула за собой дверь. Мальчики позвонили Джо в Вашингтон, чтобы рассказать, как напугали меня, заставив спрятаться. В своих самых смелых фантазиях о том, что такое иметь сыновей, я не могла себе представить, что мне в буквальном смысле придется иметь дело со «змеями и улитками».

В своих самых смелых фантазиях о том, что такое иметь сыновей, я не могла себе представить, что мне в буквальном смысле придется иметь дело со «змеями и улитками».

Мальчики занимались всеми видами спорта, регулярно разбивая коленки и подворачивая лодыжки. Они были буйные и шумные. На их джинсах были дыры, они приходили домой покрытыми грязью. Вот почему мне не следовало удивляться, когда неизменно предупредительный Бо отозвал меня в сторонку в тот день.

– Что ты имеешь в виду? Что значит «собираюсь ли я стирать»? – спросила я. – Я делаю это каждую неделю.

– Наверное, лучше делать это каждый день, – сказал он, изо всех сил стараясь быть тактичным. Да, требовалось внести поправку. Вскоре я поняла, что Бо был прав: другого способа решить вопрос с мальчишками, которые ввязываются в любую заварушку, нет.

И вот, следующие два года я устраивала стирку ежедневно. Я бинтовала разбитые локти и сбивала высокую температуру. Днем я забирала мальчиков из школы Уилмингтон Френдс. Я возила их на футбольные матчи и в воскресную католическую школу и заботилась о том, чтобы на столе каждый вечер был ужин. Вместе с другими мамами я приходила в школу в День хот-догов, когда мы готовили хот-доги на маленькой школьной кухне, грузили их в тележку и везли по коридору, доставляя ланч детям в классы. Кроме того, я была волонтером в школьной библиотеке – выдавала и принимала книги. Когда бы я ни появилась в школе, мальчики приводили своих друзей поздороваться со мной. Я думаю, они показывали им свою новую «маму».

Меня не смущало то, что я проживала историю любви, предназначенную для кого-то другого. Мои родители строили свою совместную жизнь с самого начала, а мне досталась в наследство семья, которую основала другая женщина. У меня не было инструкции – как себя вести, выйдя замуж за вдовца. Даже в «Семейке Брейди», сериале, где была показана жизнь похожей семьи, никогда не упоминались прежние супруги Кэрол и Майка.

После свадьбы мы с Джо повезли мальчиков на север штата Нью-Йорк, к родителям Нейлии, Хантерам. Нейлия выросла на берегу фантастического маленького озера в городке под названием Сканителес, и, хотя ее родители переехали во Флориду, лето они продолжали проводить там. Не могу даже представить, что они думали, впервые встретившись со мной, новой супругой Джо. Мне было тогда почти столько же, сколько Нейлии, когда они в последний раз видели ее. Перед ними словно представало будущее их дочери, в котором жил кто-то другой. Они могли бы питать злобу к женщине, которая вышла замуж за их зятя; могли ожесточиться против меня в своей скорби. Но вместо этого они приняли меня в своем доме с распростертыми объятиями.

Летом мы с Джо привозили Бо и Хантера в их дом у озера, чтобы дети провели пару недель с бабушкой и дедушкой. А на пасхальные каникулы мы отправляли детей во Флориду, и Хантеры возили их в Диснейленд. Они были частью нашей семьи.

Память о Нейлии продолжала жить и за пределами нашей семьи.

Одним из первых политических мероприятий, в котором я приняла участие, был пикник, открывавший сенатскую кампанию Джо 1978 года. Это было масштабное событие, проходившее в альма-матер Джо, Академии Арчмер, в котором были задействованы сотни волонтеров и наших сторонников. Меня впервые должны были представить жителям Делавэра и Демократической партии как жену Джо.

Мы никогда не делали официальных объявлений о нашем обручении, и я никому не сообщала о нашем намерении пожениться, кроме ближайших членов семьи. Свадьба в Уилмингтоне или Вашингтоне привлекла бы прессу, а мы хотели, чтобы она была камерной и душевной, и поэтому решили пожениться в часовне ООН в Нью-Йорке. Когда нужно было подать заявление о вступлении в брак, мы сели в поезд, а потом взяли такси до офиса окружного клерка в Бронксе. Там мы встали в длинную очередь, состоявшую из семей с маленькими девочками в пышных платьях, у девочек в руках были коробочки со свадебными тортиками. Мы с Джо заполнили формы, сели и стали ждать, когда все будет напечатано. К моему облегчению, никто не обращал на нас никакого внимания. Примерно через пятнадцать минут мы услышали громкий голос: «Бидден! Бидден!» Я расхохоталась и повернулась к Джо: «Ну, кажется, нам удастся сохранить наш секрет!»

В первые два года наших отношений мы были настолько закрыты, что никто, кроме друзей и членов семьи, почти ничего обо мне не знал.

Однако теперь, когда я официально стала миссис Байден, это означало, что ко мне предъявляются определенные требования. В первые два года наших отношений мы были настолько закрыты, что никто, кроме друзей и членов семьи, почти ничего обо мне не знал. И в наш первый совместный выход в свет люди буквально выстраивались в очередь, чтобы поздороваться со мной и пожать мне руку. «Очень рады вас видеть!» – говорили они или горячо поздравляли со свадьбой. Вскоре люди начали говорить нечто вроде: «Я знал Нейлию», – и рассказывать мне истории о ней. Некоторые даже брали меня за плечи, произнося: «Дайте-ка мне на вас посмотреть». Это были женщины, которые давно поддерживали Демократическую партию, покровительственно относились к Джо, и я знала, что они желают мне добра. Эти люди принимали активное участие в жизни Джо, особенно после аварии. Столько молитв прозвучало за его семью – таких же, как и моя. Столько сердец сопереживало его потере. А теперь для заботливых избирателей Делавэра настало время решить для себя – та ли я, кого заслуживает Джо. Все были добры, но количество испытующих взглядов зашкаливало. Я знала, что должна пройти через это ради него, и поэтому стояла, улыбалась и пожимала руки, одну за другой.

Когда пикник наконец закончился, Джо обнял меня. «Дорогая, прости! – сказал он. – Они не хотели». Я сказала, что все понимаю, и это было правдой. Но, когда мы приехали домой, я прошла прямо в спальню и закрыла за собой дверь. Мне нужно было просто побыть одной и собраться с мыслями.

Трудно сказать, какие чувства ты должна испытывать к супруге, ушедшей до твоего появления в жизни мужа. Многие люди бьются с тем фактом, что их возлюбленный любил кого-то до них и, возможно, не переставал любить. Некоторые ревнуют. Некоторые чувствуют себя не на своем месте. Некоторые позволяют вопросу «а что было бы, если» лишать их душевного покоя. Считается, что президент Теодор Рузвельт сказал: «Сравнение похищает радость».

Я понимаю все эти сложные эмоции, но сама я никогда не чувствовала страха перед Нейлией. Джо всегда делал так, чтобы я ощущала его любовь, он даже часто шутит, что любит меня больше, чем я его. Как он это измеряет? Я не знаю, но с самого начала я понимала, что если он мог любить Нейлию так глубоко, так безгранично, то сможет так же любить и меня. И что это именно та любовь, которую я так долго искала, – такая, как у моих родителей.

Джо часто говорил мальчикам, что «Джилл прислала к нам мамочка». Он в это верил, поэтому верили и дети.

Джо часто говорил мальчикам, что «Джилл прислала к нам мамочка». Он в это верил, поэтому верили и дети. А как еще они могли осознать всю несправедливость потери матери и сестры? Им нужна была вера в то, что невероятная любовь, которую испытывала к ним Нейлия, помогает им жить дальше и каким-то образом привела к ним человека, который любит их так, как они в том нуждаются. Мальчики держались за эту веру, пока росли. Этот подарок сделал им Джо: подсказал, как найти смысл в этом мире.

Я не хотела, чтобы память о Нейлии ушла. Я не хотела, чтобы мальчики думали, будто они должны сделать выбор между нами, или чувствовали, что должны отказаться от части самих себя. Мы не жили в доме, который Нейлия делила с Джо, но тем не менее она была с нами. Ее фотографии были расставлены по дому. Джо рассказывал о ней. Я знала, что каждый из мальчиков хранит ее частичку в себе, и улавливала мимолетные проявления этого: вот ее смех, так она морщила нос, а таким был изгиб ее бровей, запечатленный на их лицах. Я хотела, чтобы Джо снова и снова напоминал им, как сильно мама их любила. Ведь она навсегда осталась их мамой. «Нас» не существовало без нее.

Каждый год 18 декабря, в день аварии, мы ставили мир на паузу. Джо оставался дома, а дети шли в школу позже обычного. Сначала мы все вместе ехали на службу, которая начиналась в семь утра, в церковь Святого Джозефа в Уилмингтоне. После этого Джо с сыновьями шли на кладбище, а я ехала домой и готовила кофе, бейглы, фруктовый салат и йогурт на всю семью: приходили Вэл, Джек, Ма-Ма, папа и все, кто еще хотел прийти. Джо говорил мне, что Нейлия любила белые розы, поэтому я покупала венок и три белые розы с гипсофилами: по одной для Джо, Хантера и Бо. Все это я складывала в багажник машины Джо, чтобы ему не нужно было ни о чем думать. Когда они приезжали на кладбище, то могли просто провести эти минуты вместе, лишь со своими воспоминаниями.

Я держала его за руку, пока мы стояли там холодным декабрьским утром, и думала о словах, которые были написаны на ее надгробии: «Смерть настигла ее, как внезапно ударивший мороз настигает самый красивый цветок на лугу».

За все эти годы я ни разу не ездила с ними. Это было только их время с Нейлией. Но через год после смерти Бо я впервые пошла на кладбище вместе с Джо. Я держала его за руку, пока мы стояли там холодным декабрьским утром, и думала о словах, которые были написаны на ее надгробии: «Смерть настигла ее, как внезапно ударивший мороз настигает самый красивый цветок на лугу». Я думала о семье, которую мы создали вместе, – мы втроем. Я была в таком долгу перед ней: за верность, за этот дар в лице прекрасных мальчиков и, да, за мою любовь. И если это действительно так, и это она послала меня, я надеюсь, что она не сожалеет об этом.

Шли недели, и мы с мальчиками стали входить в привычную колею. Каждый вечер я готовила ужин, и мы ели горячее втроем, потому что Джо редко приезжал с работы раньше половины восьмого вечера. Как и моя мама, я пыталась сделать наши трапезы чем-то особенным, накрывала стол и зажигала свечи. Ужин стал традицией и ключевым моментом для нашей новой семьи, как был для моей, это была константа в жизни мальчиков.

Когда Джо приезжал домой, наступало время десерта перед отходом ко сну – его особое время с детьми. Он почти никогда не пропускал этого момента, даже если был вымотан после дороги домой и от него «пахло работой», как сказала Эшли несколько лет спустя. Он чесал детям спинки и рассказывал истории, пока они засыпали. Теперь, когда у нас остаются ночевать внуки, он делает для них то же самое. Дети Бо, маленькие Хантер и Натали, любят слушать рассказы о том, как их папа был мальчиком, а дочери Хантера, Наоми, Финнеган и Мэйзи, когда были помладше, любили слушать истории о своем отце. Джо – наш семейный сказочник, он единственный, кто рассказывает истории идеально.

Но и помимо ужинов и десертов, еда играла важную роль в нашей молодой семье, так же как и в семьях наших родителей. Мальчики родились с разницей в один год и один день, дни их рождения – 3 и 4 февраля. И для каждого мы готовили любимое блюдо и десерт по очереди. Один год выбирал Бо, и у нас был праздник пасты и брауни, на следующий год решение уже принимал Хантер, и мы ели мой домашний пирог с курицей и мороженое. Дни рождения стали ежегодными семейными вечеринками: к нам приходили многочисленные родственники, и мы устраивали обед. У нас был торт, воздушные шары и горы подарков. Ма-Ма почему-то никогда не использовала упаковочную бумагу и заворачивала подарки для мальчиков в газеты. Чтобы не забыть купить все необходимое для праздника, у меня были расклеены стикеры по всему дому. Это была большая работа, но мы хотели, чтобы дети почувствовали себя самыми важными людьми на свете.

Появились и другие традиции. В канун Рождества мы устраивали дома ужин с пастой, а потом мальчики ждали приезда пожарных. Каждый год местная пожарная команда украшала свою машину персонажами мультфильмов и медленно ехала по городу, включив сирену и бросая конфеты тем, кто выходил их поприветствовать. Пожарные всегда ненадолго останавливались у нашего дома, и у меня обязательно были приготовлены для них эгг-ног[13] и рождественское печенье. Мальчикам нравился этот визит, он добавлял торжества и без того волшебному вечеру.

Мы играли в «Тайного Санту», в игре принимали участие все двоюродные братья и сестры – дети Джимми, Фрэнка, Вэл, а также сами Бо и Хантер. Мы с Вэл вытягивали имена из шапки, но всегда немного хитрили, чтобы она могла подарить подарки Бо и Хантеру, а я – ее дочери Мисси. Через пару лет дети нас раскусили и стали шутить насчет того, что жеребьевка «Тайного Санты» почему-то всегда проходит одинаково.

Именно на Рождество мальчики преподнесли мне обручальное кольцо Нейлии.

Именно на Рождество мальчики преподнесли мне обручальное кольцо Нейлии. Первоначально Джо планировал переплавить его и сделать из него два кольца, чтобы каждый из сыновей мог подарить кольцо будущей невесте. Но оно было очень красивым и значило слишком много, чтобы просто «разделить» его на два, и мальчики решили, что кольцо должна носить я.

У меня не нашлось слов, чтобы выразить, как много это значит для меня. Я обняла каждого и сказала: «Это честь для меня – носить это кольцо. Но оно всегда будет принадлежать вам». Мы решили, что оно перейдет к первой внучке, которая появится в нашей семье.

Двадцать лет спустя родилась дочь Хантера Наоми, названная, конечно же, в честь погибшей малышки Наоми. Очень правильно, что кольцо будет принадлежать ей, и я надеюсь, что Наоми передаст его своим детям, соблюдая традицию и храня память о Нейлии.

Забавно, как приобретают особое значение некие мелочи – это как щелчки и скрипы, которые становятся неотъемлемой частью старых виниловых записей наших любимых песен. Спонтанное решение оставить на заднем сиденье каталог во время поездки; обязательный перекус перед сном; принятое в последний момент решение пригласить всех на обед в день рождения – все это стало сакральными ритуалами, к которым мы возвращаемся снова и снова. Приготовление хот-дога или написание имени на клочке бумаги становятся подтверждением наших обетов, данных друг другу: «Я люблю тебя. Я выбрал тебя. Что бы ни случилось, ты можешь на это рассчитывать. Ты можешь рассчитывать на меня».

Как-то утром я была в спальне, и Джо отправил ко мне мальчиков попрощаться перед отъездом в школу. Обнимая и целуя меня, Бо и Хантер сказали: «Мы любим тебя, мам». Не задумываясь, так буднично, так приземленно, как будто они говорили о сэндвичах или о грязных носках. Что означает для меня превратиться из Джилл в маму, никогда не обсуждалось и никогда не обдумывалось. Они любили меня. И я любила их больше, чем могла себе представить.

Когда журнал People делал статью о нас вскоре после свадьбы, репортер спросил Бо о его «мачехе». Бо был категоричен: «У нас нет мачехи».

Когда журнал People делал статью о нас вскоре после свадьбы, репортер спросил Бо о его «мачехе». Бо был категоричен: «У нас нет мачехи». Редактор, недоумевая, обратился к пресс-секретарю Джо. В журнале подняли сообщения о Нейлии и Наоми и не могли понять: разве мать мальчиков не умерла? Что Бо имел в виду? Пресс-секретарь засмеялся и объяснил, что мальчики настаивают, чтобы меня называли их мамой, а не мачехой. Бо и Хант никогда не меняли своей позиции по этому вопросу. Они всегда с достоинством поправляли друзей и журналистов, которые определяли характер наших отношений, таким образом: «Мы не говорим “мачеха”».

Еще до того, как они смогли облечь свои чувства в слова, дети инстинктивно понимали, что, когда люди говорят «мачеха», это неправильно. Для других людей это может быть не так. Я знаю многие семьи, где используются такие термины, описывающие отношения между членами семьи, как «мачеха», «приемный родитель», «сводный брат». Но слово «мачеха» для нас или, точнее, для мальчиков, было неправильным. Для меня же было важно то, что Бо и Хантер воспринимают нашу семью как единое целое и что наши отношения определяем мы сами, а не кто-то другой.

Тот факт, что некоторые люди пытались настаивать на терминологии, огорчал нас. Как-то раз, когда у нас с Джо брал интервью корреспондент кабельного телевидения, он упорно называл Бо и Хантера моими приемными детьми. Я вежливо поправила его: «Мы не говорим “приемные”». Но он не унимался, настаивая на том, что «технически» мальчики являются моими приемными сыновьями. Когда люди, намеренно или нет, показывали свое неприятие нашего права выбирать термины для определения отношений внутри собственной семьи, это воспринималось как осуждение, как разделительная черта между тем, что они считали настоящей семьей, и обычным соседством.

Будь то усыновление, развод, однополый брак или еще какие-либо формы семейных отношений, простая истина заключается в том, что люди должны сами определять их. Именно это мы и делали. В нашей семье Нейлия всегда оставалась «мамочкой», а я стала «мамой». У нас хватало места и любви для всех.

Глава восьмая

Это ваш ребенок

Некоторые люди, видимо, верят, что родитель – чаще всего это мать – не может любить некровного ребенка так же, как своего. Многие полагают, что лишь ДНК может укрепить узы между ребенком и родителем. Это мнение люди особенно активно высказывали, когда Бо и Хантер были маленькими. И я обнаружила, что это беспокойство относительно материнской связи не ограничивается сферой смешанных семей, – в мире, переполненном советами по родительству, нам говорили, что буквально все – от кесарева сечения до молочных смесей и детского сада – может привести к той или иной степени отдаления от наших детей.

Я знала, что с каждым днем люблю мальчиков все больше и больше. Но какая-то часть меня сомневалась: а я люблю их так же, как если бы дала им жизнь? Я не могла представить себе чувство более сильное, чем то, которое я испытывала, и надеялась, что дам всем своим детям одинаковое количество заботы и внимания. Разве не это должен делать хороший родитель? Но ведь у меня никогда не было биологического ребенка. И я не могла знать наверняка.

Я знала, что с каждым днем люблю мальчиков все больше и больше. Но какая-то часть меня сомневалась: а я люблю их так же, как если бы дала им жизнь?

Когда мы с Джо поженились, я сказала ему, что наша семья является полной в том виде, в каком она есть. У нас было двое потрясающих мальчишек, и я не хотела больше детей. Я была занята мальчиками и своей миссией по встраиванию в их жизни. За короткое время жизнь нашей четверки вошла в естественный ритм: Джо все больше и больше утверждался как лидер в сенате, мальчики преуспевали в школе и в спорте, я совершенствовалась в роли матери. Я училась охватывать, в буквальном и в переносном смыслах, моих детей, которые любили обниматься, сворачиваясь с ними клубком по вечерам на маленьком диванчике за просмотром «Счастливых дней»[14]. Я ходила на каждый матч, в котором они участвовали, в казавшемся бесконечным графике футбольных, теннисных, бейсбольных и баскетбольных матчей и всегда болела громче всех. Я перестала чувствовать себя некомфортно в рамках таких не самых приятных аспектов материнства, как, например, приучение детей к дисциплине. Я больше не боялась, что, рассердившись из-за разорванного свитера или отправив кого-то в комнату думать над своим поведением из-за проступка в школе, я испорчу наши отношения. Ведь это именно то, что должны делать родители.

Это было не просто звание. Я была их мамой во всех смыслах этого слова. Они это знали, и я знала. И в тот день, когда они невзначай назвали меня мамой, я осознала, что мы это сделали. Мы построили тот безопасный дом, о котором я всегда мечтала.

С того момента я больше не тревожилась, что могу подвести их. Мальчики были счастливы, они расцветали. И произошла забавная вещь: эта любовь заставила меня хотеть большего. Страх, который преследовал меня, – что я не справлюсь – исчез, а его место заняло нечто иное: пространство в наших сердцах для дальнейшего роста, новый стул за столом, который ждал своего владельца.

Я очень хорошо помню свое отвращение, когда я узнала, что мама беременна. Мне было пятнадцать, и, хотя какая-то часть меня уже понимала, что когда-то у нее был секс с папой – давно, когда они зачали меня, Джен и Бонни, – мне и в голову не приходило, что они продолжают им заниматься. Это было время, когда в ситкомах избегали даже упоминания о существовании туалетов, Интернета не было и какого-либо полового воспитания тоже. Подросткам приходилось пересматривать «Долину кукол»[15], чтобы составить хоть какое-то представление о постельных тайнах. Маме было тридцать пять, и я была уверена, что это слишком серьезный возраст для подобных занятий. Однако неопровержимые доказательства свершившегося безобразия были налицо.

Я что-то искала в ее комоде и обнаружила открытку от одной из моих тетушек. В ней говорилось: «Поздравляю с малышом!» Потрясенная, я предстала перед мамой, размахивая открыткой, словно обманутый супруг. «Я нашла это в твоем ящике! – ухмыляясь, объявила я. – Ты беременна?»

Она кивнула.

«Мама! – закричала я. – Как ты могла спать с папой? Вы ведь не продолжаете заниматься этим?» Она ничего не сказала, просто лукаво улыбнулась. «Ты должна обещать мне, что больше никогда, никогда не будешь спать с ним!» – взмолилась я. И она пообещала, хотя явно не собиралась исполнять своего обещания.

Мама сильно увеличилась в размерах во время беременности, и, как мне казалось, все время ходила в одной и той же одежде. Я так ясно представляю ее, стоящую на кухне, одетую в нечто, что могло бы служить палаткой, с синими вздувшимися венами на ногах. Она казалась огромной, меня это убивало. Я старалась не показывать ее своим друзьям, когда они приходили ко мне, а то и вовсе не позволяла им бывать у нас, чтобы они не могли ее увидеть. Я не могла дождаться, когда все закончится, хоть это и означало, что в доме появится орущий младенец – еще одно совсем не радостное обстоятельство.

А потом, ко всеобщему изумлению, родился не один орущий младенец, а два. Близнецы! Бонни и Джен были в восторге, а я была в бешенстве.

Было столько причин не заводить ребенка, но время шло, и они стали казаться мне все менее и менее значимыми.

Такова была моя самая стойкая ассоциация с беременностью, и поэтому я никогда не стремилась повторить подобное. Было столько причин не заводить ребенка, но время шло, и они стали казаться мне все менее и менее значимыми. Мне все больше хотелось заполнить это открывшееся пространство. Я не говорила Джо о своих мыслях несколько месяцев, но в конце концов не смогла держать это в себе.

Мы были вдвоем в Филадельфии и отправились выпить в бар отеля Bellevue-Stratford. «Я помню, я говорила, что нам хорошо с двумя детьми, – сказала я Джо. – Но я хочу еще одного ребенка». Он широко открыл глаза от удивления – мы всегда сходились на том, что нашей семье достаточно двоих детей. Джо не сказал «нет», но не сказал и «да». Это было серьезное решение, и я понимала, что ему нужно подумать.

Я не уверена, что сам Джо считал это необходимым следующим шагом для нас, но он видел, как это много значит для меня, а потому вскоре после первого разговора сказал: «Хорошо, Джилл, если ты этого хочешь, давай попробуем родить ребенка». Я отправилась к своему врачу, и тот объяснил мне, что в ближайшее время может и не получиться. Но, к моему удивлению, уже через месяц появились первые признаки беременности.

Мальчикам было так комфортно со мной, что я забеспокоилась, не усложнит ли это событие наши отношения. Я понимала, что если какая-то часть меня усомнится, что я могу любить детей одинаково, то в этом усомнятся и они. Появление в семье малыша становится серьезным испытанием для любого ребенка, и я хотела, чтобы Бо и Хантер чувствовали себя участниками этого события. Мне хотелось, чтобы они радовались братику или сестренке, поэтому, прежде чем сообщить новость Джо, я обратилась к Бо и Хантеру.

«Похоже, я беременна, – сказала я. – Но папе пока говорить не хочу. Давайте убедимся вместе». Я повезла их в аптеку. Когда мы припарковались, я надела темные очки и повязала на голову шарф, чтобы никто меня не узнал. Мальчики ждали в машине, а я пошла купить тест. Это походило на шпионскую миссию, и они были в восторге, что у нас есть такой секрет.

Тест нужно было проводить утром, и это было первое, что я сделала на следующий день. И да, я была беременна.

Когда Джо отправился на поезд до Вашингтона, я рассказала все парням и добавила: «Вы должны быть первыми, кто сообщит папе».

Тем вечером, когда Джо вернулся с работы, Бо и Хант с трудом сдерживали свою радость. «Мальчики хотят тебе кое-что сообщить», – сказала я. И они объявили: «Папа! У нас будет ребенок!» Лицо Джо осветилось абсолютной радостью. Он притянул нас троих к себе и обнял. Когда мы стояли обнявшись, я выдохнула с облегчением.

На следующий день я позвонила Вэл и попросила ее встретиться со мной на парковке продуктового магазина Food Fair, потому что он находился между нашими домами и был ближайшим местом, где мы могли встретиться и поговорить наедине. Когда я сообщила Вэл новость, она завопила и заключила меня в объятия. Мы откупорили бутылку шампанского прямо на парковке. Разумеется, каждая из нас лишь пригубила его, но это был один из самых приятных глотков шампанского в моей жизни.

Примерно в три часа утра 8 июня 1981 года у меня начались схватки. Я разбудила Джо, но он проходил через это уже трижды, а потому мог сохранять спокойствие. Он лучше меня знал, сколько времени может занять этот процесс, особенно в первую беременность. «Ладно, – сказал он, – иди спать».

Я не могла лечь спать. Я рассудила, что могу заняться чем-то полезным, поэтому встала, приняла душ и завила волосы на термобигуди. Что тут скажешь? На дворе были 1980‐е, и я не хотела выглядеть растрепанной в один из самых важных моментов своей жизни. Насколько я могла судить, причин выглядеть плохо в родильном отделении у меня не было.

Насколько я могла судить, причин выглядеть плохо в родильном отделении у меня не было.

Через некоторое время меня скрутило от боли, и я подумала, продолжая укладывать волосы: «Боже, что я делаю?» – затем нанесла макияж и оделась.

Когда мы были готовы ехать, мы разбудили мальчиков и сказали, что найдем кого-то, кто останется с ними, но они категорически отказались: «Нет! Мы тоже хотим поехать!» Так мы все вчетвером погрузились в машину, а схватки тем временем участились. Я терпела боль, вцепившись в подлокотник пассажирского сиденья. Мне хотелось кричать и бить кулаком по окну, но я боялась напугать мальчиков. Я помнила, насколько травматичным оказался для меня процесс беременности мамы и как долго меня преследовали мысли о нем. Я вцепилась в приборную панель так, что костяшки пальцев побелели, и дышала как можно глубже, чтобы не стонать.

Несмотря на все свои усилия, я прибыла в больницу не в лучшем виде. В машине у меня отошли воды, и я промокла – мои туфли хлюпали при ходьбе. Но мои волосы выглядели потрясающе! Джо с мальчиками помогли мне дойти до поста медсестер, которым я и сообщила между вдохами, что у меня начались роды.

Медсестры начали готовить меня, и в тот момент, когда они вставили иглу капельницы мне в руку, у Джо закружилась голова, и он присел.

