Джудит Фландерс

Всему свое место: Необыкновенная история алфавитного порядка

Переводчик Тамара Казакова

Научный редактор Михаил Сергеев

Редактор Анастасия Махова

Издатель П. Подкосова

Руководитель проекта А. Шувалова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры О. Петрова, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Ларионов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фоторедактор П. Марьин

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Judith Flanders, 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

* * *

Памяти моей бабушки Дорис К. Моррисон.

Она любила навести порядок!

Наиболее важные для нас аспекты вещей скрыты из-за своей простоты и повседневности. …То, чего мы (до поры) не замечаем, будучи увидено однажды, оказывается самым захватывающим и сильным[1].

ЛЮДВИГ ВИТГЕНШТЕЙН.

Философские исследования (1953)

Предисловие

С древнейших времен письменность считалась даром богов: в Древнем Египте она была дарована человечеству Тотом, богом мудрости и знаний; в Вавилоне – Ану, богом судьбы; в Шумере ее передал людям Набу, «писец богов». Греки считали, что письменность принес человечеству Гермес, посланник богов; согласно другим источникам, ее подарил музам Зевс. В скандинавском мифе – это дар Одина; в Индии слоноголовый бог Ганеша использовал один из своих бивней в качестве пера; в мифологии индейцев майя творец мира Ицамна вначале дал имена созданным вещам, а потом наделил людей способностью записывать эти имена. Иудеи учили, что Бог передал людям искусство письма через своего посредника Моисея; в Коране Аллах – тот, кто «научил человека писать пером». Созданная в XV в. корейская письменность хангыль возникла через «небесное откровение, явленное разуму мудрого царя»[2].

Похоже, вопрос о том, как появилась письменность, является ровесником самой письменности. Вот почему умение писать, позволяющее нам читать, собирать информацию и передавать ее, кажется настолько очевидным, что мы едва ли сознаем всю значимость этой способности. Однако с чтением, письмом и тем, как мы этим пользуемся, все обстоит не так просто. Как мы увидим далее, в мире существует два основных типа письменности: алфавитное и слоговое письмо и письмо идеографическое. Насколько мы можем судить, алфавиту изначально придавали определенный порядок. Причина этого не установлена, хотя возможно, и даже вероятно, все дело в облегчении запоминания. Неалфавитные системы письма упорядочивались различными способами: по звучанию, по значению, по структуре или форме знака.

У читающих и пишущих на алфавитном языке, например на английском, не вызовет сомнений мое предположение, что элементы письменности должны быть определенным образом упорядочены. Принимается как должное, что наши системы письменности изначально использовались для сохранения мыслей; что впоследствии были изобретены способы, позволяющие возвращаться к этим мыслям, собственным или чужим. Ведь письменность является мощным инструментом, не только позволяющим персоне А уведомлять персону Б о том, что произошло или произойдет, или передавать и получать иную информацию, но и позволяющим персоне Б получить информацию об этих событиях столетия спустя после смерти А.

Сила письмeнности заключается в том, что она позволяет преодолеть время, а также в том, что создает искусственную память, или хранилище знаний, – память, находящуюся на материальных носителях, будь то глиняные таблички, стены, камень, бронза, папирус, пергамент или бумага. Именно так она и использовалась веками. Слова записывались и сохранялись. Как легко догадаться по характеру тех записей, что дошли до нас, предполагалось, что к ним будут обращаться впоследствии. Но каким образом мы освоили это искусство (или науку) «поиска записей»? Как мы научились находить то, что нам нужно и когда нам это нужно, в массе написанных слов, которые ежедневно окружают нас на протяжении тысячелетий?

Сегодня трудно представить, что невозможно что-то найти, то есть не знать, как пользоваться указателем, словарем или телефонной книгой. Еще труднее вообразить мир, в котором нет ни указателей, ни словарей, ни телефонных книг. Упорядочение и классификация, а затем обращение к материалу, организованному с помощью различных справочных инструментов, стали настолько неотъемлемой частью современного западного склада ума, что их значимость практически неизмерима и в то же время парадоксально незаметна. Ибо мы ежедневно, даже ежечасно обращаемся к классификации – и не только при помощи записей. Каждый день мы используем десятки устройств, даже не задумываясь о том, что они были специально разработаны, чтобы мы могли быстро и без усилий находить нужное.

Например, в бумажнике есть кармашек для монет, более длинные отделения для купюр, короткие – для кредитных карт; в сумках есть петли для мобильных телефонов, карманы на молнии для ключей, вкладыши для проездных билетов. Однако их использование зависит от личного выбора: я могу положить свой телефон в карман, который кто-то другой использует для кошелька, и наоборот. Другие объекты должны быть упорядочены таким образом, чтобы их расположение было понятным широкой аудитории. В газетах статьи, освещающие внутренние события, отделены от международных новостей, статьи о спорте – от художественных обзоров или передовиц. Это сделано не для облегчения жизни газетчиков (один журналист может писать статьи на разные темы), но в помощь читателю. В свою очередь, размещение витрин в супермаркетах частично обусловлено технологическими ограничениями: до недавнего времени все охлажденные и замороженные продукты почти всегда размещались вдоль стен магазинов, где холодильные шкафы можно было подключить к электрическим розеткам; но в остальном для сортировки продуктов используются общие категории: мясо, рыба, свежие фрукты и овощи. Аналогичным образом мебельные магазины, такие как IKEA, сортируют свои товары по комнатам – здесь мебель для спальни, там предметы для кухни.

Эти способы настолько очевидны для нас, что мы едва ли рассматриваем их как систематизацию, тем не менее именно это они собой и представляют. Они позволяют людям, которые ищут информацию или материальные объекты, найти то, что им нужно. Однако все эти способы опираются на некоторые, пусть даже ограниченные, предварительные знания человека, выполняющего поиск. Читатель должен знать, что статья об Открытом чемпионате Франции по теннису (French Open) при классификации будет отнесена скорее к определенному виду спорта, а не к стране и будет помещена в газете в разделе «Спорт», а не среди международных новостей. Точно так же покупатели супермаркета будут искать помидоры в овощной секции, хотя формально это фрукт; и укроп, если он сухой, будет находиться в разделе специй, а если свежий, то в овощах.

Сходным образом почти все системы сортировки требуют от пользователей обладания некоторым объемом знаний. С нашей современной точки зрения, печатные списки и алфавитный порядок, по сути, синонимичны: мы предполагаем, что алфавитный порядок является (и всегда был) для человечества стандартным методом сортировки, позволяющим найти бóльшую часть информации, содержащейся в письменных источниках. Но оказывается, что это совершенно не так. На протяжении веков предпочтение отдавалось целому ряду других способов сортировки – географическому, хронологическому, иерархическому, категориальному. Порой в расположении материала трудно найти какой-то определенный принцип: сам порядок вещей представляется настолько существенным, что его просто запоминают. Какой был смысл для средневекового священнослужителя располагать книги Библии в алфавитном порядке? Для него было очевидно, что Бытие предшествует Исходу, так же как для нас очевидно, что понедельник идет перед вторником, а сентябрь – перед октябрем. Однако если вы попросите кого-то назвать или записать дни недели или названия месяцев в алфавитном порядке, то, скорее всего, последует продолжительная пауза. Это на удивление трудно сделать, потому что дни и месяцы следуют друг за другом в «естественном» порядке, и это не алфавитный порядок[3].

Другие типы категоризации и классификации, которые были естественными для прошлых поколений, сегодня кажутся такими же странными, как, например, попытка поместить август в начало списка месяцев на том основании, что он начинается с буквы A. Однако в мире, более стратифицированном, чем наш, иерархическое расположение когда-то представлялось вполне очевидным. В «Книге Судного дня» (поземельной переписи Англии и некоторых частей Уэльса, составленной по приказу Вильгельма Завоевателя в 1086 г.) была приведена оценка стоимости 13 418 владений, которые сперва были расположены в зависимости от их статуса, затем по географическому принципу, затем опять согласно статусу и, наконец, по уровню богатства. Вначале шел король, затем – по регионам – высшее духовенство, могущественные бароны и, наконец, самые обычные земледельцы.

Разумеется, чтобы информация «Книги Судного дня» оставалась доступной для последующих поколений читателей, они должны были знать регионы Англии и Уэльса и иерархический порядок титулования. Ибо за все тысячелетия существования письменности сложилась только одна важнейшая система классификации, которая не требовала никаких предварительных знаний для поиска: расположение по алфавиту. Единственное, что следует выучить для использования алфавитного порядка, – это список из приблизительно (в зависимости от языка) двух дюжин знаков, имеющих установленную последовательность. Не обязательно знать, на каком континенте находится город, чтобы отыскать его в атласе, или знать, кто стоит выше в церковной иерархии – епископ или кардинал, чтобы обнаружить их имена в списке участников духовного собора. Не нужно знать, предшествовала ли Гражданская война в Англии Гражданской войне в США, чтобы найти сведения о ней в справочнике «Войны в истории»; и, разумеется, не нужно знать, является ли помидор овощем или фруктом, чтобы отыскать его в каталоге семян.

Алфавитный порядок в этом отношении совершенно нейтрален. Человек, имя которого начинается с буквы А, находится в начале списка не потому, что он крупный землевладелец, или что у него больше денег, или что он родился раньше всех из этого списка, а просто по прихотливой случайности алфавита. Отсутствие у букв значения или заранее определенной ценности делает алфавитный порядок инструментом сортировки, который не навязывает пользователям ни убеждения его создателей, ни даже образ мира, в котором он был создан. В 1584 г. составитель первой французской библиографии в посвящении, адресованном королю, извинялся за использование алфавитного порядка и признавал, что его выбор искажает иерархию, позволяя менее значимым людям появляться в списке перед более значимыми, детям – перед родителями, подданным – перед правителями. «Конечно, – писал он, – я чувствовал нечто неподобающее в соблюдении алфавитного порядка, то есть порядка A, B, C», но тем не менее настаивал на этой системе – не для того, как можно предположить сегодня, чтобы было легче найти соответствующие статьи, но для того, чтобы «избежать всякой клеветы и оставаться в дружеских отношениях со всеми»; иными словами, не нарушить, пусть и неосознанно, иерархию, поставив менее значительного человека впереди более великого[4]. Следовательно, в 1584 г. алфавитный порядок все еще оставался запасным вариантом, позволявшим избежать в публикации бестактности по отношению к общественному порядку.

Двести лет спустя, в конце XVIII в., в университетах Гарварда и Йеля колледжи по-прежнему использовали иерархию и статус в качестве основного критерия для сортировки учащихся, причем списки зачисленных составлялись по принципу состоятельности и социального положения семей учеников, а затем внутри этих разрядов выделялись те, чьи отцы учились в том же колледже. Личная успеваемость студентов обусловливала их повышение или понижение в списке класса в течение года, но на официальных мероприятиях порядок следования имен определялся с учетом социального статуса, согласно которому ученики входили в аудиторию и рассаживались по местам[5]. Сегодня невозможно представить себе расположение учащихся в зависимости от финансового состояния их родителей, расы или пола, цвета волос или их возможной популярности среди одноклассников (по крайней мере, это не афишируется). В нашу демократическую эпоху мы не сортируем учеников даже по успеваемости, хотя в прежние времена обычным был принцип «отличники сидят в первых рядах».

Главное преимущество алфавитного порядка, на наш взгляд, состоит в том, что он вообще ничего не сообщает о предмете классификации: «Алфавит помогает в поиске [или организации] вещей, но не в их понимании. Он не может сказать вам, почему кит имеет больше общего со слоном, чем с акулой»[6]. Алфавит нейтрален по отношению к значимости вещей и просто направляет пользователей к источнику, из которого они могут узнать об их значении или ценности.

И все же, если рассматривать алфавитный порядок с такой точки зрения, он выглядит удивительно бесполезным. Его главное свойство – нейтральность – предполагает, что он лишен собственного смысла, и именно поэтому он редко применяется в качестве исходного принципа. Телефонные книги, которые на первый взгляд кажутся полностью алфавитными, используют как минимум два фильтра предварительной сортировки: сначала по стране, затем по региону или городу (оба географические), затем по принадлежности к определенному типу, жилому или деловому (профессиональному) и только после этого доходят до алфавитного. Школы, которые используют алфавитный порядок для записи учеников в журналах, сначала делят детей по классам (возрасту), а уже затем – по алфавиту. Книжные магазины и библиотеки тоже редко (или вообще никогда) полагаются исключительно на алфавитную систему организации. Моя фамилия начинается с Ф, как и у Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Это совпадение ничего не скажет читателям о наших книгах, если они увидят их рядом. Вот почему практически во всех книжных магазинах «Фландерс» и «Фицджеральд» оказываются в разных отделах: «Фицджеральд» – в художественной литературе, «Фландерс» – в научно-популярной литературе (первый уровень сортировки). Затем «Фландерс» помещается в раздел «История», а «Фицджеральд», вероятно, в художественную литературу XX в. (второй уровень); затем их следует искать, соответственно, в разделе «История Европы» и среди авторов (третий уровень), и только внутри этих секций книги будут расположены по алфавиту имен авторов – Фа, Фе, Фи, Фл…

Конечно, в домашнем книжном шкафу ничто не препятствует Фицджеральду и Фландерс оказаться рядом, если их владельцы решили использовать алфавитный порядок в качестве основной системы сортировки. Если классификация предназначена для узкого круга или вообще для одного человека, могут использоваться и более специфические или индивидуально значимые системы, основанные на знаниях, которыми обладают пользователи: например, рядом ставятся все книги в желтом переплете; книги, доставшиеся от родителей; или расстановка производится в географическом или хронологическом порядке, по месту или дате покупки.

Новеллист и эссеист Хорхе Луис Борхес весьма образно и выразительно напомнил, что в действительности все способы сортировки по своей природе расплывчаты: мир хаотичен, следовательно, и способы рационализации и классификации для его описания тоже должны быть хаотичны. «Очевидно, – писал он, – не существует классификации Вселенной, которая не была бы произвольной и гипотетической… невозможность проникновения в божественный замысел устройства Вселенной не может отвратить нас от конструирования собственных моделей, даже если мы осознаем всю их условность». Он издевается над натурфилософом XVII в., который пытался посредством категоризации и классификации создать искусственный всеобщий язык, подчеркивая присущие ему «двусмысленность, избыточность и недостаточность» и утверждая, что они напомнили ему о некой китайской энциклопедии (возможно, воображаемой и изобретенной самим Борхесом), которая классифицировала всех животных, разделяя их на следующие группы: «(а) принадлежащие Императору, (б) бальзамированные, (в) дрессированные, (г) поросята, (д) русалки, (е) сказочные звери, (ж) бродячие собаки, (з) включенные в эту классификацию, (и) трясущиеся, как сумасшедшие, (к) неисчислимые, (л) нарисованные тончайшей кистью из верблюжьего волоса, (м) прочие, (н) только что разбившие вазу для цветов, (о) похожие издали на мух»[7].

Классификация и инструменты сортировки, которые человек для нее создал, могут быть не столь причудливыми и запоминающимися, как вымышленная китайская энциклопедия Борхеса, но путь, пройденный от появления алфавита около 2000 г. до н. э. к постепенному становлению алфавитного порядка в качестве способа сортировки примерно три тысячи лет спустя, в XIII в. н. э., не менее богат сюрпризами и чудесами[8]. Ведь этот порядок в конечном счете близок магии – в самом деле, волшебное заклинание «абракадабра», использовавшееся с античных времен, представляет собой слово, составленное из первых четырех букв латинского алфавита[9]. Этот волшебный инструмент, алфавит, наделяет способностью упорядочивать многовековую историю идей, знаний, литературы и научных открытий. Сортировка и классификация позволяют нам находить нужную информацию, а затем распространять ее. Без упорядочения все накопленные человечеством знания покоились бы в бесчисленных стопках книг – ненайденные, непрочитанные и неизвестные.

Несмотря на это, существование алфавитного порядка на протяжении большей части его истории оставалось практически незаметным. Его изобретали и объясняли, изобретали заново и снова объясняли. Но, едва устоявшись, он быстро отошел на второй план, стал настолько привычным, что его существование просто перестали замечать. Изучая развитие алфавита, историк сетовал на то, что этот предмет недостаточно исследован: он сокрушался, что нет ни академической дисциплины под названием «История письменности», ни музея, ни даже раздела музея, посвященного ей. Эта область исследований была поделена между (перечислим в алфавитном порядке) антропологией, археологией, ассириологией, египтологией, мезоамериканистикой, палеографией, синологией, филологией и этнологией[10]. (Отметим, что с тех пор, как это было написано, успешно развивалось научное собрание Музея письменности, находящегося под руководством Лондонского университета.) Но хотя бы какие-то научные дисциплины ею занимаются! Историки Европы раннего Нового времени приступили к изучению практик архивирования и упорядочения информации, возникших в эпоху Ренессанса, однако для написания большей части истории классификации нам приходилось читать между строк и двигаться в обратном направлении: от конечных результатов – моделей классификации, дошедших до наших дней, – к предположениям относительно намерений их создателей.

Возможно, классификация в целом и алфавитный порядок в частности оставались вне поля зрения под влиянием другого устойчивого представления, связанного с чтением: мы подразумеваем, что основным объектом чтения является нарратив, или повествование. Будь то роман о жизни в Сибири, история Римской империи или правительственный доклад о последствиях урагана, наше представление о чтении предполагает, что нам рассказывают какую-то историю, где события происходят в определенной последовательности, одно за другим, и у них есть смысл – или, если нет, смысл заключается в том, что они не имеют смысла. Ожидается, что читатели начнут с первых строк эссе, газетной статьи или книги, затем продолжат до конца, и на этом процесс чтения завершится. Однако существует множество других типов чтения, которыми мы пользуемся ежедневно: мы пробегаем текст по диагонали, пока не найдем что-то, что привлечет наше внимание; мы просматриваем текст в поисках конкретного места или необходимой информации; исследуя текст, мы вникаем в него, но прерываем чтение, чтобы посмотреть сноски, осмыслить авторское отступление, проверить источник в другой книге или найти определение или объяснение в справочниках; наконец, мы возвращаемся к знакомому тексту, чтобы вновь встретиться с чем-то, что мы уже знаем[11].

Однако даже перечисленные виды чтения составляют лишь крошечный процент в читательской практике большинства людей. Кроме этого, мы читаем карты и маршруты навигаторов; читаем шапки фирменных бланков; читаем рекламные тексты в каталогах туристического снаряжения; читаем расписание поездов или автобусов; читаем дорожные знаки на автострадах и знаки парковок; читаем информацию о часах работы магазинов, а также вывески с их названиями, чтобы отличить их от магазинов по соседству; читаем инструкции на упаковках лекарств и инструкции о том, как включить программу самоочистки духового шкафа; мы читаем меню и наш список деловых встреч на каждый день. И конечно, для получения информации мы просматриваем множество перечней, составленных по алфавиту: адресные книги, телефонные книги и списки контактов, указатели к книгам или картам или списки людей с фамилией Браун в «Википедии». Иными словами, большая часть нашей читательской практики связана не столько с повествованием, сколько с извлечением определенной информации, которую часто можно найти путем поиска в алфавитных перечнях[12]. Но об этой форме чтения никогда не пишут в книгах и журналах, ее не изучают в университетах. Зачастую ее даже и не считают чтением. И все же дома, в школе и на работе мы делаем заметки, которые приобретают форму перечней покупок, отчетов, статей, писем, финансовых смет или других рабочих документов; мы составляем списки – для наших страховых компаний, для адресной книги, для инвентаризации имущества или библиотеки, для офисной картотеки.

В книге «Всему свое место» я делаю попытку взглянуть на историю упорядочения и классификации, на обстоятельства их возникновения и особенно на роль алфавита в этом процессе. Добрая часть нашей жизни уходит на создание архивов документов, а затем на разработку способов поиска этих документов. Само слово «архив» происходит от греческого слова arkheion, которым называлась резиденция властей, место, где хранились не только правительственные документы, но также документы частных лиц, отданные ими на хранение. И по этой причине, как заметил один из первых составителей алфавитных списков Исидор Севильский (см. главу 2), «сундук» (arca), «архив» (archivum), а также «тайнoe знание» (arcanum) представляют собой одно понятие[13]. Архив (помещение) и архив (документы, которые в нем хранятся) являются одновременно и вместилищем, и содержимым, в то время как сортировка – в алфавитном порядке или согласно любой другой системе – является инструментом, который нужен нам, чтобы ориентироваться в них, своего рода картой, которая проведет нас через загадочный и тайный бумажный мир. Сундуки, использовавшиеся для хранения бумаг на протяжении большей части истории, имели форму ковчега, которая возвращает нас к Библии, Ковчегу Завета и Ноеву ковчегу – хранилищам Слова Божьего, человечества и царства животных. Ковчеги – это обыкновенные деревянные ящики для книг и документов, и тем не менее они символизируют мудрость веков, Божий завет человечеству[14].

Билл Гейтс назвал разработку транзистора в 1947 г. «ключевым переходным событием в наступлении информационного века». Другими ключевыми моментами, согласно историкам, стали изобретение письма, двойной записи (в бухгалтерии), книгопечатания, телеграфа и компьютера. В этом перечне примечательно то, что все названные изобретения создавали не новые знания, а новые пути, открывающие доступ к знаниям. Не машины (телеграф, печатный станок, даже компьютер) произвели революцию в мире, но процессы, на фоне которых возникли изобретения: они стали своего рода программным обеспечением для устройства печатных станков, телеграфа или компьютера. Чтобы новые типы программного обеспечения могли выполнять свою функцию, понадобились системы организации данных и особенно алфавит (азбука, появившаяся тысячелетиями раньше), которые открыли им путь в мир нового информационного порядка. Перед вами история о том, как это все произошло.

1

Античность

от ранней до классической

У многих языков древнейшая форма «письменности» отличалась от той, которая привычна нам сегодня. В ней не использовался набор символов, которые мы называем буквами: эти символы обозначают звуки, а их комбинации составляют слова. Вместо этого древнейшее письмо состояло из картинок, нарисованных на скале, которые, по-видимому, использовались для религиозных обрядов, а не для передачи абстрактных мыслей или обозначения конкретных вещей. Впоследствии появились пиктограммы, в которых стандартные общепринятые изображения использовались для представления определенных объектов. Пиктограммы появились независимо по всему миру, от Ближнего Востока до Австралии и во многих частях Америки. За ними последовало идеографическое письмо, где пиктограммы стали обозначать уже не предметы, а идеи, связанные с этими предметами: окружность могла символизировать солнце или свет, сияние или день. Этот вид письма также обнаружен по всему миру, от Китая до Северной и Центральной Америки, Африки, Австралии и Сибири[15].

Первая в мире сложная система письма, шумерская клинопись, развивалась по этому пути и около 3500 г. до н. э. перешла от пиктографических символов к идеографическим, от обозначения предметов к обозначению абстрактных понятий. Шумерская клинопись представляла собой линейную письменность, знаки которой обычно собирались в столбцы, читавшиеся сверху вниз и слева направо. Этот порядок также представлял собой абстракцию: миру не свойственна линейность, и в реальной жизни объекты не располагаются сами по себе по горизонтали или по вертикали. Древние наскальные рисунки, которые, как считается, были созданы в ритуальных целях, вероятно, приобретали определенную форму и расположение в зависимости от места их изображения на стене пещеры или от желания самих живописцев, которые могли придать им символический, художественный или даже случайный порядок. Тем не менее практически в каждой новой форме письменности, появившейся после клинописи, использовались ряды знаков, имевшие определенное начало и конец[16]. Это требование стало настолько универсальным, что всякое отклонение от него было весьма примечательно и обычно служило для конкретной цели, как, например, «круговые» подписи в жалобах в высшие органы власти, когда заявители подписывались по кругу, чтобы нельзя было установить зачинщика.

Затем шумерская письменность совершила еще один концептуальный скачок, создав способ обозначения грамматических частей речи с помощью уже существующих символов для слов, совпадающих по звучанию с соответствующими грамматическими элементами. Такую систему звукообозначения легче объяснить англоговорящим людям, которые знакомы с ее использованием в ребусе, традиционной игре-головоломке. Например, в ребусе изображение глаза (eye) может представлять слово I (я), изображение овцы (ewe) – слово you (ты) (см. рис. далее).

Круговая подпись под петицией о праве гугенотов на поселение в Новом Свете (1621). Петиция размещена в центре и читается сверху вниз и слева направо, в то время как подписи расположены нестандартно, чтобы скрыть имена авторов[17]

Шумерская письменность стала бюрократическим инструментом в период быстрой урбанизации, когда влиятельный высший класс контролировал крупномасштабное гражданское строительство, а также создание и расширение сложных распределительных сетей, необходимых для доставки питания жителям новых городов. Однако, несмотря на всеобщее признание, письменность была доступна только для элиты. Обучение шумерской клинописи требовало времени и способностей: необходимо было запомнить около трехсот основных символов и еще почти тысячу символов, используемых менее часто. Кроме того, многие из них использовались в сочетаниях, что позволяло передавать всё новые значения: например, символ «гора» также имел значение «чужая страна», а когда он использовался вместе с символом «женщина», составной символ значил «рабыня»[18].

Первая страница письма в форме ребуса от Льюиса Кэрролла, автора книги «Приключения Алисы в Стране чудес» (1865). Обратите внимание, что союз and представлен изображением руки (hand), предположительно с опущенной буквой Н ('h'and), что характерно для многих английских диалектов[19][20]

К 3000 г. до н. э. торговые пути между Месопотамией и Древним Египтом были хорошо налажены. По этим путям в обоих направлениях распространялись не только товары, но и идеи, и одной из таких идей стала система фонетического письма. Первоначально новые египетские иероглифы были пиктографическими, то есть обозначали предметы, но в течение столетия египетское письмо совершило тот же концептуальный скачок, что и клинопись, применив ребусоподобную игру слов для передачи отвлеченных значений. К 2000 г. до н. э. в Древнем Египте использовалось 700 стандартных иероглифических знаков; две тысячи лет спустя их число выросло до 5000. В конечном счете в Древнем Египте сформировалось четыре типа письма: собственно иероглифы как таковые, упрощенная форма иероглифов (известная как иератическое, или священное письмо) и два варианта скорописи. Скорописью и иератикой можно было писать быстрее и легче, чем древними иероглифами, хотя они продолжали использоваться в надписях, на памятниках и на общественных или религиозных изображениях; скоропись использовалась для писем, записи деловых сделок и других повседневных дел, в которых скорость письма была важнее его внешнего вида.

Клинописная табличка, ок. XX–XVI вв. до н. э.[21]

Во многих отношениях общества Древнего Египта и Шумера развивались параллельными путями. И там и там возникали густонаселенные городские центры, создавались новые способы орошения земель, были изобретены или развиты принципы деления года на недели, а часа – на минуты. Шумеру, вероятно, также принадлежит изобретение колеса, парусных судов, кирпичного производства – и, возможно, еще одно важнейшее открытие: нанесение на влажную глину символов, которые после ее высыхания сохраняют информацию для дальнейшего обращения к ней. Напротив, письменность в Древнем Египте поначалу имела совершенно иные размеры: знаки (глифы), имеющие религиозное значение, писались на стенах или на больших полотнищах, вывешиваемых на фасадах зданий. (Слово «иероглиф» означает «священная резьба».) Со временем эти глифы были приспособлены к меньшему масштабу и стали изображаться чернилами на свитках папируса[22].

Простейшие иероглифы были идеограммами, то есть представляли конкретные объекты: изображение быка означало «бык». Затем появились фонограммы, в которых символ обозначал звук, имевший какую-то связь с его денотатом: глиф, изображающий самку зайца, использовался не для обозначения зайчихи, но для передачи звуков [w] и [n], то есть согласных, составляющих слово «самка зайца». Символы, которые теперь называются детерминативами, будучи помещенными после слова, указывали на то, к какому классу или категории оно принадлежит: за глифами, обозначающими растения, следовал детерминатив со значением «трава», чтобы показать, что предшествующий ему глиф относится к категории растений; аналогично все символы, за которыми следовал символ «перо из тростника», относились к области идей. Египетский текст мог записываться либо столбцами, читавшимися сверху вниз, либо строками, которые могли читаться в обоих направлениях: читатели определяли порядок символов по лицам на пиктограммах людей и животных, которые всегда были обращены к началу текста. Подобно шумерской клинописи, египетские иероглифы, иератическое письмо и скоропись отличались сложностью, и овладение ими требовало длительного обучения[23].

Письмо было сложным занятием, и, скорее всего, во всем мире его изобретали не больше полдюжины раз – один историк полагает, что таких независимых изобретений письменности за все время существования человечества могло быть всего три[24][25]. Одной из первых цивилизаций, создавших собственную форму письменности, был Китай. Ранние прототипы письменности появились там в последней четверти II тысячелетия до н. э.: обнаружены предсказания, нацарапанные на лопатках вола и панцирях черепах, называемых гадальными костями (ок. 1200 г. до н. э.). (Фрагменты с резными насечками датируются ок. 4800 г. до н. э., но такие насечки нельзя достоверно назвать письменностью.) Письмо, используемое в Китае сегодня, ведет происхождение от системы письменности, возникшей в эпоху династии Шан, или Инь (ок. 1600–1046 гг. до н. э.). Это логография, где каждое слово представлено символом. В ранней форме некоторые из символов были изображениями конкретных объектов; другие имели характер ребуса – с помощью них логограф передавал слова с похожим звучанием; третьи были связаны не со звучанием, но по смыслу. Как и в случае с египетскими иероглифами, за знаками следовали детерминативы для уточнения их категории[26]. К 100 г. до н. э. эта система насчитывала около 10 000 символов.

Затем появилась мезоамериканская система письма майя, чьи первые сохранившиеся глифы датируются примерно III в. до н. э. Однако, скорее всего, они восходят к гораздо более ранней письменности или письменностям, о которых мы ничего не знаем. Сегодня считается, что глифы майя были идеограммами, отчасти пиктограммами, но точных сведений об этом нет. Среди более поздних глифов были логограммы, передававшие целые слова; они использовались в сочетании с глифами, обозначавшими отдельные слоги. Они высекались, вырезались или наносились краской: на камне, дереве, на стенах и, более компактно, на керамике и коре хинного дерева[27].

Все эти письменные системы было трудно освоить: для этого требовалось много времени и ресурсов. Появлению нового способа письма, содержащего менее тридцати символов, предстояло стать открытием – и в конечном счете всемирной революцией. Письмо, если и не было подарено человечеству богами, стало тем не менее искусством, которое тщательно охранялось духовенством и высшим классом: контроль над письмом был необходим для контроля над религией, над государственным управлением, даже над большей частью экономической деятельности. Новая система письма, однако, возникла не в храмах, не во дворцах правителей и даже не в городских центрах. Как мы полагаем, она родилась в Западной пустыне Верхнего Египта, где-то между городами Фивы и Абидос, на пути, который активно использовался торговцами и солдатами, особенно наемниками со всего Ближнего Востока. Эти люди говорили на разных языках и не принадлежали к образованной, грамотной элите. В силу необходимости они общались на креольском языке – гибриде нескольких родных для них языков. И все же именно эти грубые, необразованные, вызывавшие пренебрежение люди, скорее всего, изобрели принцип всех алфавитов мира. И хотя вполне вероятно, что письменность изобреталась не менее полудюжины раз, сама идея алфавита была настолько уникальной по уровню абстракции, что, как полагают, за всю историю человечества она возникла лишь единожды: именно в то время и в том месте. Насколько нам известно, все алфавитные письменности восходят к этому единственному источнику.

Главное нововведение алфавитного письма состоит в том, что оно разделяет все слова на более мелкие единицы, представляющие отдельные звуки без какой-либо связи со значением слова. Это новшество сравнивалось с изобретением денег в Лидии, которое датируется примерно VI в. до н. э.[28] И алфавит, и деньги – это абстракции: деньги являются символом стоимости, а не чем-то самоценным; буквы символизируют звуки, не являясь самими звуками. Нам сегодня трудно представить, какова была роль абстрактной природы алфавита в происходивших переменах. Тем не менее алфавитное письмо изменило сам способ мышления. Если английское слово God (бог) прочитать в обратном направлении, оно становится словом dog, обозначающим собаку. Нельзя сказать, что такого рода инверсия невозможна без алфавита. Но в таком случае это была бы игра, пустая забава. Дело в том, что в неалфавитном письме нет «обратного направления». Слова имеют эфемерный, мимолетный порядок при произнесении – пока они не записаны, их последовательность надежно не установлена. Но как только они зафиксированы с помощью алфавитного письма, устанавливается порядок не только слов, но и их отдельных компонентов – букв. Например, китайские графические символы нельзя разобрать на отдельные элементы, перевернуть и читать в обратном порядке – даже представлять такое не имеет смысла[29].

Каким бы радикальным новшеством ни казался алфавит в ретроспективе, простота его использования – требовалось запомнить 20 или 30 символов вместо нескольких тысяч – обеспечила ему быстрое распространение среди странствующих по пустыне людей: были найдены десятки надписей на скалах Западной пустыни, в Вади эль-Холь, которые, как считается, датируются примерно 2050–1550 гг. до н. э. Они еще не расшифрованы полностью, но имеют значительное сходство с более поздним алфавитом северосемитской письменности, расцвет которой пришелся на 1800–1700 гг. до н. э. Вполне вероятно, что надписи были вырезаны иностранными наемниками, которые видели египетские иероглифы, в частности символы, используемые египтянами для фонетической передачи иностранных слов и имен. Все надписи Вади эль-Холь явно основаны на этих иероглифах, хотя и не передают те же самые звуки – вероятно, это свидетельствует еще и о том, что резчики были знакомы с ними, но не принадлежали к египетскому обществу[30].

В языковой группе, объединявшей хананеев, древних евреев, финикийцев и арамеев, использовалась форма северосемитской письменности, которая имела 22 буквы и была консонантным письмом, то есть алфавитом, состоявшим исключительно из согласных. Мы знаем, что в древнееврейском языке использовался тот же порядок букв, что и в северосемитском, потому что при раскопках была обнаружена надпись конца IX – начала VIII в. до н. э. с первыми пятью буквами древнееврейского алфавита, расположенными в такой же последовательности. Книга Псалмов в Ветхом Завете также включает псалмы, имеющие форму акростиха, в котором каждая строка начинается со слова на следующую букву алфавита; это еще раз подтверждает, что порядок алфавита был установлен уже к VI–V вв. до н. э.

Форма письма, требовавшая от пользователей запомнить лишь два десятка символов, могла быть освоена относительно быстро, по крайней мере по сравнению с длительным периодом обучения клинописи и иероглифике, что обеспечило ей быстрое распространение среди купцов и торговцев. Так алфавит проделал путь от иерархизированного Египта до Израиля, отличавшегося относительным социальным равноправием. (Израиль не был эгалитарным в нашем современном смысле, но был местом, где проповедники из низшего сословия – по крайней мере, согласно книгам пророков в Ветхом Завете – публично и не опасаясь возмездия выступали против высших классов общества, которые управляли религией и законами.)[31] Затем алфавит через финикийских купцов проник в Грецию – в цивилизацию, сделавшую критическое мышление и исследование философской ценностью[32]. Алфавит, возможно, появился там еще в XI в. до н. э., однако потребовалось не меньше двух столетий, прежде чем он стал широко использоваться.

Другой потомок первого алфавита развивался независимо: сохранившиеся надписи показывают, что к VI в. до н. э. предшественник арабского алфавита использовался в торговой колонии на юго-западе Аравийского полуострова, где говорили на языках, родственных ханаанскому, которые называют древними южноаравийскими. Предку современного арабского письма предстояло появиться во II в. до н. э. в Петре, центре Набатейского царства – месте, где говорили на диалекте арамейского языка[33].

Греческий и арабский алфавиты позаимствовали и приспособили семитские названия для каждой буквы алфавита, европейские версии алфавита, кроме того, получили буквы для гласных звуков, в то время как арабский алфавит остался консонантным. Предполагается, что в ранних неалфавитных системах письма каждая пиктограмма называлась именем соответствующего предмета или понятия: пиктограмму вола, вероятно, называли «вол». С алфавитом этот принцип больше не действовал. Изначально название каждой буквы в нем соответствовало определенному слову, которое начиналось с этой буквы, подобно тому, как сегодня объясняют в азбуках: «А – арбуз». Но ко времени более широкого распространения алфавита буквы уже утратили связь со словами-названиями, и римляне еще больше сократили их имена[34]. Древнегреческий язык сохранил семитские очертания алфавита: буквы в нем располагались в основном в том же порядке, за исключением нескольких, которые были добавлены для передачи особенных звуков в греческом; в остальном буквы были почти те же, и изначально таким же было направление чтения. После 800 г. до н. э. этруски заимствовали и приспособили греческий алфавит, внеся изменения в соответствии с особенностями собственного языка и произношения; отсюда произошел латинский алфавит, поскольку этруски были ассимилированы ранней Римской республикой вскоре после IV в. до н. э. Латинский алфавит использовал 21 греческую букву, отбросив Z (zeta) как ненужную и добавив G, а затем восстановив Z и Y, чтобы иметь возможность транслитерировать греческие имена.

Впрочем, в то время еще никто не использовал слово «алфавит», которое появилось на удивление поздно. Римляне называли его literae или elementa, «буквы» или «элементы», что является переводом с греческого. Примерно к 200 г. н. э. относится первое сохранившееся упоминание слова «алфавит» – у римского богослова Ипполита, в словосочетании ex Graecorum alphabeto («из греческого алфавита»). В IV в. св. Иероним Стридонский уже использовал это слово как хорошо известное, назвав своей целью ut alphabetum [Hebraicum] discerem («выучить еврейский алфавит»)[35].

Однако изучение алфавита, даже в определенном порядке следования букв, еще не означает использования алфавитного порядка. Как мы убедились, алфавит с самого начала имел относительно устойчивую последовательность, за исключением отдельных букв. Но потребовалось около трех тысяч лет, прежде чем человек осознал, что этот порядок можно использовать для других целей, помимо запоминания названий букв при обучении чтению.

В 2350 г. до н. э. Шумер завоевали аккадцы, которые, как это нередко бывало с завоевателями, переняли многие элементы побежденной цивилизации. Заимствовав у шумеров хорошо развитую систему управления, аккадцы нуждались в чиновниках, способных читать по-шумерски. Шумерский, однако, в отличие от аккадского, не был семитским языком. Наличие двух столь разных языков обусловило появление многочисленных двуязычных списков слов, ранних предшественников словарей. Древнейшим примером такого списка является Урра-Хубуллу или Харра-Хубуллу – шумеро-аккадская энциклопедия-словарь, состоящая из 24 словарных табличек, датируемых 2000 г. до н. э. Слова в них сгруппированы по темам: закон, государственная администрация и разные объекты – от морских и сухопутных транспортных средств до различных видов животных. Внутри этих категорий предметы сортируются по материалу, из которого они были изготовлены: например, были таблички с названиями деревьев и, соответственно, всего, что было сделано из дерева, от кораблей до повозок; другая категория – для всего сделанного из глины.

Подобные списки слов, прообразы тематических групп лексики в современных разговорниках, стали привычным подспорьем, особенно для поставщиков и торговцев, которым постоянно приходилось иметь дело с людьми из самых разных частей света. Эти списки могли составляться по различным принципам. Так, неподалеку от Финикии, в Эбле (близ современного Алеппо), найдены списки слов, расположенных по звучанию первого слога[36].

Более общий принцип организации и категоризации обнаруживается в находках из раскопок города Каниш (современный поселок Кюльтепе, в центральной Анатолии), где было найдено около 20 000 клинописных табличек. Там в разных местах хранились таблички с различными сведениями, тщательно подобранные по виду и содержанию. Некоторые из подборок до сих пор сохранили глиняные ярлычки с описанием содержания: «донесения от А», «таблички города», «таблички, которые являются копиями…», «таблички, содержащие завещание PM», «свидетельство PN» и т. д.[37][38].

Кое-где буквы алфавита использовались для маркировки в строительстве и столярном деле. В Нимруде (IX в. до н. э.) детали из слоновой кости, предназначенные для инкрустации мебели, помечены на обратной стороне буквами алфавита, чтобы обозначить порядок, в котором их следует установить: это свидетельствует о том, что мастера знали последовательность букв в алфавите. Шесть веков спустя буквы были вырезаны на деревянных бимсах (поперечных балках) корабля для указания плотникам – нечто подобное мы видим на страницах инструкций для современной разборной мебели. В Петре (I в. до н. э.) большие блоки обтесанного камня также помечены буквами, по-видимому, чтобы показать порядок, в котором они должны устанавливаться в храме[39]. Таким образом, алфавит использовался как организующий инструмент, но еще не использовался как способ сортировки. Он указывал последовательность (бимс A следовало установить перед бимсом B), но не определял, что все предметы, начинающиеся с буквы A, должны находиться в одном месте, а все объекты, начинающиеся с буквы Б, – в другом месте. На тот момент, похоже, в этом не было необходимости.

В Древней Греции надписи на стенах в буквальном смысле слова высекались на камне. Начиная примерно с 650 г. до н. э. законы стали иногда записываться на более компактных поверхностях: в Пританее, месте заседаний исполнительной власти, имелись письменные таблички, на которых устные указы фиксировались в более долговечной форме[40]. Но неизвестно, как они впоследствии хранились и сортировались. Имеется всего несколько образцов записей, которые могли бы рассказать нам о том, что представляли собой классификация и категоризация в Древнем мире. Два древнейших списка известны по «Илиаде» (Песнь II), датируемой VIII–VII вв. до н. э.: один представляет собой перечень 1186 греческих кораблей, а другой – перечисление воинов, сражавшихся за Трою. Оба (в основном) упорядочены по географическому принципу. Четыре столетия спустя географический принцип был применен для официального списка афинских граждан, разделенного на демы (районы)[41]. В VI в. до н. э. (приблизительно, поскольку точная дата неизвестна) в «Каталоге женщин» – поэме, часто приписываемой Гесиоду, – в качестве основного принципа перечисления использовалась генеалогия.

Сортировка по предмету, материалу, географическому положению, генеалогии… – похоже, составители списков в древности сталкивались с постоянно растущими объемами информации и рассматривали ее упорядочение как сложный процесс, имеющий множество разновидностей. Но прежде чем перейти к рассмотрению систем классификации, из которых они выбирали, необходимо сделать техническое отступление.

Папирус, начиная примерно с IV тысячелетия до н. э., широко использовался как писчий материал в Древнем Египте. Он изготовлялся из тростника, который был широко доступен, сравнительно дешев и легко поддавался обработке, а потому был распространен по всему Средиземноморью. Основной недостаток папируса проявляется только со временем: он начинает разрушаться через столетие и полностью распадается в течение двух. Напротив, пергамент, изготовленный из шкур животных, куда долговечнее. Произведенный первоначально в IV в. до н. э. в городе Пергам (Пергамон), от названия которого и происходит слово «пергамент», ко II в. до н. э. он уже широко использовался. И рост употребления пергамента в последующие несколько столетий был в значительной степени обусловлен долгим сроком службы. Для того чтобы произведения, изначально записанные на папирусе, сохранились до наших дней, им следовало быть достаточно значимыми или популярными – так, чтобы их переписали несколько раз и в конце концов перенесли на более долговечный материал, каким был пергамент[42]. В связи с этим важно помнить, что уцелевшие тексты доклассического периода, за редкими исключениями, переписывались вновь и вновь множество раз и потому нередко сохраняют следы позднейшего вмешательства в порядок и смысл текстов.

С современной точки зрения нет ничего удивительного в том, что в IV в. до н. э. Аристотель расположил свои «Конституции», или «Политии», отчасти в алфавитном порядке. Но мы должны учитывать, на каком материале были написаны эти произведения, сколько раз они были переписаны и сколько раз могли подвергнуться исправлениям, изменениям и перестановке. Поскольку нет никаких свидетельств, которые позволили бы нам узнать, когда были разработаны дошедшие до наших дней порядок и расположение этих текстов, не существует никаких доказательств того, что они были установлены самим Аристотелем или что перестановка текстов произошла уже в первые века распространения его трудов. Первое упоминание о том, что книги «Политий» расположены в алфавитном порядке, сохранилось в тексте, написанном несколько столетий спустя – автором, работавшим в египетской Александрии, и это отнюдь не случайный факт: Египет Птолемеев – династии, основанной в 323 г. до н. э. и закончившейся смертью Клеопатры в 30 г. до н. э., – был единственным местом и единственным периодом последовательного использования алфавитного порядка в средиземноморском мире – вплоть до эпохи Высокого Средневековья[43].