Медсестра посмотрела на нас и выпалила: «Вау! Джо Байден! Можно ваш автограф?» Я бросила на Джо взгляд, в котором читалось: «Если ты дашь сейчас автограф этой женщине, то тебе самому понадобится больничная койка!» Он подарил медсестре свою фирменную улыбку, но потом нервно пробормотал: «Ну, может, позже».

Медсестры начали готовить меня, и в тот момент, когда они вставили иглу капельницы мне в руку, у Джо закружилась голова, и он присел. Все тут же бросились к нему, хватая по дороге апельсиновый сок и нюхательные соли. «Не стоит обо мне беспокоиться, – подумала я. – Ведь я просто рожаю!»

На протяжении всей беременности я говорила Бо и Хантеру: «Это ваш ребенок». Мы сказали им также, что они могут выбрать имя. Из сотен имен, которые мы обсуждали, для девочки они выбрали Эшли и Коллин. Из этих двух вариантов мне больше нравилось имя Эшли, поэтому, когда ребенок родился, мы назвали ее Эшли Блейзер Байден. Блейзер – девичья фамилия моей любимой бабушки Джейкобс.

У Эшли был нормальный вес – шесть фунтов восемь унций[16], – но она казалась невероятно маленькой. Она была какой-то знакомой и чужой одновременно, и мы все четверо немедленно влюбились в нее. С первого дня я знала, что Джо будет баловать ее – или его, если родился бы мальчик. А Бо и Хантер ее просто обожали. Они окружали ее такой нежностью, какая казалась странной для мальчиков десяти и одиннадцати лет. Мы привезли ее домой, и каждый из нас знал, что наша семья стала полной.

Один из самых сложных моментов, когда ты имеешь дело с младенцем, состоит в том, что он постоянно меняется. Ты неделями или даже месяцами усиленно учишься его кормить, успокаивать или просто укладывать спать. Ты придумываешь какие-то хитрые способы: вот так надо пеленать, вот такую песню спеть, – и получаешь несколько благословенных мгновений покоя. Но потом, когда тебе кажется, что ты наконец к нему приноровилась, ты просыпаешься – и видишь другого ребенка. И вот Эшли уже не хочет, чтобы ее бережно заворачивали в одеяло, – она хочет ерзать и размахивать руками. Теперь она ненавидит некогда любимую еду или игрушку и, получая ее, лишь начинает сердиться. Необходимость постоянно подстраиваться раздражает, но в то же время ты понимаешь, что изменения неизбежны. Есть книги, целиком посвященные постоянно меняющейся природе навыков, привычек и индивидуальных особенностей маленьких детей. Неслучайно родители малышей видят разницу между периодами, когда ребенку два, а затем два с половиной года. За эти шесть месяцев могут произойти колоссальные изменения. Мы становимся гибкими, имея дело с младенцами и малышами, потому что у нас нет другого выбора.

Однако когда дети становятся старше, мы уже не так часто подстраиваемся, и изменения порой застают нас врасплох. Мы привыкаем к людям, которых знаем, и нам приятнее думать, что они всегда будут такими, какие они есть. Дети превращаются в подростков или молодых людей. И когда это происходит, бывает трудно перестать воспринимать ребенка как маленького мальчика, который ловил змей, или маленькую девочку, которой нравились уроки балета. Приходится заново узнавать этих людей – тех же самых, но уже других, с чертами, напоминающими вам о детях, которых вы знали, но с новыми идеями, новыми надеждами, новыми проблемами и новыми устремлениями.

Жизнь Джо была отмечена такими тяжкими утратами. Потеря ребенка стала моим ночным кошмаром.

Джо не довелось пройти этот путь со своей малышкой Наоми. Он годами рассказывал мальчикам истории о Нейлии, но об их маленькой сестренке никогда не упоминал. Однажды, когда у него спросили, сколько у него детей, он ответил: «Четверо». На такие простые вопросы не всегда есть правильный ответ. Он не просто потерял ребенка, которого любил, – он потерял шанс узнать этого ребенка. Все эти воспоминания о днях рождения и рассказах перед сном, о том, как он учил ее кататься на велосипеде и как вел к алтарю, были украдены до того, как все это случилось. У нее была целая жизнь, которая могла бы состояться. Ему было сложно высказать свою боль. В браке, даже самом долгом, у тебя в душе есть какие-то уголки, где ты находишься один.

Вскоре после рождения Эшли мы повезли показать ее Хантерам. Я могу сказать, что они были искренне благодарны за этот визит и смотрели на девочку так, словно это была их собственная внучка. Но я знаю, что им все равно было больно от напоминания о том, что они потеряли.

В один прекрасный день Джо спокойно произнес: «Наоми сегодня исполнилось бы четырнадцать». Иногда я поражаюсь его силе. Жизнь Джо была отмечена такими тяжкими утратами. Потеря ребенка стала моим ночным кошмаром. Есть моменты, когда я сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь стать прежней. Но потерять двоих детей и жену! При этом Джо сохранил веру в Бога, надежду и веру в жизнь. Несмотря ни на что, он умеет радоваться. Есть одно стихотворение Халиля Джебрана, которое напоминает мне о Джо:

И тогда женщина сказала: – Поговори с нами о Радости и Печали. И он ответил: – Твоя радость – это твоя неприкрытая печаль. И тот же колодец, из которого ты черпаешь свой смех, не раз наполнялся твоими слезами. А как еще может быть? Чем глубже проникает в тебя твоя печаль, тем больше радости ты можешь вместить.

Эшли было всего шесть лет, когда одноклассница поделилась с ней своим знанием о том, что Бо и Хантер не ее «настоящие братья». Я узнала об этом от учительницы, которая в отчаянии позвонила сообщить мне, что у Эшли истерика и они не могут ее успокоить.

Я была в шоке. Во‐первых, от того, что существуют такие подлые шестилетние девочки, а во‐вторых, от того, что они болтали о «ненастоящих» братьях Эшли. Что это вообще означало? Что есть на свете более настоящего, чем проводить свою жизнь с двумя мальчиками, которые заботятся о тебе и с которыми ты сражаешься за место перед зеркалом в ванной? Что более реально, чем общие дни рождения и рождественские праздники, а также секреты, которые вы скрываете от родителей? Как эта связь может ослабеть из-за процентов общей ДНК?

Мы еще не говорили Эшли о первом браке папы и о смерти его жены и малышки-дочери. Я думала, что это будет слишком пугающе, и мне не хотелось, чтобы у нее возник страх потери родителя или брата. Время еще не настало – она была слишком маленькая, но теперь выбора не было. Я начала было объяснять, но Эшли снова залилась слезами. Это было ужасно. Как я и предполагала, она не все до конца понимала, но была расстроена тем, что услышала.

Это был сложный момент для меня как для матери. Нам снова и снова приходилось убеждаться в том, что из-за публичного статуса нашей семьи люди испытывают потребность высказаться по поводу наших личных взаимоотношений, чего они не стали бы делать в случае с другими семьями. Но даже тем, кто не находится на виду, приходится иметь дело с непрошеными мнениями относительно их выбора: как следует называть их отношения, кто считается «настоящим» и какими будут последствия родительских решений. И все это помимо самоанализа, который мы и так осуществляем, будучи родителями.

В тот день я успокоила Эшли, объяснила, что в нашей семье это ничего не меняет, и заверила ее, что она и ее братья одинаково любимы. В то же время этот инцидент заставил меня задуматься о своих отношениях с каждым из детей. Все эти отношения строились на безусловной любви, но при этом были разными.

Я полагаю, у большинства родителей временами возникает чувство вины из-за «неравного» отношения к детям. У нас с Джо оно точно возникало. Были моменты, когда один из детей мне нравился больше, а другой меньше. Иногда у детей были хобби и выявлялись способности, к которым мы ощущали свою сопричастность, а иногда я просто не понимала, на каком этапе своей жизни они находятся. Бывали периоды или моменты, когда кто-то из детей нуждался во мне больше остальных, и я окружала его вниманием, а остальные этого внимания недополучали. Иногда я сама нуждалась в ком-то из детей больше, чем в других. Так как же нам, родителям, следовать словам из мантры, которую каждый из нас время от времени повторяет: «Я люблю всех одинаково»?

Мои отношения с Эшли оказались иными, чем те, что были с мальчиками. Я выросла с сестрами, и мне было комфортнее с атрибутами традиционного детства девочки: куклами и платьями в рюшах. Мы с Эшли могли – и все еще можем – разговаривать часами. Между нами есть откровенность, от которой я стала зависеть и которую нечем заменить. Если мальчишки были шумными и вечно грязными, то с моей маленькой Эшли я могла сидеть и весь день играть в кукольное чаепитие. Однажды я взяла парней на симфонический концерт – эта идея казалась мне, новоявленной матери мальчиков предподросткового возраста, абсолютно нормальной. Я представляла, как они наслаждаются проникновенными звуками струнных, причудливым звучанием деревянных духовых инструментов и взрывами ударных. У меня в голове был романтический образ утонченных, культурных детей, способных оценить все нюансы музыки Шопена и Чайковского. В итоге мальчики заснули почти сразу же, как погас свет, и Джо не смог даже притвориться сочувствующим. «Кто водит десятилетних детей слушать симфонии?» – высмеивал он меня. Таким ребенком, который может высидеть концерт до конца, стала Эшли.

А еще в наших отношениях с Эшли я видела свои отношения с папой – они возвращались, как песня, поставленная на повтор. Это была моя дочь: она испытывала меня на прочность так же, как я испытывала отца. В результате мы постоянно боролись. Я видела, что она надела слишком прозрачное платье, и говорила: «Сними это! Ты не пойдешь в этом в школу!» Она меняла одежду, но брала платье с собой в школу и там переодевалась, в знак неподчинения мне.

Это была моя дочь: она испытывала меня на прочность так же, как я испытывала отца. В результате мы постоянно боролись.

Джо любит рассказывать историю о битве головных повязок. В 1980‐е, когда все носили повязки, у меня их был полный ящик. Они были всех цветов радуги, в клеточку, в полоску, с бантами, без бантов. Сейчас это звучит странно, но тогда носить повязку считалось очень модным. Эшли стала брать повязки без разрешения. Как вспоминал об этом Джо: «Я просыпался утром, а они уже спорили: “Это моя повязка! – Нет, моя!”» Я не совсем согласна с его версией, но признаю, что меня огорчало регулярное исчезновение моих аксессуаров.

Когда Эшли была подростком, я держала у двери пару беговых кроссовок. Когда между нами начинался спор, я надевала эти кроссовки и шла бегать, чтобы успокоиться. Мы так много спорили, что я стала марафонцем. С Джо было по-другому. Он был на ней буквально зациклен, и их личности никогда не сталкивались так, как наши. Возможно, это был тип взаимоотношений матери и дочери, но совершенно незнакомый для меня. У нас с мамой все было совсем по-другому.

Когда Эшли была подростком, я держала у двери пару беговых кроссовок. Когда между нами начинался спор, я надевала эти кроссовки и шла бегать, чтобы успокоиться. Мы так много спорили, что я стала марафонцем.

«Поверь мне, – говорила я Эшли, – когда у тебя будет ребенок, я надеюсь, что это будет девочка, она заставит тебя пройти через все то, через что прохожу с тобой я».

Благодаря всему этому я по-новому взглянула на отца. Этот ребенок несомненно отомстил мне за папу. Упрямая и волевая, она являлась домой позже назначенного времени и прогуливала школу. Она была своенравна и непослушна, как и я, но при этом никогда не попадала в серьезные переделки. Я пыталась действовать в соответствии с родительскими установками моей мамы – быть спокойной, хладнокровной, неизменно заботливой, – но чаще всего возвращалась к отцовскому стилю, стилю строгой любви.

Мои отношения с Эшли отличались от отношений с мальчиками, они были качественно другими, но я видела себя и в Бо с Хантером тоже, и моя связь с каждым из них была уникальна.

Бо полностью перенял мое чувство юмора. Когда он заводил свое «мам, мам, мам», я точно знала, что сейчас он изречет что-нибудь смешное. Только мы двое могли подтрунивать над Джо, и Бо нравилось, что я могу говорить отцу вещи, которые больше никто сказать не посмеет. Совпадали не только черты наших характеров: светлые волосы и голубые глаза Бо заставляли людей отмечать и наше внешнее сходство. «Ты похож на маму», – говорили незнакомые люди, когда мы были вместе. Мы улыбались, обменивались взглядами и никогда не поправляли их.

В Хантере я нашла коллегу – ученого и писателя. Он любит книги и поэзию, как и его мама, профессор английского. Именно ему мне хочется позвонить, закончив чтение захватывающего романа, или чтобы спросить совета, какую книгу почитать. Он обладает проницательностью и мудростью и помогает мне увидеть вещи под другим углом. И, хотя он самый отважный из моих детей, мне хочется его защищать больше других, потому что я знаю: у него, как и у меня, есть скрытая от посторонних глаз эмоциональная сторона. Политики в нашей семье не мы с Хантером, но мы знаем, как использовать свои сильные стороны в том, во что мы верим. Он ездил со мной в Новый Орлеан, когда там была нужна помощь после урагана «Катрина»; мы вместе были в трущобах Кибера в Кении. Как и я, он не может наблюдать чужие страдания, не вмешиваясь. Когда он видит чью-то боль, он находит способ помочь.

Биологически или нет, я являюсь частью всех моих детей, а они являются частью меня.

Биологически или нет, я являюсь частью всех моих детей, а они являются частью меня. Я любила каждого из них по-своему и не всегда «поровну». Моя любовь постоянно колеблется, движется, меняется и развивается, направляясь туда, где она необходима. В конечном итоге всем достается поровну.

По крайней мере, я на это надеюсь. И у меня есть причина верить, что мой подход сработал. Однажды Хантер развеял один из моих страхов. «Знаешь, мама, – сказал он мне, – я никогда не сомневался, что ты любишь нас так же, как Эшли». Я спросила почему, а он ответил: «Потому что ты всегда кричала на нее так же, как и на нас».

Глава девятая

Обретая свой голос

Я никогда не была настоящей «женой политика». Будучи интровертом, я предпочитала оставаться в тени. Мероприятия, которые мы посещали вместе с Джо, обычно проходили так же, как наш первый пикник. Он был абсолютно в своей стихии: разговаривал с каждым, заинтересованно выслушивал рассказы, общался с незнакомцами. Он был остроумен и коммуникабелен, и мне нравилось смотреть, как он светится, обсуждая интересующий его вопрос или слушая оппонента. Я была гораздо молчаливее и сдержаннее, поэтому, когда на мероприятиях со мной хотели пообщаться незнакомые люди, мне стоило немалых трудов отодвинуть на время в сторонку свое не слишком общительное «я». Это дилемма, с которой сталкивается интроверт, вступающий в брак с экстравертом, причем она усугублялась из-за положения Джо в обществе.

Люди зачастую неверно интерпретировали мою стеснительность, принимая ее за нечто нарочитое, за надменность и снобизм. Некоторые нервничали и боялись встречаться со мной, понятия не имея о том, что я сама нервничаю и боюсь. Возможно, они воспринимали меня как лощеную сенаторскую жену, чья жизнь фактически безупречна: молодая, с прекрасными детьми, рядом такой завидный мужчина. Нет сомнений, что со стороны мы выглядели как идиллическая рождественская картинка, но на самом деле я редко чувствовала себя столь уверенно, как пыталась показать. Я тоже рыскала по журналам в поисках диет и советов по макияжу. Я тоже сомневалась, достаточно ли я красива, успешна и достаточно ли я хорошая мать. Временами я чувствовала себя ущербной, как это бывает у многих женщин.

После нескольких месяцев посещения мероприятий в качестве жены сенатора Байдена стало очевидно, что мои социальные ограничения становятся проблемой. Я решила понять, как мне раскрепоститься на людях. Я начала постепенно преодолевать себя, вступая в беседы. Это было проще делать в сельской местности, в разговоре с пожилыми женщинами, бабушками, которые часто приходили на встречи с Джо, и сложнее – в толпе профессионалов и политиков в Уилмингтоне. Мало-помалу я заставила себя преодолеть дискомфорт. Я пыталась быть заинтересованной, а не встревоженной. И оказалось, что со временем эта роль становится для меня более комфортной.

Как только я почувствовала, что немного наловчилась быть женой политика, Джо поднял ставку. Его пригласили произнести речь на ужине в Бель-Эверетт, большом благотворительном мероприятии округа Кент, и, когда выяснилось, что выступление не вписывается в его график, он спросил, не могу ли я выступить вместо него.

Как только я почувствовала, что немного наловчилась быть женой политика, Джо поднял ставку.

Я не хотела произносить никаких речей, никогда, нигде. Одна мысль об этом заставляла меня так нервничать, что мне становилось плохо. Ожидалось, что публика на этом ужине будет дружелюбной и приветливой, однако я не могла вынести даже мысли о том, что мне придется подняться на сцену и говорить, стоя перед сотнями людей. Да, я каждый день стояла перед аудиторией, – к тому моменту я вернулась на работу, – но это было в классе, и там я контролировала ситуацию. Мои ученики уважали меня, а я точно знала, о чем говорю. На политическом ужине атмосфера была совершенно иной.

И что еще хуже, люди там не хотели видеть меня – они рассчитывали увидеть Джо, которого весь Делавэр знал как превосходного оратора. По пути в округ Кент я продолжала читать и перечитывать свою речь, которую написал для меня один из сотрудников Джо. Не знаю, в волнении ли было дело или чтение в машине так на меня подействовало, но когда мы с Вэл прибыли на место, меня тошнило.

Вэл, мой всегдашний политический наставник, произнесла напутственную речь прямо на парковке, и я бы отдала что угодно, чтобы впитать ее позитивный настрой и уверенность. «Джилл, ты можешь!» – уверяла она. Когда все это наконец закончилось, я помнила только, как стояла с кипой листков в трясущихся руках и читала свою речь исключительно на силе воли – потому что я должна была это сделать. Но дома я сказала Джо, что это была моя последняя речь. Мне достаточно и моих лекций.

Фактически это и была моя последняя большая речь, которую я произнесла. Их больше не было до 1987 года, когда стартовала первая президентская кампания Джо и я согласилась снова выйти на сцену. Джо выступал в сенате, эти выступления были важным событием его политической карьеры, – слушания по утверждению кандидатуры Роберта Борка в Верховный суд были в самом разгаре. Он не мог совершать поездки по стране в том количестве, какое требовалось в рамках его президентской кампании. Поэтому в поездку по штатам – от Айовы до Нью-Гэмпшира он послал меня.

Я уверена, что в хороших отношениях должен присутствовать баланс между знанием того, кто ты есть, без отказа от тех важнейших вещей, которые и делают тебя тобой, и готовностью расти как личность. С одной стороны, ты вступаешь в брак с кем-то, зная его слабости и ограничения и любя человека таким, какой он есть, со всеми его изъянами. Но с другой стороны, это не оправдывает стагнацию. Мы должны развиваться. Рассчитывать, что партнер с пониманием отнесется к тому, что ты по природе не педантичный чистюля, или использовать это как оправдание и вообще не мыть посуду, – разные вещи. Мы меняемся ради своих супругов. Мы пытаемся быть достойными их любви так же, как они стремятся быть достойными нашей. Хороший брак подталкивает нас не к тому, чтобы стать другим человеком, а к тому, чтобы стать лучшей версией себя.

Хороший брак подталкивает нас не к тому, чтобы стать другим человеком, а к тому, чтобы стать лучшей версией себя.

Джо всегда видел во мне силу, которую я и сама не всегда замечала. Он знал, что моя нервозность, связанная с необходимостью публичных выступлений, во многом проистекает из чувства незащищенности. Но также Джо понимал, что у меня достаточно сил, чтобы принять вызов, и он хотел дать мне шанс использовать свой голос. В тот год он попросил меня отправиться в путь. «Джилли, – сказал он, – ты нужна мне. И я знаю, что ты сможешь».

Я нервничала каждый раз, выходя на сцену, но во время этого предвыборного турне я сделала одно открытие: говорить не так страшно, когда я действительно этого хочу. Я верила, что Джо – лучший кандидат. Я горела желанием рассказать его историю и убедить людей, что он достоин этой работы. Я была там не просто потому, что должна была это сделать. Заменять его и делиться своим видением было моей привилегией.

Годы спустя мне тоже пришлось призвать его к действиям на максимуме его возможностей. В 2008 году для того, чтобы не баллотироваться в президенты, была масса причин. И Джо колебался, медля с принятием решения. Когда через столько лет нужно было вновь сделать этот шаг, мы оказались не готовы. Но после почти восьми лет президентства Джорджа Буша-младшего, с двумя войнами, нависшими над головами американцев, мне было ясно одно: Джо надо баллотироваться. Мы созвали семейный совет, и я заявила, что все решено: он готов, мы готовы, и ответ «как-нибудь в другой раз» здесь не годится.

Когда Джо в тот год объявили кандидатом, вся наша семья пришла в движение. Помимо всего прочего, это был общий путь Байденов с тех самых пор, как Вэл провела победоносную сенатскую кампанию. Мальчики и Эшли тоже с детства участвовали в выборах отца. Они везде ездили с нами: на ярмарку штата, на пикники, на завтраки, на парады. Бо это особенно нравилось, и он с энтузиазмом протягивал свою тоненькую ручку, то и дело пожимая руки избирателей. Так я поняла, что он пойдет в политику по стопам отца. Но Хантер и Эшли тоже были счастливы: они светились гордостью за отца и были готовы сделать все, что потребуется.

Во время сенатских кампаний я пожимала руки на встречах за кофе и в домах престарелых, отвечала людям на вопросы один на один, но мне редко приходилось «агитировать» в полном смысле этого слова. Во время выборов 2008 года все изменилось, особенно после того, как Барак Обама выбрал Джо своим напарником.

Внезапно мы с детьми стали ездить по стране отдельно друг от друга, появляясь на мероприятиях и произнося речи. Аудитории были гораздо многочисленнее, чем прежде: тысячи людей, иногда на огромных стадионах, – и мне нужно было привыкнуть к этому очень быстро. Подобные вещи по-прежнему не были для меня естественными, и мне так же приходилось очень напрягаться, чтобы сохранять непринужденную манеру общения. Один репортер отметил в своей статье, что я «не самый блестящий оратор, читающий исключительно по бумажке». Но я не сдавалась. Я много тренировалась и работала с преподавателем ораторского мастерства. Я так и не смогла полностью адаптироваться к выходам на публику, но я благодарна судьбе за то, что они у меня были, – ведь это была возможность использовать свой голос во благо.

После того, как Барак и Джо выиграли выборы, я поняла, что эти четыре года – или даже восемь лет – в Белом доме пролетят быстро. И я знала, что у меня есть шанс стать голосом тех людей, которые часто оставались неуслышанными. Например, членов семей военных и членов студенческого сообщества. Передо мной открывалась одна из самых больших «сцен» в мире, и я в первый же день сказала себе: «Я ни за что не упущу эту возможность». С момента речи на ужине в Бель-Эверетт, произнесенной неуверенно, почти шепотом, я проделала долгий путь.

У браков, как и у большинства важных вещей в жизни, есть свои сезоны. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом», – как говорит нам Екклезиаст. В ранние годы своего брака я нашла себя в роли матери. Эта моя работа возобновилась после рождения Эшли, но в конце концов я поняла, что ветер меняется. Как мать я часто замечала, что живу для других, что их нужды на первом месте, что их успех в приоритете. Моя собственная мама делала так всю свою жизнь. Многие женщины – и многие мужчины, если уж на то пошло, – находят в этой роли величайшее удовлетворение. Быть родителем, посвящать все свое время воспитанию детей и поддержанию дома, со всеми сопутствующими этому чудесными моментами, может быть одной из самых благородных целей в жизни. Но это тоже работа, порой очень трудная, и, как и любая другая работа, она подходит не всем и не все могут выполнять ее одинаково долго. Занимаясь стиркой и планируя обеды, я ловила себя на том, что тоскую по учебной аудитории.

Быть матерью троих детей, женой сенатора и при этом работать полный день – определенно не самый простой путь. Добавьте в это уравнение вечерние курсы и магистерскую программу, и все это покажется отнюдь не лучшей идеей. Конечно, нам помогали, особенно прекрасная женщина по имени Хелен, которая была няней Эшли. Будь Джо другим человеком, он стал бы уговаривать меня бросить карьеру. Но я не могла быть просто его женой. Я всегда хотела продолжать работать и, хотя была довольна тем, что смогла взять паузу и посвятить это время детям, желание во мне не ослабевало. У меня были свои мечты и амбиции, и Джо любил меня не вопреки, а благодаря этому.

Рут Гинзбург[17] как-то сказала в интервью: «Нельзя получить все и сразу. Кто – будь то мужчина или женщина – выдержит все одновременно? Всю свою жизнь я думала, что могу. Но в разные периоды жизни мне было тяжело. И если вы заботливый партнер, то вы поможете другому человеку, когда он в этом нуждается». Я знала, и Джо знал, что я не смогу быть такой женой и матерью, какой хочу быть, если не буду следовать своему пути. И вот, через два года после рождения Эшли, я вернулась к преподаванию.

В течение многих лет я часто слышала, как люди говорят о педагогах, не представляя реалий профессии, которые я знала. Они думают, что это работа для людей без амбиций, что она не требует особых навыков, что у педагогов короткий рабочий день и свободное лето. Я занималась преподаванием в самых разных условиях, но одно всегда оставалось неизменным: учить – это очень отрадно, но и невероятно сложно.

Я знала, и Джо знал, что я не смогу быть такой женой и матерью, какой хочу быть, если не буду следовать своему пути. И вот, через два года после рождения Эшли, я вернулась к преподаванию.

Я начинала свою карьеру с обучения английскому языку учеников девятых и десятых классов, но после замужества провела пару лет дома с мальчиками. Когда я вернулась к преподаванию, то стала работать специалистом по чтению. После короткой стажировки в Конкорд Скул штат направил меня в среднюю школу Клеймонт.

Спустя десятилетия после процесса «Браун против Совета по образованию»[18] в Делавэре за десегрегацию в школах все еще приходилось бороться. Так, учащиеся Уилмингтона подали иск о совместном обучении и победили. В результате в Клеймонте появились новые темнокожие ученики из школ, которые плохо финансировались и испытывали нехватку персонала.

Многим из этих новых учеников недоставало базовых навыков, и моя работа заключалась в том, чтобы помочь им сравняться со сверстниками в чтении. Этот опыт продемонстрировал мне, насколько сложно наверстывать упущенное. Исследования показали, что первые школьные годы являются фундаментом для последующего школьного обучения и для всей нашей дальнейшей жизни, то есть без хорошего старта учащимся приходится потом преодолевать серьезные препятствия.

Когда я начала работать, у меня было пятнадцать или двадцать учеников. Многие из них были молодые люди, пытавшиеся совершить самоубийство.

Я работала в Клеймонте до рождения Эшли, то есть до 1981 года. Потом, после второго двухгодичного перерыва, я устроилась на работу в госпиталь, где лечили детей с психиатрическими заболеваниями, и это была одна из сложнейших работ в моей жизни.

Когда я начала работать, у меня было пятнадцать или двадцать учеников. Многие из них были молодые люди, пытавшиеся совершить самоубийство. Я видела детей с анорексией, а также тех, кто столкнулся с серьезной наркотической зависимостью. Некоторые резали себя – о подобном я вообще никогда ранее не слышала. Большинство страдало от депрессии и тревоги, кто-то был эмоционально опустошен вследствие принимаемой терапии. Когда ученики выходили из-под контроля, мы должны были отправлять их в изоляторы. Там было так много детей, столкнувшихся со страшной болью…

Я преподавала там историю и английский, а другой учитель – математику и естественные науки. Мы работали, чтобы дать этим детям настолько полное образование, насколько это было возможно. Я связывалась с учителями пациентов, чтобы получить от них характеристики, а потом работать индивидуально с каждым ребенком, придерживаясь основной школьной программы. Мы работали с группами, но я пыталась уделять как можно больше внимания каждому ученику, один на один. Этим детям пришлось пройти через такие трудности, и меня очень огорчало, что я не могу дать им больше. И все же, приползая вечером домой, я знала, что изменила что-то в их жизни, – по крайней мере, в жизни некоторых из них. Я никогда не забуду, как увидела одну девочку уже вне госпиталя через несколько месяцев после своего увольнения. Она была с компанией друзей, и я не стала здороваться, чтобы ей не пришлось объяснять им, кто я такая. Но, видя, как она смеется, я улыбалась. Зная, насколько трудным был путь к выздоровлению, я с радостью наблюдала, как она наслаждается обычным моментом жизни подростка.

В работе преподавателя есть нечто глубоко оптимистическое. Мы берем лучшее, что есть у человечества: знания, мудрость, мастерство и искусство, накапливаемые веками, – и передаем это следующим поколениям с надеждой, что они продолжат строить, продолжат делать этот мир лучше. А еще это разговор с нашими прошлыми и будущими «я», способ сказать: «Посмотрите, что мы сделали! А что вы будете с этим делать?»

Эта работа часто становится всепоглощающей. Мы тратим свое свободное время, планируя уроки и изучая материалы. Мы должны быть в курсе новейших исследований развития мозга и стилей обучения. Преподавание в госпитале было моей первой работой в учреждении, где все ученики страдали ментальными расстройствами, но не первой, где мне приходилось выяснять, как помочь детям с пищевыми проблемами, тревогой, депрессией или деструктивным поведением. Учителям часто приходится быть советниками, социальными работниками, посредниками и семьей. Я знаю многих, кто тратит собственные деньги, чтобы купить ученикам все необходимое для учебы. Правда в том, что объяснение структуры предложения или химических формул – это лишь часть нашей работы.

Фактически многие из нас никогда не покидают учебной аудитории. Готовишь ли ты обед, смотришь ли вечером телевизор – какая-то часть тебя все равно думает об учениках. Куда бы ты ни пошел, что бы ты ни делал, они всегда с тобой.

Так почему же мы это делаем? Мы делаем это ради искры в глазах ученика, когда идея занимает свое место в его душе. Мы делаем это ради момента, когда человек осознает, что способен на большее, чем он думал прежде. Ради возможности поддержать студента, когда он начинает исследовать этот дикий, невероятный мир при помощи книг, формул и исторических источников. Мы делаем это, потому что мы это любим.

Я люблю это. И я продолжаю этим заниматься.

Классы похожи на маленькие общины: после такого количества времени, проведенного вместе, там появляются свои шутки, соперничество, обязательства друг перед другом и, хочется надеяться, доверие. В начале семестра мои ученики обычно стесняются, закрываются. Но со временем они начинают делиться своими историями. Они говорят о своих страхах и рассказывают остальным, с чем они борются и чему радуются. Они становятся откровенны друг с другом и откликаются, когда кому-то нужно помочь в учебе или подбросить другого до работы. Это особенно характерно для муниципальных школ, где учащиеся постарше и привыкли справляться с трудностями. Наблюдая, как они растут, я вспоминаю о том, что и мне самой нужно двигаться вперед. И они напоминают мне, что нет людей настолько сильных, что им не нужна помощь.

Однажды в колледже NOVA я сказала группе, что пропущу ближайшую сессию по личным причинам. К тому моменту мы все уже сблизились и не осталось почти никаких барьеров. «А куда вы собрались, доктор Байден?»

Когда я повернулась, все дети встали со своих мест. Они выстроились в очередь и один за другим подходили и обнимали меня. В тот момент я осознала, как сильно в них нуждаюсь. Каждый из них тоже был моей семьей.

И я рассказала им. «Моей сестре Джен будут делать пересадку стволовых клеток. Сегодня у нее первая процедура, а потом ей нужно будет оставаться в больнице шесть недель». Мы с сестрами договорились, что будем приходить по очереди, чтобы она не оставалась одна в ходе лечения. Будучи старшей сестрой, я делала все возможное, чтобы сохранять бодрый вид. Все будет хорошо, говорила я Бонни, Келли и Ким. Перед семьей я продолжала ободряюще улыбаться, но здесь, в классе, вдруг потеряла самообладание. Мне пришлось сделать паузу, так как следующие слова застряли у меня в горле. «Мне просто… нужно быть с ней».

Я быстро отвернулась к доске, чтобы студенты не увидели слез, наполнивших мои глаза.

Когда я повернулась, все дети встали со своих мест. Они выстроились в очередь и один за другим подходили и обнимали меня. В тот момент я осознала, как сильно в них нуждаюсь. Каждый из них тоже был моей семьей.

В моей жизни было несколько моментов, когда я ощущала судьбоносное озарение, касающееся чего-то очень важного. Это были мгновения полной ясности, когда я четко понимала, что должна сделать дальше. Некоторые из них были драматичны, как, например, мое решение принять пятое предложение Джо. Но один из дней 1993 года, когда подруга позвонила мне, чтобы рассказать о Делавэрском техническом колледже, к таковым не относился.

Это произошло через несколько недель после того, как она ушла из школы Брэндиуайн, где мы вместе работали. Я пришла туда несколькими годами ранее, после увольнения из госпиталя. «Джилл, – сказала она, – тебя приглашают. Я обещаю: тебе понравится». Я сомневалась. Мне нравились мои классы в Брэндиуайн, а преподавание взрослым меня пугало. Тем не менее перспектива не иметь больше дежурств в школьной столовой была довольно привлекательной, и я поехала в колледж, встретилась с деканом и все же поступила туда на работу.

Подруга оказалась права. Мне нравилось преподавать в старшей школе, но Дэлавэрский технический колледж чем-то меня зацепил. Я видела, сколько смелости и решимости было в моих студентах. Родители некоторых из них даже и не мечтали, что их ребенок когда-нибудь попадет в колледж. Некоторые старались получить второй шанс после совершенных ранее ошибок или отчисления из учебных заведений, в которых нужно было учиться четыре года. Иные студенты были старше, у них не получилось пойти по стандартному пути, так как в юности приходилось работать и копить деньги на свою мечту об образовании и лучшей жизни.

Работать со студентами муниципального колледжа было для меня чем-то совершенно новым. Я узнавала своих студентов с тех сторон, которые не открывались мне в работе с учениками до этого момента. Когда мы говорили о литературе, они делились своим жизненным опытом. Они привносили в наши обсуждения разные взгляды: на путешествия, на работу, на семью и на проблемы, которые они преодолели. И они хотели быть здесь – хотели по-настоящему. Они дорожили своим образованием так, как никогда не будут дорожить люди, которым не нужно было биться за само место в классе, которым не доводилось экономить на обедах, чтобы отложить на обучение. Для меня было честью помогать им на этом пути, давать ключ к знаниям, которые, возможно, изменят их жизнь.

Часто они нуждались в дополнительной помощи и поддержке, а иногда я давала им советы или была человеком, готовым их выслушать. Я знала, что некоторые студенты приходят в аудиторию голодными, – они работали на двух или трех работах, чтобы остаться на плаву. И я стала приносить с собой батончики, предлагая всем желающим угощаться. Я ставила в классе коробку, куда студенты могли положить упаковку лапши, бутылки с водой или другими напитками для своих товарищей. Они помогали друг другу, потому что многие из них знали, что это такое, когда никому нет до тебя дела.

Но во многих других отношениях наши проблемы были схожи: я знала, что такое разрываться между заботой о детях, работой и необходимостью быть на вечерних курсах.

Проблемы, с которыми сталкивались мои студенты, отличались от моих во многих отношениях: добраться на другой конец города без машины, сделать выбор между оплатой счета за коммунальные услуги и покупкой учебника. Но во многих других отношениях наши проблемы были схожи: я знала, что такое разрываться между заботой о детях, работой и необходимостью быть на вечерних курсах. Я знала, что такое быть самой старшей в классе и чувствовать, словно ты все время отстаешь. Я знала, как тяжело смотреть вперед и понимать, как далека от тебя желанная степень. Чтобы получить свои магистерские дипломы, мне понадобилось пятнадцать лет, поэтому в своих студентах я видела себя. И в тот момент я знала, что до конца своей профессиональной жизни буду работать в муниципальном колледже.

На данный момент моя работа в высшей школе длится уже четверть века: пятнадцать лет в Делавэрском техническом колледже и десять в Комьюнити колледже Северной Вирджинии. Когда Барак и Джо победили на выборах 2008 года, я все еще работала в Делавэрском техническом колледже, и все думали, что я оставлю свою должность и стану полноценной второй леди. Однако не только я хотела продолжать преподавание. Меня приглашал декан NOVA Джимми МакКлеллан. Каждые несколько недель он присылал мне забавные сообщения, суть которых сводилась к следующему: «Привет! Вы меня не знаете, но я думаю, что вам понравится в нашем колледже. Мы были бы рады видеть вас у себя».

Преподавание – мой внутренний компас. Я всегда могу определить по нему свое верное направление.

Я понимала, что в качестве второй леди я буду захвачена политической жизнью. Прекрасно. Но я также понимала, что, как и прежде, когда я делала паузы для ухода за детьми, мне будет тяжело, если этому будет посвящена вся моя жизнь. Преподавание – мой внутренний компас. Я всегда могу определить по нему свое верное направление. Но могу ли я действительно продолжать этим заниматься теперь, когда Джо стал вице-президентом?

Кэти Рассел, верный друг и глава команды моих сотрудников, так не думала. «Джилл, ты с ума сошла? – сказала она после выборов. – Ты не справишься, это перебор!»

«Если я не буду преподавать, я буду чувствовать себя несчастной», – ответила я. Она попыталась отговорить меня, в конце концов оставила эти попытки. Мы договорились о встрече с деканом МакКлелланом, и вскоре я уже направлялась в кампус NOVA, понимая, что поступила правильно. «Кэти, – сказала я, – я собираюсь это сделать». Я согласилась отработать семестр и начала вести занятия после инаугурации, в конце января.

Для спецслужб это было нечто совершенно новое. Во‐первых, они хотели находиться со мной в аудитории, но я не могла позволить им сесть на первую парту, – это пугало бы студентов. Я надеялась, что студенты не только не будут видеть поблизости агентов секретных служб, но и вообще не будут задумываться о том, что я вторая леди. И, как ни странно, многие студенты действительно этого не понимали.

Так что агенты одевались, как студенты, и даже брали рюкзаки – разумеется, в них было специальное оборудование, а не учебники. Средний возраст студентов NOVA – двадцать восемь лет, поэтому агенты не особо выделялись. Рядом с моей аудиторией как раз был холл, где можно было сидеть вместе с другими студентами, пока я работала. Там все занимались, читали – и никто ни о чем не догадывался. Умение и готовность агентов выполнять свою работу, сливаясь с окружением, были выдающимися.

Мы решили, что при записи студентов на курс я буду фигурировать в списках как «штатный преподаватель», а не как «доктор Байден». В первый день занятий я написала свое имя на доске и сказала: «Привет, я Джилл Байден. Зовите меня просто “доктор Би”». Большинство моих студентов были мигрантами в первом поколении, и для многих из них английский являлся вторым языком. Многие даже не расслышали фамилию Байден, а если и расслышали, то не связали ее с вице-президентом.

Время от времени кого-нибудь из студентов осеняло. Я видела поднятую руку и слышала: «Извините, можно задать личный вопрос?» «Нет!» – отвечала я и меняла тему.

Однажды в мой кабинет вошел, сияя, студент: «Доктор Би! Вчера вечером я видел вас по телевизору! Я сказал маме: “Мам! Мам! Смотри! Это моя учительница по английскому с Мишель Обамой!”»

Я просто смотрела на него, улыбаясь. А парень продолжал: «А мама вытаращила глаза и сказала: “Это не твоя учительница! Это вторая леди!”» Этот студент к тому моменту отучился целый семестр, понятия не имея, кто же я такая. Я засмеялась и призналась ему. Он хлопнул себя ладонью по губам, широко открыл глаза и тоже засмеялся.

А как-то раз студентка шестидесяти с лишним лет – она училась, чтобы стать консультантом в аптеке, – пришла и прошептала мне на ухо: «Я знаю, кто вы. А больше никто не знает». Я взглянула на нее и прошептала в ответ: «Все верно. И пусть все остается как есть».

Наша работа может стать мощным выходом для наших стремлений, но она не должна быть единственным способом проявить себя. Проявление себя не всегда связано с нашим статусом, иногда мы просто задействуем свои сильные стороны, независимо от того, куда это нас приведет.

Страсть Джо – быть голосом бесправных людей, многие из которых ведут маргинальный образ жизни. Он отвел этому значительную роль в своей политической карьере, но и сейчас, как гражданин, он не сбавляет оборотов. Та же искра заставляла и Бо выходить в публичное пространство. Так он смог пролить свет на проблему жестокого обращения с детьми и другие формы насилия.

Сила Эшли сконцентрирована на вопросах благотворительности и социальной справедливости. Когда ей было всего шесть или семь лет, ее впечатлили дельфины, попадающие в рыболовные сети, и она пришла к Джо и спросила, как можно помочь. Вскоре она обходила залы сената, рассказывая коллегам Джо о том, какую работу следует проделать, чтобы спасти дельфинов. Позднее она занялась вопросом несправедливых решений нашей судебной системы по отношению к детям. Я очень горжусь той работой, которую она проделывает в Центре юстиции Делавэра, чтобы сделать судебную и исправительную системы более справедливыми.

Дар Хантера – в его безграничной эмпатии и драйве. Закончив старшую школу, он отправился в Белиз и учил там детей, находящихся в социальной группе риска, представляя Добровольческий корпус иезуитов. Он многое узнал о неравных возможностях получения образования и бедности. В колледже и после него он продолжал работать с ДКИ в Портленде, Орегон, помогая в приюте для бездомных.

Длительное время я считала, что реализовать себя с лучших сторон я могу только в учебной аудитории. Но, как в очередной раз выяснилось, Джо знал меня лучше.

Длительное время я считала, что реализовать себя с лучших сторон я могу только в учебной аудитории. Но, как в очередной раз выяснилось, Джо знал меня лучше.

Через несколько лет после кампании 1988 года у моей близкой подруги диагностировали рак груди. Нам с ней было по сорок с небольшим, и для меня стало шоком, что кто-то из ровесниц, из моих близких, может этим заболеть. Потом о таком же диагнозе сообщила еще одна подруга. Потом еще одна. И еще. К 1993 году не менее четырех моих знакомых были на разных стадиях данного заболевания.

Я не могла привыкнуть к мысли, что эта страшная болезнь распространяется среди молодых, здоровых в целом женщин. Я навещала подруг, отвозила их на консультации, но мне страстно хотелось сделать нечто большее. Однажды я заехала к своей подруге Винни. Она была болезненно худой, бледной, вокруг ее обритой головы был намотан шарф. Мы разговаривали, сидя на диване, ее сиделка находилась рядом, а я с трудом сдерживала слезы. Я просто не могла поверить, что этот чудесный человек, мать троих детей, которые обожают ее и нуждаются в ней, скоро умрет.

Вернувшись в тот день домой, я сказала: «Джо, я должна что-то сделать. Это коснулось слишком многих!» Я не была активисткой и не планировала ею становиться, но груз этой ситуации был слишком тяжел, и я ею стала. Как могу я, человек, столь близкий к властным кругам, имея мужа, который не может оставаться в стороне, видя несправедливость, ничего не делать? «Кому многое дано, с тех много и спросится». Джо согласился. «Ты права, – сказал он мне. – Принимайся за дело». Так начиналась Biden Breast Health Initiative[19].

Я точно не знала, с чего начать. Но, учитывая мой бэкграунд, Джо посоветовал мне сосредоточиться на образовании. Он помог пригласить в наш дом группу врачей, медсестер, адвокатов, работающих в сфере медицины, и тех, кому удалось победить рак груди, чтобы мы могли обсудить, что можем предпринять. Мы решили сосредоточиться на работе со старшеклассницами Делавэра и рассказывать им о здоровье груди, о самопроверках и правильных привычках, и вскоре стали посещать школы, расположенные на территории штата. И, если поначалу я опиралась на Джо, то в дальнейшем смогла продвинуться сама и стать лидером. Я учила, а ведь именно в этом я была сильна. Мы рассказывали молодым женщинам о ранней диагностике и показывали, как проводить самопроверки. Специалисты-медики отвечали на вопросы. И мы напоминали девушкам, что они могут распространять среди своих друзей и родственников информацию о здоровом образе жизни, о скринингах, о правильном питании и вреде курения.

Мы побывали почти в каждой школе Делавэра, где были старшие классы, и кое-где нашу программу воспринимали как нечто радикальное. В начале 1990‐х некоторым родителям казалось, что говорить в школе о груди, даже в контексте ее здоровья, это неправильно. В одной из школ Довера девочкам даже пришлось получать подпись родителей под разрешением посетить наши занятия. И это само по себе показывало, что такая работа нужна хотя бы для того, чтобы тема здоровья груди перестала быть запретной.

Помимо работы в рамках просветительской программы, мы давали три стипендии по 5000$ – по одной в каждом округе Делавэра – студентам, которые собирались строить карьеру, связанную с медициной. Финансировались наши инициативы за счет одного фантастического мероприятия, проходившего ежегодно в салоне красоты Chez Nicole в Уилмингтоне. Мастера этого салона жертвовали свое время, а клиенты платили по пятьдесят долларов за маникюр или педикюр. Все вырученные деньги шли в наш фонд. На мероприятие всегда приходили женщины, излечившиеся от рака, здесь звучала музыка, было запланировано угощение, и в целом создавалось ощущение общности. Желающих было так много, что нам пришлось завести лист ожидания.

В своей книге «Дневники рака» Одри Лорд пишет о своей борьбе с раком груди и о мастектомии. Она проиграла схватку с недугом, хотя ее жизнь отнял уже рак печени. Но эта книга не только о диагнозе, она о жизни, о страхе, о выживании. Одри пишет: «Я осознала, что, если буду ждать, когда перестану бояться действовать, писать, говорить, быть, то я тем самым буду посылать зашифрованные сообщения куда-то в иной мир. Когда я твердо решила быть сильной, применять свою энергию для исполнения своей миссии, то стало не так и важно, боюсь я или нет».

Нам нравится думать, что наши личности неизменны, что они сохраняются на протяжении всей жизни. Но мы меняемся с каждой победой, с каждым поражением, с каждым шагом вперед, с каждым шрамом. Правда в том, что мы не знаем, кем станем. Иногда я смотрю на снимки юной Джилл Джейкобс и думаю: «Кем была эта девушка?»

Жизнь меняет всех нас. И единственный известный мне способ сохранить то, что мы имеем, несмотря на перемены, найти возможности развиваться вместе. Ведь в самый разгар личностных трансформаций мы можем опереться на одну важную вещь: на то доверие, которое испытываем друг к другу.

У меня было смешанное отношение к вниманию общественности на протяжении многих лет. Но, разрываясь между предвыборными кампаниями и деятельностью своего фонда, между преподаванием и общественной работой второй леди, я смогла отодвинуть завесу своей интровертной натуры и понять, как важно использовать свой голос. Опираясь на доверие Джо и моей семьи, я научилась оставлять в стороне свои страхи и решила быть сильной.

Глава десятая

Стать дочерью

«Убирайтесь из этой комнаты! Вон!» – кричала я на священника, пытавшегося исполнить последний обряд, и металась по больничной палате, в которой лежал мой муж. Я так редко повышаю голос, что его звук удивил меня почти так же сильно, как и священника. Я отлучилась на один час – просто чтобы убедиться, что с семьей все в порядке, пока мы ждали результатов анализов Джо, – и что же я увидела, вернувшись в больницу? Приготовления к его смерти! Это было немыслимо. Джо был слишком нужен нашим мальчикам, которые не могли потерять еще одного родителя; и нашей маленькой девочке, которая думала, что это он повесил луну на небо; и мне.

Был февраль 1988 года, я вела урок в Клеймонте, когда мне сообщили, что Джо заболел. Через стеклянную дверь класса я увидела, что в коридоре стоит директор с моей коллегой и подругой Бетти Джо. Они открыли дверь, и Бетти сказала: «Джилл, нам позвонили. Тебе надо ехать домой, – я смотрела на них в растерянности. – Твой муж. С ним что-то случилось».

Когда я ехала домой по холодным улицам нашего района, у меня было нехорошее предчувствие, но в то же время я не могла представить себе, что же такое могло случиться. Джо был молод и здоров. Прошлым вечером он был в Рочестере, Нью-Йорк, выступал с речью. Когда мы в последний раз разговаривали, с ним все было нормально. Что могло произойти за столь короткое время?

Я вошла в нашу спальню, замирая от страха, и увидела Джо на кровати. Он не спал, но и не вполне бодрствовал. Его кожа была совершенно серого цвета, как будто его лицо начало медленно превращаться в старый семейный портрет. Я никогда не видела его – и вообще никого не видела – в таком состоянии, и сразу поняла – случилось что-то серьезное. «Нам нужно немедленно отвезти его в больницу», – сказала я Фрэнки и ассистенту Джо Льюису. Мы помогли Джо дойти до машины, при этом он повторял, что все в порядке. Но было очевидно, что это не так, – ведь он едва мог идти.

Госпиталь Сент-Фрэнсис – ближайший к нашему дому, находился в самом центре Уилмингтона. Как только мы вошли в приемный покой, нам навстречу буквально вылетела бригада врачей в развевающихся белых халатах. Они повезли Джо внутрь, и я оставалась с ним, пока врачи обсуждали необходимость проведения компьютерной томографии, чтобы определить причину повреждения мозга. Когда у Джо взяли анализы, я помчалась домой к детям. Эшли было всего шесть лет, и я не хотела, чтобы она пришла из детского сада в пустой дом. Бо был в колледже в другом городе, а Хантер учился в старшей школе и жил дома. Мне нужно было немедленно сообщить ему, что происходит.

Потом я поспешила обратно в больницу и там у дверей палаты Джо увидела медсестру: она читала медкарты, сидя за своим столом. Увидев меня, она прервала свое занятие и сказала: «О, не входите туда сейчас, миссис Байден. Его соборуют».

Во мне все перевернулось. Обезумевшая от смеси адреналина и ужаса, я ворвалась в палату и заорала на священника.

Во мне все перевернулось. Обезумевшая от смеси адреналина и ужаса, я ворвалась в палату и заорала на священника.

Как выяснилось, после компьютерной томографии Джо сделали спинномозговую пункцию, и она подтвердила серьезность проблемы: в позвоночнике Джо была кровь.

Произошел разрыв аневризмы.

Теперь, когда у нас был диагноз, Джимми, брат Джо, начал действовать, пытаясь найти лучшего хирурга. Нам очень рекомендовали доктора из Канады, еще одного из Вирджинии и третьего – из госпиталя Уолтера Рида в Вашингтоне. Доктора были уверены, что Джо нельзя летать, потому что перепад давления может убить его, поэтому мы решили транспортировать его на машине «Скорой» к доктору Джину Джорджу в Вашингтон.

Когда медики грузили Джо в машину, повисло тяжелое молчание. Иногда для меня единственный способ справиться с немыслимым – а потерять Джо было немыслимо – шутить. «Да, ты безнадежно испортил День святого Валентина», – проворчала я, забираясь вслед за ним в «Скорую». Была пятница, 12 февраля, и мы планировали отправиться на романтический уик-энд. Но вместо этого мы ехали в кавалькаде машин по шоссе I–95, с полицией, медицинской бригадой и всей семьей, включая Вэл, Джимми, Ма-Ма и папу. Пока мы неслись по пустынному хайвею, пошел снег. «Если ты умрешь, я перееду в Северную Каролину, – добавила я. – Надоела эта зима». Джо слабо засмеялся.

Когда около 11 вечера мы прибыли в госпиталь, доктор Джордж уже ждал нас с плохими новостями: как только соберется бригада, начнется операция. Аневризма Джо кровоточила, и без немедленного хирургического вмешательства она могла его убить.

Сотрудники госпиталя Уолтера Рида провели нас в конференц-зал, и мы стали лихорадочно обсуждать операцию, последующие шаги и все, что мы могли сделать. Все Байдены включились в обсуждение проблемы, а я почувствовала, что не могу быть сейчас с ними. Мне казалось, что комната сжимается, и мне пришлось извиниться и выйти. Я нашла пустое помещение и опустилась там прямо на пол. До этого момента я была словно в самом центре грозы, а внезапная тишина одновременно опустошила и успокоила меня. «Пожалуйста, Господи, – произнесла я вслух, – пусть он останется жив».

Аневризма Джо стала венцом очень тяжелого года. Когда мы вступали в президентскую гонку в 1987 году, я не вполне понимала, что происходит. Во‐первых, не было ясно, президентская ли это гонка. Джо первоначально намеревался прощупать почву для следующего президентского цикла. Однако реакция людей по всей стране была такой позитивной, и складывалось впечатление, что момент подходящий. По мере того, как энтузиазм нарастал и к нашей команде присоединялось все больше и больше талантливых, умных людей, я стала чувствовать себя, как будто нахожусь в поезде без тормозов. Несмотря на то что у меня были сомнения по поводу своевременности данного решения: готовы ли дети, готова ли я сама, – я глубоко верила в Джо как в кандидата.

В тот момент Джо одновременно работал над двумя невероятно сложными задачами: проводил президентскую предвыборную кампанию и председательствовал на слушаниях сенатского судебного комитета по кандидатуре Роберта Борка. В политическом плане он пытался поделиться своим видением того, как сделать Америку лучше, в маленьких городках по всей стране. Как сенатор он решал тонкую юридическую задачу по защите Верховного суда, и, чтобы выиграть, дело нужно было продолжать.

Пока он разрывался между двумя мирами, я месяцами ездила по стране и выступала от его имени, предоставив наш дом в распоряжение сотрудников штаба и делая все возможное, чтобы поддержать мужа. Обычная жизнь при этом продолжалась. Я преподавала, Хант готовился к поступлению в колледж, Бо проходил адаптацию первокурсника в Пенсильванском университете, а наша маленькая Эшли еще только начинала учиться. Это был изматывающий период, но я знала, что Джо обладает способностями, интеллектом и принципиальностью, и это поможет ему стать президентом-реформатором.

Всю свою политическую жизнь он был известен именно принципиальностью. Он не раз пренебрегал финансовыми интересами или шел против членов собственной партии, когда считал, что так будет правильно. Он был настолько честен, что подчас попадал в сложные ситуации, говоря правду, а не правильные с политической точки зрения слова. Поэтому, когда во время президентской кампании его обвинили в плагиате, это не только нанесло ущерб его политической карьере, это было личное оскорбление. У Джо был выбор: он мог противостоять этим обвинениям в публичном пространстве каждый день, сражаясь с беснующимися медиа, отвлекаясь и, возможно, снижая эффективность своей работы в судебном комитете; и мог выйти из гонки и сосредоточиться на слушаниях по кандидатуре Борка, ведь назначение Борка в Верховный суд имело бы последствия для нескольких поколений американцев. Он сделал выбор и снял свою кандидатуру.