В конце IV – начале III в. до н. э. ученый и поэт Филит Косский составил глоссарий, из которого сохранились лишь крошечные фрагменты. Его название переводилось как «Редкие слова в произвольном порядке», что как будто предполагает случайное размещение записей, но из него же следует, что автор признавал существование определенного порядка, который он решил игнорировать. Тем не менее среди других возможных переводов этого названия мы находим «Разнообразные глоссы» и «Нерегулярные глоссы», то есть предполагается, что «нерегулярными» были сами слова, а не их расположение, так как глоссарий охватывал диалектную лексику[44]. Впрочем, решающим обстоятельством, позволяющим предпочесть одно из толкований, может быть то, что Филит жил в Александрии и был учителем Птолемея II Филадельфа (308/9–246 гг. до н. э.) – мальчика, которому предстояло стать царем Египта. Глоссарий Филита мог быть неупорядоченным, фрагментарным или диалектным, или же он мог быть назван «беспорядочным», поскольку не был выстроен по алфавиту. Хотя вполне возможно и даже вероятно то, что Филиту был хорошо известен алфавитный порядок. Одному из его более поздних учеников, грамматику Зенодоту, который примерно в 285 г. до н. э. стал первым библиотекарем Великой (или Царской) Александрийской библиотеки, он был известен наверняка.

Александрийская библиотека была основана около 300 г. до н. э. и процветала при Птолемее I (ок. 367–283/2 гг. до н. э.), отце ученика Филита, Птолемея II. Птолемей I был заядлым коллекционером: он не только просил книги у иностранных правителей, но и требовал, чтобы каждый путешественник, прибывающий в Александрию по суше или по морю, временно сдавал все свои книги, чтобы с них можно было сделать списки для его библиотеки. Его страсть была так велика, что многие подозревали, будто владельцу возвращались именно копии, а оригиналы оставались в библиотеке. Хранились ли в библиотеке оригиналы или копии, сколько свитков в конечном счете она насчитывала, никто не знает, но, по некоторым оценкам, до полумиллиона. (Следует отметить, что свитки не отличаются компактностью; кроме того, для записи текста, который теперь уместился бы в одном печатном томе, требовалось множество свитков.)

Размещение беспрецедентного количества рукописей в одном хранилище обусловило потребность в систематизации. Сегодня ученые полагают, что специалисты в любой области могут запоминать до нескольких сотен предметов, относящихся к их специальности. Как только это число превышено, возникает необходимость в подсказках. Расположению свитков в Александрийской библиотеке посвящено много исследований, но важно отметить, что о нем ничего не известно наверняка. Какая-то информация у нас имеется, но гораздо больше выдвигается предположений, призванных восполнить пробелы; все предположения строятся на основе немногих сохранившихся фрагментов и косвенных данных.

Многие историки полагают, что работавший в библиотеке поэт и ученый Каллимах (ок. 310–240 гг. до н. э.) был автором ее каталога под названием «Таблицы» (Pinakes), который считают первым в мире библиотечным каталогом[45]. Но это предположение вызывает много вопросов и нуждается в уточнении. Каллимах не работал в библиотеке в том смысле, что он там не служил; он был членом Мусейона – общества служителей муз, учреждения, в которое входили выдающиеся ученые, имевшие доступ к свиткам. И Каллимах мог быть, но мог и не быть автором «Таблиц»: его имя могли связать с каталогом просто в силу его известности. Настоящим библиотекарем был Зенодот, ученик Филита. Он тоже может иметь (или не иметь) какое-то отношение к «Таблицам» или к расположению свитков на библиотечных полках[46]. Сам каталог не сохранился; наши знания о его содержании и устройстве основаны на более поздних сообщениях. Полное название каталога – «Таблицы людей, прославленных во всех областях учености, и их трудов» – намекает на то, что произведение могло быть вовсе не каталогом библиотеки, а библиографией. (Инвентарная опись библиотеки содержит сведения о том, чем владеет библиотека; каталог библиотеки – о том, что в ней хранится, и о том, как расположены эти книги. Библиография – это перечень трудов, объединенных тем или иным предметом или относящихся к определенному автору, месту или, позднее, к издателю.)

Что бы ни содержали «Таблицы», будь то список произведений, имевшихся в Александрийской библиотеке, или сочинений, которые их автор счел важными, вполне вероятно, что записи были сгруппированы в первую очередь по жанру: поэзия, разделенная на эпическую, лирическую, трагическую и комическую; история; философия, которая также включала натурфилософию, или то, что сегодня мы называем естествознанием; медицина; право и, наконец, смешанные группы. После такой первичной классификации, насколько можно судить по сохранившемуся фрагменту «Таблиц» III в., свитки, относящиеся к каждому из жанров, располагались в алфавитном порядке (по первой букве): авторы, чьи имена начинались с А, в одном разделе, те, чьи имена начались с Б, в следующем. Хотя сегодня мы не представляем себе алфавитное расположение как что-то, что может соблюдаться лишь отчасти – записи либо находятся в алфавитном порядке, либо нет, – исторически алфавитный порядок развивался постепенно.

В Александрийской библиотеке, по-видимому, алфавитный порядок распространялся только на начальную букву, а все последующие не принимались во внимание при составлении списка. Лишь в Средние века при расположении по алфавиту начали принимать во внимание вторые, а затем и третьи буквы слова. С тех пор, например, Аристотель уже не мог стоять прежде Алкесты, а Демосфен – после Диониса. Начиная с IX–X вв. списки составлялись на основе двух первых букв, без учета третьей: например, допускалась последовательность «Катон – Кальпурния – Катулл». После того как алфавитный принцип распространился на третью букву, приемлемыми могли считаться последовательности: «Кальпурния – Катулл – Катон» или «Кальпурния – Катон – Катулл». Лишь спустя еще несколько веков стал нормой абсолютный алфавитный порядок, учитывающий все буквы слова, в результате чего единственно возможной в алфавитном списке стала последовательность «Кальпурния – Катон – Катулл».

Впрочем, даже таким образом примерно три четверти свитков Александрийской библиотеки не получилось бы расположить по алфавиту, поскольку они, скорее всего, представляли собой сборники, то есть в одном свитке содержались произведения разных авторов. В каком порядке располагались они – неизвестно. Как мы уже видели, в Греции алфавитный порядок, если и применялся, был лишь одним из множества принципов сортировки. Существовали глоссарии, или списки слов, составленные Зенодотом и Каллимахом. Глоссарий Каллимаха, называвшийся «Местные слова», по всей видимости, имел тематическую организацию; «Редкие слова» Зенодота, по некоторым сведениям, располагались по алфавиту. Глоссарий греческого языка послегомеровской эпохи, составленный учеником обоих лексикографов, почти наверняка использовал тематическую расстановку глосс[47].

Хотя мы располагаем немногочисленными и неокончательными данными о принципах организации, применявшихся в Александрийской библиотеке, сохранились документы, относящиеся к тому же региону и той же эпохе, которые свидетельствуют о том, что алфавитный принцип был уже известен; таким образом, с большей степенью вероятности можно предполагать, что в «Таблицах» Каллимаха, равно как и в Александрийской библиотеке, в некоторой форме применялось алфавитное расположение по первой букве. Подтверждение этому можно найти в собрании рукописей, известном как Оксиринхские папирусы[48]. В частности, на оборотной стороне налогового реестра имеется неполный список произведений Еврипида, составленный по первым буквам в алфавитном порядке. Кроме того, сохранился алфавитный список имен купцов, по одному на каждую букву; также близ Карнака найден керамический фрагмент II в. до н. э. с перечнем греческих или римских имен, по одному на каждую букву алфавита – и тоже в алфавитном порядке. Уцелевшие налоговые документы и материалы переписи населения также содержат фрагменты списков, расположенных в алфавитном порядке по первой букве[49].

Однако наряду с этими списками существуют сотни других документов, в которых алфавитный порядок мог быть использован, но не использовался. Из трех сохранившихся от той эпохи перечней книг только один составлен по алфавиту[50]. Аналогичная картина наблюдается в сохранившихся списках слов, или глоссариях, древнеегипетского периода: они составлены преимущественно по тематическому принципу, так что расположение слов по группам отражает иерархию мироздания: сначала небо, море и земля, затем люди, согласно их социальному положению и роду занятий, сословиям и кланам, и т. д. Другие глоссарии организованы по звуковому принципу, то есть с использованием системы, напоминающей алфавитный порядок, если не тождественной ему[51].

Как бы то ни было, представление об алфавитном порядке и его применение не ограничивались Египтом. На греческих островах Кос, Калимнос и Родос, а также на материке – в районе Беотии и греческих Фив – найдены надписи, в которых эпизодически используется алфавитный порядок (подобно тому, что мы видели в Египте эпохи Птолемеев): например, в списке последователей культа Аполлона Делосского имена распределены сперва по семействам и полу, затем по возрасту и месту жительства, но внутри этих категорий они расставлены в алфавитном порядке по первой букве. Перечень морских рыб – возможно, прейскурант торговца – также был составлен по алфавиту. Надпись, высеченная на камне на Родосе столетие спустя, включает фрагмент списка книг, составленного в алфавитном порядке[52].

Такие примеры очень редки, поэтому можно сказать о каждом по отдельности. Греки, особенно жившие в Египте эпохи Птолемеев, умели пользоваться алфавитным порядком, но явно считали его не слишком полезным и обычно пренебрегали им. Еще реже применяли этот способ римляне, предпочитая сортировку по географическим категориям. Среди тысяч надписей, датируемых VII в. до н. э. – V в. н. э., найденных на бывшей территории Римской империи, всего в четырех встречается расположение по алфавиту[53].

Напротив, создается впечатление, что алфавит не столько рассматривался как полезный инструмент, сколько имел символическое или игровое значение. Девять псалмов Ветхого Завета представляют собой акростихи, в которых каждая следующая строка или группа строк начинается со следующей буквы древнееврейского алфавита. Например, первые две строки псалма 9 начинаются с алеф, то есть А, следующие две – с бет, то есть Б, и т. д.: завершенность и последовательность алфавита символизируют в них совершенство и упорядоченность божественного творения – мироздания. Для светских писателей в античные времена алфавит в большей степени являлся игрой. Например, в одном из стихотворений поэт II в. до н. э. Никандр записал свое имя посредством акростиха. Римский драматург Плавт (254–187 гг. до н. э.) вставлял в свои комедии акростихи и использовал алфавитный порядок для создания комического эффекта: в одной из пьес жена застает своего мужа с другой женщиной и восклицает: Hoc ecastor est quod ille it ad cenam cottidie. Ait sese ire ad Archidemum, Chaeream, Chaerestratum, Cliniam, Chremem, Cratinum, Diniam, Demosthenem[54][55].

Другие римские писатели упорно отвергали алфавитный порядок. Грамматик и антиквар Варрон (116–27 гг. до н. э.), будучи эллинистом, использовал алфавитное расположение – которое, как мы уже видели, было более употребительным в Греции и греческом Египте – для списка авторов в своем труде «О сельском хозяйстве». Но когда другой римский автор переписывал его, он перераспределил имена по географическому принципу – или потому, что не был знаком с алфавитным порядком и не понял расположение имен у Варрона, или же потому, что такой порядок казался ему лишенным смысла. Однако некоторые другие римские писатели смогли оценить принцип упорядочения, примененный Варроном. В «Естественной истории», написанной в 77–79 гг. н. э., Плиний Старший опирался на Варрона при составлении списка получателей жертвенного мяса: всего 31 имя и все они расположены в алфавитном порядке по первой букве. В других местах у Плиния использование алфавитного расположения в списках или отказ от него могут показаться случайными; возможно, дело в том, что Плиний следовал расположению информации, использованному в его источнике: если в нем применялся алфавитный порядок, он воспроизводил его; если нет, то его нет и у Плиния. Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в «Энеиде» также обращается к алфавитному порядку при перечислении героев (за одним исключением в середине списка): Aventinus, Catillus, Coras, Caeculus, Messapus, Clausus, Halaesus, Oebalus, Ufens, Umbro, Virbius (Вергилий, «Энеида», 7, 647–817)[56].

Ко II в. н. э. алфавитный порядок отчетливо утвердился в двух областях: в медицине и лексикографии. Древнеримский врач и философ Гален (129–200/216 гг. н. э.), более тысячелетия оказывавший огромное влияние на развитие медицинской мысли, вплоть до эпохи Ренессанса, а иногда и позднее, по всей вероятности, использовал алфавитный порядок в своем «Комментарии к непонятным словам (глоссам) у Гиппократа», в котором поясняется, что «структура [этого] труда будет соответствовать порядку букв, с которых начинаются глоссы». Это означало одновременно две вещи – первое, что Гален составил свою работу в алфавитном порядке – по первой или максимум по второй букве; а также, судя по некоторой неуклюжести формулировки, что он не ждал, что его читатели хорошо (если вовсе) знакомы с этим способом расположения материала.

И все же мы не можем быть уверены, что сам Гален был знаком с ним. «Комментарий» сохранился лишь в поздних списках, в которых алфавитное расположение практически абсолютное, учитывающее все буквы слова, – уровень, который был вряд ли доступен до IX–X вв.[57] Вполне возможно, что Гален разместил свои глоссы в простейшем алфавитном порядке – по первой букве – и снабдил его громоздким описанием, а затем, спустя века, последовательность записей была изменена переписчиком. Или все это было позднейшим дополнением, поскольку в других произведениях Галена используются различные методы классификации. В сочинении «О свойствах пищи» материал сгруппирован тематически: имеются специальные разделы о зерновых и бобовых растениях, рыбе и мясе. Внутри них Гален использовал субъективное расположение, начиная с продуктов, которые он считал «наиболее полезными» или «наиболее питательными»[58].

После стольких веков существования печатной книги трудно представить себе, насколько изменчивым был рукописный текст, как легко он мог меняться от копии к копии, от переписчика к переписчику, умышленно или случайно. Очень многие сочинения, имеющие теперь алфавитную организацию, известны нам лишь в позднейших списках, и текст их вполне мог быть переустроен, так что его расположение стало существенно отличаться от первоначального. Хотя мы называем словари и списки слов в числе первых примеров широкого использования алфавитного порядка, в действительности мы мало знаем о том, насколько распространенным было его применение. Одним из таких примеров является первый известный нам латинский словарь «О значении слов» (De verborum significatu) римского грамматика Марка Веррия Флакка (55 г. до н. э. – 20 г. н. э.), сохранившийся лишь во фрагментах, воспроизведенных Секстом Помпеем Фестом (конец II в. н. э.) в его собственном произведении. Труд Феста также сохранился только в виде фрагментов, переписанных бенедиктинским писцом VIII в. Павлом Диаконом. Возможно, он точно скопировал их, а возможно, и переработал, так как текст расположен в алфавитном порядке, отчасти учитывающем буквы вплоть до третьей, отчасти – только начальную[59]. Когда мы подробно анализируем историю произведений вроде этого, становится ясно, что мы ничего не можем знать наверняка о расположении их оригинального текста.

Таким образом, мы вынуждены признать, что у нас имеется мало достоверной информации о существовавших в Европе того периода системах классификации. Тем не менее тень алфавитного порядка часто появляется на полях рукописей. В глоссарии конца II в. н. э., дошедшем до нас еще в одном оксиринхском папирусе, перечислено около 20 слов, начинающихся со слога mu на персидском, лидийском и халдейском языках, и они расположены в абсолютной алфавитной последовательности – возможно, это первый случай ее применения[60].

На другой стороне земного шара, где использовалась совершенно неалфавитная система письма, в Китае, во времена династии Хань (206 г. до н. э. – 221 г. н. э.) принципы организации информации намного опережали Запад – особенно в том, что касалось государственного управления. Император Чэн-ди (51–7 гг. до н. э.) поручил составить инвентарную опись и каталог всех документов в имперских архивах. Были построены три императорские библиотеки и составлены каталоги, упорядоченные по тематическим категориям: общие справочники, конфуцианская классика, философия, поэзия, военное дело, предсказания и медицина[61]. Также составлялись словари. «Букварь Цан Цзе» (ок. 220 г. до н. э.) был задуман как пособие для обучения детей китайским иероглифам. Он не сохранился, но, по некоторым сведениям, иероглифы в нем классифицировались по значению и по структуре. Таким образом, «безумие», «физический изъян», «головная боль» и «ожог» оказывались в одной группе, так как все они относились к иероглифу, означающему «болезнь».

За ним последовал «Эръя» (ок. 200 г. до н. э.), который называют первым китайским словарем. Он также был организован тематически, по предметным категориям, объединявшим слова, которые необязательно покажутся связанными с современной точки зрения: так, считалось, что дороги и мосты берут начало от императорского двора, и поэтому они относились к заголовку «Истолкование Двора»; военное дело также входило в компетенцию правителя, который назначался божеством, соответственно, это слово попадало в раздел «Истолкование Небес». Примерно в 100 г. н. э. в словаре «Шовэнь цзецзы», содержащем около 9 500 знаков, была использована система сортировки, основанная не на значении, а на способе написания знака. Каждый иероглиф определялся либо как единое целое, либо как составной знак, а затем классифицировался по 540 элементам, называемым ключами, которые могли быть как семантическими, так и графическими составляющими знака – например, направление черты. Каждый письменный знак был отнесен к единственному ключу, который и определял его для лексикографических целей[62].

В Европе не делалось попыток создания классификаций такого уровня сложности. И там, где использовался алфавитный порядок, во многих случаях он рассматривался не как справочный инструмент, а как мнемоническое средство – способ закрепления в памяти ряда предметов, так как европейская культура по-прежнему сильно зависела от устной традиции. Возможно, «Изречения Секста», состоящие из 123 философских сентенций о правильной жизни, были расположены в алфавитном порядке именно по этой причине. А возможно, и нет: в нашем распоряжении только поздние копии текста, в которых его порядок мог быть изменен. (Следует прибавить, что пифагореец Секст едва ли был настоящим автором этого сочинения.)[63] Известно, что переупорядочение по алфавиту было обычной практикой. Басни, написанные поэтом по имени Бабрий, часть из них теперь относится к числу Эзоповых басен, сохранились в списках, в которых они расположены по алфавиту, по первой букве каждой басни. Однако оксиринхский папирус, содержащий фрагмент тех же басен, датируемый II в. н. э., показывает, что по крайней мере одна из более ранних версий текста имела иное расположение. Цель перестановки, возможно, заключалась в том, чтобы помочь слушателям заучить стихи, чтобы затем рассказывать по памяти. Применение алфавитной расстановки было часто связано с памятью: греческий грамматик Афиней перечислил 81 вид рыб в алфавитном порядке по первой букве, «чтобы [читателю] было легче их запомнить»[64].

Впрочем, заметим, что использовавшиеся тогда способы систематизации по большей части непривычны для нас. Наиболее распространенная во II в. н. э. форма организации материала применена и описана в «Ономастиконе» Юлия Поллукса – словаре терминов и выражений на аттическом диалекте древнегреческого языка, который уже стал отчасти непонятен современникам автора[65]. Поллукс сообщает читателю: «Я начну с того, с чего следует начинать человеку праведному, – с богов; а в остальном буду располагать [слова] по темам, по мере их появления»; таким образом, он упорядочивает свое сочинение сперва по иерархии – от большего к меньшему, в соответствии с религиозными и общественными представлениями, а затем по подкатегориям, выстроенным по хронологии человеческой жизни. Аттические названия женщин следуют после названий мужчин, поскольку мужчины в целом имели приоритет; в разделе о женщинах в начале списка помещены слова, используемые в отношении всех женщин, за ними – слова, обозначающие молодых женщин, затем зрелых и, наконец, пожилых[66]. (Снова замечу: по крайней мере, так нам представляется; однако все наши знания об «Ономастиконе» основываются на рукописях его эпитомы (краткого изложения), составленной в начале X в.)[67]

Не только рукописи исчезали, уничтожались или разрушались – менялась сама технология чтения. Свитки хорошо подходили для непрерывного чтения, но они существенно затрудняли поиск отдельных сведений. При чтении свитка его приходилось разворачивать до непрочитанной части, сворачивая уже прочитанные разделы. Поэтому к I в. н. э. свитки начали заменять на кодексы, представлявшие собой поначалу деревянные таблички, переплетенные с помощью кожаных завязок, а затем – сплетенные вместе листы пергамента. Новый формат подарил античным читателям ту гибкость, которую мы ожидаем от книг сегодня: устройство кодекса позволяет легко открывать его в нужном месте, и читатели могут без труда просматривать его вперед и назад[68]. Не будучи больше связаны необходимостью сворачивать и разворачивать свитки, они могли теперь начинать с середины книги или прерывать чтение, чтобы посмотреть что-нибудь в начале или конце кодекса. Понятно, почему одними из первых текстов, переписанных в форме кодекса, стали технические руководства и Библия, для которых особенно важна возможность выборочного чтения[69].

С приходом новой технологии чтения во множестве стали появляться глоссы и тексты, облегчающие понимание других произведений, – то, что мы сегодня называем справочниками. Они не предназначались для непрерывного чтения, но служили для поиска определенной информации. В IV в. Евсевий Кесарийский, историк и богослов, составил труд под названием «Ономастикон городов и мест Священного Писания», включавший все географические названия, упомянутые в Библии. В предисловии он пояснил: «Я соберу слова из всего Богодухновенного Писания и расставлю по их начальным буквам, чтобы можно было легко найти [названия], разбросанные по всему тексту»[70]. Таким образом, Евсевий использовал алфавитное расположение по первой букве; затем под каждой буквой он использовал более распространенный в то время способ, располагая топонимы по порядку их появления в тексте Библии.

В следующем столетии Иероним Стридонский (347–420) перевел труд Евсевия, а также написал собственное сочинение – «Книгу толкования еврейских имен». В ней имена также располагались в алфавитном порядке по первой букве, а затем в порядке их упоминания в Библии. Такое расположение – и для богословов, и для их читателей – было более привычным, чем алфавитный порядок: многие библейские тексты они знали наизусть и представление имен в библейской последовательности служило для них подсказкой, позволяя вспоминать соответствующие отрывки при переходе от одного названия к другому[71].