Джо вышел из гонки в сентябре 1987 года, и это был один из тех немногих случаев, когда я, не сдерживаясь, плакала у себя в спальне, за плотно закрытой дверью. В тот момент мне позвонила Ма-Ма. Услышав, как я расстроена, она сказала: «Я сейчас приеду».

Поскольку наша семья часто оказывалась в центре внимания, мы всегда защищали друг друга. Вэл стала одной из моих лучших подруг, и, поскольку она знала, как сильно я люблю Джо, то входила в тот узкий круг людей, с которыми я делилась своими повседневными огорчениями.

Однако, как и в большинстве семей, взаимоотношения с родственниками порой были непростыми. Мы с Ма-Ма обе были волевыми женщинами с собственным мнением, мы обе хотели для Джо и детей лучшего, но не всегда соглашались в том, что именно это должно быть. И, хотя все Байдены относились ко мне с любовью и уважением, случалось, я чувствовала себя просто обыкновенной женщиной, на которой женился Джо. В этом состояла моя собственная незащищенность. Я всегда пыталась быть самодостаточной в группе людей, которые считали, что, «если нужно просить, значит, уже поздно». Я все еще была немного замкнутой, и было сложно оставаться ею в этой шумной, любвеобильной семье.

Но когда в тот день ко мне приехала Ма-Ма, я думала только о том, что одна я не справлюсь. В тот момент я была ей очень благодарна за то, что она не заставляет меня быть сильной и независимой. Я не знала, как сильно в ней нуждаюсь, пока не оказалась в ее объятиях. И там, в моей спальне, она обнимала меня, пока я рыдала.

Наш доктор сказал, что шансы пережить операцию у Джо – пятьдесят на пятьдесят. Также он объяснил, что, если он выживет, высока вероятность необратимого повреждения мозга. И, если какая-то часть мозга пострадает, это будет отдел, отвечающий за речь.

Даже когда операция была позади и стало понятно, что функции мозга не нарушены, мы не чувствовали себя в безопасности. Предстояло сложное восстановление, а впоследствии потребовались еще операции по поводу второй аневризмы, которая дала о себе знать в процессе домашней реабилитации.

В один из последующих дней мы снова собрались всей семьей в госпитале Уолтера Рида, напуганные, собираясь обсудить уход за Джо. Вэл и Джимми спорили, каким должен быть следующий шаг: кому звонить, как быть с сотрудниками Джо, какой курс лечения выбрать. У обоих было свое мнение относительно того, что лучше для брата, и представление о том, что делать дальше. Я сидела молча, слушая, как они спорят, и было ощущение, что я нахожусь за стеклом. Когда они начали звонить докторам и отдавать им распоряжения, я не выдержала. «Постойте! – крикнула я. – Он мой муж. И решения здесь буду принимать я».

Даже когда операция была позади и стало понятно, что функции мозга не нарушены, мы не чувствовали себя в безопасности.

Все застыли, шокированные моим порывом.

«Джилл права, – сказала Ма-Ма. – Решать ей».

Оглядываясь назад, я не удивляюсь, что она вступилась за меня. Ма-Ма всегда говорила, что мужья и жены имеют друг перед другом особые обязательства, не касающиеся других членов семьи. Но все же я не думала, что она выступит на моей стороне перед своими детьми, и это, возможно, было для нее даже сложнее, чем самой отойти на второй план.

В тот момент я по-настоящему почувствовала себя Байден. Я была частью этого круга, где принимались решения, важные для всех нас.

Годы спустя, сидя у постели Бо, который мужественно боролся с раком, я вспоминала Ма-Ма и тот момент в госпитале Уолтера Рида. Болезнь Бо была мучительна, и было невыносимо наблюдать, как он проходит через химиотерапию, ему делали одну операцию за другой. В течение стольких лет, пока он был ребенком, я измеряла ему температуру, я давала ему лекарство, я ухаживала за ним вплоть до выздоровления. Это ко мне он приходил со сломанной рукой и порезанной ногой. Доктора спрашивали у меня, хочу ли я, чтобы ему наложили швы, поставили брекеты, дали антибиотик. И теперь, во время величайшей битвы в его жизни, я хотела, чтобы врачи пришли и поинтересовались нашим мнением. А кто еще лучше знает, что ему нужно? Кто еще может принимать решения, если не люди, на глазах у которых он рос?

Ответ был лишь один: Холли. Его жена.

Теперь это не было моей работой, рядом не было места для меня. Это адски больно, но это так. Наши роли в семьях меняются, смещаются, эволюционируют, и мы должны учиться отпускать.

Я часто думала о том, как сложно было Джо быть отцом, когда он переживал потерю Нейлии и Наоми. Ведь родители – это те, у кого есть ответы, кто может сказать тебе, что все будет хорошо. Но как ты можешь заставить детей поверить, что все наладится, если ты сам в этом не уверен? Если у тебя нет ответов, а есть лишь печаль и растерянность? Иногда после смерти сына мне казалось, что я забыла, что такое быть мамой. Меня тревожило то, что теперь мои дети беспокоятся обо мне и, получается, это они должны быть сильными. Это неправильный порядок вещей. Как я могу быть мамой для своих детей, если я настолько потеряна?

Иногда после смерти сына мне казалось, что я забыла, что такое быть мамой. Меня тревожило то, что теперь мои дети беспокоятся обо мне и, получается, это они должны быть сильными.

Одну фразу Хемингуэя я запомнила после первого же прочтения: «Жизнь ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе». Она всегда напоминала мне о Джо.

Жизнь ломала его много раз, слишком много. Но он всегда находил способ собрать себя заново. Это не значит, что у него нет уязвимых мест, – они есть у каждого. Но он обладает силой, которая может показаться нереальной. Это одна из главных причин, по которым я вышла за него замуж. Я хотела иметь партнера, который способен разделить со мной все разочарования, трагедии и печали. Но, боже мой, я и представить не могла, что это означает на самом деле. Я никогда не думала, что в моей жизни будут такие темные глубины и такие сияющие высоты.

Недавно я прочитала, что распространенное мнение, будто сломанные кости становятся крепче прежнего, когда срастаются, это миф. Для восстановления кости формируются отложения кальция, но минерализации достаточно только для восстановления утраченной прочности. Со временем все приходит в норму, и вероятность того, что кость сломается в том же месте, не больше и не меньше, чем в другом. Мне нравилась идея о том, что мы становимся сильнее в тех местах, которые больше всего пострадали, но, наверное, реальность оказалась лучшей метафорой. Возможно, когда-нибудь мы сумеем вернуться к нормальному состоянию – с некоторыми шрамами и отметинами. Но восстановление не защищает нас от новых травм. Гибель Нейлии и Наоми не защитила Джо от боли после потери Бо, случившейся четыре десятилетия спустя.

Может быть, сила, которую мы обретаем, – это просто понимание того, что выживание возможно. Или осознание того, что боль не смертельна, что она позволит тебе вернуться в этот мир, что кость может сломаться, а потом срастись.

Возможно, быть родителем – это не значит иметь ответы на все вопросы, это значит продолжать идти по жизненному пути со своими детьми, любя их, как мы умеем, пусть и неидеальной любовью.

Гибель Нейлии и Наоми не защитила Джо от боли после потери Бо, случившейся четыре десятилетия спустя.

После смерти Бо я чувствовала себя совершенно разбитой. Я была как фарфоровая чашка, которую склеили заново. Трещины могут быть не видны, но они есть. Приглядевшись, вы увидите, что быть целой мне помогает клей, и через мое сердце проходят опасные рубцы. Я чувствую это каждый день. Думаю, это чувствует каждая мать, потерявшая ребенка.

Способна ли я испытывать счастье? Да, несомненно. Но это не чистое счастье, не та магия, которую я привыкла ощущать в жизни. Вы можете подумать, что за много лет я могла бы чему-то научиться в плане выживания у человека – отца, – который не сдался. Но вот я сижу, ожидая исцеления, которое, боюсь, никогда не наступит. А Джо обещает, что это произойдет.

Через двадцать лет после выборов 1988 года и аневризмы Джо у нас случилась другая кампания и другая болезнь.

Я была похожа на своего отца во многом: у меня были его глаза, его конституция, его темперамент, как я уже говорила. А я так хотела походить на маму! У нее были глубокие темные глаза и каштановые волосы – мягкие локоны, которые она собирала для удобства в пучок. У нее никогда не было времени на такие вещи, как макияж, она не думала о модной одежде, но она была веселой и смешливой. Когда наступал Хеллоуин, она одевала нас в самодельные костюмы из своего сундука, готовила коктейли, и они с папой следовали за нами по округе с бокалами мартини в руках. Ее было трудно шокировать, и она давала великолепные советы. «Джилл, – сказала она, когда моя школьная соперница неожиданно пригласила меня к себе домой, – всегда старайся биться на своем поле». Она была миниатюрной и в то же время невероятно сильной: надежной, спокойной, хладнокровной перед лицом любого кризиса или катастрофы.

Было мучительно наблюдать, как она слабеет.

Это началось с дискомфорта в желудке, и у нее диагностировали рак. Доктор сказал, что ей нужно удалить 85 процентов желудка. После операции и всю следующую неделю в госпитале боль не ослабевала. Какое-то время она находилась в отделении интенсивной терапии, но и после этого ей было настолько плохо, что она даже не могла сесть в постели. Я приехала в Пенсильванию, чтобы навещать ее почти каждый день, и, увидев, как она цепляется от боли за края кровати, сказала отцу: «Папа, так не должно быть. С мамой что-то не так». «Я тоже так думаю», – ответил он.

Я отправилась в кабинет доктора и настояла, чтобы он пришел и еще раз осмотрел маму. Увидев, как она страдает, он решил провести повторную операцию, чтобы понять причину.

Как выяснилось, он случайно перекрутил ее кишечник, когда помещал его обратно в брюшную полость, – это и вызывало адскую боль. Но вскоре нам сообщили еще одну, гораздо более невероятную новость: у нее никогда не было рака.

В больнице перепутали анализы мамы и другого пациента – женщины, у которой действительно был рак. Операции, постоянная боль – все это было результатом бюрократической ошибки.

В больнице перепутали анализы мамы и другого пациента – женщины, у которой действительно был рак. Операции, постоянная боль – все это было результатом бюрократической ошибки.

После этих событий моя сердечная, веселая, стойкая мама начала превращаться в тень самой себя. Она могла съедать порцию только размером с собственный кулак и с каждым днем худела и слабела. Я с трудом узнавала в ней женщину, которая была рядом со мной всю мою жизнь. А потом у нее действительно нашли рак, лимфому, и ситуацию усугубили курсы химиотерапии. По мере того, как ее тело слабело, деменция стала забирать у нас остатки личности той женщины, которую мы знали.

Ее последние дни наступили в 2008 году, когда я была в избирательном туре. Я ехала выступать на мероприятии, потом возвращалась домой спать, вставала рано и ехала в Уиллоу-Гроув, чтобы увидеть маму. Я оставалась на пару часов или на пару дней, а потом снова пускалась в путь. Я постоянно беспокоилась о ней: произнося речи в Айове и пожимая руки многочисленным избирателям на Среднем Западе, – и звонила каждый раз, когда появлялась такая возможность.

Теперь я играла роль родителя, постоянно заботясь о том, надела ли она сегодня теплые носки? Приходила ли медсестра? Удобно ли ей?

Очень страшно наблюдать, как кто-то, кого ты любишь, утрачивает самостоятельность. Мы с Джо всегда знали, что, когда наши родители состарятся, им нужно будет находиться с нами. И было здорово, когда нам удавалось это организовать. Мы специально строили дом в Уилмингтоне с большой спальней на первом этаже – достаточно большой, чтобы в ней поместилась больничная кровать. Какое-то время в ней жил папа Джо, а потом, после его смерти в 2002‐м, мы продали дом Ма-Ма и вложили деньги в перестройку гаража в жилой флигель.

В конце жизни папы наш дом превратился в нечто вроде хосписа. В течение семи месяцев мы ухаживали и присматривали за ним, и в любое время дня к нам приходили как члены семьи, так и медицинские работники. Работы было много, но я видела, как мои родители ухаживали за бабушками и дедушками, и знала, что теперь это моя обязанность. Семья заботится о семье. И в этом была своя радость.

В канун Рождества, которое папа провел с нами, его состояние было достаточно стабильно, но поехать в церковь на службу он не мог, поэтому два человека остались дома с ним, а остальные отправились в храм. Доктора говорили, что ему нельзя пить, но он всегда был не прочь пропустить стаканчик хорошего вина. Зная, как мало ему осталось, мы не отказывали ему в этом скромном удовольствии. Я открыла бутылку, и мы наполнили бокалы, сидя у камина нашей маленькой рождественской компанией.

Но самым худшим в том, как уходила мама, была не физическая немощь. Это была потеря моего доверенного лица, моей вдохновительницы.

Как бы ни было трудно ухаживать за родителями, это всегда воспринималось и как благословение. Менять зонды для питания, переодевать, помогать дойти до ванной – я была рада, что такими интимными вещами могу заниматься я, а не чужой человек. Давным-давно родители любили нас, когда мы были беспомощны, а теперь мы воздавали им за их щедрость.

Но самым худшим в том, как уходила мама, была не физическая немощь. Это была потеря моего доверенного лица, моей вдохновительницы. Неважно, как часто я звонила или приезжала, я больше не могла рассказывать ей все, что хотела. Не могла смешить ее своими безумными историями о выборах. Не могла пожаловаться на какую-нибудь ерунду, которая докучала мне в этот день. Не могла получить ее совет. Я хотела делиться с ней своей жизнью, как это было всегда. Я хотела, чтобы она была ею. Но по большей части ее уже не было.

Вместо всего этого я ласково с ней говорила и целовала ее в голову. Я держала ее за руку и читала ей. И сдерживала слезы во время долгих поездок в те города, которые ждали моего визита.

Незадолго до того дня, когда умерла мама, я была в Уиллоу-Гроув, но была вынуждена вернуться в Уилмингтон, так как Бо отправлялся в Ирак. В 2003 году он вступил в ряды Национальной гвардии и, хотя он был уверен, что ему не придется воевать на Ближнем Востоке, их подразделение все же призвали. На тот момент он был генеральным прокурором штата Делавэр и, наверное, мог получить отсрочку, но даже слышать об этом не желал. Он решил ехать.

Я оказалась зажата между двумя реалиями, о которых мне не хотелось думать: потерей матери и отъездом сына на войну, – и вернулась к единственному занятию, которое помогало мне сохранять рассудок, – бегу. Я пробегала как можно больше миль каждую неделю, и при этом на фоне стресса у меня возникли проблемы с аппетитом. В результате за несколько месяцев я похудела на десять фунтов[20] – это много для меня. И хотя близкие беспокоились, да и я сама понимала, что мне нужно поддерживать силы, но я просто не могла глотать еду. Эшли начала опекать меня, пытаясь заставить есть. «Мама, – говорила она, – ты знаешь, что я всегда стараюсь быть честной с тобой. Люди боятся, что с тобой что-то не так». Мне хотелось вернуться к нормальной жизни, но у меня не получалось.

Я бегала в парке Брендиуайн, когда рядом со мной притормозила машина спецслужб. Агент опустил стекло и сказал мне: «Вашей маме стало хуже. Думаю, вам надо позвонить домой». На протяжении всех этих месяцев мужчины и женщины из спецслужб были моими ангелами-хранителями: они возили меня туда и обратно днем и ночью, изо всех сил стараясь быть добрыми и настолько незаметными, насколько это вообще возможно. Пока мы ехали в Уиллоу-Гроув, в дом моего детства, я молилась о том, чтобы мама не умерла до моего приезда.

Мы с сестрами окружили маму и пытались поддержать ее. Мы разговаривали с ней; мы рассказывали истории из нашего детства; мы смеялись и плакали. Она была окружена любовью. Мама не была в сознании в полной мере, но я верю: она знала, что мы рядом. Мы не спали ночью, мы оставались рядом с ее постелью до следующего утра, когда ее не стало. Было очень трудно отпустить ее – эмоционально, физически, духовно. Она ушла, когда все еще была нужна мне.

За одну эмоционально опустошающую неделю умерла моя мама, сын уехал на другой конец света, а муж был далеко, и ему не хватало людей для проведения кампании.

За одну эмоционально опустошающую неделю умерла моя мама, сын уехал на другой конец света, а муж был далеко, и ему не хватало людей для проведения кампании. Но мама всегда показывала мне, как важно быть источником силы для тех, кого ты любишь. Я спросила себя, как часто делала в сложных ситуациях: а что бы сделала она? Ответ был мне известен, и поэтому я упаковала чемодан, позвонила своей команде и продолжила предвыборный тур.

Я не сдавалась, я улыбалась на мероприятиях, но еще очень долго у меня сохранялось ощущение, что я лишилась какой-то части себя. И снова рядом со мной оказалась Ма-Ма. Она часто звонила. Она приходила навещать меня. Она давала понять, что я не одна.

Следующие несколько лет, когда мне хотелось позвонить маме и пожаловаться, поделиться радостью или похвастаться, я звонила Ма-Ма. Все секреты, которыми я могла поделиться только со своей мамой, теперь доставались ей. Она слушала, смеялась и давала мне советы. Я не знаю, понимала ли она, как много это для меня значит и как много раз она буквально спасала меня. Наверное, понимала. Ведь, помимо всего прочего, Ма-Ма знала почти все на свете.

Глава одиннадцатая

Маленькие радости

Представьте на мгновение, что вы сотрудник Белого дома. Такого понятия, как сорокачасовая рабочая неделя, для вас не существует – вы постоянно на телефоне. Практически каждая задача, которую вы решаете, – от организации обеда для официальных лиц до политических решений и празднования важных годовщин, – имеет глобальное значение. Это работа, щедро вознаграждаемая: гордостью, честью и возможностью сказать, что ты служишь нашей великой нации, – но ваши рабочие дни будут очень длинными, а уровень стресса настолько высок, что это скажется на вашем здоровье. Если не беречь себя, то можно дойти до полного истощения. Белый дом – серьезное место, где серьезные люди выполняют серьезную работу.

Вот почему однажды, во время нашего первого срока, когда по графику нам нужно было лететь в Калифорнию на мероприятие, я решила немного пошутить. Я рано приехала на авиабазу Эндрюс, сразу после занятий, и оказалась там первой. Когда я входила в самолет, то огляделась вокруг, и у меня возникла идея.

Полки для багажа были небольшие, но я знала, что, если как следует постараться, я помещусь на одну из них. Я взобралась на кресло, встала на столик и, подтянувшись, забралась на полку – наконец-то мне пригодились уроки балета. Рядом был один из наших военных советников, Том МакНалти, и он с удовольствием помог мне подняться и прикрыл дверцу так, чтобы я могла придерживать ее изнутри.

Когда первый человек открыл багажное отделение, чтобы положить туда чемодан, я наполовину высунулась оттуда и крикнула «бууу!», хотя мне нелегко было это сделать, давясь от смеха. Мой сюрприз произвел ожидаемый эффект: бедняга испустил пронзительный вопль и плюхнулся на свое сиденье с выражением крайнего потрясения на лице. Остальные захохотали, потому что в тот же самый момент я совсем не изящно скатилась вниз. На протяжении всего пятичасового полета сотрудники добродушно посмеивались надо мной и над жертвой моего розыгрыша, обсуждая выражение его лица и то, как мне вообще пришло в голову взобраться наверх.

Когда я росла, розыгрыши были важной частью нашей семейной жизни. День дурака был одним из наших любимых праздников, и для меня он остается таковым и по сей день. Я сообщала детям, что уроки в школе отменены из-за снегопада, ждала, когда они перестанут радоваться и скакать, а потом бодро восклицала: «С Днем дурака!» Однажды я стала звать Джо на помощь, крича, что сломала ногу. Напуганный, он прибежал мне на помощь. Бедный Джо всегда забывал, что наступило 1 апреля. А когда он пытался разыграть меня, я всегда была настороже, и у него ничего не получалось. Ну что тут скажешь – я училась у мастера!

Мой отец был легендой в нашем квартале. Он умел придумывать розыгрыши, которые заставали всех врасплох. Однажды он перевел все часы в доме на час назад, и мы все опоздали, но это было не так впечатляюще, как в тот день, когда он перевел часы на час вперед, и мы везде явились на час раньше. В другой год он подстриг газон нашего соседа идеально ровными полосками разной длины. Для своих девочек у него всегда был новый фокус в рукаве. Но это происходило не только 1 апреля: он делал так, чтобы мы не расслаблялись на протяжении всего года. Каждый день рождения он обязательно пробовал торт пальцем, просто чтобы позлить нас. Когда в доме появлялся новый мальчик, пригласивший одну из нас на свидание, папа сажал его на стул, повернутый к стене, и заставлял его нелепо сидеть в ожидании своей избранницы. Но самыми ужасными были возвращения со свиданий домой. Мы подъезжали к дому в машинах своих парней, взволнованно болтая, чтобы как-то продлить вечер, или робко флиртуя. Радость юношеской любви и романтических отношений с симпатичным мальчиком витала в воздухе – до тех пор, пока все это не прерывалось звуками папиного сигнального горна на подъездной дорожке.

Когда в доме появлялся новый мальчик, пригласивший одну из нас на свидание, папа сажал его на стул, повернутый к стене, и заставлял его нелепо сидеть в ожидании своей избранницы.

Я всегда верила, что нужно ловить моменты радости, как только появляется такая возможность. Жизнь трудна, и, если сидеть и ждать, когда тебя настигнет веселье, то, скорее всего, это будет происходить нечасто. Если я могу рассмешить Джо какой-то глупостью – например, спрятаться под кровать и выскочить, когда погаснет свет, – то почему бы и нет?

Для меня большая часть радостных моментов связана именно с сюрпризами. Я люблю их во всех видах. В феврале 2009‐го, всего через месяц после начала работы администрации Обамы – Байдена, я решила удивить Джо в День святого Валентина. Я понимала, что в этот раз сделать это будет намного сложнее, чем в прежние времена. Теперь я была второй леди, и подготовить что-то незаметно было почти нереально.

Мы недавно переехали в официальную резиденцию вице-президента в Вашингтоне, и я все еще привыкала к особенностям новой жизни. Резиденция находилась на территории Военно-морской обсерватории США, и это было очень далеко от нашего дома в Делавэре. Дом был прекрасный, но немного походил на музей. Как и ко всем семьям вице-президентов, к нам были приставлены военные, которые помогали нам с домом, и сотрудники спецслужб, всюду сопровождавшие нас. Было странно видеть столько людей вокруг себя постоянно, какими бы добрыми и услужливыми они ни были. Если у нас с Джо возникали разногласия, мы не могли разбираться с ними прилюдно – приходилось искать другие способы. Иногда мы спорили, обмениваясь текстовыми сообщениями, даже когда находились в одной комнате.

Если у нас с Джо возникали разногласия, мы не могли разбираться с ними прилюдно – приходилось искать другие способы. Иногда мы спорили, обмениваясь текстовыми сообщениями, даже когда находились в одной комнате.

Мне вдруг запретили самой водить машину. Рядом всегда был сотрудник, готовый отвезти меня, куда потребуется. Может быть, это и звучит заманчиво – иметь роскошный паркетник с водителем, – и это действительно здорово, но иногда мне просто хотелось свободы передвижения, возможности добежать до магазина, если мне неожиданно этого захотелось. И вот холодным утром Дня святого Валентина я решила пробежать две с половиной мили до Белого дома. Конечно, я была не одна: агенты ехали на машине позади меня, но между нами была хоть какая-то дистанция.

Я не сказала о своем намерении ни Джо, ни кому-либо из сотрудников. Когда я прибежала на территорию Белого дома, то мне было не миновать группы репортеров с камерами, которые всегда толпятся на подъездной дорожке. Они очень оживились. Предполагаю, что вторые леди нечасто поступали подобным образом, и, как потом сообщили мне сотрудники нашей пресс-службы, они вовсе не жаждали, чтобы мои фото в костюме из спандекса разошлись по всему миру.

Оказавшись на территории Белого дома, я подбежала к машине охраны и взяла свои материалы: полдюжины тюбиков с красками разных цветов. Я пошла к западному крылу и при помощи давнего доверенного помощника Джо Смита пробралась в кабинет Джо, пока он был на совещании. На всех окнах я нарисовала разноцветные сердца в честь Дня святого Валентина. Когда тем же утром Джо в сопровождении сенатора вошел в кабинет, меня там уже не было, и его реакции я не видела, но знаю, что он был обрадован и ошеломлен одновременно.

Я не лучшая жена в мире, когда речь идет об открытом выражении своих чувств, но в День святого Валентина я стараюсь вовсю. Однажды я купила небольшой валун, который привезли из карьера и выбили на нем сердце с нашими инициалами: JB + JB. Камень доставили на нашу лужайку в Делавэре, разместили рядом с дорожкой, и Джо увидел его, когда вернулся домой с работы. В другой год я вырезала наши инициалы на одном из деревьев у нас во дворе и подсветила надпись прожектором. Тем вечером шел снег, и, когда Джо приехал домой, он увидел освещенное дерево с парящими вокруг него снежинками. Это было похоже на сказку, и его лицо осветилось детской радостью, когда он стоял и смотрел на дерево.

Если утратить бдительность, то может получиться так, что вы с супругом будете встречаться в прихожей или за чашкой кофе, не поднимая при этом глаз и не видя друг друга по-настоящему.

Но не каждый мой план удавалось реализовать таким волшебным образом. Один раз я расставила свечи вокруг нашей кровати и рассыпала по полу розовые лепестки, пытаясь проявить себя с самой что ни на есть романтичной стороны. Однако наши внуки пришли раньше Джо и немедленно поскакали наверх, где и увидели мою композицию. «Бабушка! – закричали они. – Это так круто!» Они учились в начальной школе и, к счастью, День святого Валентина у них пока ассоциировался только с открыточками, но я все равно смутилась. Все ради любви.

Брак – и жизнь, если на то пошло, – непростое дело. Нас всех захватывает рутина, мы погружаемся в трясину повседневности. Если утратить бдительность, то может получиться так, что вы с супругом будете встречаться в прихожей или за чашкой кофе, не поднимая при этом глаз и не видя друг друга по-настоящему. После более чем сорока лет совместной жизни я стараюсь время от времени создавать необычные моменты для нас с Джо. Это один из главных уроков, которые я вынесла, наблюдая за своими родителями. Есть прекрасное стихотворение Мэри Оливер под названием «Не сомневайся», которое всегда напоминает мне, что надо быть благодарной за то время, которое у нас есть:

Если ты внезапно и неожиданно ощутил радость, не сомневайся. Отдайся ей. Есть множество жизней и целых городов, разрушенных или близких к этому. Мы не мудры и не так часто бываем добрыми. И многое уже не исправишь.

Но все же жизнь еще может дать нам возможность. Наверное, это способ отыграться: иногда происходит что-то лучше, чем все богатства и вся власть мира. Это может быть что угодно, но скорее всего ты заметишь это в мгновение зарождающейся любви. Так часто бывает.

И, что бы это ни было, не бойся щедрости этого момента – радость не создана быть крупицей.

Воскресным утром 2004 года в наш дом ударила молния, и он загорелся.

Джо должен был участвовать в телепрограмме Meet the Press, и телеканал прислал за ним машину очень рано – в шесть утра. Эшли, Хантер и Бо были уже взрослые, и жили отдельно, так что в доме были только мы с нашей кошкой Дэйзи. Я спала, а когда проснулась, то за окнами бушевала гроза и лил дождь. Я спустилась вниз на кухню, чтобы выпить кофе, и вдруг услышала ужасный грохот. Грохот был такой силы и раздавался так близко, что я решила, что молния попала в одно из деревьев рядом с домом.