Опора на память, вероятно, была причиной того, что алфавитный порядок, хотя и был известен, часто уступал место другим типам расположения материала: он оказывался не особенно полезен для преимущественно устной культуры, предполагавшей запоминание больших объемов текста или чтение текстов от начала до конца, а не поиск в них определенных сведений.

2

Бенедиктинцы

монастыри и раннее Средневековье

Падение Западной Римской империи в 476 г. сопровождалось в Западной Европе разрывом с античной традицией. Преподавание грамоты теперь почти полностью оказалось в ведении церкви, в то время как общественная литературная жизнь за пределами религиозных учреждений стремительно приходила в упадок. Последняя публичная библиотека в Риме была основана императором Александром Севером (правил в 222–235 гг. н. э.), после чего общественных библиотек в античном мире больше не появлялось.

Это не означало, что не было вообще никаких библиотек, но с тех пор они принадлежали в основном церковному миру и располагались в монастырях. Евсевий сообщал о своих занятиях в Иерусалимской библиотеке в правление епископа Александра (ум. 250); имеются сведения о церковной библиотеке самого начала IV в. в Цирте (в современном Алжире) и о еще одной библиотеке того же времени в монастыре в Тавенисси, поблизости от Дендеры, в Египте. Первая известная нам монастырская библиотека в Западной Европе датируется VI в. Она находилась в Виварии, в нынешней Калабрии, и была основана высокопоставленным государственным деятелем Остготского королевства Кассиодором (ок. 485 – ок. 585) после его отставки[72].

Подобные библиотеки создавались отнюдь не для того, чтобы демонстрировать миру богатства монастырей, но представляли собой коллекции, имевшие вполне практическую задачу: обеспечивать членов общин духовной пищей. Монастырский устав в Тавенисси требовал, чтобы каждый вечер монахи возвращали книги ответственному за них брату, который их пересчитывал, дабы убедиться в отсутствии каких-либо утрат, а затем помещал под замок в fenestra, обычно представлявшую собой зарешеченную нишу в каменной стене[73]. (Слово fenestra чаще всего переводится «окно», но также могло означать отверстие или углубление в стене.)

Так началось тысячелетие монастырской учености. Преподобный Бенедикт (480–543/547) разработал ряд правил для установления гармонии в жизни религиозной общины, известных как «Устав святого Бенедикта», главное из них гласило: Оra et labora («Молись и трудись»). Чтение было одним из видов духовного труда, и от братии требовалось проводить много времени за книгами. Бенедикт постановил, чтобы в Великий пост каждый брат «получал по одной книге из библиотеки и прочитывал ее полностью», – убедительное свидетельство того, что бенедиктинские монастыри располагали достаточным запасом книг, чтобы одновременно обеспечить всех членов ордена. К 831 г. библиотека бенедиктинского аббатства Сен-Рикье на севере Франции содержала 250 томов, в описании они были разделены по категориям: богословие, грамматика, история, география, проповеди и богослужебные книги. Библиотека бенедиктинского аббатства св. Галла, основанная в 720 г. (ныне на территории Швейцарии), использовала аналогичную классификацию[74].

Многие другие библиотеки также выстраивали перечни книг, а скорее всего, и сами книги в иерархическом порядке. Первую и самую главную группу составляли рукописи Библии; далее следовали сочинения отцов церкви[75], затем богословие в целом, потом гомилии, или проповеди; жития святых и, наконец, светская литература, которая иногда подразделялась на произведения христианских авторов, им отдавалось предпочтение, и книги языческих писателей.

Религиозные библиотеки преобладали, и одним из немногих исключений была дворцовая библиотека в Аахене, при дворе Карла Великого, хотя даже за этой королевской библиотекой надзирал священник. В 782 г. Алкуин (735–804), английский богослов, писатель и учитель, получивший образование в Йорке у учеников Бéды Достопочтенного, был поставлен во главе дворцовой школы и в этом качестве способствовал расширению придворной библиотеки, превратив ее в прославленный центр, из которого знания и рукописи распространялись повсюду. При Алкуине дворцовая библиотека, по-видимому, включала не только стандартные богословские тексты, но и светские произведения и даже книги на немецком языке, наряду с латинскими[76]. Несмотря на литературные богатства, обнаруженные в этом центре западной цивилизации, Алкуин тосковал по Йоркской библиотеке, где он провел студенческие дни, так что даже составил ее воображаемый каталог (о «воображаемости» каталога мы можем заключить из того, что на тот момент в Йорке не было всех перечисленных в нем книг), расположив произведения по образцу монастырских библиотек в иерархическом порядке:

Здесь сияет мысль Иеронима, Амвросия, Илария

И отточенность формы Афанасия и Августина.

Орозий, Лев и Григорий Великий

Блистают рядом с Василием и Фульгенцием.

Важный Кассиодор, с ним Иоанн Златоуст,

Затем выступают магистр Бéда и высокоученый Альдхельм,

Меж тем Викторин и Боэций стоят рука об руку

С Плинием и Помпеем.

Мудрый Аристотель взирает на Туллия по соседству.

Потом появляются Седулий и Ювенк.

Далее Альцим, Климент, а также Проспер,

Паулин и Аратор. За ними мы видим

Лактанция, Фортуната. В одном ряду сияют

Вергилий Марон, Стаций, Лукан.

Донат, Присциан, Проб и Фока открывают

Свиток мастеров грамматической науки.

Евтихий, Сервий и Помпей продолжают

Список. Комминиан его завершает.

Ты найдешь, о читатель, еще много

Прославленных своим стилем мастеров древних знаний.

Всё множество их книг перечислять по одной

Было бы слишком утомительно в этом стихе[77].

У этого идеализированного каталога был по меньшей мере один предшественник. На полтора столетия раньше похожий метод воображаемого каталогизирования применил для своей личной библиотеки один из отцов церкви Исидор Севильский (ок. 560–636)[78]. Мало у кого имелось столь внушительное частное собрание, как у Исидора: тома в нем занимали 14 книжных шкафов и были распределены по авторам, но не в алфавитном и не в иерархическом порядке. Вместо этого архиепископ определил отдельные полки семи богословам, четырем христианским поэтам, двум церковным историкам, Григорию Великому, брату Исидора св. Леандру, трем юристам и двум врачам. Один историк отметил, что труды некоторых авторов были слишком малы, чтобы заполнить отведенное им место, и предположил, что Исидор в качестве мнемонического приема мог назвать каждый книжный шкаф по имени одного из авторов, заполняя полки произведениями на близкие темы[79].

Нет ничего неожиданного в том, что способ хранения книг, примененный Исидором, отражал его глубокий интерес к упорядочению и расположению материала, ведь именно он первым создал то, чему впоследствии суждено было стать одной из высших форм организации знаний: энциклопедию. Цель, заявленная в его «Этимологиях» (начаты в 600 г.), выглядела крайне амбициозной: представить краткое изложение всего, что можно познать во Вселенной, основываясь не только на христианском богословском учении, но и на классической литературе. Исидор разделил свое произведение на 20 книг, причем первые пять следовали тривиуму и квадривиуму – семи свободным искусствам в античном образовании. Тривиум (trivium), или «трехчастный путь», давал начальные знания: грамматику, риторику и логику; квадривиум (quadrivium), или «четырехчастный путь», охватывал математику, геометрию, музыку и астрономию. Считалось, что сочетание этих курсов является фундаментом, опираясь на который студент может совершенствоваться в более серьезных областях философии и теологии.

Отсюда Исидор переходил к другим разделам знания: конечно же, к богословию, а также к медицине и юриспруденции, которые считались скорее техническими, чем «свободными» науками, равно как и география с естествознанием. Труд Исидора, новаторский по своей сути, предваряло еще одно нововведение: перечень рассмотренных тем в порядке их появления в книге, то есть то, что мы называем оглавлением. «Этимологии» стали образцом: их рукописи имели настолько широкое обращение, что спустя два столетия они были уже практически в каждом крупном центре образования. Более тысячи рукописей сохранилось до наших дней, что позволяет лишь догадываться о том, как много их существовало прежде[80]. В результате новаторские для того времени средства организации информации – энциклопедия и оглавление[81] – стали привычны для многих читателей.

Изображение trivium и quadrivium (XV в.)[82]

Этим нововведения Исидора не ограничились. В IX книге «Этимологий» рассматриваются народы и царства, а в XI книге – человеческий род и «знамения», обе упорядочены по традиционному тематическому принципу. Однако расположенная между ними X книга, в которой Исидор поместил словарь, неожиданно отличается от них: ее материал сперва отсортирован в алфавитном порядке по первой букве, затем, внутри этого порядка, по этимологии слов, и далее включается третий принцип организации – собственное суждение Исидора, так что слова с благостным или положительным значением получают приоритет над словами с негативными ассоциациями[83].

Образ мыслей Исидора был двойственным. С одной стороны, используя оглавление и алфавитное расположение, Исидор предвосхитил систему организации текста, расцвет которой наступил лишь в конце XII – начале XIII в. С другой стороны, его энциклопедия, будучи задумана как зеркало мира, являющегося частью Божьего промысла, несомненно, характеризовала Исидора как человека своей эпохи.

В XXI веке мы не замечаем многое из того, что для средневекового мировоззрения было исполнено символического смысла; значения, которые представляются нам определенными и зафиксированными, в Средние века могли быть совершенно подвижными. Тогда, как и сейчас, сутки составляли 24 часа, но разделение на часы в корне отличалось от известных нам 24 равных единиц. В средневековом понимании существовало 12 часов дневного времени и 12 часов ночного, поэтому в Южной Европе час летом был значительно длиннее часа зимой, в то время как в Северной Европе 12 летних ночных часов пролетали в мгновение ока. Да и само время было не просто мерой: более важным часто признавалось символическое значение чисел, напоминающее о вечной сущности Бога, а не конкретное обозначение времени суток. И числа в целом также обозначали нечто большее, чем просто величину. «Три» имело ключевое значение как число Святой Троицы; «шесть» считалось совершенным, потому что Бог создал мир за шесть дней; «семь» также было важно, потому что Бог отдыхал на седьмой день; «десять» воспринималось как число заповедей; «сорок» – как число дней, проведенных Иисусом на земле после Воскресения[84],[85].

Средневековые энциклопедисты, естественно, разделяли это мировоззрение и пользовались им для организации знаний. Мы воспринимаем энциклопедию как справочник, который просматриваем, чтобы найти определенную информацию. Для великих энциклопедистов Средневековья и их читателей этот жанр, переживавший расцвет со времен Исидора до XIII в., стал, если пользоваться словами Августина, «инструментом образования, целью которого было достижение счастья через познание Бога». Счастье и религиозное познание были неразрывно связаны: нельзя было получить одно без другого. Кроме того, невозможным считалось понять мир без понимания Божьего промысла, так что любая хорошо продуманная энциклопедия должна была объяснять мир, отражая замысел Божий как в структуре текста, так и в содержавшихся в нем сведениях. В XIII в. в сочинении «О природе вещей» (De rerum proprietatibus) Варфоломей Английский (до 1203–1272), который, несмотря на свое имя, жил и писал в Париже (а место его рождения неизвестно), представил порядок великой цепи бытия: от Бога к человеку, животным и неодушевленным предметам[86]. Бог устроил мир иерархически, и те, кто следовал ему, отражали эту иерархию в своих трудах. Алфавитный порядок выглядел как сопротивление, даже мятеж против порядка божественного. Или невежеством: автор, который поместил бы angeli (ангелов) перед deus (Богом) лишь потому, что А предшествует D, должно быть, просто не смог понять устройство Вселенной. Только при написании текстов вроде словаря, в котором слова не находятся в отношениях превосходства или подчинения, такой автор, как Исидор, мог предпочесть нейтральный организационный принцип.

Такая теологически обоснованная структура энциклопедии не слишком отличалась от моделей, применявшихся в других частях света. В Китае лейшу, книги категорий или классификаций, представлявшие собой словари и энциклопедии в зародыше, переживали расцвет начиная с III в., задолго до того, как этот жанр развился в Европе. Эти сочинения появились в период политических потрясений – самые ранние из них датируются началом VII в. (период династии Тан) и состоят из цитат, упорядоченных сначала по темам, а затем в соответствии с авторитетом, приписываемым каждому из авторов[87]. Подобно позднейшим западным аналогам, они предназначались для образованных читателей, в данном случае – для кандидатов, готовящихся к сдаче экзаменов на должности государственной службы.

В Европе новаторское использование Исидором алфавитного порядка для организации словаря оказало влияние на параллельный жанр – глоссарий. Глоссы первоначально появлялись в рукописи – объекте глоссирования, поясняя значения трудных латинских или переводных иностранных слов. В обоих случаях они помещались либо над соответствующим словом, либо рядом с ним, на полях. Позже – иногда для ясности, иногда ради сохранения ценной рукописи – их стали выписывать в отдельный документ, причем первоначально слова в нем перечислялись в таком же порядке, в каком они появлялись в комментируемом тексте: таким образом, глоссы были связаны с определенным сочинением или даже, учитывая изменения формы и порядка текста в рукописях, с его отдельным списком. Постепенно, однако, стала очевидной польза составления глоссариев, включающих лексику нескольких произведений, хотя это делало практически невозможным перечисление слов в порядке их появления в тексте.

Так начались эксперименты с разными системами организации материала. Одной из них был алфавитный порядок. Другой – тематические категории, особенно применявшиеся в глоссариях технических терминов, в которых объединялись, например, слова, относящиеся к охоте, или фортификационная лексика, или названия частей тела. Для других глоссариев использовались принципы организации гораздо менее привычные для нас. Так, в «Книге пиявок, или Английском лечебнике» (Læcboc, or Medicinale anglicum), написанной около 950 г. на древнеанглийском языке, как и во многих медицинских текстах того периода, описания болезней и способов их лечения даны согласно устройству человеческого тела «от головы до пяток» (a capite ad calcem)[88]. В Византийской империи тексты обычно упорядочивали по темам, иногда географически или по именам. Только «Сýда» – византийский энциклопедический словарь, датируемый концом X в., – представлял собой алфавитную компиляцию, в которой 31 000 исторических, биографических и лексикографических статей были сведены в единый алфавитный ряд. Однако на тот момент это было исключительным явлением как для Византии, так и для Западной Европы[89].

Глоссы, появление которых было обусловлено трудностями в чтении латинских текстов, были более распространены в странах, где местный язык не имел этимологической связи с латынью. Английские, немецкие или фламандские читатели больше нуждались в помощи с латинской лексикой, чем французы, итальянцы или испанцы, по этой причине некоторые из самых ранних известных нам глоссариев, датируемых VII–VIII вв., были созданы носителями английского и ирландского языков. «Лейденский глоссарий» был, вероятно, составлен в Санкт-Галлене, но, судя по имеющимся в нем переводам на английский, его составитель, вероятно, прибыл из тех мест, где находится современный Кент (Англия). Он перевел латинский словарь на древнеанглийский или древневерхненемецкий и расположил статьи, по крайней мере частично, по алфавиту (по первой букве[90])[91]. К VIII в. в одном из глоссариев, где содержались определения около 5000 латинских слов, почти 2000 слов были уже расположены в достаточно последовательном алфавитном порядке по первой букве. Одним из самых ранних примеров использования почти абсолютной алфавитной последовательности служит уникальная рукопись другого глоссария – «Книга глосс» (Liber Glossarum), – возможно, созданная в монастыре в Суассоне и частично основанная на «Этимологиях» Исидора[92].

Впрочем, нельзя забывать, как мало нам известно о первоначальном расположении текста в этих глоссариях, поскольку они многократно переписывались и сохранились только поздние рукописи. Использовался ли алфавитный порядок в первоначальной версии, или материал был переупорядочен позже – нам неизвестно[93]. Более того, когда ученые утверждают, что такой-то глоссарий имел алфавитное расположение, они, как правило, имеют в виду, что такой порядок имеется в некоторых его списках, возможно даже только в одном. Например, глоссарий, известный под названием «Глоссарий в изобилии» (Glossarium Affatim) ок. 760–780, рукопись которого сохранилась в Санкт-Галлене, выстроен в алфавитном порядке, по первой и второй букве; другая, более поздняя его копия (вероятно, конца VIII – начала IX в.), ныне хранящаяся в Амьене, имеет алфавитное расположение только по первой букве[94]. Дело в том, что алфавитный порядок совершенствовался непросто: совсем не обязательно дело обстояло так, что в ранних рукописях учитывалась только первая буква, в последующих списках уже первая и вторая – и так далее, до достижения абсолютной алфавитной последовательности.

На Ближнем Востоке и в Европе за пределами христианского мира в тот же период, в VI–VII вв., иудейские ученые, подобно своим христианским современникам, также создавали глоссы, как правило, в виде пояснений между строк или на полях. Некоторые из них составили и отдельные алфавитные списки слов, хотя их назначение неясно. Один такой список включал все двухбуквенные слова из Библии, но без каких-либо ссылок, с помощью которых читатель мог бы найти эти слова в тексте: он был явно составлен только для справки. Однако к IX в. ко многим еврейским рукописям были прибавлены в конце списки слов, представлявшие собой раннюю разновидность указателя[95].

Саадия Гаон (882–942), глава раввинской школы в Вавилоне, составил первый известный нам еврейский словарь под названием «Книга основ еврейской поэзии» (Kitāb 'Usūl al-Shi'r al'Ibrāni), фрагменты которого были обнаружены в XIX в. К III в. древнееврейский перестал быть разговорным языком евреев Ближнего Востока и в основном был заменен на арамейский или персидский; к X в. их, в свою очередь, сменил арабский, а письменным языком еврейских ученых стал иудео-арабский, то есть арабский язык, записанный еврейскими буквами. Это письмо использовал и Саадия Гаон, разделивший свое произведение на две алфавитные части: в первой слова были упорядочены по первой букве, во второй – по последней, чтобы дать возможность начинающим поэтам найти подходящие рифмы (возможно, это был первый в мире словарь рифм). В X в. в Кордове Менахем ибн Сарук, врач при дворе Абд ар-Рахмана III, составил словарь древнееврейского языка «Тетрадь Менахема» (Mahberet Menahem), в котором разместил по алфавиту толкования 1 600 слов из Танаха, еврейской Библии[96].

Однако алфавитный порядок продолжал оставаться лишь одним из многих способов организации. Эльфрик (ок. 950 – ок. 1010), аббат бенедиктинского аббатства Эйншем (ныне графство Оксфордшир), был автором сочинения «Названия многих предметов на английском языке» (Nomina multarum rerum anglice). Эти предметы он разделил на восемнадцать категорий: начав с Бога, перешел к небесам, ангелам, солнцу и луне, земле и морю; затем последовали мужчины, женщины, части тела, семейные отношения, профессии, ремесла, болезни, времена года и время суток; далее шли цвета, животные (разделенные на сухопутных и морских, на передвигающихся по земле и летающих), растения, предметы домашнего обихода, оружие, города, металлы и драгоценные камни; завершается перечень подборкой общих терминов, разделенных на абстрактные и конкретные[97]. После нормандского завоевания Англии в 1066 г. в помощь не понимавшим друг друга победителям и побежденным был составлен англо-нормандский глоссарий «Французский словарь с объяснением тех же слов по-английски» (Nominale sive Verbale in Gallicis cum expositione eiusdem in Anglicis). Словарь был разделен по темам: погода и непогода, названия деревьев и плодов, существовал даже раздел о звуках, издаваемых животными[98].

Изменение принципов расположения – от предметных категорий к алфавитному порядку – означало нечто большее, чем просто переход от громоздкой системы к более удобной (конечно, удобной с нашей точки зрения). Требовалось изменить восприятие слов: в первую очередь понять, что слова не только имеют значение, но, наряду с этим, состоят из отдельных букв алфавита, которые сами по себе значения не несут. В понимании современного человека deus значит «Бог»; кроме того, deus – это латинское слово, состоящее из четырех букв d-e-u-s, которые представляют собой лингвистический аппарат, созданный людьми и не обладающий никаким глубинным смыслом или ценностью. Однако для Исидора Севильского слово deus, даже приведенное на странице его «Этимологий», было неразрывно связано с идеей, выраженной этим словом. Средневековым мыслителям потребовалось изменить восприятие языковых явлений, прежде чем расположение слова deus под буквой D, а не в начале текста, перестало вызывать ощущение греховности.

Этот сдвиг происходил медленно, и, очевидно, мало что изменилось к 1053 г., когда Папий Ломбардский завершил свой труд «Основа первоначал науки» (Elementarium doctrinae rudimentum). Сегодня Папия по справедливости можно назвать первым западным лексикографом, поскольку его словарь произвел революцию: это был первый латинский словарь значительного объема, упорядоченный по алфавиту вплоть до третьей, а иногда и четвертой буквы. В предисловии Папий дал объяснение системе организации, которую он выбрал для своего словаря, а скорее, даже изобрел (как можно предположить, основываясь на исключительно подробном представлении этой системы): «Любой, кто хочет найти что-то быстро, должен также заметить, что вся эта книга организована в соответствии с алфавитом не только по первым буквам слов, но также по вторым, третьим и иногда даже по дальнейшим определяющим расположениям букв». В его рукописи первое слово на каждую из букв было отмечено большими инициалами A, B, C и т. д.; каждое изменение порядка по второй букве (например, от Ab к Ac) – знаками среднего размера (B и C и т. д.); изменения по третьей букве (от Aba к Abb) – маленькими a и b и т. д.

Но несмотря на все старания, Папий счел необходимым предупредить читателей: «Даже при учете первой, второй и третьей букв соотношение [слов] иногда меняется из-за использования на письме разных букв. Например, hyena одними людьми пишется с "i", другими с "y" или с придыханием [то есть с "h"]. А растение, которое некоторые называют verbena, другие называют berbena»[99][100]. Ибо в отсутствие стандартизированного правописания (а такая ситуация сохранялась практически во всех частях Европы еще полтысячелетия) составители словарей могли разве что предвидеть появление совершенного расположения слов в будущем. И хотя Папий приложил много усилий, объясняя свой метод, многие из переписчиков его словаря либо не поняли его, либо не сочли нужным: сохранившиеся рукописи показывают, что вплоть до XII–XIII вв., когда алфавитный принцип широко распространился, переписчики часто игнорировали установленное Папием расположение текста и указания на полях[101].