Я стала обходить первый этаж, выглядывая в окна, чтобы разглядеть пострадавшее дерево, но все деревья были целы. Я подумала было, что ошиблась насчет молнии, но, вернувшись на кухню, увидела, что она наполняется дымом. У нас был огнетушитель, и я схватила его, надеясь потушить огонь прежде, чем загорится весь дом. Однако найти пламя не удавалось. Все вокруг уже было в черном дыму, клубы дыма, казалось, вырывались из вентиляционных отверстий в потолке, и я с ужасом поняла, что огонь, должно быть, полыхает внутри стен.

За несколько минут дым в кухне стал настолько густым, что мне уже ничего не было видно. Я схватила телефон, чтобы набрать 911, но он не работал. Я была настолько сосредоточена на борьбе с огнем, что мне понадобилось время, чтобы осознать: пора убираться из дома. Я испугалась, выбежала на улицу, бросилась к ближайшему из соседних домов и стала стучать в дверь.

Набрав от соседей 911, следующий звонок я сделала Бо, потому что он жил в паре миль от нас. Джо в тот самый момент участвовал в программе Meet the Press, и у него брал интервью сам Тим Рассерт, поэтому связаться с ним не стоило даже пытаться. Его в любом случае ждал неприятный сюрприз.

И тут до меня дошло, что в доме осталась Дэйзи, которая спала, свернувшись клубочком, на нашей постели. Я побежала назад, открыла входную дверь и закричала: «Дэйзи! Дэйзи!» Дым был слишком густой, чтобы можно было войти, и мне пришлось закрыть дверь, чтобы набрать воздуха в легкие. Потом я опять открыла ее и снова позвала кошку, но она никак себя не проявила. В третий раз, когда я уже почувствовала, что больше не могу там находиться, она, мяукая, сбежала по лестнице, выскочила на улицу и скрылась в кустах. Мы не могли найти ее три дня.

После бегства Дэйзи я просто стояла и смотрела, как клубы дыма вырываются из моего дома: из каждого окна, из каждой трубы, из каждой щели. Вскоре завыли сирены, к дому подъехали и резко затормозили несколько пожарных машин. Пожарные вбежали было в дом через переднюю дверь, но тут же выскочили обратно, потому что из-за дыма ничего не было видно. Они надели маски, закрепили на касках фонари и с топориками в руках вернулись в дом.

Пока я стояла, наблюдая, как горит наш дом, дождь продолжал лить. Меня начало трясти от шока и холода…

Пока я стояла, наблюдая, как горит наш дом, дождь продолжал лить. Меня начало трясти от шока и холода, и девушка из Женской вспомогательной бригады, призванной оказывать помощь именно в таких чрезвычайных ситуациях, подбежала и протянула мне желтый плащ: «Вот, наденьте это, – сказала она. – Вам нужно укрыться». Только тогда я осознала, что все еще стою в банном халате, который накинула, когда проснулась.

Я стояла, продолжая дрожать, а по дорожке ко мне уже бежал Бо. «Мама! Мама! – кричал он. – С тобой все в порядке?» Я заверила его, что со мной все нормально, и мы крепко обнялись. Так, обнявшись, мы беспомощно смотрели, как горит наш любимый дом.

Вдруг ко мне подошел пожарный: «Миссис Байден!» Я посмотрела на него со страхом, пытаясь понять, что происходит. Что еще случилось? Что еще мы можем потерять сегодня? «Вы меня помните? – спросил он. – Я Гарри!» Широкая улыбка осветила его лицо. Он был одним из моих студентов в Делавэрском техническом колледже.

«Да, Гарри, – сказала я, стоя перед ним в промокшем халате и желтом плаще. – Конечно, помню». Это был забавный милый паренек, который проходил мой курс дважды. Меня рассмешила абсурдность обстоятельств нашей встречи, но в то же время я почувствовала некоторую гордость за то, что он смог осуществить свою мечту и стать пожарным.

Джо приехал через пару часов. Он подходил к дому в сопровождении полицейских. Я бросилась ему навстречу. «Господи, Джо, посмотри на наш дом! Что же нам теперь делать?» – воскликнула я, эмоционально опустошенная случившимся и заранее напуганная предстоящим восстановлением дома.

В этом был весь Джо: в любой ситуации он находил положительные моменты.

Но Джо просто улыбнулся и сказал: «Посмотри на это с другой стороны. Теперь мы сможем исправить все недочеты, допущенные при строительстве!» В этом был весь Джо: в любой ситуации он находил положительные моменты. Даже когда наш дом сгорел – а я знала, что он любил его больше, чем кто-либо из нас, – он был Тигрой, а я осликом Иа. В течение следующих шести месяцев мы занимались именно этим: не просто восстанавливали целостность дома, но и делали его лучше, чем он был до этого.

Через год после пожара наша семья собралась в отремонтированном доме на воскресный обед. Эта традиция возникла, когда дети разъехались, по образцу давних воскресных обедов в моей семье. Когда я была девочкой, мне нравились эти встречи, но я не понимала, насколько они важны для моих бабушек и дедушек. А теперь, когда мои дети выросли и разъехались, и у меня есть собственные внуки, я осознала это в полной мере.

Мы были рады видеть на воскресном обеде всех членов семьи, которые обычно начинали собираться в два-три часа пополудни. Приезжали Ма-Ма, папа и Эшли, Бо и Хант приезжали со своими женами – Холли и Кэтлин. Вокруг бегали дети: трое дочерей Хантера, Наоми, Финнеган и Мейзи, и дети Бо, Натали и малыш Хантер.

Наш дом стоит на берегу озера, поэтому воде всегда отводилась значительная роль в нашей жизни. Дети особенно любили плавать на каяках, каноэ и, конечно же, купаться в бассейне. Как-то у нас даже была пластиковая моторная лодка, но она затонула. А однажды мы подарили Джо темно-зеленую весельную лодку, которую он назвал «Наоми». Бо любил рыбачить и учил этому маленького Хантера: они вдвоем сидели с удочками на причале, ловили рыбу, а потом отпускали ее обратно. На видавшем виды старом причале всегда валялось множество резиновых приманок и стояла пара полуразвалившихся садовых стульев.

Дети проводили день на причале или плавали на лодках на маленький остров, расположенный посреди озера. Девочки сидели вокруг бассейна, просто расслаблялись, грелись на солнышке и читали. А взрослые располагались в патио и обсуждали свежие статьи из воскресной New York Times или из News Journal, выходившей в Уилмингтоне. Все было почти идеально: лес вокруг, плещущиеся дети, гуси на озере (а значит, и гусиный помет во дворе). Малыши любили бултыхаться в бассейне, играя в «Марко Поло». Мне нравилось смотреть, как они веселятся, хотя эта игра всегда сводила меня с ума, потому что дети бесконечно кричали: «Марко! Поло!» Но это был такой раздражитель, по которому я страшно скучала, когда он исчез.

Утром я шла на местный фермерский рынок купить кукурузы, помидоров, персиков и базилика. Мы делали большой салат, и каждый вносил в него свою лепту. Воскресный обед включал в себя куриные грудки-гриль, салаты и пасту, потому что Джо всегда хотел пасту. Для его папы я пекла пирог – персиковый, его любимый. Иногда мы заказывали крабов. Каждый долбил своего краба деревянным молотком на газете, и наши руки и одежда еще долго пахли приправой к крабовому мясу. Собаки – немецкие овчарки, дворняжки, лабрадудли – спали, сбившись в кучу, или пытались утащить кусочек со стола.

И так мы проводили каждое воскресенье, годами. Еженедельно приезжали не все: иногда был только Хантер с семьей или только Бо. Какое-то время они оба жили в Уилмингтоне, но когда Хантер с семьей переехал в Вашингтон, им стало сложнее добираться до нас. Я с теплотой вспоминаю те дни, когда близкие были здесь и когда их жизни были устроены так, что они могли присоединиться к нам.

Ма-Ма никогда не пропускала воскресные обеды. Она садилась у бассейна со стаканом кока-колы, а мы выставляли тарелки с чипсами и солеными крендельками, как на коктейльной вечеринке. Внуки обожали Ма-Ма: каждый хотел сесть рядом с ней, слушать ее рассказы и ухаживать за ней.

Воскресные обеды были одной из самых значимых наших традиций. Когда Джо вошел в администрацию президента, мы стали собираться реже, но все равно старались сохранить традицию. Как и ко всем семьям вице-президентов, к нам были приставлены сотрудники-военные, которые помогали нам в официальной резиденции в Вашингтоне и в том числе занимались готовкой. У меня не было к ним претензий, они прекрасно готовили и очень помогали, но в результате принимать у себя большую веселую семью стало сложнее. Я с уважением относилась к работе сотрудников и их рабочему времени, поэтому когда вся семья собиралась вместе, часто пыталась поучаствовать в приготовлении еды, правда с переменным успехом.

В первый год, когда мы жили в резиденции, я собиралась приготовить ко дню рождения Хантера пирог с курицей. Я по традиции делала это через год и мне не хотелось что-то менять только из-за того, что мы переехали в другой дом. Конечно, кухня в резиденции была огромной и мало походила на обычную, но ведь кухня есть кухня, не так ли?

Первой проблемой стало отсутствие емкостей для смешивания – я не нашла ничего размером меньше бочки. Основные ингредиенты, включая соль, муку и курицу, хранились в количествах, приближающихся к тоннам. Просто набрать чашку муки уже было серьезным испытанием. Промышленные печи работали не так, как моя средних размеров домашняя духовка. Блуждая по огромному помещению, я тщетно пыталась найти мерную ложку и чувствовала себя, как Люси Рикардо[21]. В результате на кухне возник беспорядок.

Ко дню рождения Эшли я уже готовилась не так изощренно и просто купила торт-мороженое, который она любит. «С покупным тортом ты хотя бы не устроишь здесь бардак», – подумала я, засовывая его в морозильник. И только потом, когда мы достали коробку жидкого крема, я поняла, что торт лежал не в морозилке, а просто в одном из многочисленных холодильников, который я приняла за морозильную камеру.

К счастью для меня, Хантер и Эшли с юмором отнеслись к этим ситуациям. И, хотя мои кулинарные провалы никто не захотел есть, они запомнились всем надолго. Мы хохотали, вспоминая, как ложками черпали растаявшее мороженое из коробки. Это был один из тех случаев, когда я была признательна членам своей семьи за то, что они относятся к самим себе не слишком серьезно.

В каком-то смысле наши обеды не были чем-то особенным: это были обычные вечера вместе, за столом с домашней едой. Но было нечто, что делало их совершенными: наш смех, наша любовь и благодарность друг другу.

Традиции, которые остаются с нами надолго, многое говорят о нашей семье: о ее сплоченности и щедрости по отношению друг к другу. Все, что с ними связано, напоминает нам о нашей истории: неважно, что мы едим, я всегда накрываю на стол, ставлю цветы и зажигаю свечи, как это делала моя мама, чтобы привнести в повседневность немного красоты.

В каком-то смысле наши обеды не были чем-то особенным: это были обычные вечера вместе, за столом с домашней едой. Но было нечто, что делало их совершенными: наш смех, наша любовь и благодарность друг другу. Не крупица радости, а целый праздник. Как написала Барбара Кингсловер: «Возможно, жизнь не становится лучше или хуже, чем она есть, но мы получаем именно то, что готовы в ней найти, – разумеется, там, где оно всегда и было».

Глава двенадцатая

Решаем вместе

В тот момент, когда маленькие Бо и Хантер сказали отцу «мы должны жениться на Джилл», они тем самым установили неофициальный протокол принятия большинства важных решений в семье Байденов. Когда решения касались всех нас, в обсуждении принимал участие каждый. Для таких важных вещей, как принятие мальчиками новой мамы, это был единственно справедливый вариант. Однако со временем я стала воспринимать эту традицию как часть того, что нас объединяет. Я преподаватель муниципального колледжа, интроверт, замужем за сенатором США, экстравертом, и Джо всегда понимал, что публичность – это его выбор, а не мой. И хотя это его путь, мы все: я, дети, а теперь и внуки, – вынуждены разговаривать с журналистами, появляться на мероприятиях и иметь дело с повышенным вниманием к своим персонам. Поэтому и решаем мы вместе. У каждого есть свое мнение, а значит, каждый играет свою роль при принятии решений.

Многие годы я с опаской относилась к идее участия в еще одной президентской гонке, однако это не мешало людям время от времени уговаривать Джо начать борьбу. И вот, несмотря на то, что я не желала даже говорить об этом, в 2003 году в наш дом явилась группа лидеров партии, чтобы сделать ему предложение. Они расселись в нашей гостиной и много часов разговаривали с Джо о том, что он единственный человек, который может бросить вызов президенту Бушу.

Я тем временем сидела у бассейна в купальнике и курила. Мы уже решили, что не будем участвовать в гонке, но люди продолжали настаивать на этих встречах с Джо. И вот, поскольку партийные советники уже рассуждали о своей стратегии на предполагаемых президентских выборах, я больше не могла сдерживать эмоции. Я решила, что должна поучаствовать в этой беседе. Проходя через кухню, я увидела маркер. На своем животе я большими буквами написала «НЕТ» и прямо в бикини проследовала в гостиную.

На своем животе я большими буквами написала «НЕТ» и прямо в бикини проследовала в гостиную.

Стоит ли говорить, что меня услышали.

Однако четыре года спустя на выборах 2008 года все было по-другому. К тому моменту страна участвовала в двух войнах, которым не было видно конца и края. Я видела, что войск требуется все больше и больше, а семьям военным приходится лишь слушать сообщения о многочисленных передислокациях. Поскольку Бо был в Национальной гвардии, я боялась, что его призовут, и все больше сочувствовала семьям, вынужденным нести бремя нашей национальной безопасности.

Джо не один год провел в комитете по международным отношениям, неоднократно бывал в Ираке и Афганистане и выстраивал связи с их лидерами. За несколько десятилетий в сенате он стал уважаемым политиком, отстаивающим интересы Америки и в то же время работающим на благо людей, оказавшихся в бедственном положении в разных странах мира. На мой взгляд, Джо обладал солидным опытом, пониманием ситуации и сбалансированными навыками для вывода нашей страны из кризиса в Ираке и Афганистане.

И я созвала семейный совет, чтобы предложить Джо – и, соответственно, нам – сделать это. Я попросила приехать детей: Бо добирался с другого конца города, Хантер прибыл из Вашингтона, а Эшли – из Филадельфии. Это было в субботу днем, мы собрались в библиотеке нашего дома. Джо думал, что мы с детьми просто решили устроить обед, поэтому когда он вошел в библиотеку и увидел, что мы все сидим и пристально смотрим на него, то совершенно не знал, чего ожидать. Он выглядел несколько озадаченным, потому что понял, что это ловушка. Я встала, чтобы озвучить свое мнение. «Джо, – сказала я, – время пришло. Ты должен баллотироваться». Он спокойно выслушал каждого из нас. Бо не терпелось начать предвыборный тур. Хантер заявил, что нация нуждается в таком человеке, как Джо. Эшли радовалась, что у нас будет общее дело. Как ни странно, Джо не был многословен, но я знаю, что он был благодарен нам за наш энтузиазм. Решение было принято.

По возвращении я позвонила в Национальную гвардию Делавэра и спросила, чем я могу помочь.

В течение нескольких месяцев наша семья, включая внуков и супругов детей, вела кампанию. Каждый вносил свой вклад и проводил долгие часы в пути с одного мероприятия на другое. Даже внуки выступали в Айове и Нью-Гэмпшире, рассказывая, какой у них классный дедушка. Мы даже отказались от поездки на Нантакет и провели День благодарения в маленьком французском ресторане в Де-Мойне, Айова, прямо по ходу тура. В процессе развития кампании я смогла четко понять, как мы можем поспособствовать решению усугубляющихся проблем страны. Джо отдавал делу всего себя, и я им гордилась. В конечном итоге в тот год у него не сложилось, и мы были вынуждены свернуть кампанию в январе.

Я знаю, что, если бы Джо стал президентом, он упорно трудился бы ради тех мужчин и женщин, которые служат нашей стране за ее пределами, а также ради их семей, остающихся дома. Однако, направляясь домой после объявления в Айове и уже зная, что президентская гонка для нас закончилась, я нашла другой способ принести пользу. По возвращении я позвонила в Национальную гвардию Делавэра и спросила, чем я могу помочь. Они связали меня с новой группой, созданной пятью женщинами, матерями и женами гвардейцев. Группа называлась «Делавэрский десант» (Delaware Boots on the Ground, DBOTG).

DBOTG оказывал помощь нуждающимся в ней семьям военных. Если супруг был на войне, а у семьи в доме выходило из строя отопление, эту проблему решал DBOTG. Если кому-то надо было починить машину, подлечить домашних питомцев или решить еще миллион других вопросов, мы с этим разбирались. Однажды нам поступил звонок от молодой матери, которая не справлялась в отсутствие мужа и оставила своего ребенка у бабушки. У той не было ничего для ухода за малышом: ни подгузников, ни кроватки – совсем ничего, – и DBOTG заказал все необходимое с доставкой на следующий день.

Я вновь и вновь убеждалась, что решение стать военным влияет на всю семью человека как в целом, так и в частностях, предсказуемым и непредсказуемым образом. Это решение часто сопряжено с душевными метаниями, потому что, выбирая путь доблести, человек покидает своих близких.

Когда я была маленькой девочкой, отец часто возил нас в парк в своем родном городе Хэммонтоне, Нью-Джерси, к монументу участникам Второй мировой войны. Это был скромный каменный обелиск, на котором бронзой были выведены имена тех уроженцев городка, кто сражался на войне, включая и имя моего отца. Я знаю, что бабушка была расстроена, когда папа решил идти воевать, но в конце концов она подписала бумаги, позволявшие ему сделать это в возрасте семнадцати лет.

После событий 9/11 Бо записался в Национальную гвардию. Все произошло быстро, и эту новость мне сообщил Джо в день принятия присяги. Я была горда, что Бо решил пойти по стопам деда и послужить родине, но поскольку война в Ираке только начиналась, его решение меня ошеломило. Я переживала, что его отправят в одно из самых опасных мест на планете и что он не вернется домой…

Мои чувства представляли собой сложную смесь гордости и страха. То же самое, должно быть, испытывали и члены большинства семей военных. Но Бо было уже за тридцать, и мое разрешение ему не требовалось. Чувство долга было одним из качеств, которые мы ему прививали, и не мне было решать, как оно проявится в его жизни. Поэтому я поддержала Бо так же, как бабушка Джейкобс поддержала отца.

Уже многие годы я общаюсь с его братьями и сестрами по оружию и вижу, насколько глубоко чувство долга укоренено в наших войсках. Мое восхищение их службой и самопожертвованием только возрастает. Однако благодаря DBOTG я увидела и другую сторону медали: я увидела, как свою «службу» несут семьи наших военных. Во время церемоний проводов и встреч я видела эмоции горя и радости разлучаемых и воссоединяемых семей. Я наблюдала за детьми дошкольного возраста: допущенные на такое важное мероприятие, они старались держаться, несмотря на то, что их обуревали противоречивые чувства. Так, малышу отчаянно не хотелось расставаться с папой или мамой, но в то же время он гордился тем, что его родители здесь. Я видела жен, которые пытались сводить концы с концами, организовывать присмотр за детьми, искать работу, пока их вторые половины находились на другом конце света. Я видела, сколь многим все они жертвуют ради нашей безопасности.

После окончания кампании 2008 года я с радостью продолжила работу в DBOTG. Я видела ее смысл в поддержке семей военных в столь сложные времена, тем более что моя собственная семья снова вернулась к нормальной жизни.

Оставаясь сенатором, Джо каждый день ездил в Вашингтон, я продолжила преподавать в Техническом колледже Делавэра, а дети сосредоточились на своих карьерах. Все шло как обычно: я просыпалась рано утром и отправлялась на пробежку. После я с удовольствием выпивала чашку кофе и делала тосты – для себя и иногда для Джо. Потом я брала сумку и отправлялась в колледж. Вечером мы ужинали, рассказывали друг другу о событиях дня и обсуждали новые затеи детей.

Мы знали, что являемся свидетелями исторических событий, ведь кандидатом в президенты от одной из крупнейших политических партий предстояло стать либо женщине, либо афроамериканцу.

Конечно, мы следили за ходом предвыборной кампании и, несмотря на горечь поражения, были рады тому, как она развивается. Мы знали, что являемся свидетелями исторических событий, ведь кандидатом в президенты от одной из крупнейших политических партий предстояло стать либо женщине, либо афроамериканцу.

Однажды июньским днем я ехала домой с мероприятия в Довере вместе с губернатором Делавэра Рут Миннер. Она объявила неделю, которая начиналась 4 июля, неделей военных, и мы ездили по штату, помогая компаниям и некоммерческим организациям, связанным с военными нуждами. Мы были уже почти дома, когда мне на сотовый позвонил Джо: «Барак спрашивает, готов ли я выдвинуться на пост вице-президента. Он считает, что я должен обсудить это с семьей».

«О боже, ладно», – сказала я. Новость упала как снег на голову – я никогда не задумывалась о возможном вице-президентстве. «Во сколько ты будешь дома? Я позвоню детям, мы соберемся и обсудим это». Как и предполагал Барак, это должно было быть семейное решение.

Я верила, что как вице-президент он сможет сделать многое, а для всей нашей семьи принятие должности означает начало потрясающего приключения.

Большую часть своей трудовой жизни Джо провел в сенате, и там он был сам себе боссом. Ему нравилось все, что было связано с сенатом: комитеты, в которых он состоял, повседневная работа, люди – от штатных сотрудников до стажеров и технического персонала. Они тоже любили Джо – он неизменно побеждал в голосовании за самого популярного сенатора. Джо ходил на работу с искренним удовольствием, потому что должность сенатора позволяла ему раскрывать свои сильные стороны и потому что он мог менять жизнь людей к лучшему. Так что отказ от этой работы даже ради поста вице-президента был непростым решением.

Остальные члены нашей семьи были настроены более решительно. Хантер, Эшли, Бо и я считали, что такое предложение делают раз в жизни. Я знала, что опыт Джо будет для него неоценимым преимуществом и что он сможет внести свой вклад в управление страной. Я верила, что как вице-президент он сможет сделать многое, а для всей нашей семьи принятие должности означает начало потрясающего приключения.

В тот день Джо не принял решение, а на следующий день обзвонил и других членов семьи, чтобы узнать их мнения. Даже Ма-Ма высказалась предельно откровенно: «Ты всегда так активно боролся за гражданские права, дорогой, это часть тебя самого. Разве ты не хочешь стать частью новой истории?» – спросила она. Дети названивали мне весь день, давая советы, как поспособствовать принятию решения. Джо нравилось быть сенатором, но в то же время он понимал важность и значимость этого исторического шанса.

В тот вечер он ответил Бараку согласием.

Все держалось в секрете, чтобы информация о рассматриваемой кандидатуре вице-президента никуда не просочилась. И когда в Уилмингтон для беседы с Джо прилетели Дэвид Аксельрод и Дэвид Плуфф[22], я решила, что мы встретим их сами, без привлечения наших сотрудников, чтобы дать им понять, как работает семья Байденов. Я позвонила Бо и попросила его съездить со мной и забрать двух Дэвидов. Мы болтали с ними всю дорогу до дома Вэл, где должна была состояться встреча. Байдены – одна команда, и советники Барака должны были убедиться в этом воочию.

Несмотря на то что наша семья уже начала проходить проверку на соответствие всем требованиям, до нас доходили слухи и о других впечатляющих кандидатурах из списка, и мы относились к перспективам Джо с осторожным оптимизмом. Как только кто-нибудь начинал вслух рассуждать о Белом доме, я это пресекала. Не стоило слишком обольщаться.

Однако к середине августа все стало меняться. Стало известно, что Джо в шорт-листе, и у подъезда к нашему дому в предвкушении новостей обосновались репортеры. От посаженных мной красивых красно-белых бальзаминов вскоре ничего не осталось. Всякий раз, когда мы пытались выйти из дома, нас забрасывали вопросами и ослепляли вспышками фотокамер. Телефон разрывался от звонков с просьбами об интервью. В один из вечеров мое терпение лопнуло и я уговорила Джо незаметно выйти через заднюю дверь, пройти через соседский двор, пробравшись сквозь кусты, и там сесть в машину. Джо увез нас прочь от этого безумия, и мы смогли спокойно погулять по темным улицам, наконец-то обретя покой.

Джо позвонили в четверг, когда он сидел в приемной у нашего дантиста. Я к тому моменту вернулась к работе, и он забрал меня после занятий, чтобы отвезти к врачу, где мне должны были пломбировать каналы. После процедуры я наверняка была бы слишком вялой, чтобы садиться за руль, поэтому он и решил забрать меня. И вот, пока он сидел в приемной, бездумно листая последний выпуск Time или Architectural Digest, ему позвонил Барак Обама.

И вот, пока он сидел в приемной, бездумно листая последний выпуск Time или Architectural Digest, ему позвонил Барак Обама.

В тот день, пока мне сверлили зуб, было принято окончательное решение. Как только я вышла из кабинета врача с туманом в голове и болью в челюсти, Джо быстро потащил меня в машину. «Барак просит меня стать его напарником на выборах», – выпалил он, как только закрылись двери авто.

«Я так тобой горжусь, Джо!» – попыталась вымолвить я. Но губы меня не слушались, и получилось лишь невнятное мычание и кривая улыбка.

На следующее утро мы были еще в постели, когда увидели за окном спальни первый новостной вертолет. Я вскочила с кровати в пижаме, замотавшись в одеяло, – появиться в таком виде в новостях не входило в мои планы, – и задернула шторы. Оставалось всего несколько часов до официального объявления, в котором Джо будет представлен как кандидат в вице-президенты миллионам подписчиков команды Обамы, и наш дом наполнился сотрудниками спецслужб, стратегами и друзьями, которые хотели помочь нам подготовиться к тому, что будет происходить в ближайшие недели. Днем предвыборный штаб умчал нас в Спрингфилд, Иллинойс, для объявления, а вечером мы прилетели обратно на частном самолете. Это был такой водоворот событий, что у меня даже не было времени купить себе подходящую одежду, и мне пришлось взять кое-что у своей золовки Сары.

А солнечным воскресным утром у меня на пороге выросла гора из красных, белых и синих нарядов. Следующие несколько часов я провела с Кэрри Девайн, организатором моих поездок, снимая и надевая одежду. «Никак не ожидала, что мне придется провести день, одеваясь и раздеваясь перед человеком, с которым я только что познакомилась», – пошутила я.

Мы официально начали предвыборный тур в понедельник, с национального партийного съезда. И с этого момента гонка не замедлялась. Мы должны были запоминать основные тезисы, изучать политическую концепцию, готовиться к выступлениям. В нашей сенатской жизни не было ничего столь же впечатляющего и грандиозного, а теперь взгляды нации были устремлены на нас. Внезапно мне позвонили из журнала Vogue и попросили сделать с ними статью о женщинах в жизни Джо. Это было нечто нереальное: о моей прическе теперь думала сама Анна Уинтер, а знаменитый фотограф Артур Элгорт устанавливал камеру на моем заднем дворе. И конечно, двор не был достаточно роскошным. В день праймериз в Делавэре я отправилась на голосование в той же одежде, в которой я обычно бегала, и организатор поездок тут же получила раздраженный звонок из нашего отдела по связям с общественностью: «Она что, думает, что там не будет камер?!» – возмущались они.

Помимо всего этого, моя обычная жизнь шла своим чередом. Я вела занятия с понедельника по четверг, поэтому для поездок, которые нужно было совершать в рамках кампании, оставались только уик-энды. Я продолжала проверять работы и консультировать студентов. А еще необходимо было заботиться о здоровье моей мамы, которое стремительно ухудшалось по причине лимфомы.

Я находилась на съезде партии, когда узнала, что ей осталось жить всего несколько недель.

Я находилась на съезде партии, когда узнала, что ей осталось жить всего несколько недель. Мы направлялись на завтрак с делегацией одного из штатов, и наш водитель только что припарковался на подземной стоянке отеля в Денвере. Я слышала голос сестры в телефоне, и меня начало трясти, я не могла сдержать слез. Спецагенты вышли из машины, чтобы оставить нас наедине, и Джо обнял меня.

Несколько минут я была человеком с разбитым сердцем, а потом взяла себя в руки. Мои сестры уже собрались и разрабатывали план ухода за мамой в последние дни ее жизни, и я могла на них полностью положиться. А следующие несколько месяцев я училась отделять друг от друга разные части самой себя, тренировала раздельное мышление. Я не была неискренней, когда улыбалась на митингах и встречах. Я просто научилась на короткое время забывать о тех частях своей души, которым было больно. Выборы, люди, которые приходили нас поддержать, работа, которая велась «за сценой» таким количеством талантливых, неутомимых людей, – все это было слишком важно.

Раздельное мышление – это навык, которым следует овладеть, если ты связан с политикой, и он сослужил мне хорошую службу в годы пребывания в Белом доме. Многим из нас, публичным фигурам или нет, приходится учиться вести двойную жизнь такого рода. Работа не прекращается от того, что у тебя заболел отец. Сроки не сдвигаются, если умер твой друг. Мы никогда не знаем, что стоит за чьей-то улыбкой, какие трудности человеку приходится преодолевать, выполняя свои повседневные обязанности.

Президентская избирательная кампания – это свой мир, довольно необычный, и хотя было очень радостно быть частью чего-то столь значимого, в то же время это подавляло. Работа на подобном уровне была более напряженной, чем все, что я делала прежде. Впервые я не выступала «на замене» у Джо. У меня был собственный штаб, собственный график поездок и даже собственный самолет. Тот факт, что у кого-то из нас есть другие занятия, своя работа и свои обязанности, не имел никакого значения. Мы действовали по-байденовски: все вместе.

Мы все преодолевали себя. Мы все вживались в свои роли. И мы опирались друг на друга, когда были чем-то огорчены или переутомлены. Когда я была вымотана или думала о маме, со мной была семья: Бо и Хант, Эшли и Вэл, Джо и Ма-Ма, – и я могла на них положиться. Сестры брали на себя большую часть работы по обеспечению ухода за мамой, рядом были друзья, которые являлись без приглашения с блюдом куриного салата или корзинкой фруктов. И, конечно же, теперь у нас была новая, растущая семья из потрясающих сотрудников. Они думали буквально о каждой мелочи, которая могла понадобиться, еще до того, как мы сами успевали сообразить, что нам что-то нужно. А еще были агенты спецслужб, благодаря которым наш дом стал крепостью и которые везде нас возили.

В ночь выборов мне хотелось как-то не слишком обнадеживаться по поводу итогового результата, но, охваченная радостным возбуждением, я не могла с собой справиться. На каждой остановке, на каждом митинге мы видели тысячи и тысячи людей – и у меня захватывало дух. Я чувствовала, как сильно они хотят, чтобы мы победили, я видела, сколько надежд и мечтаний они связывают с нами. Происходило что-то грандиозное, что-то невероятное, историческое – и это было осязаемо.

В день выборов мы начали с голосования в Делавэре, потом провели три последних митинга и, наконец, оказались в Чикаго. Джо прилег вздремнуть, а я слишком нервничала и была чересчур возбуждена, чтобы оставаться на месте, поэтому решила прогуляться рядом с отелем. Мы встретились с моим советником Кэти Рассел, которая впоследствии возглавила мою команду, и отправились побаловать себя вином и картошкой фри. Когда я вернулась в наш номер, там было все семейство Байденов. Первые результаты были неплохими.

Вскоре после этого телеканалы объявили результаты выборов. В одно мгновение все пришло в движение: звонили телефоны, количество спецагентов вокруг росло. Все было официально – мы победили! Я была в номере и приводила в порядок прическу, когда кто-то вошел и сказал Джо: «Поздравляю вас, мистер вице-президент! Обама с супругой готовы вас принять».

Мы с Джо отправились в номер четы Обама. Они сидели на диване: Барак и Мишель, мама Мишель – Мэриэн Робинсон, и Вэлери Джарретт[23]. Мы обнялись. Все были рады, но момент был скорее напряженный и торжественный, чем праздничный. Мы победили, и теперь впереди была работа.

Мы поехали в Грант-парк, где нас ожидали тысячи людей. Мы с Джо, Хантером и Эшли остро ощущали отсутствие Бо, который в тот момент был в Ираке в составе подразделения Национальной гвардии. Мы и представить себе не могли, что станем праздновать победу без него, поэтому взяли с собой ноутбук, чтобы связаться с ним и его сослуживцами по скайпу. Когда на экране появилось прекрасное лицо Бо, частица моего сердца встала на свое место. Он улыбался, а его товарищи в Багдаде приветствовали нас. Они ели пиццу, и все были в шортах, стоя под палящим солнцем пустыни. Я почувствовала прилив гордости и, когда мы вышли на сцену под рев миллиона голосов, я повернула компьютер так, чтобы Бо мог видеть собравшихся. Мы снова были вместе.

Ситуации могут меняться, мы можем меняться, нам приходится принимать решения, серьезные и не очень, но одно остается неизменным: Байдены все делают вместе, потому что они семья.

Глава тринадцатая

Все больше мест за нашим столом

«Все иметь» означает на самом деле и «все отдавать», не так ли? Это утопическая формула: 100 процентов работе, 100 процентов семье, 100 процентов тому, что делает каждого из нас самим собой. Но мы стремимся к этому, потому что каждая часть нашей жизни – и каждая часть нас самих – очень важна.

Оставаться на полной профессорской ставке, будучи при этом второй леди, было трудно. Мне пришлось научиться переключаться с одной роли на другую и обратно, стараясь концентрироваться на том, что мне предстоит делать в данный момент. Я должна была полностью отдаваться преподаванию, когда была со своими студентами, не думая о дороге на предстоящее мероприятие или о ближайшей церемонии. И все то же самое, только наоборот, когда я находилась с сотрудниками Белого дома. Я достигла определенных высот в умении мыслить раздельно, но участие в деятельности президентской администрации вывело мою мысль на абсолютно новый уровень.

При этом, жонглируя двумя работами, я не хотела ущемлять интересы семьи. Взрослые дети не нуждались в том, чтобы я готовила им сэндвичи или участвовала в праздновании Дня хот-догов, но это не означало, что я не хочу оставаться важной частью их жизни и, что стало для меня еще более важно, жизни моих внуков. Мы продолжали устраивать большие семейные сборища, особенно на дни рождения, но наши «свободные уик-энды» стало организовать гораздо сложнее. Вместо этого мы пытались найти способы вовлечь детей в не самые простые наши дела, когда это было возможно.

Так четырнадцатилетняя Финнеган оказалась рядом со мной в сердце Африки, в бронированном внедорожнике, подпрыгивающем на ухабах дороги, ведущей к восточной границе Демократической Республики Конго (ДРК).

Это было в 2014 году, и мы приземлились в городе Букаву, аэропорт которого представлял собой просто взлетно-посадочную полосу. ДРК – страна, богатая природными ресурсами, такими как нефть, драгоценные металлы и другие полезные ископаемые. Однако двадцать лет одной из самых кровавых в истории человечества гражданско-племенных войн сделали ее народ беднейшим на планете. Мы вышли из самолета и ощутили, как воздух вокруг нас вибрирует, словно привидения потерянного поколения вышли нас встретить.

По продуваемым всеми ветрами красным дорогам, которые извивались по холмам, как боевые шрамы, мы направлялись в место, о котором я много слышала за последние месяцы: в госпиталь Панзи доктора Дени Муквеге. До того, как в 2018 году он стал нобелевским лауреатом, мало кто из американцев слышал о докторе Муквеге и его госпитале. Его единственной миссией было лечить женщин и детей, подвергшихся нападению бандитов и военных. Их истории не давали мне покоя: женщин всех возрастов зверски насиловали в ходе военных действий. Часто истерзанные до неузнаваемости, неспособные контролировать свой кишечник и мочевой пузырь, они покидали свои дома и сутками шли, чтобы обрести убежище в госпитале Панзи.

Их истории не давали мне покоя: женщин всех возрастов зверски насиловали в ходе военных действий.

Я боялась, что поездка на восток Конго будет слишком тяжела для Финнеган. Достаточно ли она взрослая, чтобы разобраться в том, что происходит? Она увидит и услышит много такого, что видеть и слышать тяжело, узнает об изнасилованных женщинах, детях, участвующих в боевых действиях, беженцах. Но это был реальный мир, который мы не могли игнорировать. Она была разумной и восприимчивой не по возрасту, и было важно, чтобы она поняла те привилегии и обязанности, которые у нас были, как у семьи, находящейся на государственной службе, и как у людей, которым посчастливилось родиться в мирной и богатой стране. В конце концов ее родители, Хантер и Кэтлин, почувствовали, что она сможет выдержать эту поездку, и решение было принято: Финнеган отправилась со мной в Африку.

Пока мы пересекали цветущие зеленые равнины с россыпями домишек, я смотрела на Финнеган и сжимала ее руку. Меня изумляло, в какую яркую и интересную молодую девушку она превратилась за последние несколько лет. И, несмотря на то как непринужденно она вела беседу с ехавшими на переднем сиденье спецагентами, отвечавшими за нашу безопасность, я видела в ее круглом лице черты той маленькой девочки, которой она когда-то была. Она достаточно взрослая для этого опыта, но он не будет легким для нее. Как и для меня. Однако мы с Джо считали, что семья развивается лучше, когда мы готовы меняться, принимать перемены в других и все это делать вместе.

Когда я стала бабушкой, то признавалась, что не готова – не к первому внуку, а к этому «титулу». Я ощущала себя слишком молодой для этого звания, ассоциирующегося со старостью. В моем представлении мои собственные бабушки и дедушки продвинулись в жизни гораздо дальше, чем я, но дело было не только в возрасте, но и в мировоззрении, которое, я не сомневалась, присуще обладателям этого почетного наименования. Я всегда хотела быть похожей на бабушку Джейкобс: спокойную, уверенную, готовую дать мудрый совет или вовремя обнять. Казалось, она всегда знает, что нам нужно. Одним подмигиванием или кивком она могла мгновенно придать уверенности: у тебя все будет. В сорок два года я не была готова примерить роль бабушки на себя.

Но 21 декабря 1993 года Рождество для Байденов наступило раньше обычного, так как родилась наша первая внучка, дочь Хантера и Кэтлин. Мы были безумно рады появлению Наоми, названной в честь погибшей сестренки ее отца. Хантер и Кэтлин были прирожденными родителями: они никогда не нервничали и не беспокоились по поводу того, что касалось ухода за ребенком. Я с гордостью наблюдала за тем, как они входят в свои роли, словно всегда были мамой и папой. Робе́рту, маму Кэтлин, стали называть «бабушкой», а я выбрала для себя вариант «бабуля». И, к моему удивлению, он мне очень подошел.

Наоми была спокойным ребенком, с самого рождения она приносила только радость. Даже будучи сама матерью, я оказалась не готова к тому, какую любовь буду испытывать к этой малышке. Когда она была дошкольницей, я любила «похитить» ее на день-два. Мы отправлялись к друзьям в Нью-Джерси и проводили вместе время на берегу океана. Я просто смотрела, как она ползает по песку. Я позабыла, каким волшебным выглядит мир в глазах ребенка, но с Наоми каждая ракушка, каждая волна, каждый денек на пляже освещались своей новизной.

Потом появилась Финнеган, вторая дочка Хантера и Кэтлин. Ее назвали Джин Финнеган Байден в честь Ма-Ма. И, как и ее тезка, она была полна энергии и решимости. Третьей родилась Роберта Мейбел – ее назвали в честь мамы Кэтлин и моей любимой бабушки Мейбел Джейкобс. Таким образом мы соединили две ветви нашей семьи. Дети хорошо для этого подходят: разные части семьи объединяются вокруг маленькой, хрупкой, потрясающей новой личности. Мой дед ласково называл свою Мейбел Мэйзи, и девочке этот вариант имени тоже прекрасно подошел.

В родительство мы бросаемся очертя голову. Учиться приходится на ходу. Никакие тренировки не подготовят вас к взлетам и падениям родительства и к силе сопутствующих им эмоций. Многие говорят о том, что эта любовь не похожа ни на какую другую, и это правда. Она у вас в крови, в мозжечке, она как мышечная память, которая была всегда. Гораздо меньше говорят о том, какой страх мы испытываем, становясь родителями, и насколько он тоже ни на что не похож. Мы не просто переживаем из-за возможных опасностей – мы ясно видим их своим мысленным взором: кувырок с лестницы или падение на скользком тротуаре, кусочек пищи, застрявший в горле младенца. И, несмотря на все ваши благие намерения, кто-то ломает ногу или получает порез, который надо зашивать, и вот вы уже чувствуете вину за то, что не смогли защитить ребенка. Вы ощущаете отзвук каждой своей ошибки еще до того, как совершили ее, а потом годами прокручиваете случившееся у себя в голове. Растить детей – это чудесно, но очень страшно.

Вы ощущаете отзвук каждой своей ошибки еще до того, как совершили ее, а потом годами прокручиваете случившееся у себя в голове. Растить детей – это чудесно, но очень страшно.

Однако с Наоми и ее сестрами, а в дальнейшем и с детьми Бо и Холли, Натали и Хантером, это была та же сильнейшая любовь, но без страха. Если со своими детьми я устанавливала границы: что они могут есть, где они будут играть, когда им ложиться спать, – то внукам позволяла все. Десерт вместо обеда? Почему бы и нет! Не спать и зависать с бабулей всю ночь? Конечно! Я не должна была просить их убираться в своих комнатах или беспокоиться о том, что не была достаточно тверда в своих решениях, – это была работа их родителей. Я могла думать лишь о том, чтобы сделать их счастливыми и наслаждаться каждой секундой, проведенной вместе. Это были все те же радости родительства, но без негативных сторон.

Джо и дети часто говорили мне, что к внукам я отношусь гораздо теплее, чем к кому бы то ни было. Я не знала, что им ответить, – все происходило само собой. Когда рядом внуки, я вспоминаю о том, какой невероятной может быть жизнь. И, к своему удивлению, я чувствую себя моложе. И я не хочу упустить своего шанса и хочу быть с ними по возможности каждое мгновение.

Когда пришло время поиска спутников жизни, я хотела для своих детей лишь одного: чтобы их любили так, как они этого заслуживают. Хантер, Бо и Эшли нашли такую любовь в лице Кэтлин, Холли и Говарда. И я тоже люблю всех избранников моих детей. Я знаю, как это тяжело – войти в такую сплоченную семью, как наша, и поэтому всегда старалась, чтобы супруги моих детей чувствовали себя кровными родственниками, а не «приемными». В этом вопросе примером для подражания были мои родители. Они всегда поддерживали нас, но не нарушали наших границ. Мне не хотелось заблуждаться на тот счет, что лишь я одна знаю, как приготовить любимую еду моих детей, хотя, конечно, иногда я ловила себя на мыслях вроде «с какой стати моя невестка не сворачивает носки» (или делает что-то еще не так, как я).

Я внезапно по-новому взглянула на всегдашнюю манеру Ма-Ма давать советы в форме предложений. Было непросто отойти в сторону и дать детям возможность найти свой собственный путь, но Ма-Ма отступала, когда мне это было особенно необходимо, и мне тоже надо было научиться в нужный момент держать рот на замке. Это не всегда мне удавалось, и я была далеко не идеальной матерью для партнеров моих детей, но надеюсь, что каждый из них знает, как я рада, что они пришли в наши жизни.

Хороший брак основан на компромиссе, но, когда в брак вступили мои дети и особенно после того, как у них появились дети, я поняла, что компромисс выходит за рамки совместного принятия решений супругами. По мере того, как мест за нашим семейным столом становилось больше, нам вдруг захотелось общих праздников, и мы чувствовали себя обделенными, когда не виделись с внуками. В первые годы, когда дети переженились, переговоры относительно Рождества были непростыми. Мы перепробовали массу вариантов, но в конце концов остановились на компромиссе, который сработал: канун Рождества у нас, а день Рождества – у других родителей.

По традиции в канун Рождества мы отправляемся в церковь Сент-Джозеф. Там проходит служба, организованная специально для детей, которая завершается визитом Санты, а потом мы едем домой на грандиозный ужин. Я украшаю стол венками, гирляндами и свечами и кладу рядом с каждым прибором небольшой подарок, например календарик или безделушку с монограммой. Все остаются у нас на ночь: дети набиваются в цокольный этаж и долго там хихикают, а взрослые расходятся по «своим» комнатам, хотя никто из них давным-давно с нами не живет.

Рождественским утром мы открываем подарки и делаем сэндвичи с беконом, яйцами и сыром, чтобы всем было чем перекусить на пути к другой половине своих семейств. Когда все уезжают, в доме становится слишком тихо, и остаток дня я обычно провожу со своими сестрами. Это идеальный компромисс, потому что мы все получаем то, чего хотим, пусть и не всё сразу.

Как и во многих других аспектах родительства, такие жертвы – это в то же время благо. Какая-то часть нас хочет, чтобы дети всегда в нас нуждались, всегда были рядом, всегда предпочитали наш способ сворачивания носков и всегда думали, что родители – самая важная часть их жизней. Но мы знаем, что в таком случае они не стали бы взрослыми и не смогли бы жить своей собственной полной жизнью. Успех в родительстве означает подготовку детей к выходу в большой мир и отделению от родителей. Вы пытаетесь дать своим детям все, чтобы в один прекрасный момент они смогли дать все уже своим детям. Я думаю, каждому родителю бывает больно осознавать, что в жизни того, кого он так сильно любит, настала пора пересесть на заднее сиденье, но в конечном итоге это невысокая цена за счастье детей.

И я также осознала, что, хотя мои дети больше не нуждаются во мне так, как нуждались когда-то, сохранение единства нашей семьи в первую очередь ради внуков всегда будет одной из моих обязанностей. Отношения – сложная штука, и иногда, как бы люди ни старались, они не складываются. Ужасно видеть, как люди, которых ты любишь, борются в своих браках, и особенно тяжело, когда в это вовлечены дети. Однако несмотря на разбитые сердца, мы должны стремиться к тому, чтобы внуки чувствовали себя защищенными и любимыми. Наш дом открыт для всех: Наоми может привезти друзей на уик-энд, Мейзи – заехать позаниматься, а маленький Хантер – приехать порыбачить.

Я думаю, каждому родителю бывает больно осознавать, что в жизни того, кого он так сильно любит, настала пора пересесть на заднее сиденье, но в конечном итоге это невысокая цена за счастье детей.

За долгие годы мы создали множество традиций, и одна из моих обязанностей – поддерживать их. Даже в самые беспокойные времена они являются нашей спасительной соломинкой. Я никогда не понимала, насколько важны празднования дней рождения и рождественские списки, пока они не стали единственным, что осталось неизменным в нашей жизни.

Возможно, мне и не удалось достичь уровня мудрости бабушки Джейкобс, но за годы я многому научилась. Наверное, меня нельзя приводить в пример в учебных пособиях, но я действительно люблю делиться своими увлечениями и интересами с внуками. Я поняла, что лучший способ помочь им сориентироваться на жизненном пути это самой быть открытой для новых знаний и новых возможностей.

В Конго мы с Финнеган с удивлением обнаружили, что, несмотря на трагедии, из-за которых возник госпиталь Панзи, он не является местом скорби.

В Конго мы с Финнеган с удивлением обнаружили, что, несмотря на трагедии, из-за которых возник госпиталь Панзи, он не является местом скорби. Въезжая в его ворота, мы ощущали, как меняется воздух вокруг нас. Это был оазис любви, место, где случаются чудеса, где женщины возвращаются к жизни. У доктора Муквеге была обезоруживающая улыбка и низкий, успокаивающий голос, который помогал пациенткам почувствовать, что они под присмотром и в безопасности. Переходя из палаты в палату, мы видели, как матери играют с детьми. Они собирались компаниями, звучал смех. Женщины, подвергшиеся самому бесчеловечному насилию, которое только можно вообразить, лишенные достоинства и здоровья, в госпитале Панзи создавали семью и в этой семье обретали исцеление и убежище. Глубины их боли заполнялись благодарностью к этому доктору, который сложил и соединил кусочки их сломанных жизней, и новым сестрам, тетушкам и бабушкам, которые помогли им вновь стать единым целым.

Идя по открытым галереям, мы с Финнеган слышали сильные, полные надежды, мелодичные голоса окружавших нас женщин и девушек. А повернув за угол, мы увидели визуальное воплощение стойкости, силы и счастья, которое с той минуты всегда со мной: группа женщин, одетых в яркие шали и юбки всех цветов радуги, пела и танцевала, приветствуя нас. Я не понимала слов, но я слышала радость в их голосах. Позже мы узнали, что реабилитационный центр так и называют – Город Радости.

Перед поездкой в Конго я сказала Финнеган, что она сможет в любой момент отойти в сторону, что ей необязательно сидеть на всех обсуждениях и слушать рассказы во всех душераздирающих подробностях. Но она ни разу не напомнила мне об этом. Она хотела учиться, хотела знать правду и увидеть все своими глазами. Несколькими годами позже госпиталь Панзи стал темой ее школьных эссе. Я очень горжусь тем, как она вела себя в столь юном возрасте, ее нежеланием отворачиваться и тем, что даже через несколько лет она помнила все подробности и тот урок, который был преподнесен нам обеим в тот день: для того, чтобы вознестись на вершины сострадания, надежды и любви, порой приходится заглянуть в бездну зла, совершенного людьми.

Недавно мы с Джо брали Наоми и Финнеган на спектакль «Убить пересмешника» на Бродвее. После спектакля, за обедом в итальянском ресторане Carmine’s – по традиции родом из их детства, – мы говорили обо всем, что изменилось за последние годы. Девочки уже не были детьми: Наоми училась в школе права, а Финнеган – в колледже. Они очень осознанно воспринимали окружающий их мир. Было удивительно и странно сидеть с ними при свете свечей и разговаривать как со взрослыми. И видеть мир по-новому – их глазами.

То же самое произошло и с малышом Хантером. Как и Бо, маленький Хантер обожал все военное. Когда происходила закладка подводной лодки ВМФ США «Делавэр», символической «крестной матерью» которой я имела честь быть, мне хотелось, чтобы внук был рядом. Мы увидели, где будет строиться боевая субмарина класса «Вирджиния», и Хантер засыпал наших сопровождающих весьма осмысленными вопросами. Он выглядел старше своих десяти лет в своем матросском костюме и весь сиял от гордости, когда мои инициалы написали на стальной детали, которая должна была стать частью подводной лодки. У него начали проявляться те же черты характера, та же сдержанная сила, что была свойственна его отцу. Я видела в мальчике так много от Бо, и мне казалось, что какая-то часть моего сына снова со мной, когда я проводила время с Хантом. Делая что-то для него, я получала взамен неизмеримо больше.

Это справедливо в отношении всех моих внуков. Они помогают мне по-новому взглянуть на вещи, которые я считала хорошо знакомыми. Они удивляют меня. Они напоминают мне о том, какой большой путь мы проделали, и о тех ритуалах, которые позволяют нам не забыть то, что было пройдено. Вместе с ними мы творим новое, даем начало новой традиции. Мы продолжаем строить нашу семью и находить убежище друг в друге. Через них я ощущаю, как вся та любовь, что я отдавала годами, возвращается.

Есть множество вещей, которые мы не можем контролировать. Случалось в жизни и так, что мы не могли на сто процентов выполнить все свои обязательства. Как родитель, как свекровь и теща, как бабушка, я знаю, что совершала ошибки. Но каждый год, когда я сижу за столом в День благодарения или в канун Рождества, независимо от того, больше или меньше на этот раз занято мест, одно остается неизменным: моя благодарность за эту семью, за те моменты, что мы пережили вместе, за людей, вошедших в нашу жизнь, – даже если их нет рядом. И, когда речь идет о моих внуках, я осознаю, как же мне повезло, что я их знаю, учусь у них и люблю их. Какая это удача – быть бабулей!

Глава четырнадцатая

Когда друзья становятся семьей

Многие из самых важных людей в моей жизни появились в ней каким-то удивительным образом. Как Джо с его телефонным звонком, они возникали совершенно неожиданно, а потом вдруг становилось ясно, что это друзья, которых ты словно знал всю свою жизнь и не представляешь, что бы ты без них делал.

Когда мы переехали в Вашингтон, я знала, что у нас появилась возможность выполнять важную работу. Я знала, что это невероятная возможность изменить жизнь конкретных людей к лучшему: наших соседей по Уилмингтону и Уиллоу-Гроув; студентов, которых я учила каждый день; семей военных, с которыми я работала в DBOTG. Но я и понятия не имела, что нам предстоить построить новые дружеские отношения, которые будут так важны для нас.

Впервые я встретилась с Мишель Обамой на дебатах, проходивших во время первого этапа президентских выборов в 2007 году. Все жены кандидатов сидели рядом и представляли собой довольно несуразную группу. Мы приветствовали друг друга с натянутым дружелюбием, как будто каждая из нас хотела сказать: «Рада встрече с вами. Надеюсь, ваш муж проиграет». Мишель при этом держалась открыто и приветливо, и, хотя на тот момент мы были в разных лагерях, она наклонилась ко мне и шепнула: «Мне нравятся ваши туфли».

Как и у меня, у Мишель была собственная карьера, и титул первой леди не был ее целью. Вместе с тем она твердо верила в президентское будущее Барака и делала все возможное, чтобы его поддержать.

Вскоре после того, как было принято решение включить Джо в команду Обамы, Мишель позвонила мне с поздравлениями. Наша следующая очная встреча произошла в Спрингфилде, когда ее муж объявлял о партнерстве Джо в предстоящей кампании. Я хорошо помню тот момент: на ней было платье-рубашка с фиолетовыми и серыми цветами. Такой практичный, непринужденный шик, стиль, которым она славилась. Как и у меня, у Мишель была собственная карьера, и титул первой леди не был ее целью. Вместе с тем она твердо верила в президентское будущее Барака и делала все возможное, чтобы его поддержать. Пока наши мужья выступали на сцене, она повернулась ко мне и спросила: «Джилл, а вы думали о том, над чем бы вы хотели работать, если мы победим?»

– Да, – сказала я, вспоминая о растущем сообществе жен и детей национальных гвардейцев, – я бы хотела работать с семьями военных.

– Я тоже! – ответила она, и между нами мгновенно установился контакт.

Когда Джо закончил произносить свою речь, мы с ней поднялись на сцену к мужьям рука об руку. Тогда я и понятия не имела, что чета Обама станет для нас чем-то большим, чем просто партнерами по предвыборной кампании или коллегами, – они станут нашими настоящими друзьями и частью нашей семьи.