Хотя в Средние века еще не существовало достаточного количества инструментов, позволяющих отыскивать необходимую информацию, латинский мир унаследовал от Античности практику составления эпитом, или кратких пересказов и выдержек, передающих содержание книги, богословский тезис или вообще суть какого-то конкретного сочинения. (См., например, главу 1 о сохранении «Ономастикона» Юлия Поллукса в виде эпитомы.) Бóльшая часть энциклопедии Исидора Севильского состояла из кратких изложений и конспектов античных авторов; хотя поначалу его подход был исключением, уже к концу VIII–IX вв. в произведениях церковных авторов все чаще стали появляться ссылки на античные источники и цитаты из них. В IV в. до н. э. Аристотель так описал собственный метод работы: «Мы должны подобрать материал из справочников и составить подборки материала на различные темы, помещая их под отдельными заголовками, как, например, "О добре" или "О жизни"».

Идее заголовков предстояло стать более влиятельной, чем Аристотель мог представить. В Европе на протяжении почти двух тысячелетий такие заголовки, или, как он их называл, topoi (топосы, буквально «места»), служили одним из основных средств упорядочения информации и отсылок к ней, как для взрослых читателей, так и для школьников. Римский государственный деятель Цицерон (106–43 гг. до н. э.), прославившийся своим красноречием, советовал тем, кто стремился ему подражать, иметь «наготове различные общие места, которые могут быть мгновенно использованы для изложения [вашего] дела»[102]. Многие классические авторы прославились среди современников и на столетия вперед благодаря коллекциям общих мест. Так, книга «Наставление оратору» (Institutio Oratoria) Квинтиллиана (ок. 95 г. до н. э.) еще в VII в. цитировалась Исидором Севильским и продолжала сохранять значение тысячелетие спустя, что подтверждают ссылки на нее у Александра Поупа. В XIV в. Чосеру были известны «Моральные дистихи» (Disticha de Moribus) Дионисия Катона, автора III или IV в. н. э.; через четыре столетия содержание «Дистихов» по-прежнему казалось глубоким, так что Бенджамин Франклин в 1735 г. перевел их рифмованными двустишиями[103].

По мере того как литературный мир менялся от античного к средневековому, от светского к религиозному, популярность приобрели христианские антологии общих мест, так называемые флорилегии (букв. «собрания цветов»), в том смысле, что их составители срывали (извлекали из книг) самые изысканные цветы мысли[104]. Обычно они включали выдержки из Библии и особенно из трудов отцов церкви. Одним из ранних средневековых флорилегиев была «Книга искр» (Liber scintillarum). Она датируется второй половиной VII – началом VIII в. и организована тематически: в заглавия вынесены различные добродетели и пороки, а также такие стороны христианской жизни, как исповедь и брак. Внутри каждой темы цитаты выстроены иерархически: сначала из Евангелий, затем из посланий апостола Павла и Деяний апостолов, далее из остальных книг Библии; после этого идут выдержки из трудов отцов церкви, список замыкают цитаты менее значимых авторы.

Сборник «Священные параллели» (Sacra Parallela), приписываемый сирийскому монаху Иоанну Дамаскину (ок. 675–749), был еще одним флорилегием такого рода; сохранились три его списка, самый ранний из которых датируется серединой 850-х гг. На основании этих, а также нескольких фрагментарных рукописей ученые пришли к выводу, что в первоначальном виде сочинение состояло из трех частей, посвященных соответственно Богу, человечеству, добродетелям и порокам. Каждая часть была разделена на 24 главы, по одной на каждую букву греческого алфавита, и каждая из них имела подзаголовок, начинавшийся с этой буквы. Внутри каждого раздела использовалась иерархическая система: сначала приводились цитаты из Библии, затем – из отцов церкви и, наконец, из комментариев двух светских авторов – Филона Александрийского (ок. 20 г. до н. э. – ок. 50 г. н. э.), еврейского философа, жившего в Александрии, и Иосифа Флавия (37–100 гг. н. э.), римско-еврейского историка из Иерусалима. Отрывки из Священного Писания были расположены в порядке их появления в Библии, остальные тексты – иногда в алфавитном порядке[105]. Даже эпизодическое использование алфавита в таких сочинениях было необычным. В некоторых флорилегиях цитаты были упорядочены по первой букве имен отцов церкви, но чаще всего использовались предметные категории – topoi Аристотеля.

Именно Аристотелю, почившему более чем за тысячу лет до тех дней, в конечном счете предстояло сделать для алфавитного порядка больше, чем кому-либо из авторов, живших в Средние века.

3

Категории

авторитетные источники и систематизация до XII в.

Как уже упоминалось, в Уставе святого Бенедикта был прописан режим ежедневного учения для членов бенедиктинского ордена, согласно которому занятия продолжались три с половиной часа в день. Чтение поощрялось и вне этих часов, Устав именовал его «богоугодным делом». Поскольку все насельники монастыря принимали обет бедности, отказываясь от земного имущества, общественные библиотеки признавались необходимыми и высоко ценились[106].

Святой Бонифаций (ок. 675–754), архиепископ Майнца, ключевая фигура в распространении христианства в Германии, получил образование в бенедиктинском монастыре, по-видимому у себя на родине в Уэссексе (современный Девоншир, Англия), и в дальнейшем много лет поощрял монастырское образование в духе Устава святого Бенедикта. С конца 710-х гг. он с благословения папы вел миссионерскую деятельность среди германских племен, впоследствии был рукоположен в епископы. Уже не будучи членом монашеской общины, а значит, не связанный более обетом бедности, Бонифаций дал волю своей любви к книгам: его личная библиотека насчитывала, предположительно, полсотни томов, то есть была равной многим монастырским собраниям того времени. Даже впоследствии германские общественные библиотеки, которые, как правило, значительно превосходили английские коллекции, нередко включали лишь немногим большее число книг[107]. Только к IX в. полдюжины бенедиктинских монастырских библиотек в германской Европе стали насчитывать более двух сотен томов: аббатство в Лорше под покровительством Карла Великого владело приблизительно шестью сотнями рукописей; в аббатстве св. Галла, основанном ирландцами, имелось более 400 книг, как и в Райхенау, около Боденского озера, но таких было немного[108].

К X в. эти и другие бенедиктинские монастыри стали центрами образования в Западной Европе. За ними последовали сотни других монастырей как бенедиктинского, так и других орденов, например картезианского (основан в 1084 г.) и цистерцианского (1098 г.), возникших на волне религиозного и миссионерского рвения. К концу Средневековья только в германоязычных землях насчитывалось около 350 бенедиктинских монастырей[109]. Распространенность и богатство монастырей делали образование более доступным для простолюдинов и их сыновей: становясь членами монашеского ордена, они могли научиться читать и писать.

Чтение и письмо становились более востребованными за пределами церкви, что обусловило соответствующий спрос на образование, которое она давала. Светский мир – правительство, юриспруденция и торговля – начинал отдавать приоритет письменному слову перед словом устным. Пандекты, или свод римского права, составленный во времена византийского императора Юстиниана (правил в 527–565), были продуктом той системы составления выдержек и конспектов, которая произвела на свет флорилегии. Для создания Пандектов более трех десятков ученых собрали множество юридических источников, сравнили их, разрешили противоречия между ними и устранили повторы, подготовив таким образом окончательный текст, который стал основой византийского права. В IX в., при императоре Василии I (правил в 867–886) и его преемнике Льве VI (правил в 886–912), свод законов был пересмотрен и обновлен в 60-томном издании, получившем название «Царские законы» (Basilika); в середине X в. в «Большом обзоре царских законов» (Synopsis basilicorum maior) они были сокращены до 24 разделов, организованных не тематически, но полностью в алфавитном порядке[110]. Этот кодекс получил широкую известность в последующие века, так что до наших дней дошло более 50 его рукописей.

В Западной Европе начиная с VI–VII вв. правившая в Галлии династия Меровингов также уделяла большое внимание кодификации и систематизации. Юридические сделки все чаще подтверждались письменными документами, а не устными клятвами, как было принято в Галлии в течение столетий и еще долго практиковалось за ее пределами. Теперь высшим слоям общества для ведения юридической документации требовались люди, умеющие читать и писать, а вместе с тем – правила, позволяющие этим грамотным людям правильно разместить документ среди сотен, если не тысяч ему подобных. Такую систематизацию еще только предстояло придумать, не говоря о том, чтобы воплотить на практике, в связи с чем возникла необходимость разработать юридические процедуры для тех нередких случаев, когда документы более не существовали или их не получалось найти[111].

Поэтому в последующие века отдельным клерикальным или правительственным учреждениям приходилось создавать свои собственные системы упорядочения документации. В Италии кардинал-бенедиктинец Деусдедит (умер до 1100 г.), специалист по каноническому праву, составил список примерно из 800 предметных рубрик, в сущности, своего рода предметный указатель, который помогал ему ориентироваться среди более чем тысячи текстов. Он наверняка знал алфавитный латинский словарь Папия, но, похоже, считал, что систематизация по буквам алфавита не отвечала его собственным потребностям. Вместо этого он использовал «рациональный» порядок, который имел смысл в его представлении, и скорее основывался на своих собственных интересах, чем учитывал нужды тех, кому предстояло читать его записи впоследствии[112]. Хотя метод кардинала не мог применяться повсеместно, его список можно рассматривать в качестве предшественника указателей, свидетельствовавшего о потребности в более универсальной системе сортировки документов для нужд светской и церковной бюрократии.

О кардинале Деусдедите известно, что он пользовался архивами для своих юридических сочинений, однако у нас нет точных сведений о времени возникновения папской канцелярии. Вплоть до IX в. документы нередко записывались на папирусе, а значит, многие из реестров представляют собой поздние копии. Из нескольких уцелевших фрагментов нам известно, что большинство папских записей располагалось и хранилось в переплетенных книгах, составленных в хронологическом порядке и часто имеющих в начале протооглавление (capitulum), в котором были перечислены все записи в порядке их расположения[113]. Единственным исключением является учетная книга, содержащая папские буллы, или декреты, обнародованные Григорием VII, который был другом и покровителем кардинала Деусдедита. Эта книга заканчивается указателем, озаглавленным как «Таблица примечательных деяний, упоминаемых в этой книге, в алфавитном порядке» (Tabula notabilium gestorum quae in hoc libro continentur per alphabetum reducta). К сожалению, связь между Григорием и Деусдедитом, скорее всего, представляет собой ложный след: почерк таблицы может быть датирован XIV в., а следовательно, этот документ, видимо, был добавлен позднее к более древней книге[114]. Начиная с 1000 г. во всей Европе общество радикально менялось, а вместе с ним – и использование документов, и их функции, что в некоторых случаях подразумевало ретроспективную реорганизацию более ранних материалов.

Между 1000 и 1340 гг. население Западной Европы более чем удвоилось, и главная часть этого прироста приходилась на формирующиеся крупные городские центры: к началу XIV в. население Венеции и Лондона приблизилось к 100 000 человек. Новые отрасли промышленности, например ткачество и керамика, а также растущие торговые рынки управлялись бухгалтерами, поставщиками, торговцами, судовладельцами, собственниками магазинов и юристами, деятельность которых все больше сопровождалась бумажными записями. (Я использую термин «бумажные записи» не в буквальном смысле, а имея в виду документы на любом писчем материале.) Между тем и церковь, и светские власти облагали растущее народонаселение налогами, для чего требовалось несчетное число сборщиков налогов и клерков, каждый из которых вел собственные бумажные записи[115]. Другими словами, письменные документы проникали в общество практически на всех уровнях и в беспрецедентном количестве.

Подобно тому как деньги возникли вместе с появлением алфавита, так и растущая зависимость общества от письменного слова сопровождалась гораздо более широким использованием наличных, быстро вытесняя товарный обмен. В начале X в. десяти монетных дворов было достаточно для снабжения монетами всей Англии. Спустя 100 лет денежное обращение увеличилось настолько, что для выполнения той же функции требовалось уже 70 монетных дворов. К XIII в. в обращении находилось множество новых европейских валют, в том числе гинея, флорин, дукат и цехин. Гинеи чеканились в Генуе, флорины во Флоренции, в то время как дукаты и цехины были венецианскими, хотя монеты использовались по всей Европе, независимо от места их происхождения. Они, как и многие другие менее важные валюты, теоретически были эквивалентны цене металла, из которого их чеканили, но на самом деле они стоили столько, во сколько их оценивало правительство: деньги стали отвлеченной ценностью[116].

Сходным образом в XI–XIII вв. документы, которые ранее служили в Англии памятными знаками официальных событий, становились юридически необходимыми. До 1250 г. выражение to record как юридический термин означало «свидетельствовать в суде», устное свидетельство и представляло собой запись (record). Однако вскоре потребовалось заменять устные свидетельства документами, которые больше не были лишь символами произошедших событий. Теперь суды отдавали предпочтение записанным клятвам, отменив многовековую практику устной клятвы. В 1256 г. в парламенте была процитирована «Книга Судного дня» в качестве доказательства того, что определенный город в Суррее исторически не принадлежал Короне. Ранее утверждения такого рода требовали физического присутствия на суде дюжины рыцарей, которые должны были вслух поклясться, что они это точно помнят. Теперь хроники исторических событий, акты, хартии, обозрения приобретали статус важнейшего свидетельства.

До этого периода в Англии память имела юридически фиксированную временную протяженность. Вплоть до царствования Эдуарда I (1272–1307) свидетель мог по закону поклясться в событиях, которые произошли в любое время в предыдущие сто лет, в то время как все, что случилось до этого, выходило за рамки компетенции судов. Обычной формой доказательства служила клятва, что свидетель помнит, что то-то и то-то было совершено отцом человека, который заверил его, что он, в свою очередь, помнит, что совершил или о чем сказал ему его собственный отец. Законы 1275 г., а затем 1293 г. подтвердили правило столетия, постановив, что коронация Ричарда I (3 сентября 1193 г.) является «законным пределом памяти». Но поскольку письменные документы начали заменять память и связанные с ней показания под присягой, дата 1193 г. так и не была заменена более поздней. Теперь закон опирался скорее на то, что можно было бы назвать искусственной памятью, то есть на бумажные документы, чем на свидетельства людей, вспоминавших события, о которых рассказывали их отцы и деды[117]. Зависимость от документирования становилась все более распространенным явлением на всех уровнях общества: к 1300 г. даже английские вилланы (феодально-зависимые крестьяне) представляли документы в суд, чтобы доказать свою правоту в юридических вопросах[118].

Эти изменения в практике и ожиданиях можно проследить на материале того, как составлялись документы. В XII в. не было стандартной формы для указов, издаваемых крупными феодалами. Такие грамоты могли быть написаны разными почерками, и это свидетельствует о том, что их составлял любой находившийся поблизости грамотный человек – в той форме, которая была ему привычна. Меньше чем сто лет спустя уже заметна стандартизация почерка, а также стиля и формы, так как лорды, сознавая возрастающий объем канцелярской работы, предпочитали нанимать для этого людей подготовленных, из числа тех, кого ученые назвали «невидимыми исполнителями», – секретарей и письмоводителей, которые впоследствии станут регулировать действия своих нанимателей[119].

Так развивались дела во всей Европе. От правления папы Александра II (1061–73) в папских архивах сохранилось менее 30 писем за год; столетие спустя архив Александра III уже содержит в среднем по 180 сохранившихся писем за каждый год. Филипп II Французский (правил в 1179–1223), вернее, его государственный аппарат, оставил менее десяти писем за год; Филипп III, столетие спустя, – почти 60. В Англии в архиве Вильгельма Завоевателя (правил в 1066–1087) сохранилось в среднем десять писем за год, в архиве Генриха II (1154–89) – почти 120. Известно, что в XIII в. папа Бонифаций отправлял 50 000 писем в год, а Филипп Красивый – 15 000[120][121]. В Англии в XII в., предположительно, было составлено 30 000 грамот; между 1250–1350 гг. их число выросло до нескольких миллионов, несмотря на то что народонаселение сократилось почти вдвое из-за эпидемии Черной смерти[122][123].

Изменения в практике использования документов привели к изменению их числа; последнее, в свою очередь, привело к переменам в восприятии и сохранности этих текстов. В 1194 г. в битве при Фретевале Ричард Львиное Сердце, как сообщалось, захватил сокровищницу Филиппа II. В то время в сокровищнице правителя хранились не только золото, серебро и драгоценности, но и большая королевская печать, грамоты, прокламации и другие документы, в том числе относящиеся к управлению государством, такие как налоговые реестры и земельные кадастры. Предание рассказывает, что более пяти лет после этой битвы один из верных придворных короля путешествовал по всей стране, чтобы восстановить утраченные документы, а его записи временно стали основой управления во Франции[124].

Хотя эта история, даже не будучи полной выдумкой, очевидно приукрашивает реальные события, однако свидетельствует о веяниях времени: в предыдущие века вокруг документов не возникало легенд. Спустя всего 50 лет, в 1240 г., легенда стала реальностью, когда при сицилийском дворе Фридриха II Гогенштауфена была основана фактически первая европейская канцелярия: специальное помещение с выделенным персоналом для контроля за сложной системой управления, осуществлявшегося посредством письменных документов, которые старательно сохранялись.

Сицилия стала идеальным местом для этого нововведения благодаря появлению там нового материала для письма, пришедшего из мусульманского мира: бумаги. В Китае, вероятно с II в. до н. э., бумага использовалась для упаковки товаров, но прошло еще несколько столетий, прежде чем она заменила шелк и бамбук в качестве писчего материала. Значительно опередив Европу в использовании бумаги, Китай раньше начал широко использовать письменные документы и разрабатывать принципы их сортировки. С середины III в. Мишу-шен, Императорская придворная библиотека, служила одновременно местом хранения книг и центральной архивной системой для всех документов, имеющих отношение к императору и его двору. В XII в. Чен Цзюй, помощник начальника библиотеки, написал «Повесть о национальной библиотеке», в которой разделил коллекцию на четыре части: цзин (конфуцианские идеи), ши (история), жи (школы) и цзи (литература на разные темы). Кроме того, он обсуждал возможность упорядочения архивных материалов по типу документов или по частоте их использования.

Жень Цяо в труде «Теория библиотечной науки и библиографии» также сосредоточился на классификации: «Если книги распределены по разделам, – писал он, – то все школы мысли и всё знание хорошо упорядочены и ясно систематизированы». По его словам, обескураживало не количество работ, подлежащих каталогизации, а отсутствие метода их классификации. (Он был сторонником тематического расположения.)[125] Позже, при династии Юань, основанной монгольским ханом Хубилаем (правил в 1271–1294), инструкции для администрации стали более подробными: чиновники должны были ставить на каждом документе печать с датой его получения, отдельно отмечая факт приема, а затем любые последующие действия с ним, включая информацию об исходящих документах, отправленных в ответ. К 1298 г. все бумаги были расположены в хронологическом порядке, причем исходящие и входящие документы различались по цвету используемых чернил[126].

Ничего подобного в Европе еще не наблюдалось. К 750 г. бумага из Китая пришла в арабский мир: на ней были написаны многие из 300 000 документов, хранившихся в синагоге в Каире, датируемые X в. и более поздним временем (обнаружены в XIX в.)[127]. К 1200 г. бумага появилась сначала в мусульманской Испании, а затем, что вполне естественно, на Сицилии, имевшей связи с арабским миром и поощрявшей использование письменных документов. Бумага быстро распространялась дальше: к концу XIV в. только в Италии было 30 фабрик, производящих новую продукцию; полвека спустя бумага стала доступна по всей Европе[128]. Первоначально бумага считалась скорее материалом, полезным для делопроизводства, а не заменой пергамента в книжном деле. Она быстро стала востребованной в канцелярской среде. К 1285 г. бумажные бухгалтерские книги, а также бумажные тетради сборщиков налогов использовались уже вдали от Сицилии – в Нидерландах[129]. Еще полвека спустя бумага перебралась через Ла-Манш: английский священнослужитель завещал своим наследникам «великую десть, или книгу, которую я обыкновенно имел при себе, написанную частью на пергаменте, а частью на бумаге, в которой я делал записи и располагал [содержание] под заголовками, в порядке алфавита»[130].

Бумага изменила все, не в последнюю очередь – системы сортировки. Она была дешевле, чем пергамент, и поэтому ее можно было использовать для черновиков, для подсчетов и для упорядочения различного материала, а также для записей о завершенных делах. Поскольку большее количество бумаги можно было употребить за меньшую цену, чем такой же объем пергамента, исчезла необходимость заполнять как можно меньшее число страниц как можно большим количеством информации. Вместо этого в тетради или блокноте для записей, которые вели по хронологии, каждую новую неделю, месяц или год можно было начинать с новой страницы; по завершении записей можно было добавить несколько страниц для перечисления содержания. Макет страницы также мог быть изменен и дополнен, чтобы облегчить поиск и предоставить читателям полезные подсказки, такие как даты или ключевые слова, написанные на полях, которые теперь также можно было без затрат расширить для размещения заметок[131].

Использование документов в качестве основного, а не дополнительного ресурса привело к дальнейшим переменам. На протяжении XII в. в Англии лишь редкие грамоты снабжались датами. В тех документах, в которых они все же имелись, зачастую использовались косвенные методы датировки, основанные на местных сведениях: например, запись состоялась через столько-то лет после сильного шторма, смерти местного лорда или закладки первого камня в основание церкви. Но по прошествии времени и множества событий дату такого рода становилось трудно определить, даже если в ней имелась отсылка к правителю или событию государственного значения: «после Великого королевского совета в Лондоне» не могло служить точным указанием спустя десять и более лет после одного из нескольких советов под председательством короля, не говоря уже о том, что не всегда было понятно, какой именно король имелся в виду. В Линкольне самые ранние сохранившиеся списки гильдий конца XII в. содержали надпись, в которой отмечалось, что они были написаны в год, когда граф Лестер был освобожден из плена[132][133]. Использование относительной датировки такого рода отчасти объяснялось значимостью местной повестки, но чаще связано с тем, что подобно тому, как час в ту эпоху был условным временным интервалом, зависящим от времени года, так и год был понятием условным – многие люди, если не большинство, попросту не знали, какой шел год. Относительные даты часто оказывались единственно возможными.