Госпиталь Уолтера Рида – это военный медицинский центр в Вашингтоне, который оказывает медицинскую помощь в основном военным, федеральным чиновникам высшего ранга и членам конгресса. В разгар войн в Ираке и Афганистане число молодых мужчин и женщин, пострадавших в ходе боевых действий и находившихся там на лечении, было достаточно велико. И со времен госпитализации Джо с аневризмой я знала, как тяжело приходится тамошнему персоналу и родственникам раненых. Поэтому, как и многие законодатели и их жены, после инаугурации я стала ежемесячно посещать этот госпиталь.

Госпиталь был тем местом, где множество энергичных, активных людей должны были примириться с потерей ног или рук и начать приспосабливаться к жизни с ограниченной мобильностью. Тяжко видеть таких молодых людей, которые могли бы бегать марафоны или ездить по городу на велосипеде с ребенком за спиной, прикованными к постелям. Здесь же находились и их супруги, не желавшие оставлять своих близких. У кого-то из них были маленькие дети, кто-то только начинал свою карьеру, кто-то заканчивал учебу.

В возрасте двадцати – двадцати двух лет пациенты и их спутники жизни зачастую должны были принимать жизненно важные решения, связанные с уходом, которые обычно нелегко даются людям втрое старше их. Требуется особая смелость и сила, чтобы принять новую реальность. Не сосчитать, сколько раз я смотрела на какую-нибудь пару и думала: «Вот так, эта трагедия определила всю их дальнейшую жизнь», – а спустя несколько месяцев я приходила и видела их не просто восстановившимися, не просто совершившими невозможное, но и обучающими новых пациентов и вдохновляющими их на преодоление.

Во время одного из своих визитов я встретила Брайана и Брианну Маст. Брайан потерял обе ноги ниже колена, и Брианна привыкала к новой жизни, ухаживая за ним и одновременно за их новорожденным сыном. И с первой же встречи, которая произошла вскоре после того, как их жизнь перевернула эта трагедия, я чувствовала, какая сила заключена в них обоих. Брайан был уверен, что приспособится к протезам и продолжит вести такую же активную жизнь, как прежде. Брианна была рядом с ним на каждом приеме у врача, во время каждой физиотерапевтической процедуры. Когда он падал духом – что случалось бы с любым на его месте, – она никогда не позволяла ему погружаться в депрессию. Она возила мужа по коридорам госпиталя, посадив малыша в слинг, и подшучивала над ним, заставляя смеяться. Я видела, как он держал жену за руку, наклонившись к ней всем телом, как смотрел на нее, говоря о трудностях восстановления, – он получал от нее столько энергии!

Многим мужьям и женам, таким как Брианна, пришлось в одночасье стать экспертами в управлении сложным оборудованием для ухода, в развитии медицины, в начислении ветеранских льгот и в оказании юридической помощи супругам.

Однако, несмотря на большое количество людей, борющихся за свое здоровье и даже за жизни, госпиталь Уолтера Рида не был печальным местом. Оглянувшись вокруг, вы могли увидеть чудеса современной медицины, например пожать механическую руку героя войны. Почти в каждой палате ощущались положительный настрой и стойкость наших военных, мужчин и женщин. Они не желали признавать свое поражение. Они не позволяли трагедии определять их судьбу.

Примерно через год после знакомства с Брайаном и Брианной я встретила еще одного человека, потерявшего обе ноги. Он сказал мне, что временами не может думать ни о чем, кроме тех вещей, которых никогда больше не сделает. Боль и чувство утраченных возможностей были слишком сильны, и он потерял надежду. Но потом его взял под свое крыло еще один солдат, и они стали вместе проходить процедуры и играть с мячом в спортивном зале. Постепенно этот человек стал осознавать, что не все потеряно. Благодаря новому другу у него появилась надежда. И кто же стал его вдохновителем? Это был Брайан.

Всего через год после потери ног Брайан буквально расцвел. Он нашел для себя новую миссию: помогать своим раненым братьям и сестрам по оружию двигаться вперед. Это было не то поле боя, на которое он стремился когда-то, но именно то, где он был нужен больше всего.

Я поймала себя на мысли, что езжу в госпиталь не потому, что обязана, а потому, что мне нравится проводить время с этими людьми, образующими одну большую семью. Они все были связаны друг с другом военной службой, и мне тоже было легко устанавливать связь с теми, кого я там встречала. Поэтому время от времени я собираю своих сотрудников и некоторых друзей, и мы отправляемся в госпиталь устраивать ужин.

Мы привозим скатерти и свечи – потому что какой же ужин без свечей? – и готовим домашнюю еду: курицу в горшочках или чили с кукурузным хлебом. Иногда мы приглашаем какого-нибудь знаменитого шеф-повара: Джеффри Закаряна, Санни Андерсон или Сэма Касса. К нам присоединяются жены сенаторов и офицеров высшего ранга. Нам хочется дать пациентам и их семьям возможность побыть в том мире, который они знали до госпиталя, до ранений, до Афганистана и Ирака. Нам хочется поделиться с ними частицей дома.

И мы надеемся, что скоро они действительно окажутся у себя дома.

В первый год вице-президентства Кирстен Уайт и Карлос Элизондо, двое членов моей команды, в понедельник, перед Днем благодарения, решили положить начало новой традиции. Мы попросили администрацию дать нам список пациентов, которые достаточно мобильны, чтобы куда-то поехать, и выделить автобус для них и членов их семей. Мы купили пару здоровенных индеек и при помощи компетентных сотрудников – на нашей «промышленной» кухне – приготовили невообразимую гору еды: фаршированные индейки, картофельное пюре, сладкий картофель, клюквенный соус, зеленую фасоль в горшочках, пироги с тыквой и яблоками. Мы открыли несколько бутылок вина, а в центре стола сделали композицию из тыкв.

Неважно, кто ты и откуда, мы все связаны главной человеческой потребностью – потребностью в пище. Еда, на мой взгляд, – это любовь. Как сказал великий Энтони Бурден[24], «еда, возможно, не является ответом на вопрос о том, как сохранить мир, но мир с нее начинается». Открыть свой дом для общего застолья – это было лучшее, что я могла придумать, чтобы поддержать наших подопечных.

Неважно, кто ты и откуда, мы все связаны главной человеческой потребностью – потребностью в пище. Еда, на мой взгляд, – это любовь.

Когда гости приезжали, они поначалу были скованны и немного нервничали. Мы с Джо всегда встречали их у двери. Все были при параде, готовые к серьезному мероприятию, ведь они ехали на встречу с вице-президентом и второй леди. Капеллан открывал наш ужин прекрасной молитвой, а потом все чинно приступали к еде. Однако к концу ужина дети уже, смеясь, бегали вокруг стола, а родители непринужденно болтали, не отказывая себе в лишнем кусочке пирога. При свете свечей мы все были просто семьями, которые сидят за столом и рассказывают истории.

В первый год мы пригласили мать молодого парня, который был в коме после ранения в голову при взрыве. Она планировала к нам присоединиться, но у ее сына резко поднялась температура, и она не смогла приехать. Я думала о ней весь вечер, и когда последний гость ушел, решила, что нужно сделать еще один, финальный бросок. Я позвала Карлоса, нашего секретаря по социальным вопросам, и еще нескольких сотрудников, вместе мы упаковали остатки угощения, чтобы отвезти их в госпиталь. Большинство больничных палат было ярко освещено флуоресцентными лампами, но мать солдата сидела в темной комнате, где светился только экран телевизора. Было такое ощущение, что это тревога матери за сына поглотила весь свет вокруг. Она приняла угощение и молча обняла меня. Когда я уже собиралась уходить, женщина улыбнулась и прошептала: «Я бы хотела, чтобы вы увидели моего сына».

Когда мы вошли в палату, у меня перехватило дыхание. На голове парня была вмятина в том месте, где была утрачена часть черепа, глаза ввалились, под ними темнели круги. Мне не нужен был врач, для того чтобы понять, что этот человек находится между жизнью и смертью. Мать подошла к его кровати, я приблизилась с другой стороны, и мы стояли так, под действием притяжения человека, находившегося между нами. Она попросила меня помолиться вместе с ней. Мы взялись за руки и просили Бога о чуде, которое вернуло бы ее сына к жизни. Я не могла себе представить, какую боль она испытывает. Я могла лишь догадываться о ней по напряженным губам, по тяжелому дыханию. Мы закончили молитву, я подошла к ней, чтобы обнять ее. Между нами происходило нечто, что было невозможно описать словами, – возможно, осуществлялась некая связь между двумя солдатскими матерями. И ничего не нужно было говорить. Я оставила мать у постели сына, и мы молча пошли к машине.

Через год мы снова устраивали ужин в честь Дня благодарения. Той женщины уже не было в госпитале Уолтера Рида, поэтому она к нам не присоединилась. Но за столом был кое-кто, кто ее знал: симпатичный молодой человек в ярко-красной бейсболке. Это был веселый и разговорчивый парень, который пришел со своей девушкой. Я узнала его только тогда, когда он снял бейсболку и вмятина на его черепе стала видна. Он пережил выход из комы, справился с травмой и жил здоровой, практически нормальной жизнью. Я обняла парня и попросила передать привет маме. А потом произнесла про себя молитву благодарности за эту семью.

Все восемь лет мы поддерживали традицию совместных обедов, а также устраивали летние пикники и рождественские праздники для детей. Также мы провели совместное мероприятие с фондом «Чтение объединяет», прекрасной некоммерческой организацией, которая связывала родителей-военных с их детьми посредством чтения. Это была встреча-сюрприз, на которой папа, находящийся в Ираке, по скайпу читал своему сыну-второкласснику «Однажды ночью перед Рождеством». Большинство детей в классе не были связаны с жизнью военных и очень удивились, увидев на экране папу своего одноклассника. Жена солдата вместе с младшим сыном тоже присутствовали, и когда лицо отца появилось на экране, малыш закричал: «Папа! Папа!» Мальчики гордились тем, что их папа выступил перед классом, а остальные дети смотрели на него, как на знаменитость. Вот так, при помощи одного несложного действия тревога и одиночество в душах этих детей сменились гордостью и любовью.

Мы поддерживали традицию общих трапез с военными везде, куда приезжали. Мы садились за стол с мужчинами и женщинами, которые служат нашей стране, в столовых Форта Карсон и Кемп-Пендлтона, в Берлине и Багдаде. Это было просто общение, но оно объединяло нас каким-то глубоким и человечным образом, как это происходит в семьях. Неважно, где мы находимся, всегда есть способ почувствовать себя дома.

В первый год пребывания Джо на посту вице-президента Бо был в Ираке. И хотя к тому моменту я уже немало работала с семьями военных, теперь у меня появился личный опыт решения тех проблем, с которыми им приходится сталкиваться. Дело было не только в том, что Натали и Хантер скучали по папе, – в его отсутствие очень многое изменилось в их жизни. Он не приходил на школьные мероприятия, не обнимал в дни рождения. И хотя мы старались общаться по скайпу как можно чаще и вся семья старалась, чтобы дети чувствовали себя любимыми и особенными, мы не могли заполнить ту пустоту, которая образовалась за общим столом в отсутствие Бо.

Когда он вернулся домой с целым ворохом историй о тех невероятных мужчинах и женщинах, с которыми служил, и о тех узах, которые их связывали, я почувствовала себя еще более вовлеченной в дела военного сообщества.

Когда он вернулся домой с целым ворохом историй о тех невероятных мужчинах и женщинах, с которыми служил, и о тех узах, которые их связывали, я почувствовала себя еще более вовлеченной в дела военного сообщества. Оно стало восприниматься как большая военная семья. И вот в 2010 году мы с Джо решили провести Четвертое июля[25] с нашими войсками в Ираке. Мы уже бывали на международных базах, в частности, за год до этого мы посещали нашу базу в Берлине. Но Ирак – это совсем другое дело.

Во враждебном небе Багдада перед посадкой самолетам приходится нарезать небольшие круги, словно спускаясь по винтовой лестнице. Пилоты резко замедляют ход и начинают снижение по спирали, чтобы затруднить попадание в самолет ракет «земля – воздух». Это происходит ужасающе быстро – примерно за десять минут, и когда мы с Джо ступили на взлетно-посадочную полосу, у меня кружилась голова, и я была полностью дезориентирована.

Бронированный автомобиль повез нас на место размещения: в Кемп-Виктори, переоборудованный дворец Саддама Хусейна. Гигантские колонны из черного мрамора с изящными золотыми украшениями обрамляли комнаты, меблированные для военных. Повсюду было полно солдат в камуфляже, которые носились туда-сюда. Наша комната в песочного цвета здании, находившемся недалеко от главного дворца, хранила следы былой роскоши, присущей пафосному стилю Саддама, но теперь в ней находились лишь шесть простых коек и туалет. Несмотря на сильную жару, мы решили пройтись, чтобы посмотреть на сверкающие люстры и замысловато украшенные купола главного зала. На следующий день Джо и генерал Реймонд Одиерно должны были проводить в нем церемонию натурализации[26] для тех солдат, которые были призваны на службу в Ирак и теперь должны были принести присягу как американские граждане.

По пути мы встретились с группой генералов, один из которых рассказал мне историю о своей дочери. Во время празднования Рождества в школе, где училась шестилетняя девочка, одна из ее одноклассниц, исполняя «Аве Мария», вдруг разразилась слезами. Учительница увела девочку со сцены и успокоила, а потом узнала, что эта музыка звучала на похоронах ее папы. Он погиб во время службы в Ираке. Ни учитель, ни администрация школы не знали о том, что эта ученица – дочь военного.

Той ночью я не могла уснуть, мысленно возвращаясь к этой истории. Эта маленькая девочка жила с грузом неизбывной скорби, и это настолько закалило ее, что окружающие взрослые даже не подозревали о случившемся.

Я решила, что хочу как-то поддержать таких детей. И таких, как Натали и Хантер.

К моему удивлению, существовало очень мало источников, посвященных теме обсуждения подобного опыта с детьми. По сути, мы не смогли найти ни одной книги, где бы рассматривалось детское восприятие тех трудностей, с которыми сталкиваются родственники военных. И я решила написать такую книгу.

Я начала беседовать с Натали. В то время ей было семь лет, и она понимала, что происходит, лучше пятилетнего Хантера. Я стала слушать ее истории. Она рассказывала мне о том, как они пекли печенье, чтобы отослать его папе, о том, как она увидела его имя в церкви, в списке тех, за кого приходят молиться, как она показала папе свой выпавший зуб, когда они разговаривали по видеосвязи. Вместе мы собрали эти истории в книгу под названием «Не забывай, и да благословит Бог наши войска». Название было позаимствовано из молитвы перед сном, которую мы произносили с детьми. Это была история ожидания, гордости и иногда печали. История ее любви к Бо и его любви к ней. На каждой странице я написала рефрен, который помог ей пережить этот год: «Будь храброй, Натали».

Мы с Мишель начали свою работу с семьями военных с поездок по базам, проведения групповых бесед и встреч с экспертами, в частности, с теми, кто имел отношение к сообществу военных. Было важно, чтобы супруги и дети, которые лучше кого-либо знали, что им нужно, могли высказаться. Собрав информацию о существующих проблемах, мы запустили проект «Объединяя усилия»[27], целью которого было решение вопросов образования, здоровья и трудоустройства, которые волновали родственников военных больше всего.

Поездки и мероприятия, которые мы проводили в рамках проекта, совместный опыт общения с людьми, которые так много пережили, и знакомства с их историями по-особому сблизили нас с Мишель. Я знала, что она всегда меня поддержит, а она знала то же про меня.

Так же было и у наших мужей.

Обе наши семьи смеялись над мемами о так называемой братской любви Джо и Барака. И я знала, что о них двоих написан даже детектив, хотя и не читала его. Как и в большинстве хороших комических историй, в рассказе про них была некая доля истины – не считая той части, где они были следователями отдела убийств. Джо и Барак действительно большие фанаты друг друга.

Мишель с Бараком и мы с Джо по-разному дополняли друг друга, и каждый из нас привносил нечто уникальное в профессиональные и личные отношения.

Мишель с Бараком и мы с Джо по-разному дополняли друг друга, и каждый из нас привносил нечто уникальное в профессиональные и личные отношения. Но самое главное, что мы, все четверо, по-настоящему нравились друг другу. У нас было похожее чувство юмора: сарказм плюс глупость. Мы любили хорошие книги и великие спортивные команды. Долгие часы переездов мы проводили за беседой о наших семьях, рассказывали истории и много смеялись. А мы с Мишель любили поддразнивать наших солидных мужей.

Чета Обама во многих отношениях легендарна, но помимо всего эти удивительные люди были еще и обычными людьми, просто семьей, где все стремятся делать свое дело как можно лучше, подобно большинству других. Несмотря на то, что они должны были думать о национальной безопасности, политических дебатах и управлении, они всегда старались ценить друг друга превыше всего. В точности как мы с Джо.

У нас было правило: неважно, что мы делаем, в эпицентре какого кризиса находимся, но, если звонят дети, нужно ответить. Кем бы мы ни были, мы в первую очередь родители и дедушка с бабушкой. Когда у Эшли проходило важное мероприятие в Уилмингтоне, мы смогли выкроить для него время в своем графике. Мои сотрудники, должно быть, ненавидели все эти бесконечные подвижки по времени, но они знали, как это важно для меня. И это касается не только детей: сейчас, когда одна из моих сестер больна, она обращается ко мне за советом, какому доктору позвонить. Когда ее нужно подвезти, я нахожу способ доставить ее домой после консультации. Я старшая и обязана делать то, что делала бы наша мама. Семья – это то, кто мы есть, и, переезжая в Вашингтон, мы знали, что не сможем пренебречь этой частью нас самих.

У Барака и Мишель такой же подход. Мама Мишель, добрая и любящая Мэриэн Робинсон, переехала с ними в Вашингтон. Мы с Джо к тому моменту уже потеряли своих мам, и Мэриэн выступила в родительской роли для нас тоже. А наши внучки Наоми, Финнеган и Мейзи ходили в школу с дочерьми Барака и Мишель Сашей и Малией. Мейзи играла с Сашей в баскетбол, а Барак иногда их тренировал (однажды он даже рассказал женской олимпийской команде США по баскетболу, что его дочь тоже играет, чем одновременно смутил и обрадовал ее). Барак и Мишель редко пропускали игры, мы тоже старались не пропускать. Весь зал был оцеплен спецслужбами; многочисленные сотрудники нашей администрации были здесь и, не умолкая, говорили по телефону. И наконец, Обама и Байдены. Сидели ли мы на своих местах, как почтенные слуги народа, сдержанные и солидные? О, нет. Несмотря на весь сопутствующий нашему появлению антураж, мы вскакивали со своих мест и болели за свою команду вместе с другими семьями.

Наша жизнь в Вашингтоне была, можно сказать, необычной, но мы все пытались отыскать в ней хоть что-то нормальное для своих семей. Так, нормальным и вдохновляющим для нас было иметь рядом друзей, вместе смеяться и делиться впечатлениями. И в плохие, и в хорошие времена мы делили эту жизнь с четой Обама, и это сделало нас одной дружной смешанной семьей, которой я безгранично благодарна, в том числе за тот период нашей жизни, когда все вокруг стало рушиться.

Когда Бо в 2013 году поставили диагноз «глиобластома» – редкая и агрессивная форма рака мозга, – он не хотел, чтобы кто-то знал об этом, пока мы не будем более точно представлять себе, что нас ждет. Мы с Джо отнеслись к его желанию с уважением, как и Эшли с Хантером, и несколько месяцев о происходящем знали только ближайшие родственники и врачи. Но в конце концов, учитывая то, сколько времени мы стали проводить с Бо и его женой Холли, пришлось сообщить обо всем Бараку и Мишель. Они были единственными, кому мы сказали, и новость поразила их почти так же, как нас самих. Но они сохранили все в секрете. Когда появлялась такая возможность, они обнимали и поддерживали нас. И мы с Джо продолжали вести двойную жизнь, так, словно боль не сжигала нас изнутри каждую секунду.

Мы с Джо продолжали вести двойную жизнь, так, словно боль не сжигала нас изнутри каждую секунду.

В один из самых тяжких моментов нашей жизни дружба Барака и Мишель многое значила для нас. Они стали нашей семьей. И, произнося речь на похоронах Бо, президент Обама напомнил нам о силе этих уз:

«Я могу сказать, что Мишель и я, Саша и Малия – мы все стали частью клана Байденов. Мы его почетные члены. И здесь работает правило семьи Байденов. Мы всегда с вами и всегда будем с вами.

Слово Байдена».

Глава пятнадцатая

Разбита

Лучше всего вера видит во тьме.

Сёрен Кьеркегор

Я верила, что Бо выживет. В течение года я смотрела, как он борется с раком. Химиотерапия проходила тяжело. Ему делали одну операцию за другой. Он всегда был такой спортивный, такой сильный, но его мышцы за эти месяцы ослабели, а боль становилось выносить все труднее и труднее. Но, несмотря на все это, он не падал духом: «Все будет хорошо», – говорил он, лежа на больничной койке. И я надеялась.

В глубине души я была убеждена, что он сможет сделать невозможное. Да, шансы были один к ста. Но ведь Бо несокрушимый. Он особенный. Мне казалось, что если я буду верить достаточно сильно, если я буду молиться достаточно усердно, то в один прекрасный момент мы будем все вместе вспоминать эту битву. Это еще один вызов, с которым мы, семья, обязательно справимся. Я не сдавалась – мать не может сдаться.

Мне до сих пор нечего сказать о его смерти. Слова пусты. Ничто не может передать нашей утраты. Ничто не может описать тот ад, в котором мы очутились. На похоронах говорили Эшли и Хантер. Я преклоняюсь перед силой и стойкостью своих детей. Хантер был лучшим другом Бо и его путеводной звездой, и он вел нас в эти страшные месяцы, никогда не переставая поддерживать Бо, всегда находя для него слова ободрения. Когда Бо умер, Хантер потерял свою половину, я это знала. Но на похоронах он снова выступил за всех нас. В своей прекрасной речи он обратился ко мне и сказал: «Когда-то ты заново склеила все наши сердца… И я знаю, что ты сможешь сделать это снова». Я вряд ли заслужила такое высказывание, и помимо этого я не знаю, как воплотить его в жизнь. Я бы хотела знать, как склеить разбитое, семью, особенно когда я сама чувствую себя настолько надломленной, что не знаю, с чего начать.

После похорон мы поехали в Южную Каролину, где остановились в доме наших близких друзей на острове Киава. Мы дико устали за последние недели болезни Бо, и нам было нужно место для восстановления. В Уилмингтоне мы были окружены любовью, но там все напоминало нам о Бо. Там нам буквально не хватало воздуха. На всем лежала тень его смерти. Даже в окружении родственников и друзей каждый из нас был пленником своей скорби. Поэтому мы собрали детей и внуков и отправились на побережье, надеясь, что соленый морской воздух хоть как-то поможет.

Находясь там, мы следили за чудовищными событиями в епископальной церкви Матери Эмануэль[28]. Трагедия разыгралась в часе езды от нас, в Чарльстоне. Мы слушали душераздирающие новости о случившемся: о том, как группа по изучению Библии с любовью приняла убийцу в свои ряды; о том, что он провел целый час вместе с ними, молясь и обсуждая Писание; о героизме Тайванзы Сандерса, застреленного в возрасте двадцати шести лет, который пытался спасти свою двоюродную бабушку. Последний пост этого молодого человека в соцсетях гласил: «Жизнь не так важна, если не считать того влияния, которое она оказывает на другие жизни». Кровавая бойня была жуткой, и каждая новая деталь была чудовищнее предыдущей.

Я бы хотела знать, как склеить разбитое, семью, особенно когда я сама чувствую себя настолько надломленной, что не знаю, с чего начать.

И вот через двадцать дней после того, как президент Обама произнес надгробную речь на похоронах Бо, он отправился в Южную Каролину, чтобы произнести еще одну – для пастора церкви Матери Эмануэль Клемента Пинкни. И мы решили к нему присоединиться.

Клем, как называли его друзья, был на пять лет моложе Бо. В Южной Каролине он был представителем власти и сенатором штата. Он не проводил границы между своими призваниями: его работа была основана на вере, а вера проявлялась в работе. Пока мы шли к конференц-центру, где проводилась церемония, у меня в горле стоял ком. Мы заняли свои места, и на меня лавиной обрушилось пение церковного хора, как это было почти месяц назад в церкви Сент-Энтони в Делавэре на похоронах Бо. В словах госпела звучала надежда: «Она достигает высочайших вершин и глубочайших ущелий – кровь, которая дает мне силу». А еще в них была горькая радость: «Мать моя вознеслась к славе, и я хочу последовать за ней». Нас окружали члены общины, которая так трагически пострадала, но те, кто пришел почтить память пастора Пинкни, испытывали и чувство радости. Их коллективная вера не была подорвана, и мне так хотелось разделить ее с ними. Где же была моя вера?

Когда я росла, родители, самопровозглашенные агностики-реалисты никогда не водили нас с сестрами в церковь, но обе мои бабушки посещали храм каждое воскресенье: бабушка Джейкобс – баптистскую церковь, а Ма Годфри – пресвитерианскую. Джен, Бонни и я иногда увязывались за ними, и мне больше нравилась маленькая церковь Ма Годфри. Я любила ее темный неф и мерцающие витражи в окнах. Это была скромная капелла, но я ощущала историю ее деревянных скамей: жизней, которые здесь прошли, простых венчаний, печальных похорон и всех этих маленьких чудес, умещающихся между ними. Я любила слушать, как Ма поет гимны, как раздается ее сильный альт: «Взор его на каждом из нас, и я знаю, что он обращен на меня».

В старшей школе мы перестали еженедельно навещать бабушек, и, хотя я была рада проводить больше времени с друзьями, но стала скучать по службам с Ма. И вот во второй год в старшей школе я нашла церковь недалеко от нашего дома в Уиллоу-Гроув. С ее величественным гранитным экстерьером, колокольней и пронзающим небо шпилем, старинная пресвитерианская церковь Абингтона была ничуть не менее красива, чем церковь Ма. Но элегантный облик здания был вторичен по отношению к тем чувствам, которые я в нем испытывала. Сидя там при свете свечей, слушая гимны, принимая причастие, я становилась частью чего-то большего, чем я сама. А когда я молилась, то ощущала истинную связь с Богом. Молитва более, чем что-то другое, давала мне чувство покоя и была тем, к чему я могла прибегать на протяжении всей своей жизни.

Моя вера всегда была очень личной, я редко о ней говорила – и тогда, и сейчас. Но, когда в пресвитерианской церкви Абингтона предложили конфирмационные занятия, я решила посещать их и стать официальным членом церкви. В возрасте шестнадцати лет я прошла конфирмацию[29], причем, к моему удивлению, мама даже пришла на службу. И хотя я никогда их не агититировала, Джен и Бонни в подростковом возрасте последовали моему примеру. Мы все чувствовали потребность в духовном начале.

Когда Бо умер, Джо черпал силы в глубине своей католической веры. Это была очень важная часть его личности. Фраза Кьеркегора про веру, которая «лучше всего видит во тьме», словно была написана о его душе. Религия – его внутренний светильник, и этот свет его направляет, как бы темно ни было снаружи. Я знаю огромное количество родителей, которые нашли утешение в церкви после смерти детей. Наверное, их поддерживает обещание грядущего воссоединения с любимыми. Возможно, дело в успокаивающей мысли о том, что план нашей жизни составлен тем, кто знает неизмеримо больше, чем мы. Или это просто покой, который можно найти в Писании и в обряде: «Слово Твое – светильник ноге моей»[30].

Как писал Уолт Уитмен, «в некоторых людях столько света на один квадратный дюйм…». Бо в моей жизни сиял так ярко, что без него я блуждала во тьме. Я не могла выбраться из этой пустоты, не могла двигаться.

Одна из моих последних искренних молитв была молитвой отчаяния, когда Бо стал уходить от нас, и она осталась без ответа. С той поры слова не шли ко мне.

Одна из моих последних искренних молитв была молитвой отчаяния, когда Бо стал уходить от нас, и она осталась без ответа. С той поры слова не шли ко мне. Прекрасные витражные окна, которые я когда-то любила, теплые деревянные скамьи, бархатные подушечки для коленопреклонения – теперь я видела лишь холодный цветной свет, который больше не светил для Бо, его непрочитанный молитвенник, пустое место у стола причастия.

Я знала, что на похоронах пастора Пинкни будет нелегко, но все же решила пойти. Я думала о матери Тайванзы Сандерса, которая видела, как умирает ее сын, и мне было больно. Я спрашивала себя: «Что бы сделал Бо?» Ответ был прост: он бы пошел на похороны. Его сила была моим даром всю его жизнь, и я понимала, что должна постараться быть сильной ради остальных – насколько это было возможно. Я хотела быть такой матерью – и личностью, – какой он хотел бы меня видеть. И вот я думала о стальном стержне моей собственной матери, ее стойкости и пыталась быть похожей на нее.

Никто не знал, что президент Обама собирается спеть «Великую благодать» во время своего выступления. Это было потрясающе: неподдельные эмоции в его голосе, такая доброта и смирение от самого могущественного человека в мире. В тот момент нас всех объединяли благодать, любовь, неприятие зла. Это было почти невыносимо, мне казалось, что мое сердце разорвется.

В тот момент нас всех объединяли благодать, любовь, неприятие зла. Это было почти невыносимо, мне казалось, что мое сердце разорвется.

После поминальной церемонии мы с Джо и президент с первой леди встретились с семьями девятерых погибших в Чарльстоне: Синтии Херд, управляющей публичной библиотекой округа Чарльстон; Сьюзи Джексон, всеми любимой участницы хора; Этель Ланс, псаломщицы; ДеПейн Миддлтон-Доктор, женщины-пастора, помогавшей студентам Южно-Уэслианского университета; Тайванзы Сандерса, двадцатишестилетнего героя, внука Сьюзи; Дэниела Симмонса, пастора, служившего в баптистской церкви Сиона; Шаронды Коулмен, специалиста по расстройствам речи и коуча в средней школе Гуз-Крик; Майры Томпсон, преподавателя по изучению Библии; и, конечно, Клема.

Утрата этой группы людей, этой маленькой семьи, связанной общей верой, оставила пустоту не только в их домах или в церкви, но и во всем Чарльстоне. Казалось, их смерти и стоящее за ними зло могли поколебать любую веру.

Мы обнялись с родственниками погибших. Они тихими голосами стали рассказывать нам истории о жизни своих близких. Мы произносили слова, которые так часто говорили нам самим весь последний месяц: «Мне так жаль». Или: «Его жизнь изменила судьбы многих людей». Или: «Мы будем молиться за вашу семью». Это было тяжело, но в то же время приносило облегчение. Эти матери и отцы, сестры и братья понимали тяжесть нашей потери, как никто другой. Они знали, что стоит за каждой улыбкой, которую приходится выдавливать; за каждым взглядом, застывающим надолго; за каждым вздохом, который не удается сдержать. В этом смысле мы были одинаковы. И хотя мы пришли, чтобы утешить их, они сами брали и прижимали нас к своим разбитым сердцам со всей любовью, на какую были способны.

Мне казалось, что я заблудилась в темной пещере и встретила там еще одного исследователя подземного мира. Наша печаль была холодна и тиха. Никто из нас не знал, сможем ли мы когда-нибудь двигаться дальше и как нам вообще вернуться к нормальной жизни, как исцелить свои семьи. Но мы, по крайней мере, видели, что есть и другие люди, задающие себе те же вопросы и отчаянно ищущие в себе силы, чтобы выбраться назад, к свету.

Существует братство людей, затерянных в толпе, разбросанных по рабочим местам, магазинам и паркам. Это люди, которые потеряли сыновей и дочерей. Для непосвященных мы выглядим нормальными, средними, цельными. Но порой я могу узнать этих людей, словно по тайному рукопожатию, по печали в их глазах, по изгибу плеч, будто все еще чувствующих на себе объятия ребенка. Я встречаю их на выступлениях и публичных мероприятиях. Недавно я закончила делать маникюр в салоне, и вдруг ко мне подошла женщина и заплакала. Я все поняла еще до того, как она начала говорить. «Я мать погибшего солдата, – сказала она, – и я просто хочу показать вам фотографию своего сына». Она достала из сумочки потрепанный снимок. Поскольку женщина продолжала плакать, люди вокруг стали встревоженно спрашивать: «Что случилось? Все ли в порядке?» Но я не знала, как произнести это в маникюрном салоне: «Неужели не ясно? Наши сыновья умерли, и мы сломлены». И я просто обняла ее. Каждый год в мае, в годовщину смерти Бо, она находит способ передать мне весточку. Однажды она оставила записку мастеру по маникюру, а та передала мне. А недавно эта женщина пришла на мое выступление, чтобы поддержать меня. Между нами существует связь, которая не прервется никогда: два незнакомых человека, две матери с разбитыми сердцами.

Вступление в это братство не требует руководства, я не знаю, что посоветовать, какую мудрость преподнести его новым участникам. Моя подруга потеряла сына, пожарного, который погиб на службе. Он был молод, у него было двое детей, и его хоронили в гробу, завернутом в американский флаг. Я бы очень хотела ее как-то обнадежить или сказать, что все будет хорошо. Но я не была уверена, что это правда. Вместо этого я написала ей записку, где говорилось, что я думаю о ней и что она не одна. И это та правда, которую я могу сказать родителям, познавшим эту невыносимую боль: вы не одиноки.

После смерти Бо в Белый дом приходили сотни писем, открыток и записок для Джо и для меня. Джо спокойно читал их и смотрел фотографии. «Единственная наша надежда – в том, что мы сможем гордиться своими детьми, потому что они сделали мир лучше, – написал один мужчина. – Бо сделал это и даже больше. Мир это заметил». Я была так благодарна за поддержку, но сама не могла прочесть ни слова. Есть некое тонкое различие в том, как мы переносим скорбь. Джо любит вспоминать, что для людей значил Бо, а я не готова встретиться с воспоминаниями лицом к лицу. Я храню эти письма в сумке в своем шкафу: они слишком ценные, чтобы избавляться от них, но все же они остаются неоткрытыми. Возможно, так будет всегда. Каких-то вещей вы – точнее, я – просто не можете видеть.

Есть некое тонкое различие в том, как мы переносим скорбь. Джо любит вспоминать, что для людей значил Бо, а я не готова встретиться с воспоминаниями лицом к лицу.

Есть одна история, которую иногда называют притчей о длинных ложках. Никто не знает, к какой религии или философии ее отнести, потому что она всплывает в виде мифа во многих традициях. Детали меняются в зависимости от особенностей культуры: в истории появляются ложки, палочки, суп или рис. Но сама она всегда одна и та же.

Человек попросил Бога показать ему небеса и ад, и Бог представил ему две комнаты. В первой хилые люди сидели вокруг стола, в центре которого стоял огромный котел с аппетитно пахнущим супом. Каждый мог дотянуться до котла, но ложки у всех были такие длинные, что донести их до рта люди не могли. Каждый страдалец пытался съесть хоть кусочек. Все корчились от боли, безрезультатно черпая еду, но при этом оставались голодными. Разумеется, это был ад. Во второй комнате был такой же стол, такой же суп и такие же ужасно длинные ложки, но здесь едоки были сытые и счастливые, потому что каждый подносил свою ложку ко рту соседа и кормил его. В аду мы страдаем в одиночестве. На небесах мы питаем друг друга.

Я пишу это, осознавая две вещи: я не исцелилась, но я не одинока.

Последние три года меня спасала доброта моих родных, друзей и незнакомых людей. Я научилась опираться на них, когда у меня не получается держаться так прямо, как хотелось бы, чтобы подпитать мое страждущее сердце.

Теперь я знаю силу боли: она обнажает нас, она срывает маски и разрушает то, что, как нам казалось, удерживает нас вместе. Но я также знаю силу сопереживания – оно как воздух для утопающего. Я знаю, что жест, даже малозаметный, может стать актом милосердия: телефонный звонок, дружеская шутка, неожиданная записка. Когда вы опустошены, эти связи, эти моменты доброты являются единственным, что может наполнить вас заново. Это единственный язык, который понимает ваше сердце.

Моя семья разбита, но мы продолжаем держаться друг за друга изо всех сил. Мы связаны скорбью навсегда: друг с другом и с миром хрупких, уязвимых людей вокруг нас. Это урок, который я усвоила против своей воли: мы способны выживать.

Внуки просят Джо брать их в церковь, как обычно, когда мы находимся в Уилмингтоне, и они посещают службы вместе, но я остаюсь дома. У меня все еще слишком много вопросов без ответов. Там, где прежде я видела порядок, теперь я вижу хаос. Там, где когда-то я ощущала необъяснимый покой, теперь я ощущаю мертвую тишину. Я все еще не готова к проповедям или молитвам.

Прямо сейчас я получила письмо по электронной почте от моего пастора, Грега Джонса – он спрашивает, как у меня дела. Он понимает, почему меня нет в церкви, но тем не менее сожалеет об этом. Он часто говорит о своей надежде, что я найду новый духовный дом, а я продолжаю в этом сомневаться. Грег недавно написал мне после смерти друга семьи – невероятной женщины, которая училась в школе вместе с Хантером и Бо и много лет работала с нами. Она была всего на год моложе Бо и оставила любящего мужа с двумя сыновьями. Грег знал, что ее смерть стала для нас серьезным ударом.

«Одна из моих любимых цитат, – ответила я на его письмо с соболезнованиями, – “лучше всего вера видит во тьме”. Но иногда так трудно продолжать в это верить». Он согласился со мной, написав, что верить сложнее всего в периоды испытаний, но тем не менее именно большая потеря помогла ему увидеть Бога не как сущность, которая вознаграждает и наказывает, а как «Того, кто действует медленно и спокойно посредством любви, кто с нами в страдании, кто призывает нас жить в любви, кто склоняет нас работать сообща ради создания нового будущего». Он напомнил мне о смысле изречения Кьеркегора: когда все в мире идет по-нашему, то предназначение и божественную любовь в своей жизни увидеть легко. Но в темные времена, когда мы теряем надежду, когда мы ничего не можем сделать, мы и нуждаемся в Боге больше всего. В такие времена мы и должны отказаться от рассудочных объяснений и двигаться во тьме, веря, что обретем любовь и покой, в которых так нуждаемся.

…в темные времена, когда мы теряем надежду, когда мы ничего не можем сделать, мы и нуждаемся в Боге больше всего. В такие времена мы и должны отказаться от рассудочных объяснений и двигаться во тьме, веря, что обретем любовь и покой, в которых так нуждаемся.

Я вновь начинаю двигаться.

Я счастлива быть окруженной людьми, которые безгранично любят меня, – это моя семья. Я научилась отпускать свою потребность быть сильной, и с ними я могу оставаться уязвимой. В сущности, это единственный способ выжить. Я осознала, что груз этой жизни слишком тяжел, чтобы все время нести его в одиночку, что мы должны делать это вместе. И теперь я знаю, что мы это можем. Место Бо за нашим столом никогда никто не займет, и мы никогда не перестанем оплакивать его, но наши раненые сердца продолжают биться, любить, развиваться.

И однажды, надеюсь, я смогу воскресить свою веру. Я бы хотела вновь молиться так, как умела когда-то. Многие люди в моей жизни нуждаются в молитвах, и я чувствую, будто задолжала им. Ведь на небесах мы питаем друг друга.

Эпилог

Там, где пролился свет

В 2016 году, в понедельник перед Днем благодарения, я вышла из нашей машины после поездки по знакомым улицам с серо-голубыми, крытыми гонтом домами и очутилась перед коттеджем недалеко от Нантакет-Саунд. Внуки, все пятеро, высыпали из авто, смеясь и подшучивая друг над другом, и разбирали свои сумки. Джо отпер дверь дома, и я глубоко вдохнула холодный воздух Новой Англии, прежде чем войти.

Год назад семья сбежала в Рим. Нантакет был еще одним местом, напоминавшим нам обо всем, что мы потеряли, как будто это была фотография, на которой вырезали лицо Бо. Я знала, как тяжело будет сюда вернуться, но в этом году внуки настояли. Наш День благодарения – это и был Нантакет. Они соскучились по маленьким магазинчикам, по кафе-мороженому, по традиционному пятничному обеду. Они хотели увидеть, как зажгут рождественскую ель, и побродить по мощеным улочкам. Они хотели быть вместе, чтобы снова почувствовать, что все нормально.

И мы с Джо согласились.

В доме дети разбежались по своим комнатам и стали подключаться с телефонов к вай-фаю. Они вытащили все наши любимые игры: шашки, карты, «Монополию». Они легко вернулись к старым привычкам. Я смотрела, как играют Натали и маленький Хантер, и удивлялась, как уже миллион раз до этого, глядя на Бо и старшего Хантера, какими сильными могут быть малыши.

Прошедшей весной Натали, Эшли и я ехали домой в Делавэр в один из тех прекрасных дней, когда среднеатлантическая сырость еще не успевает все себе подчинить. Почти впервые за долгое время за рулем не было спецагента, и это было почти забытое чувство – снова находиться наедине со своей семьей. Вдруг по радио зазвучала Fight Song Рейчел Платтен, и Натали сказала: «Бабуля, сделай погромче!» И мы все втроем стали подпевать во весь голос, продолжая мчаться по дороге. Мимо проносились пробуждающиеся деревья с крошечными зелеными почками, устремленными к небу. Слушая, как Натали поет «Это моя боевая песнь/Песня, возвращающая меня к жизни», я вспоминала, как стойко она переживала службу Бо в армии, – та же сила духа чувствовалась в ней и теперь. «Будь храброй, Натали», – подумала я.

В доме на Нантакете мы разожгли огонь в камине, и Джо рассказывал истории из детства Бо, Ханта и Эшли. В четверг я, конечно же, накрыла стол, украсив его свежими цветами, тыквами и свечами. Мы расставили еду и обошли вокруг стола, говоря, за что мы благодарны. Потом наступило время любимого ритуала внуков: ежегодного чтения их рождественских желаний. «Xbox One X, бабуля. Новый», – поправляли меня.

Глядя, как дети веселятся при свете свечей, я вспоминала тот год, когда мы с Джо, Бо и Хантом впервые исследовали Нантакет. Именно здесь мы учились быть семьей: все запутанные линии рождений и смертей, браков и разводов, ран и исцеления, любви, любви и еще раз любви сходились в этом маленьком городе на краю света. Здесь мы создавали и сохраняли наши традиции. Здесь мы начали строить семью заново. А теперь то же самое делали наши внуки.

Мы движемся вперед, день за днем. Мы врачевали друг друга, день за днем. Я знаю, что никому не готова передать все эти обязанности: накрывать на стол, удивлять детей в День дурака, покупать цветы для Нейлии, устраивать обеды в дни рождения и беречь этих людей, которых я люблю больше, чем себя. Я никогда не поступлюсь возможностью лишний раз обнять их. Я хватаю внуков и держу их рядом, словно это мой последний шанс.

В пятницу после Дня благодарения Джо, готовый к новым испытаниям, встал рано, чтобы совершить «заплыв белых медведей» с Натали и Мейзи. После горячего душа для наших пловцов мы сидели у огня и завтракали. Потом мы поехали на Main Street, где, к нашему удивлению, в окнах многих магазинов красовались таблички: «Добро пожаловать к нам снова, Байдены!» Кто-то узнал, что мы приехали.

В тот вечер мы пожимали руки всему городу. Обратный отсчет на площади вел сам Санта: «Три, два, один…» – и гигантская ель в центре площади засверкала огнями, как созвездие. Запел хор, и мы все к нему присоединились: «Тихая ночь, святая ночь, всюду покой, всюду свет».

Я посмотрела на Джо и улыбнулась настоящей улыбкой. Вокруг нас порхали снежные хлопья, и я вспомнила слова Альбера Камю: «В разгар зимы я наконец понял, что во мне живет непобедимое лето».

После сорока лет вместе наше достояние – это стойкость и верность, доверие и надежда.

После сорока лет вместе наше достояние – это стойкость и верность, доверие и надежда. Да, и она тоже. Как мы можем потерять надежду, когда вокруг дети, вновь собирающие нас вместе, даже когда это последнее, чего нам хотелось бы? После всех пережитых потерь и ран, радостей и побед мы можем похвастаться именно этим – нашей семьей. Она – это хрупкие жизни, привязанные к нашим, узами крови и выбора, любовью и дружбой, трудностями и радостями.

Мы разбиты и изранены, но мы не одиноки. Мы вместе радуемся. Мы оберегаем друг друга. Мы идем рука об руку, преодолевая все повороты и изгибы судьбы, а когда мы не можем идти, то позволяем нести себя. Это дар, которым мы делимся: наша сила, наша уязвимость, наша вера друг в друга. Мы знаем, что не можем исцелить себя, но мы можем положиться друг на друга. Мы можем воодушевлять друг друга.

Это то, что делает нас семьей. Так на нас проливается свет.

Благодарности

Первоначально я стала писать книгу зарисовок обо всех тех потрясающих людях, с которыми мне довелось встретиться во время пребывания в составе администрации Обамы – Байдена. Эти личности и их истории оказали на меня и на мои взгляды столь глубокое влияние, что мне хотелось поделиться с каждым читателем радостью и удивлением, пережитыми за эти восемь лет. Я была так благодарна за этот опыт!

Однако мой издатель хотел чего-то большего – моей уникальной истории. Я думала об этом неделями, собирая эпизоды из своей жизни, которые сформировали меня. Спасибо вам, Боб Миллер, Уилл Швальбе и Сара Мерфи за то, что полюбили мою книгу так же сильно, как я. Вы двигали меня в верном направлении, когда я пыталась сбиться с пути. Сара, ты скрупулезно вычитывала мою рукопись и делала очень меткие замечания. Ты заслуживаешь особой благодарности. Спасибо также Кейт Хейес, Майклу Кентвеллу, Марлене Биттнер и Нэнси Трайпак за их работу над моей книгой.

Мишель и Барак Обама были прекрасными партнерами, и мы благодарны им за дружбу, основанную на любви и доверии. Мы с Мишель плотно сотрудничали с самого начала. Мне нравятся ее оптимизм и позитивный подход. Она обладает внутренней силой и чувством юмора, источает энергию и уверенность. Спасибо ее команде, которая так прекрасно дополнила мою. Каждая совместная поездка была приключением, возможностью послужить нашей стране, это было волшебно для всех нас. Мама Мишель, Мэриэн, наша с Джо общая любимица. Во многих отношениях она напоминала наших мам, и мы не видели от нее ничего, кроме доброты и любви. Всегда рады встрече с ней.

Я должна поблагодарить «команду Джилл», как себя называют мои сотрудники. Это множество женщин и мужчин, которые работали в Белом доме круглые сутки: Кэти Рассел, Энтони Бернал, Мэг Кемпбелл, Кортни О´Доннелл, Карлос Элизондо, Кирстен Уайт, Дебби Кларк Баузерман, Бетси Месси Уолкер, Эми Лейтинен, Энни Томазини, Эшли Уильямс, Мелани Фондер Кайе, Паола Рамос, Шейла Никс, Сара Бейкер, Хьюстон Джонсон, Джули Мейсон, Хейли Мидвин, Ричард Раффнер, Майкл Стеннис, Келлен Сьюбер, Джеймс Глисон, Джейми Лоуренс, Назим Родригес, Тереза Джонс, Анн Малдун. И сейчас: Мейла Адига, Джина Ли, Джордан Монтойя, Рори Бросиус, Лиза Бут и Эмбер МакДональд.

Что касается всех сотрудников Секретной службы США, то мне трудно выразить благодарность за то, что они сделали для меня и моей семьи. День за днем, с неизменным профессионализмом и добросовестностью, они оберегали нас в самые непростые времена. Вы и ваши семьи навсегда в моем сердце.

Я бы хотела поблагодарить Крейга Геринга, Молли Глик, Дэвида Ларабелла и Кет Чайлдс из CAA[31], которые были моими постоянными консультантами и открыли для меня мир авторов и издателей. Они давали мне мудрые советы и рекомендации.

Спасибо Лизе Дики, которая долгими часами слушала мои истории. Она мастерски оформила канву для всех моих сюжетов, оценив их с нужной точки зрения. Лиза – мастер своего дела. Мы с ней стали друзьями, за что я тоже признательна.

Мои благодарности художникам, поэтам и писателям, которые позволили мне использовать свои слова, чтобы подчеркнуть идею, мысль или эмоцию. Будучи профессором английского языка, я ценю способность слов трогать душу. Спасибо Эмбер МакДональд, моему спичрайтеру, – она привнесла элементы красоты и поэзии в мой текст. Ее мастерство штриха и уникальная способность ставить себя на мое место сообщили моей книге новое бесценное измерение. Она – настоящий подарок судьбы для меня.

Особая признательность Энтони Берналу, который провел множество часов, праздников и уик-эндов, побуждая меня к написанию книги. Он внимательно прочитывал каждое слово, каждое предложение, обеспечивая новое видение и направление. Его роль в процессе трудно переоценить. Энтони сумел побудить меня написать правду – мою историю – и делал это с неизменным терпением. Он знает, как сильно я люблю и уважаю его.

Спасибо маме и папе, Бонни и Дональду Джейкобс, которые были для меня примером и основанием, на котором я построила свою собственную семью. Они показывали мне важность безусловной любви множеством способов. В моменты конфликтов и смятения мне хотелось слышать их голоса, советующие, как поступить, как выйти из ситуации. Я продолжаю слышать эти голоса даже после смерти родителей. Моя семья – и моя книга – отражают их любовь и преданность друг другу, мне и моим сестрам: Джен, Бонни, Ким и Келли.

А ты, Джо, самый большой подарок в моей жизни, кроме наших детей. Ты всегда верил в меня, и поэтому я сама в себя верила. Ты никогда не колебался в одобрении и поддержке. Когда мы поженились, ты сказал, что моя жизнь никогда не изменится, но на самом деле не изменилась лишь твоя любовь. Я знаю, что любима.

Сноски

1

Надпись на постере отсылает к афише боксерского поединка между Мохаммедом Али и Джо Фрейзером в Маниле в 1976 году, который назвали Thrilla in Manila («Триллер в Маниле»). – Примеч. пер.

2

Обыгрывается название города Nantucket. Nana – «бабуля» (англ.). – Примеч. ред.

3

G. I. Bill – закон, который определял льготы для вернувшихся с фронтов Второй мировой войны. – Примеч. пер.

4

Rexall Drugstore – аптека и магазин деда Джилл Байден, Па Годфри. – Примеч. ред.

5

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор, изображавший в том числе повседневную жизнь американской глубинки. – Примеч. пер.

6

Leave it to Beaver – ситком о жизни обычной американской семьи и приключениях младшего сына, мальчика по прозвищу Бивер (Бобер). – Примеч. пер.

7

Около 70 литров, бушель – мера объема в США, равная примерно 35 литрам. – Примеч. ред.

8

Сеть ресторанов быстрого питания, известная своим мягким мороженым. – Примеч. пер.

9

Строки из одноименной песни Rolling Stones: «Ты не всегда получаешь то, что хочешь. Но, если ты пытаешься, то порой просто получаешь то, что тебе нужно». – Примеч. пер.

10

WPA (Works Progress Administration) – Управление промышленно-строительными работами, было создано по инициативе Ф. Рузвельта и существовало с 1935 по 1943 год. Основной целью работы WPA было трудоустройство миллионов безработных, появившихся в стране в период Великой депрессии. – Примеч. пер.

11

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник, представитель жанровой живописи, наиболее известный своими картинами, изображающими повседневную жизнь. – Примеч. пер.

12

Буквальный перевод – «дикие навсегда». Выражение отсылает к поправке к Конституции 1894 года, обеспечивающей сохранение природных территорий в первозданном виде. – Примеч. пер.

13

Напиток из взбитых яиц с сахаром и ромом. – Примеч. пер.

14

Happy Days – американский комедийный телесериал, выходивший с 1974 по 1984 год. – Примеч. пер.

15

«Долина кукол» (Valley of the Dolls) – фильм о судьбе трех молодых девушек, которые пытаются строить карьеру, проходя при этом через все виды пагубных пристрастий. – Примеч. пер.

16

Два килограмма девятьсот пятьдесят граммов. – Примеч. ред.

17

Рут Гинзбург – выдающийся американский юрист, судья Верховного суда США. – Примеч. ред.

18

Судебный процесс, закончившийся решением Верховного суда США в 1954 году, признавшего противоречащим Конституции раздельное обучение чернокожих и белых школьников. – Примеч. пер.

19

Некоммерческая организация, занимающаяся информированием женщин о важности ранней диагностики рака груди. – Примеч. пер.

20

4,5 кг. – Примеч. ред.

21

Персонаж популярнейшего американского сериала «Я люблю Люси» (1951–1957), в котором героиня-домохозяйка постоянно оказывается в невероятных комических обстоятельствах. – Примеч. пер.

22

Советники и стратеги предвыборной кампании Барака Обамы. – Примеч. пер.

23

Американский политик-демократ, впоследствии один из трех старших советников президента Обамы. – Примеч. ред.

24

Энтони Бурден – выдающийся американский шеф-повар, писатель, телеведущий. – Примеч. ред.

25

В США празднуется День независимости. – Примеч. ред.

26

Процесс приобретения гражданства, прав граждан определенного государства. – Примеч. ред.

27

Joining Forces. – Примеч. пер.

28

Вечером 17 июня 2015 года во время сессии Африканской методистской епископальной церкви Матери Эмануэль стрелок, опознанный как Диланн Руф, открыл огонь по прихожанам, убив пастора и еще восемь человек. – Примеч. ред.

29

В протестантской церкви символ достижения молодыми людьми 14–16 лет церковного совершеннолетия и сознательное выражение ими веры в Иисуса Христа, а также включение их в состав религиозного сообщества. – Примеч. ред.

30

Псалтырь, 118:105. Полностью: «Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей». – Примеч. пер.

31

Creative Artists Agency – американское агентство талантов, работает с деятелями искусства и спортсменами. – Примеч. пер.

Content

Джилл Байден
Там, где свет. История первой леди США

Пролог

Глава первая Семейные узы

Глава вторая Нарушая границы

Глава третья Конец детства

Глава четвертая Настоящий джентльмен

Глава пятая Если приходится просить

Глава шестая Пять предложений

Глава седьмая Мы не говорим «приемный»

Глава восьмая Это ваш ребенок

Глава девятая Обретая свой голос

Глава десятая Стать дочерью

Глава одиннадцатая Маленькие радости

Глава двенадцатая Решаем вместе

Глава тринадцатая Все больше мест за нашим столом

Глава четырнадцатая Когда друзья становятся семьей

Глава пятнадцатая Разбита

Эпилог Там, где пролился свет

Благодарности

Сноски