В Англии Радульф де Дисето (умер ок. 1200), настоятель собора Св. Павла в Лондоне, был одним из первых, кто попытался использовать датировку, понятную более широкому кругу читателей и много времени спустя. Его опись имений, принадлежавших собору, была датирована с большой точностью: «1181 год от Рождества Христова, 21-й год папы Александра III, 27-й год царствования короля Генриха II, 11-й год царствования его сына короля Генриха, 18-й год с тех пор, как епископ Гилберт Фолиот был переведен из Херефорда в Лондон»[134]. Хотя даты были представлены в той форме, которую мы считаем современной, примечательно, что он расположил их иерархически: сначала назван правитель христианского мира, затем светский правитель, затем его наследник и уже после – церковный иерарх, которому сам настоятель давал присягу верности, что точно отражало способ расположения материала, в соответствии с которым энциклопедии того времени ставили Бога (deus) перед ангелами (angeli).

По мере того как постепенно удовлетворялась потребность в датировке, понятной повсеместно, разрабатывались необходимые принципы расположения документов. Около 1130 г. при реорганизации документов бенедиктинского монастыря, расположенного к северу от Рима, был составлен алфавитный перечень всех земель, принадлежавших общине, что упрощало поиск их первоначальных названий и договоров аренды, а также позволяло обнаружить и подтвердить имевшиеся задолженности по налогам[135].

Следующий пример касается более высокопоставленных особ. В 1291 г. английский король Эдуард I претендовал на власть над Шотландией. Чтобы подтвердить свои притязания, он приказал обыскать летописи и реестры в монастырях по всей стране, а также архивы Верховного суда в поисках каких-либо исторических свидетельств. Эти поиски не увенчались успехом, однако неудачу объяснили не отсутствием доказательств, но отсутствием или по крайней мере недостатком того, что сегодня мы называем инструментами поиска. Поэтому в том же десятилетии правительство предприняло реорганизацию архива признаний вины, в котором хранились материалы судебных дел, а к 1302 г. и другие королевские архивы также были изучены и упорядочены, с тем чтобы «мы могли при необходимости получить любые сведения о любом времени», как требовало королевское постановление[136]. В течение следующих двадцати лет или около того документы были реорганизованы по темам, категориям или расположены в логической последовательности: хартии, которыми земли передавались Короне, больше не хранились вместе с грамотами о предоставлении королевских земель другим лицам или с частными документами; законодательные акты и папские буллы относились к разным категориям и хранились также раздельно.

Идея использования предметных категорий прочно закреплялась в практике. С 1285 г. расходные счета на содержание домашнего хозяйства короля были внесены в реестры бухгалтерского учета, которые снабжались небольшими пергаментными ярлыками, приклеенными к некоторым страницах и сообщающими titulus, или предмет, о котором в них идет речь: своего рода предшественники блокнотов с вкладышами, использовавшихся в XX в. для адресных книг[137]. В Лондоне список имен, упомянутых в завещаниях, который с 1252 по 1312 г. велся в хронологическом порядке, после 1332 г. был упорядочен по алфавиту, по первой букве; после 1377 г. он был вновь реорганизован, так что под каждой буквой алфавита документы располагались хронологически, в соответствии с датой утверждения завещания[138].

Не только в Англии признали достоинства упорядочения документов для облегчения последующего доступа; различные способы сортировки испробовались по всей Западной Европе. Во Франции в одном из округов Пуатье записи о платежах вассалов своему феодальному сюзерену подверглись реорганизации между 1259 и 1261 гг., многие из них даже были переписаны, чтобы их можно было систематизировать по районам[139]. Вероятно, в Риме были составлены «Мартиновы таблицы» (Tabula Martiniana, или Margarita decretalium) – труд духовника семи пап, монаха-доминиканца Мартина Поляка (ум. 1278), важный справочник по юриспруденции, в котором постановления и другие законодательные акты были расположены по алфавиту. Эта работа получила широкую известность и долгое признание: спустя два столетия всего за 25 лет было напечатано 12 изданий «Таблиц»[140].

Помимо быстроты обнаружения необходимого текста хранители стали заботиться и о способах поиска материала внутри документа. Ранее в помощь читателям периодически использовались сокращения на полях, например в виде символов. Радульф де Дисето, настоятель собора Св. Павла, пошел дальше, создав собственную сложную систему классификации, позволявшую легче оживить в памяти нужные сведения. Иногда он использовал изображения (как на иллюстрации ниже), например меч, обозначающий упоминание Нормандии; крест и посох для сведений об архиепископе Кентерберийском; в других случаях использовались сокращения: сочетание букв PS сопровождало сообщения о гонениях на духовенство[141]. Другой английский бенедиктинец, Матвей Парижский (ок. 1200–1259), возможно, непосредственно подражал де Дисето в собственных маргиналиях, в том числе используя перевернутый щит для выделения текста, сообщавшего о смерти рыцаря, а перевернутую митру – для упоминаний о смерти епископа[142].

Вне церковных и правительственных кругов заметки на полях также получили распространение. Так, мелкопоместный дворянин Ричард Хотот вел реестр недвижимости, включавший перечень арендаторов, сведения о размере арендной платы каждого и о дате платежей. Он использовал знаки на полях, чтобы указать, о какой недвижимости идет речь, а также прибег к замечательному нововведению: написал ключ к этим символам внизу каждой страницы, то есть разработал нечто похожее на то, что мы сегодня называем сносками[143].

Знаки на полях были особенно полезны, поскольку классификация документов по содержанию оставалась малораспространенным новшеством. Гораздо чаще документы переплетались вместе совершенно без разбора, с нашей современной точки зрения. Например, рукописный трактат о лучших методах бухгалтерского учета и управления поместьем мог оказаться в одном переплете вместе с подборкой рецептов, краткими пересказами парламентских законов и трактатом о полудрагоценных камнях[144]. Даже в эпоху печатной книги, в XVII в., владелец поэтического сборника дописывал на пустых листах, наряду с текстами стихотворений, счета по домашнему хозяйству, рецепты от припадков и способ надушить камзол. И такие сборники вовсе не были чем-то необычным.

Независимо от избранного способа классификации, возросшая в то время зависимость ведения от бумажных записей обусловила потребность в образованных людях, способных создавать, упорядочивать и хранить бумажные записи, а также распоряжаться ими в повседневной работе. Монастыри давно приняли на себя труд обучать не только собственную братию, но и мирян, иногда придерживаясь высоких стандартов образования, но чаще ограничиваясь скромными познаниями в грамоте. Соборные школы также должны были выполнять эту функцию, но на более высоком уровне. В X в. соборная школа в Лаоне стала известным учебным центром и уступила первенство лишь в XI в. Шартрской школе под управлением епископа Фульберта (ум. 1028).

Таблица с маргинальными символами в «Сокращении хроник» (Abbreviationes chronicorum, до 1147 г.) Радульфа де Дисето. Справа сверху вниз: PS обозначает гонения, SC – ереси, CO – советы, корона – коронации, а две буквы C «спиной друг к другу» – разногласия между церковью и государством. Мечи сопровождают упоминание герцогов Нормандии, копье – герцогов Анжу; короны, копья и мечи соединены в один символ, поскольку упомянутый в тексте король Англии носил также титулы герцога Нормандии или Анжу. Самый наглядный символ – последний: две руки, схватившие корону, отсылают к конфликту между Генрихом II и его наследниками[145]

Великий схоласт и теолог Пьер Абеляр (1079–1142) учился в трех выдающихся соборных школах: в Лаоне, Шартре и Париже, где магистры – учителя, которых все чаще можно было встретить в этих соборах, – собрались вместе и сформировали universitas, то есть корпорацию или гильдию, в данном случае гильдию преподавателей, сосредоточенную вокруг собора Нотр-Дам. Первый университет в Европе был основан в Болонье в 1088 г.; университет Саламанки был основан в 1134 г. (или, возможно, не раньше 1218 г.); Парижский университет получил королевский патент в 1200 г. (сам Абеляр вернулся, чтобы стать там магистром, около 1115 г.). В 1231 г. папа Григорий IX взял университет под свое покровительство, и двадцать шесть лет спустя была основана Сорбонна, его богословский коллегиум. Развитие университета в Оксфорде началось в 1167 г., в Кембридже – в 1209 г. (по некоторым данным, только в 1231 г.; обе даты ненадежны). Через 200 лет после возникновения университета в Болонье в Западной Европе их насчитывалось уже 23; еще через сто лет это число удвоилось – до 45[146][147].

Парижский университет стал центром освоения новых способов чтения, поиска информации и наведения справок в книгах. Университетские факультеты были организованы в соответствии с классическими представлениями о семи свободных искусствах, составлявших тривиум и квадривиум (см. главу 2), к которым были добавлены факультеты гражданского и канонического права и медицины – для тех, кто хотел получить профессию. Метод преподавания схоластов состоял в том, что магистр читал лекции, в которых сперва излагал тезис, а затем приводил аргументы за и против него (антитезисы), используя цитаты из авторитетных источников, чтобы придать вес собственным утверждениям, прежде чем сделать вывод. Таким образом, по мере роста числа университетов умение находить определенный абзац или даже отдельное предложение в постоянно растущем наборе источников приобретало все большее значение. Главными источниками, на которые опирались преподаватели, были Библия и труды отцов церкви, наряду с античными текстами, которые вновь стали появляться на латинском Западе после многовекового забвения.

Трактат Абеляра «Да и нет» (Sic et non), написанный в 1130-е гг., в точности отражает этот подход. В нем изложено 158 вопросов христианской догматики и добавлены противоречивые цитаты из Библии, отцов церкви и других авторов[148]. Это сочинение ранней схоластики, содержащее многочисленные выдержки из текстов, должно было способствовать развитию критического мышления. На первый взгляд, трактат Абеляра можно спутать с широко распространенными в то время флорилегиями. Однако флорилегии наследовали античную традицию преподавания риторики, тогда как summa, или компендий богословских текстов, подобный абеляровскому, брали начало в преподавании философии и диалектики[149]. Шокирующее обстоятельство для современников Абеляра состояло в том, что, в отличие от лекций, которые он читал в университете, книга Абеляра не содержала его собственных идей и решений. На первых страницах он изложил способ примирения противоречий, показанных в работе, однако сам не предпринял попытки сгладить их и не представил никаких выводов. Многие в результате рассматривали его в оппозиции по отношению к основному догмату церковного учения, согласно которому от Бога власть передается церкви, а следовательно, духовенству, и мирянам следует доверять духовенству при истолковании вопросов вероучения.

Бернард Клервоский (1090–1153), реформатор, возглавлявший цистерцианский орден, был потрясен допускающим варианты характером книги Абеляра и, возможно, еще более ее успехом: ее списки «летят за границу», сетовал он[150]. И был не одинок. Абеляра исключили из числа магистров Нотр-Дама под влиянием единомышленников Бернарда. Но было много других знаменитых учителей, таких как Альберт Великий (ок. 1200–1280). Он учился в Болонье, а затем, в 1240-е гг., стал преподавать богословие в Парижском университете, где у него был один особенный ученик – Фома Аквинский, еще не причисленный тогда к лику святых, который, в свой черед, сам стал магистром в Париже в 1250–1260 гг.

Около 1150 г., спустя два десятилетия после выхода труда Абеляра, Петр Ломбардский, епископ Парижский (ок. 1096–1160), написал «Четыре книги сентенций» (Libri quattuor sententiarum). «Сентенции», как известно, представляли собой сборник авторитетных текстов, содержавший тысячи цитат из Библии, трудов Блаженного Августина и других отцов церкви и излагавший основы теологии, распределенные по темам, таким как Троица и Бог, творение и ангелы, спасение и таинства. Петр Ломбардский следовал образцу абеляровского «Да и нет», излагая плюсы и минусы каждого аргумента, но, в отличие от Абеляра, он твердо формулировал выводы, которые верующие должны были усвоить и принять. В целом книга Ломбардского была построена так, чтобы помочь любознательным студентам прийти к этим ответам, а вместе с тем, что не менее важно, обнаружить авторитетные источники, подкрепляющие их. Наряду с множеством христианских текстов автор «Сентенций» включил в них всего три цитаты из нехристианских источников. Столетие спустя Фома Аквинский в работе «Сумма теологии» (Summa theologica, 1265–1274) ставил вопросы подобно тому, как это делал Абеляр (но у Фомы их 631), а вслед за Петром Ломбардским – приходил к верным выводам. Однако в отличие от «Сентенций» Ломбардского «Сумма» Аквинского включала 3500 цитат из одного только Аристотеля. Из этих 3500 почти половина была совершенно не известна в Западной Европе во времена Абеляра и Петра Ломбардского[151].

Новое открытие античного мира, возобновление греческих штудий и введение в научный обиход арабских сочинений сопровождались появлением в Западной Европе нового видения мира, обусловившего новое отношение к авторству и ссылкам на источники. С VIII в. халифат Аббасидов с центром в Багдаде переживал мультикультурное возрождение; после заимствования бумаги из Китая в 750 г. преимущественно устная культура стала преимущественно письменной. Науки и преподавание наук развивались одновременно с растущим вниманием к Корану и его истолкованию; образование расцвело благодаря учреждению четырех новых школ исламского права.

То же касается библиотек. Библиотеки в мечетях и частные библиотеки среди знати стали обычным делом: по некоторым сведениям, Аль-Азиз Биллах (955–996), халиф из династии Фатимидов, владел 18 000 одних только теологических рукописей; библиотека, основанная в Кордове омейядским халифом аль-Хакамом II (915–976), содержала 600 000 томов[152]. «Школа мудрости», представлявшая собой библиотеку и скрипторий, а также образовательный центр, была основана в Басре при Гаруне аль-Рашиде (правил в 786–809) и расширена его сыном аль-Мамуном (правил в 813–833); до XIII в. она служила местом встреч мусульманских, еврейских и христианских ученых, переводивших греческие и персидские сочинения[153]. Предположительно, во многих из этих библиотек рукописи располагались по темам, а затем по порядку их приобретения[154].

Арабский ученый мир также ценил энциклопедии, которые, как правило, были организованы с помощью различных систем, призванных продемонстрировать, как и на Западе, совершенство созданного Богом мира. В X в. в Басре секта, известная как «Братья чистоты», создала энциклопедию в четырех частях (возможно, первый коллективный труд такого рода за пределами Китая), которая была организована в соответствии со схемой, предполагающей переход от конкретного к абстрактному, с опорой на идеи, содержавшиеся в греческих, персидских, индийских, еврейских и христианских сочинениях[155]. Персидские энциклопедии иногда были организованы по темам, а иногда разделяли мир, который они описывали, между «новыми» и «древними» науками[156]. «Книга перечисления наук» (Kitāb Ihsâ' al-'ulûm), оказавшая значительное влияние на принципы классификации и науку в Средние века, была написана Аль-Фараби (ум. 950/951), одним из крупнейших ученых своего времени, а также первым и одним из важнейших мусульманских комментаторов Аристотеля. Он разбил свою «Книгу» на восемь разделов: лингвистический, логический, математический, физический, метафизический, политический, юридический и теологический[157].

Были известны и другие, менее распространенные принципы организации – на основе таких категорий, как религия, местоположение и даже общепринятое мнение. Один из первых биографических словарей – «Большая книга разрядов» (Kitāb al-tabaqāt al-kabīr) Ибн Сада (ум. ок. 845) – начинался с биографии пророка Мухаммеда, а затем описывал каждого из его сподвижников, причем статьи располагались по хронологии их обращения в ислам, а затем подразделялись по родовому и географическому принципу. Перекрестные ссылки были еще неизвестны, как и на Западе, поэтому статьи, попадавшие в несколько разделов, полностью повторялись. В другом сочинении IX в. поэты были сперва разделены на исламских и доисламских, а затем на десять групп, в соответствии с хронологией и известностью[158]. В XI в. заметным исключением стала история Багдада, рассказанная в биографиях. Аль-Хатиб аль-Багдади начал ее с жизнеописаний Мухаммедов, в честь пророка, после чего использовал алфавитный порядок имен, чтобы, по его словам, сделать книгу доступной для широкой читательской аудитории[159].

Таким образом, в то время алфавитный порядок был уже известен, по крайней мере в некоторых частях мусульманского мира, и определенно считался привлекательным для читателей. Однако, судя по сохранившимся источникам, использовался он нечасто. Время от времени его применяли в указателях к хадисам – преданиям о словах пророка Мухаммеда, но, согласно общепринятому представлению, хороший ученый должен был знать свой материал наизусть и потому не нуждался в его искусственном упорядочении[160]. В отличие от западных современников, которые все больше зависели от письменного слова и были вынуждены изобретать инструменты для ориентации в постоянно растущем многообразии книг, арабский мир продолжал рассматривать память как основной инструмент книжного знания. По этой причине устройство текста в арабских рукописях становилось все более сложным: украшения, маргиналии и замысловатые шрифты могли разделять страницу на дюжину глав и подразделов, границы между которыми обозначались подчеркиванием, размером букв, красным цветом (рубрикация), жирным или более темным шрифтом – все это в конечном счете служило подсказками для памяти[161].

В арабских словарях также использовались неалфавитные методы организации. В «аль-Мухассас» Ибн Сиды (ум. 1066) слова были разделены на предметные или тематические рубрики, такие как человеческая природа, физиология, психология, женщины, одежда, еда, оружие. Аль-Халиль ибн Ахмад (ум. 791) в своем словаре «Книга Айна» использовал организацию, основанную на звуках: статьи словаря приведены в таком порядке, что за каждой группой звуков следуют подгруппы, определяемые количеством согласных в слове[162]. В X в. похожая система – которая, как и в случае с «Книгой Айна», могла опираться на санскритские модели – была использована в «Языке арабов» (Lisān al-'Arab) Ибн Манзура (1233–1311): он классифицировал корни слов сначала по их последнему согласному, затем подразделял на подклассы по первому согласному и, наконец, располагал их в зависимости от среднего звука. В Средние века этот словарь долгое время считался авторитетным, и, соответственно, принятая в нем организация материала воспринималась как образец[163].

С рассмотренными только что по преимуществу неалфавитными разработками заметно контрастировали труды еврейских ученых, которые, подобно своим христианским современникам (а иногда и опережая их), склонялись к использованию алфавитного расположения. В конце XI в. Натан бен Иехиэль (ок. 1035 – ок. 1110) составил словарь «Арух» (Sefer ha'Arukh). Родившись в Риме, он выучил арабский, арамейский, греческий, древнееврейский, итальянский, латинский, персидский и сирийский языки и использовал эти знания при создании алфавитного лексикона корней, используемых в раввинистической литературе. «Арух» стал одним из самых известных словарей такого типа – сохранилось более 50 экземпляров – и одной из первых книг на древнееврейском, напечатанной на типографском станке (в Риме, около 1472 г.)[164].

Многие из этих трудов, равно как и научные взгляды, которые они отражали, впервые стали известны ученым в Западной Европе благодаря появлению латинских переводов с арабского и древнееврейского. В XI в. в Монте-Кассино в Италии бенедиктинский монах и врач по имени Константин Африканский перевел множество медицинских текстов, сведения о которых проникли в Северную Европу к началу XII в., а в Палермо примерно в то же время переводились отдельные сочинения Аристотеля, Евклида и Птолемея. В Испании под руководством архиепископа-бенедиктинца Раймонда Толедского (ум. 1152) действовала настоящая переводческая фабрика, благодаря которой появились латинские версии арабских трудов, а также греческих произведений, переведенных на арабский язык в IX–XII вв.: сочинения ибн-Габироля, Аль-Газали и Аль-Фараби по юриспруденции и этике; Галена, Гиппократа, Авиценны, Аль-Рази и Аль-Кинди – по медицине и естественным наукам; а также труды Аристотеля. Другие тексты Аристотеля и Галена были переведены в Константинополе[165]. То обстоятельство, что многие из этих произведений вернулись на Запад через арабское посредство, весьма существенно, поскольку арабские ученые нередко дополняли оригиналы, включая в них подробности своих собственных исследований, которые в то время во многом опережали западную мысль.

Новое открытие Античности в Европе имело два последствия: первое носило абстрактный характер, второе – конкретный. Понимание того, как много великих оставались неизвестными до того времени и сколько еще было утрачено навсегда, дало осознание необходимости сохранить для будущих поколений как вновь обретенное знание, так и все произведения, созданные под его влиянием[166]. Отсюда возникло стремление обеспечить удобный поиск любой информации, содержавшейся в этих текстах, – иными словами, читатели хотели не просто читать книги, но и ссылаться на них: им нужны были инструменты поиска.

Переводы с арабского и древнееврейского также стали источником новшеств, имеющих решающее значение для истории Европы. Образованные европейские читатели получали возможность узнать иностранные алфавиты. Тогда как прежде в Италии и Франции при копировании рукописей древнееврейский обычно транслитерировался латинскими буквами, в остальной Европе иногда использовался греческий алфавит, но все реже и реже. Арабский, за исключением Испании, где он был в ходу, также почти всегда записывался латинским алфавитом. Напротив, на Британских островах некоторые были знакомы с древнеанглийским руническим алфавитом футарк, а также с ирландским огамическим письмом[167]. Позднее широко стали известны и использовались в сочетании с латинским алфавитом древнеанглийские рунические буквы, такие как Þ, þ и Ƿ, ƿ. В результате на Британских островах «иностранные» письмена казались более привычными и не столь пугающими, а потому в переводах наряду с латинскими использовались и еврейские буквы, что начиная с IX в. наблюдалось и в Германии, куда регулярно направлялись высокообразованные монахи из Ирландии и Великобритании.

Открытость к другим алфавитам привела к тому, что в XI в. некоторые рукописи, созданные в этих регионах, содержали знаки, похожие на цифры, которые мы называем арабскими (1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9 и 0) и которые, если быть точными, имеют индо-арабское происхождение. Впервые они появились в рукописях, переписанных книжниками, знакомыми с книгами из Багдада, средоточия научной жизни того времени, или с произведениями персидских ученых. К концу XII в. переписчики в Южной Англии уже использовали цифры, весьма близкие по форме к современным, и именно английские писцы первыми применили арабские цифры в заголовках глав, колонтитулах и для нумерации страниц, перечисленное – схоластические нововведения, вызванные необходимостью идентифицировать и находить точные цитаты[168].

В манускрипте Бакхшали, найденном в современном Пакистане и датируемом III–VII вв., мы видим ряд цифр, включающий первое известное изображение нуля[169]

В конце XI в. еврейский философ и врач Маймонид (ок. 1135–1204), родившийся и получивший образование в Кордове, изложил в «Книге заповедей» 613 (согласно его подсчетам) заповедей Торы (первых пяти книг Ветхого Завета), которые он распределил по 14 категориям, или «принципам». Второй раздел «Путеводителя растерянных» Маймонид также начинает с перечисления 25 предпосылок, которые он использовал для построения философского доказательства бытия Бога. С помощью этих списков Маймонид, так же как Абеляр и Аквинат, утверждал иерархию и структуру рассуждений, которые позволили ему соединить для своих читателей разрозненные фрагменты информации, создавая таким образом не только метод обучения, но и само учение[170].

Начиная с Фомы Аквинского и расцвета схоластики, устройство текстов становится не менее важным, чем их содержание. Схоластика в том виде, в каком она была представлена в университетах, особенно в Парижском, представляла собой не набор философских или богословских догм, но метод обучения, основанный на диалектике, в соответствии с представлениями Аристотеля: выдвигался какой-либо вопрос, приводились аргументы за и против, делался вывод. Таким образом, «Сумма теологии» Фомы Аквинского является не только издавна признанным шедевром мысли, но, что не менее важно, также шедевром организации и устройства. Анри-Жан Мартен, один из ведущих европейских исследователей истории письма и книгопечатания, заметил по этому поводу:

[В Сумме] каждой части, каждому трактату и каждому вопросу предшествует краткое изложение. Каждая статья, начальная единица в этой иерархической структуре, имеет название, начинающееся с utrum (вопросительной частицы). Альтернативные возможности сопровождаются рядом возражений, первое из которых вводится формулой videtur quod non (кажется, что не …), а каждое из последующих – наречием praeterea (более того). Затем, после зачина sed contra (но этому противоречит …), приводится (обычно один) аргумент против первоначального суждения, который и дает ответ на вопрос. В основной части статьи, начинающейся формулой respondeo dicendum (я отвечаю следующим), опровергаются все возражения по порядку, причем всякий раз в начале дается отсылка ad primam, ad secundam [на первое, на второе] и так далее[171].

Подход к упорядочению знания в труде Фомы Аквинского, ставший авторитетным, имел предшественников в трудах ранних средневековых энциклопедистов, увлеченных сведéнием воедино знаний о мире, который они видели вокруг себя, равно как и о тех мирах, которые, как они надеялись или опасались, должны были настать. Это увлечение продолжало процветать в золотой для энциклопедистов век. «Этимологии» Исидора по-прежнему широко использовались как источник грамматических сведений, наряду с двумя другими трудами: «О природе вещей» (ок. 1200–1204) Александра Неккама, одной из самых ранних энциклопедий, использовавшихся проповедниками для написания речей, и «О свойствах вещей» (ок. 1240) францисканца Варфоломея Английского. Вторую энциклопедию посчитали настолько необходимой для студентов Парижского университета, что ее стоимость была закреплена в специальном статуте[172]. В 1398–1399 гг. она была переведена на английский язык, при этом ряд пересказов был выстроен по алфавиту, чтобы облегчить обращение к ней при составлении проповедей. Поздние списки содержали алфавитные указатели названий книг и глав, в то время как две трети сохранившихся латинских рукописей содержат глоссы на полях, дающие «свойствам вещей (мира природы)» нравоучительные и символические объяснения: эти глоссы быстро начали использоваться в качестве инструмента для поиска соответствующих разделов[173].

Самой значительной и знаменитой энциклопедией того времени было «Великое зерцало» (Speculum maius), составленное доминиканцем Винсентом из Бове (ок. 1184/1194–1264), которое насчитывало около 4,5 млн слов, поделенных на 9885 глав[174]. Энциклопедия была написана в 1244–1255 гг. и состояла из четырех частей: «Зерцало природы» (Speculum naturale) рассказывало о Боге, ангелах, бесах и человечестве, сотворении мира и его естественной истории; «Зерцало науки» (Speculum doctrinale) охватывало грамматику, логику, этику, медицину и профессии; «Зерцало истории» (Speculum historiale) суммировало содержание двух первых частей, а также включало краткую историю мира; «Зерцало морали» (Speculum morale), в основном составленное после смерти Винсента, опиралось на «Сумму теологии» Фомы Аквинского.

В «Зерцале природы» использовались иерархические принципы организации: сперва речь шла о Боге, затем об ангелах, потом приводилась аналогия шести дней творения – от бесформенной материи к созданию материального мира и, наконец, представлялась иерархия, включающая человека, душу, тело и природный мир. «Зерцало науки» помещало в центр человека, а не Бога: структура этой части опиралась на trivium, quadrivium и три области науки по Аристотелю – теоретическую, практическую и логическую, – дополненные механикой, чтобы охватить пропущенные им области. В «Зерцале истории» использовался хронологический порядок, от сотворения мира до Страшного суда. Если явления не подчинялись естественным образом ни иерархическому, ни хронологическому расположению, Винсент из Бове по умолчанию использовал подход, примененный Исидором в «Этимологиях»: перечислял животных, растения и минералы в абсолютном алфавитном порядке (один из первых примеров его применения!). Но все же алфавитное расположение как способ классификации использовалось в последнюю очередь. Области знания, порядок внутри которых представляется нам нейтральным, для Винсента и его читателей подчинялись важным и очевидным закономерностям: металлы должны были сперва распределяться по их физическим свойствам, затем – по алхимическим и, наконец, по использованию в медицине; сельское хозяйство рассматривалось в порядке следования времен года; в литературе первенство отдавалось философии, так как философский факультет был старшим, и так далее.

Такому иерархическому упорядочению противостоял подход, использованный почти в то же время в сочинении, имевшем гораздо меньший успех, – в «Книге легенд» («Фабулярии») Конрада де Муре. Муре был учителем Гроссмюнстерской семинарии в Цюрихе и всего через два десятилетия после Винсента, в 1273 г., создал едва ли не первую на Западе энциклопедию, полностью упорядоченную по алфавиту. Алфавитный порядок распространялся вплоть до второго слога каждого слова, а затем учитывалось количество слогов. «Как только читатель усвоит этот принцип, – с надеждой писал автор в предисловии, – он легко сможет найти то, что ищет»[175].

Как бы там ни было, «Великое зерцало» Винсента из Бове имело куда большее распространение, чем энциклопедия Конрада де Муре, оставаясь популярным в течение многих столетий, хотя из-за огромного размера редко переписывалось полностью. В то же время отдельные части, особенно «Зерцало истории», вновь и вновь воспроизводились переписчиками. Несмотря на то что списки обычно были неполными, труд Винсента стал одним из основных литературных источников для проповедников, чему, вероятно, способствовали инструменты поиска, которыми он снабдил свое произведение.

Помимо периодического расположения материала по алфавиту, Винсент поместил в начале каждой книги список глав (что стало одним из первых случаев использования оглавления), а в более поздних версиях «Зерцала истории» появились алфавитные указатели (также одни из первых в своем роде), хотя нам неизвестно, составил ли их сам Винсент или кто-нибудь другой по его указанию, или же они вообще были добавлены позднейшими переписчиками. Но уже в 1320–1323 гг. один преданный читатель «Зерцала истории» при папском дворе в Авиньоне выбрал из энциклопедии около 12 000 ключевых слов и составил к ней собственный алфавитный указатель[176]. Спустя полвека в Англии Джеймс ле Палмер, старший клерк казначейства, переписывая комментарии к Евангелию, снабдил их таблицей предметных рубрик (kalendarium) собственной разработки, чтобы помочь будущим читателям. После его смерти в 1375 г. рукопись перешла во владение Томаса Арундела, архиепископа Кентерберийского, чей секретарь, «из жалости к студентам, переутомление которых приводит к болезням и смерти», составил к ней указатель, используя заметки на полях ле Палмера, соответствовавшие его предметным категориям[177].

Представление о том, что мир являет собой совершенную систему, созданную всемогущим и совершенным Богом, все чаще вступало в противоречие с потребностью в поисковых инструментах и желанием разделить рукописи – даже те, которые описывали совершенный мир, – на более мелкие части, чтобы упростить поиск определенных разделов, или цитат, или даже отдельных слов. Сегодня нам трудно представить, что в допечатную эпоху копии одного и того же сочинения могли значительно отличаться друг от друга, и не менее трудно понять, что в те времена читатели воспринимали рукопись как текст, который можно постоянно редактировать и обновлять. Только с появлением печатных книг появилось представление о законченном произведении и устойчивом тексте. Начиная с Античности рукописи обычно имели широкие поля, иногда предназначенные для дорогих иллюстраций и украшений, но чаще – для аннотаций и поправок. В конце XI – начале XIII в. было принято занимать текстом менее половины страницы, оставляя другую половину пустой (см., например, Эллесмерскую рукопись Чосера; в рукописях, создававшихся специально для студентов, пустые поля могли занимать до 70 % страницы, а иногда и больше (см. пример в главе 4)[178].

Уильям Ноттингемский (архиепископ Кентерберийский). Комментарий к Евангелию[179]

Предполагались и другие способы обращения с текстом. Около 1180 г. в бенедиктинском монастыре Сент-Олбанс в Хартфордшире (Англия) Библия впервые была разделена на главы[180]. (Разделение глав на стихи появилось только в XVI в.) Лишь три десятилетия спустя это разделение стало регулярно использоваться в рукописях, при добавлении глосс или заметок на полях. И все же многие считали неподобающим разделение на части единого, священного слова Божьего ради простого удобства, даже если оно служило такому богоугодному делу, как написание проповеди. Это касалось и любой другой системы, которая отдавала предпочтение иному порядку перед установленным Всевышним.

Альберт Великий замечательно иллюстрирует настроение той эпохи: он одновременно осуждал алфавитный порядок как «неподобающий» и признавал, что сам прибегает к нему в силу его удобства для менее образованных читателей[181]. К тому времени потребности широкой публики уже начали влиять на деятельность образованной части общества. Именно для удовлетворения этих потребностей ученым умам пришлось разрабатывать новые инструменты, о необходимости которых они раньше не задумывались.

4

Дистинкции

Высокое Средневековье и инструменты поиска

Вопреки современным представлениям, в XII в. проповеди в большинстве приходских церквей не проводились еженедельно. Они предназначались для двух разных аудиторий: для монастырских богословов, искушенных в теологических аргументах, и для потенциальных новообращенных. Проповеди также читались епископами в кафедральных соборах, но с ростом урбанизации такие соборы стали появляться в сравнительно небольших населенных пунктах, где епископа вполне могло и не быть. Впрочем, это не было проблемой: прилежным прихожанам полагалось знать правила христианской морали и без поддержки еженедельных проповедей.

Лишь в конце столетия произошли радикальные перемены в общественной религиозности: появились сотни, если не тысячи нищенствующих проповедников, которые бродили по всей Европе и обращались непосредственно к простолюдинам на площадях, деревенских лужайках и в тавернах. Эти времена изобиловали взглядами, которые церковь считала еретическими и которых придерживались такие движения, как вальденсы или катары[182]. И церковь рассудила, что контролировать таких проповедников будет гораздо удобнее, если не объявлять их вне закона, а принять их под свое крыло. В результате возникли новые ордены нищенствующих проповедников, которые распространяли, особенно в новых городах и поселках, идеал бедности и скитальческой жизни, отличавшийся от старой модели монашеского общежития, характерной преимущественно для сельских, малонаселенных районов. Францисканский орден, как и орден капуцинов, был основан в 1209 г.; доминиканцы и кармелиты появились в 1215 г., августинцы чуть позже, в 1244 г., но их цели во многом совпадали с целями других братств, которые были нищенствующими орденами. Они разделяли с давно учрежденным цистерцианским орденом представление о том, что не только иноверцы или новое поколение священнослужителей, обучающихся в монастырях, но и каждый христианин нуждается в просвещении через проповедь, в объяснении евангельского слова.

В отличие от ученых бенедиктинцев, чей устав гарантировал для всех насельников общины наличие книг и времени для их изучения, многие члены новых орденов набирались из относительно необразованных людей, которые могли иметь самое примитивное представление о богословском учении и еще меньше знать о многочисленных комментариях и толкованиях отцов церкви, написанных в предшествующие века. Такие труды, как «Сентенции» Петра Ломбардского, и были, в сущности, предназначены для восполнения пробелов в знаниях. Например, доминиканцы, используя «Сентенции» в качестве руководства, разработали формулу для написания проповеди, которая основывалась на подробном разборе каждого вопроса и предложения: их смысл должен был объясняться и подтверждаться цитатами (в порядке убывания значимости) из Библии, из произведений отцов церкви и, наконец, из других богословских сочинений.

С ростом влияния новых орденов и численности странствующих проповедников порядок «Сентенций» потребовалось изменить, чтобы упростить использование книги. Это привело к появлению совершенно нового жанра справочников для проповедников, называемых дистинкциями (distinctiones), что означает «различия» или «разделения», поскольку они «различали», то есть анализировали, переносное, метафорическое использование библейских слов и выражений. В таких справочниках сперва ключевые слова разделялись на классы: глаголы, абстрактные или конкретные существительные и т. д., затем следовало объяснение их метафорического или символического значения. Одно из руководств содержало такое наставление: «Если кто-то намеревается написать проповедь, он должен взять за основу какой-нибудь отрывок из Священного Писания… затем рассмотреть, сколько ключевых слов содержится в этом отрывке». Отыскивая затем каждое ключевое слово в справочнике, проповедник мог составить проповедь, используя сведения, которые автор дистинкций заранее подготовил для читателей[183].

В одной дистинкции, например, разбирались библейские метафоры и символы, связанные со словом «лошадь». Если проповедь была посвящена самому искусству проповеди, то проповеднику предлагалась цитата из Книги Иова: «Ты ли дал коню силу и облек его шею гривою?», сопровождаемая комментарием Григория Великого, сравнившего лошадь с проповедником, который находит силы, чтобы справиться с собственными пороками, прежде чем проповедовать другим. Если темой проповеди была мирская суета, проповедника отсылали к Книге Екклесиаста: «Я видел людей, которые должны быть слугами, верхом на лошадях, в то время как те, кто должны быть властителями, шли пешком рядом с ними»; он мог также предупредить об опасностях, которые скрывает бессмысленная и глупая роскошь, цитируя 32-й псалом: «Не будь как конь или мул, что разумом обделен», а цитата из Книги Бытия подходила для проповеди о безрассудстве современного мира: «Дан будет змеем на дороге, Аспидом на пути, уязвляющим ногу коня, так что всадник его упадет назад»[184].

Петр Ломбардский утверждал, что «Сентенции» были составлены в помощь проповедникам, чтобы тем «не приходилось пролистывать множество томов: краткость [этого сочинения] позволяла читателю без усилий найти то, что он ищет»[185]. Раньше чтение и понимание были медленным и трудоемким процессом, в который вкладывалось не меньше труда, чем в конечный результат. Ломбард обещал поиск без усилий, что по сей день остается целью всех справочников. Как отмечают современные исследователи, «Сентенции» были первой в истории книгой, написанной не ради самой себя, но для того, чтобы дать возможность читателям найти ценный материал в других книгах: таково современное определение справочника[186].

Новый жанр переживал расцвет. С конца 1180-х гг. до 1200 г. было составлено не меньше пяти крупных собраний дистинкций, каждое из которых включало до 1500 библейских терминов и не менее полудюжины значений для каждого из них, притом что некоторые удостаивались более дюжины истолкований[187]. Поначалу в большинстве дистинкций термины располагались в порядке их упоминания в Библии, тогда как незначительное число сборников использовало «рациональное» расположение – по темам или предметам. Однако их вскоре потеснили справочники, приводившие ключевые слова в алфавитном порядке. Это стало настолько естественным как для авторов, так и для читателей, что в ближайшее время новые, упорядоченные по алфавиту списки стали добавляться к более ранним справочникам, чтобы позволить читателям, как сказано в одном предисловии, «без труда найти то, что они ищут, в соответствии с новым методом – алфавитным расположением»[188]. К 1214 г. алфавитный порядок так прочно был связан с жанром дистинкций, что один из справочников озаглавили «Алфавит для искусства проповеди» (Alphabetum in artem sermoncinandi).

Винсент из Бове выстроил свою знаменитую энциклопедию не в алфавитном порядке, хотя сознавал его значимость и был заинтересован в составлении инструментов поиска. В 1244 г., приближаясь к завершению своего труда, он писал Людовику IX, королю Франции и основателю монастыря Ройомон, монахом которого был Винсент: «Я позабочусь о том, чтобы для Вас переписали остальную часть работы, после тщательного исправления и уточнения текста и добавления к нему конкордансов»[189]. Таким образом, Винсент предлагал королю новинку: конкорданс, или алфавитный указатель, к Библии.

Для составления указателя любого типа требуется прежде всего отметить каждое упоминание в тексте, а затем разработать метод идентификации их местоположения. Арабские цифры в эту эпоху уже появлялись в рукописях достаточно часто, но еще не использовались для нумерации страниц. Кроме того, как мы видели, в эпоху рукописей не существовало одинаковых копий. Без нумерации страниц и при отсутствии стандартного текста были возможны только два вида указателей: 1) составлявшиеся для конкретного манускрипта и 2) использовавшие специальную систему, с помощью которой они могли применяться для всех рукописей данного произведения[190].

Маргиналии (записи на полях) помогали составлению указателей первого типа. В раннюю эпоху составления указателей они редко выходили из-под пера автора или переписчика: почти всегда указателем занимался владелец рукописи – для собственных нужд и сообразно собственным интересам. Мы уже видели, что некоторые составители или авторы, вроде Ральфа де Дисето, добавляли на полях символы, чтобы легче находить материал. Несколько десятилетий спустя технология использования маргинальных обозначений была дополнена францисканцем Робертом Гроссетестом, епископом Линкольна (ок. 1175/1179–1253), который учился в Парижском университете, а затем преподавал богословие в Оксфорде[191]. Вместе со своим протеже и коллегой, францисканцем Адамом Маршем, Гроссетест составил таблицу из девяти частей, или дистинкций, охватывающую 440 тем, сгруппированных тематически, по категориям, каждая из которых была обозначена определенным символом. Среди символов были буквы греческого и латинского алфавитов, математические символы, знаки зодиака и многие другие, но их назначение в настоящее время неясно. Некоторые ученые полагают, что Гроссетест разместил соответствующие знаки на полях, создавая собственный предметный указатель в процессе чтения, так что символы позволяли ему впоследствии найти нужный материал, а также кратко поясняли содержание текста, то есть выступали своего рода сокращенными заметками. Однако также известно, что его таблица предназначалась не только для личного употребления: или он, или Марш распространяли ее среди коллег, чтобы те также использовали ее при чтении (сохранился ряд рукописей с символами Гроссетеста на полях)[192]. Другое, недавнее, предположение заключается в том, что составители таблицы и их последователи намеренно читали широкий круг источников и в процессе чтения ставили пометы, чтобы создать в результате прообраз предметного указателя, который позволил бы последующим читателям, имеющим доступ к таблице, быстро находить определенную информацию[193]. Вклад Гроссетеста в создание научных инструментов, позволяющих не столько читать конкретные тексты, сколько ссылаться на них, этим не ограничивается: в рукописи, имевшиеся в его распоряжении, он также добавлял колонтитулы, номера глав и заголовки разделов – словом, использовал все средства дробления материала для облегчения ссылок и поиска[194]. (Следует заметить, что, хотя Гроссетест не использовал алфавит в качестве способа классификации, он знал о «Сýде» – византийской энциклопедии конца X в., в которой десятки тысяч записей расположены в алфавитном порядке.)[195]

Тем временем в Париже англичанин Александр Гэльский (ок. 1185–1245), чей комментарий к «Сентенциям» Ломбарда помог сделать этот труд стандартным университетским учебником, также, вероятно, создал систему подкатегорий или просто распространил сведения о ней. Сегодня кажется естественным разбивать длинный серьезный текст на разделы I, II, III и т. д., а затем делить их на более мелкие подкатегории и называть их, например, A, B, C, нумеровать следующий уровень 1, 2, 3, следующий – a, b, c – и т. д. Александр Гэльский видел в такой классификации выражение Божьего замысла. «Восприятие истины, – писал он, – …объясняется разделением, определением и методом»[196].

Разработки новых способов, позволяющих студентам, ученым и другим читателям быстро искать нужную информацию в плотном тексте, курсировали через Ла-Манш и обратно. За вкладом Парижского университета в виде системы подкатегорий последовало решение проблемы соотнесения слов в тексте и в указателе – его нашли в Оксфорде: каждому столбцу текста присваивалась буква алфавита, скажем от А до D, а каждая пятая строка текста нумеровалась с помощью новых арабских цифр[197].

Доминиканец Роберт Килуордби (1215–1279), регент Оксфордского университета с 1261 г. (впоследствии архиепископ Кентерберийский), использовал другую систему, которая также оказала значительное влияние на составление указателей. Он разделил текст своих рукописей на пронумерованные разделы, а те в свою очередь – на пронумерованные подразделы, к которым могли отсылать пункты указателя, и номера воспроизводились на полях всех рукописей этого текста, что делало их доступными для поиска. Используя этот метод, он проиндексировал не только «Сентенции» Петра Ломбардского, но и 51 произведение Августина, а также некоторые труды других отцов церкви[198]. «Декрет Грациана» (Decretum Gratiani), представляющий собой изложение принципов канонического права, был составлен в XII в. по той же схеме, что и трактат Абеляра «Да и нет»: обозначение принципов, формулировка возражений, затем (в отличие от «Да и нет») – выводы. В следующем столетии в Болонском университете сборник был снабжен глоссами и указателем, так чтобы к нему можно было обращаться выборочно, а не читать от начала до конца, что превратило его из исторического документа в учебник[199].

Флорилегии из двух цистерцианских монастырей (Клерво во Франции и Виллер-ла-Виль в нынешней Бельгии) были проиндексированы в духе принципов Килуордби: тексты разбиты на пронумерованные разделы и обозначенные буквами подразделы, указатель отсылает читателей к той или иной записи, указывая номер раздела, букву подраздела и заглавное слово нужного отрывка. В одной сохранившейся рукописи такого типа успешно проиндексировано более 2000 ключевых слов. В других цистерцианских монастырях применяли другие методы. В нидерландских монастырях была разработана система, использовавшая серию букв и точек, нанесенных на полоску пергамента, которая разделяла текст на секции без ущерба для ценных рукописей. Отсылки, содержавшиеся в указателе, становились понятны, когда пергамент с контрольным ключом прикладывался к странице[200].

В наши дни эти системы кажутся громоздкими и неуклюжими, но для своего времени они явились откровением, и их действительную пользу можно оценить по той скорости, с которой они были восприняты студентами Оксфордского и Парижского университетов. Студенты, в свою очередь, распространяли знания об указателях и системах индексации: получив степень, они возвращались домой, чтобы преподавать или проповедовать. В конце XIII в. доминиканец Иоанн из Фрайбурга включил указатель в свой труд «Сумма исповедников» (Summa confessorum), возможно, став первым автором, самостоятельно составившим указатель и сделавшим его неотъемлемой частью своего сочинения[201].

Рукопись «Декрет Грациана» (Decretum Gratiani), датируемая первой половиной XIII в. Текст в центре сопровождается комментариями на полях и между строк, а также окружен двумя слоями примечаний, писанными разными руками на протяжении XIII–XIV вв.[202]

Все эти варианты устанавливались параллельно с практикой составления библейских конкордансов, в которых индексировалось каждое слово Библии, независимо от его значимости (поэтому иногда они назывались «словесными конкордансами»). В V–VII вв. масореты, иудейские библеисты на Ближнем Востоке, составили списки библейской лексики, которые, как предполагается, были известны авторам-первопроходцам, создававшим латинские указатели и конкордансы. Масоретские Библии, несомненно, находились в обращении во Франции, откуда происходят самые первые конкордансы, и к 1271 г. по крайней мере одна из них имелась в английском графстве Линкольншир, где епископом был Роберт Гроссетест. Кроме того, во Франции были сделаны переводы древнееврейских словарей, чтобы обеспечить точность толкования Библии. Что еще более важно: о Гуго де Сен-Шере из доминиканского монастыря Св. Иакова в Париже, центра составления конкордансов, известно, что он читал Библию на древнееврейском[203]. Несмотря на возможность указанных взаимосвязей, мы можем только предполагать, что филология масоретов повлияла на создателей первых европейских конкордансов, когда они старались найти подходящий способ для индексации Библии.

Именно Гуго де Сен-Шер (ок. 1200–1263), впоследствии ставший кардиналом, в 1239 г. руководил созданием первого известного латинского конкорданса[204]. Имеется единственная ссылка, датируемая 1240-ми гг., на указатель к Священному Писанию, имеющий тематическое расположение и составленный «монахами-проповедниками» из монастыря Св. Иакова, но никаких фрагментов его рукописи не сохранилось, и больше о нем не упоминается[205]. В следующем варианте конкорданса каждое слово Библии сопровождалось номером главы, которые теперь использовались повсеместно, и буквой, обозначающей подраздел: деление глав на части, обозначенные буквами от А до G, также стало стандартным. Сохранились некоторые рабочие записи составителей, благодаря чему мы знаем, что каждому из них было поручено собирать слова, начинающиеся с определенной буквы, а затем расставлять их в алфавитном порядке по первой или второй букве. Впрочем, после того как слова были собраны и упорядочены, для них не указывалось ни словесного, ни смыслового контекста, который мог бы помочь читателю в поиске. Давалось только само слово, например «ягненок», за которым следовал длинный перечень номеров глав[206].

В результате польза от этого конкорданса оказалась ограниченной, однако принцип работы его составителей стал известен достаточно широко, по крайней мере среди священнослужителей в 1320-е гг. Сообщается об одном францисканском проповеднике, который призывал свою паству отвечать за собственные поступки и недостатки, приводя в пример составителей конкорданса: «А потому я хотел бы, чтобы каждый поступал так, как когда-то братья, которые составляли конкорданции. Каждый отвечал за букву, которая была ему поручена. Тот, у кого была буква А, не касался В, а тот, кто отвечал за В, не вмешивался в работу над С…»[207]

Третья попытка составления конкорданса, предпринятая также в монастыре Св. Иакова, была начата под надзором англичанина Ричарда Ставенсби, а также, вероятно, его соотечественника Джона Дарлингтона, духовника Генриха III, поэтому работа получила название «Английские конкорданции» (Concordanciae anglicanae). В этой версии к каждому слову прибавлялся контекст в виде фразы, в которой оно встречалось. Однако фразы оказались слишком длинными, что существенно замедляло процесс поиска. Наконец, в 1280-е гг. с четвертой попытки удалось найти золотую середину. Каждое ключевое слово теперь сопровождалось фрагментом (не более полудюжины слов) цитаты из оригинала. Конкорданс имел успех: его рукописи многократно копировались университетскими переписчиками в Париже и распространились по всей Европе; в одной Сорбонне имелось не менее 15 списков Конкорданса, кроме того, сохранилось более 80 экземпляров, переписанных в последующие полвека[208]. К 1302 г. значение конкордансов возросло настолько, что римское отделение доминиканского ордена распорядилось, чтобы каждый из монастырей обзавелся их экземпляром, при необходимости оплачивая покупку средствами от продажи других рукописей[209].

1240-е гг. ознаменовались появлением нового типа конкорданса – «реального», в котором были проиндексированы не слова из Библии, а реалии, или богословские понятия. В отличие от словесного конкорданса, пользователи которого начинали с поиска какого-нибудь слова, переходя затем к его контекстам, читатели реального конкорданса интересовались определенным понятием и искали примеры его словесного воплощения[210].

Амори де Монфор (1242/1243–1301), сын Элеоноры Английской и Симона де Монфора, недолгое время правившего Англией не будучи королем, в течение шести лет содержался в тюрьме в Дорсете[211]. Он обучался в Падуанском университете и был назначен папским капелланом. В заключении он коротал время за написанием трактата «О принципах и разделах богословия», к которому приложил ряд «схематических разделений», обобщающих учение Евангелий. Его третья рукопись, конкорданс к библейским цитатам о поведении добрых христиан, поделенный тематически на 91 раздел, намного превосходила предыдущие по объему и определенно была его главным трудом[212]. Возможно, на его создание Монфора подвигла скука заточения или пребывание в тюрьме не позволило ему узнать о множестве флорилегиев, которые составлялись по новому принципу и делали его тематический справочник все более ненужным. Реальным конкордансам не удалось завоевать читательскую аудиторию конкордансов словесных. Напротив, по мере того как алфавитный порядок становился все более общепринятым в новых жанрах – конкордансе, дистинкциях и предметном указателе, – старые литературные формы вроде флорилегия, которые прежде оставляли без внимания расположение по алфавиту, начинали следовать общей моде.

К XIV в. к дистинкциям и флорилегиям добавились компендии, которые черпали материал из обоих этих источников, а также из церковных энциклопедий, канонического права, порой даже из произведений современных мыслителей, таких как Гроссетест. Все они по-прежнему ориентировались главным образом на нужды проповедников. Но теперь, вместо того чтобы полагаться на одну книгу, потенциальный автор проповеди мог начать с определения dictio – термина, который составлял основу данной части проповеди, «например, Humilitas (смирение), [или] Patientia (терпение)». Его он мог посмотреть в дистинкциях, или в «Сентенциях» Петра Ломбардского, или в одном из многочисленных флорилегиев и компендиев, выстраивая свою аргументацию «на основе множества авторов, содержащихся в них»[213]. Для простоты использования в большинстве сборников теперь имелись заголовки, расположенные в алфавитном порядке, хотя предубеждение против неиерархической композиции продолжало проявляться время от времени. Один из авторов лукавил, что алфавитный порядок в его труде является вспомогательным и даже случайным, а то и вовсе незаметным: «Не возьмет верх в духовном конфликте тот, кто сначала… не очистится от скверны телесных грехов… поэтому представляется наиболее уместным [начать]… с главы „Абстиненция“», – писал он, хотя, конечно, на самом деле начал с «Абстиненции», потому что «ab» было первым в списке по алфавиту[214].

Использование алфавитного порядка в сочинениях такого рода стало ожидаемым явлением, и это ожидание постепенно распространилось на другие жанры. Книги, материал которых не поддавался алфавитному расположению, снабжались вместо этого указателями, составленными либо владельцами, либо переписчиками рукописи. В одной из рукописей «Золотой легенды» (Legenda Aurea), агиографического сборника середины XIII в., имеется примечание о том, что переписчик добавил к тексту указатель, для того чтобы проповедники могли «быстрее и легче» найти необходимый пример[215].

Центром разработки инструментов, использующих алфавитный порядок, стал, без сомнения, Парижский университет. Преподаватели и студенты съезжались в него со всей Европы, обращаясь к неиссякаемому источнику знаний, который подпитывали всевозможные родники: цистерцианские указатели, доминиканские конкорданции и оксфордская система нумерации строк с ее принципиальным нововведением в виде использования арабских цифр. К середине XIII в. отсюда вышли полные предметные указатели к трудам Августина, Фомы Аквинского и Аристотеля (в последнем случае речь шла о первом справочном инструменте для светских наук)[216].

Обращение не только к церковной, но и к светской учености имело важное значение: к XIII в. чтение больше не рассматривалось исключительно или в первую очередь как форма религиозного служения или медитации и произведения, составлявшие круг чтения, уже не рассматривались непременно как священные тексты, дарованные Богом или несущие авторитет отцов церкви[217]. Чтение теперь могло рассматриваться попросту как полезное (utilis) занятие. Угуччо Пизанский, автор сочинений по грамматике и этимологии, отчетливо различал созерцательное и утилитарное чтение, хотя по-прежнему полагал, что конечный, измеримый результат чтения должен иметь общественную значимость, а не состоять в одном только личном совершенствовании или удовольствии: «Мы не назовем literator [ученым] или literatus [книжником] того, кто владеет множеством книг и смотрит в них. Напротив, мы называем literator [ученым] или literatus [книжником] того, у кого есть способность… превращать буквы в слова, а слова в речи»[218][219].

Стремление изучать тексты, обращая внимание на отдельные их части или темы, привело к появлению новых способов расположения слов на странице. В XIV в. книги впервые приобрели целый ряд инструментов и характерных черт, которые в наше время кажутся само собой разумеющимися: оглавление и указатели; деление на главы, разделы и абзацы; адресованные читателю примечания – в виде заметок на полях (впоследствии они превратились в постраничные сноски) или отдельных текстов, обзоры и краткие содержания[220]. Все они стали непременными составляющими книги.

Появлению перечисленных элементов книги способствовала система копирования рукописей, возникшая в Италии, а со второй половины XIII в. принятая в Парижском университете и переживавшая период расцвета. С помощью этой системы, называемой пециальной, рукописи разделялись на части из четырех страниц (пеции), и каждая часть выдавалась для переписывания разным студентам. Хотя отдельно взятый студент, разумеется, работал не быстрее профессионального писца, одновременно с ним другой студент копировал следующие или предыдущие четыре страницы, еще один – следующие четыре и так далее: в результате полный список текста гарантированно появлялся намного быстрее, чем если бы над всей рукописью работал один переписчик. Основной целью пециальной системы было ускорение процесса копирования, но ее побочным продуктом стало ускоренное внедрение нововведений, касающихся расположения и формы текста, по сравнению с ситуацией, когда рукописи по-прежнему производились бы в скрипториях, рассеянных по всей Европе и часто расположенных в сельских и удаленных от цивилизации монастырях.

Распространение рукописей, использующих передовые инструменты поиска, дало новую жизнь флорилегиям, которые теперь снабжались указателями и оглавлениями, а иногда сам их текст приобретал алфавитное расположение. Также в них стали регулярно включать светские произведения наряду с религиозными, что вызвало дополнительные организационные вопросы. Дело в том, что хотя «Сентенции» Петра Ломбардского и его последователей учитывали разные аргументы и рассматривали противоречия между ними, однако все они, кроме «Да и нет» Абеляра, в итоге приходили к определенным выводам. Теперь же читатели стали использовать доступные справочные инструменты для поиска новых аргументов, чтобы с их помощью сделать вывод самостоятельно. В результате порядок приведения цитат нуждался в пересмотре. Старое иерархическое расположение – от Библии к отцам церкви, а затем к позднейшим комментариям – перестало быть само собой разумеющимся, поскольку в некоторых трудах религиозные тексты уже не преобладали, а для светских авторов не существовало надежно установленной иерархии. Немецкий теолог Гуго Сен-Викторский (ок. 1096–1141) рассмотрел вопрос устройства флорилегиев, или сборников общих мест, которыми им предстояло стать: «При изучении наук сохраняйте для себя подлинные сокровища… В сокровищнице мудрости есть разные богатства, и множество комнат для них есть в хранилище вашего ума… Их упорядоченное расположение дает ясность знания… Беспорядок порождает невежество… тогда как упорядоченное расположение просвещает разум[221].

«Порядок [текстов] просвещает разум» – такая мысль не пришла бы в голову Петру Ломбардскому. Да и в наши дни вряд ли с ней согласятся. Современных читателей сборники общих мест могут развлечь, но вряд ли мы станем рассматривать их как источник мудрости или «просвещения разума». Однако в XIII в. считалось, что они, по крайней мере отчасти, содержат оригинальную мысль и важным условием ее выражения была организация текста. Флорилегий Арнольда Льежского даже был озаглавлен «Алфавит цитат» (Alphabetum narrationum, 1297–1308), что предполагало организацию материала в качестве ключевого элемента книги.

Преподобный Бонавентура (1221–1874), итальянский богослов и глава францисканского ордена, воспринял учение Петра Ломбардского в годы занятий в Парижском университете: возможно, он был учеником Александра Гэльского, чье краткое изложение «Сентенций» использовалось в университете в качестве базового учебника; позднее сам Бонавентура написал к нему комментарий. Таким образом, можно считать, что его подробная классификация типов авторов и оценка их значимости отражали общепринятые представления:

Существует четыре способа создания книги. Один пишет, ничего не добавляя и не изменяя: это просто переписчик. Другой пишет, прибавляя, но не свой собственный труд: это составитель. Третий пишет собственный текст и [переписывает] тексты других, но последние являются основной составляющей… он [также] называется составителем, а не автором. Четвертый пишет свои и [переписывает] чужие тексты, но его собственный текст является основным, а [тексты] других авторов добавляются только для подтверждения его взглядов: его следует называть автором[222].

Таким образом, хотя Бонавентура придавал первостепенное значение оригинальной мысли, оценивая количество написанных книг, он явно полагал, что на каждого «автора», создающего оригинальное произведение, приходится по два компилятора, составляющих тексты.

Одним из самых влиятельных флорилегиев этого периода стал «Букет цветов» (Manipulus florum) Фомы Ирландского, написанный в 1306 г. и многократно переиздававшийся вплоть до позднего Ренессанса: в XVI в. появилось по меньшей мере 25 изданий, в XVII в. – еще 12[223]. Фома, скорее всего, приехал из Ирландии, хотя мы не знаем наверняка; он, однако, определенно получил образование в Сорбонне, а впоследствии, вероятно, был священником в Париже до своей смерти где-то между 1329 и 1338 гг. «Букет цветов» Фомы был задуман как источник для написания проповедей, но ретроспективно мы также можем увидеть в книге неосознанное использование подходов, характерных для светских антологий того времени: в ней не описываются и не предписываются какие-либо богословские воззрения, а просто приведены яркие примеры и полезные цитаты, которые читатель мог использовать по своему усмотрению. Содержание заимствуется из двух более ранних флорилегиев: "Florilegium gallicum" и "Florilegium angelicum". Эти произведения XII в., вероятно созданные во Франции, высоко ценились, так что Винсент из Бове включил большие отрывки из "Florilegium gallicum" в «Зерцало истории», сохранив даже расположение текстов[224].

Фома, однако, изменил порядок цитат, сгруппировав их вокруг 266 тем, относящихся к богословию, догматике, морали и этике, но отступив от прежней модели, в которой цитаты упорядочивались сообразно определенной системе ценностей: иерархия от небес к человечеству; противопоставление добра и зла или добродетелей и пороков; относительный авторитет авторов цитат. Вместо этого Фома расположил темы полностью в алфавитном порядке, «в духе конкорданций», как написал он в предисловии, полагая, что его читатели – проповедники – знают, что такое конкорданции, поскольку эти книги очень быстро вошли в круг обязательной для духовенства литературы; на случай, если этот жанр окажется неизвестен читателю, он дал краткое объяснение того, что такое алфавитный порядок.

Этот способ упорядочения материала все еще оставался новым, и Фома не всегда находил его уместным, поэтому иногда переходил от алфавита к тому, что представлялось ему логическим расположением: gloria bona (добрая слава) и gloria mala (дурная слава) противоположны по значению, поэтому он помещает их рядом, но следом за ними идет gloria eterna (вечная слава) как логический итог, несмотря на то что буква E по алфавиту предшествует букве M[225]. (С другой стороны, как ни странно, он поместил vita humana (жизнь человека) перед vita eterna (жизнь вечная), что противоречит как алфавитному порядку, так и религиозной иерархии.)[226] Внутри каждой предметной категории Фома также колебался между традиционной иерархической моделью и новыми принципами. Так, насколько нам известно, он впервые расположил источники, которые не подходили ни под одну из старых категорий, в том порядке, в котором они фигурировали в списках книг, принадлежащих Сорбонне[227]. Далее, вместо того чтобы повторять выписку, касающуюся нескольких предметов, под разными заголовками, он приводил цитату только один раз, но ставил рядом с ней на полях определенную букву алфавита, создавая таким образом систему перекрестных ссылок (как они будут называться впоследствии)[228].

Хотя Фома Ирландский и не был изобретателем перекрестных ссылок, он был одним из первых, кто использовал их настолько широко и систематически, что они стали характерной чертой его работы. Как и алфавитный порядок, перекрестные ссылки предполагают появление нового взгляда на процесс письма и на рукописи. С внедрением алфавитного порядка буквы отделялись от слов, а слова теряли неразрывную связь со своим значением. Они становились самостоятельными единицами, которые не только обладали значением, но и могли использоваться авторами и читателями для обозначения и указания[229]. Перекрестные ссылки делали то же самое с крупными единицами текста, позволяя блокам информации присутствовать одновременно под разными заголовками за счет абстрактного использования букв алфавита. Таким образом, содержание и расположение утрачивали обязательную связь. Возможно, эти идеи возникли скорее у тех авторов, родной язык которых, как у Фомы Ирландского, не происходил из латинского. Латынь была для них выученным языком, причем сперва преимущественно в письменной, а не в устной форме. То обстоятельство, что они скорее видели слова, чем слышали их звучание, могло сделать переход от значения (смысла слов) к абстракции (письменной форме как таковой и конструкциям, использующим буквы алфавита, текстовые ссылки и макет страницы) более естественным для них, чем для ученых, родной язык которых происходил от латинского, так что они слышали и понимали латинские слова задолго до того, как научались их читать[230].

Через какое-то время, пока правительства переустраивали архивы, чтобы обеспечить возможность поиска и хранения документов, а ученые и богословы производили все больше и больше рукописей, оснащенных инструментами поиска (включенных в оригинальный текст или добавленных позднее), в одной из наук, а именно в медицине, которая всегда проявляла интерес к компиляции и классификации (своего рода анатомированию), получил распространение жанр, во многом представлявший собой поисковый механизм.

Гален, как мы видели, возможно, выстроил текст некоторых своих сочинений о растительных компонентах лекарств по алфавиту, и средневековые труды на ту же тему следовали его образцу.

Однако и в этой области алфавитный порядок служил далеко не единственным организационным принципом. В других трудах материал расположен в зависимости от вида лекарств: мази, пилюли, порошки или настойки, а уже внутри этих разделов могли прибегать к алфавитному расположению. В трактатах по общей медицине по-прежнему применялись различные системы организации, в том числе перечисление заболеваний и способов их лечения в порядке расположения пораженных частей тела, сверху вниз – «с головы до пят» (a capite ad calcem). Другие авторы сочетали несколько методов: шесть томов «Великой хирургии» (Chirurgia magna) французского врача Ги де Шолиака (1300–1368) были организованы по принципу «с головы до пят», а седьмой том, перечисляющий противоядия, был составлен по алфавиту[231].

Медицинские словари часто представляли собой флорилегии во всем, кроме названия, то есть были сборниками цитат, описывающих различные болезни и лекарства; к XIII в. их иногда стали называть медицинскими конкордансами. "Concordanciae Johannis де Sancto Amando" были выстроены в алфавитном порядке (по двум буквам) и содержали цитаты на любые темы, от abstinentia (воздержания) до ydromel (медовухи). Переработанная версия XIV в., получившая название "Concordanciae Petro de Sancto Floro", была упорядочена по алфавиту до третьей буквы; предисловие к ней обещало, что ее автор, Петр из Сен-Флура, «собрал цветы [здесь обыгрывается метафора в слове florilegium], которые наиболее ценятся лучшими врачами, у всех авторов медицинских книг… и, следуя расположению, принятому у Иоанна из Сент-Амана… добавил также другие цитаты… и расположил их все по алфавиту»[232].

Но чаще всего алфавитный порядок использовался в травниках – книгах, описывающих растения и их лечебные свойства. Основой для многих из них служил труд «О лекарственных веществах» (De materia medica) греческого врача и ботаника Диоскорида (ок. 40–90). Первоначально этот сборник рецептов не имел алфавитного расположения, но примерно к IV в. он был существенно преобразован переписчиками. Один из первых травников, с самого начала составленных по алфавиту, был написан Памфилием Александрийским в I в.[233] (Учитывая то, что мы знаем об истории алфавитного порядка в античном мире, неудивительно, что этот текст происходит из греческого Египта.) Вероятно, благодаря существованию рукописей Диоскорида, которые к XI в. были известны как «Диоскорид по алфавиту» (Dioscorides alphabeticus), в следующем столетии алфавитный порядок в этом жанре стал практически общепринятым – задолго до того, как он распространился в других книжных жанрах: травники "Laud Herbal Glossary" и "Durham Plant Glossary", содержащие переводы с латинского на английский, выстроены в основном в алфавитном порядке по первым двум буквам[234].

В книгах по техническим специальностям алфавитный порядок приживался легче, возможно потому, что они создавались в развивавшейся профессиональной среде, занимавшей все более значительное место в обществе. Измерение, установление правил, упорядочение – все это становилось значимой частью повседневной жизни, а не только рафинированного мира книжников. Например, часы использовались в Китае по меньшей мере с X в., но только в XIII в. в Западной Европе стали распространяться слухи об этих механизмах. К началу XIV в. слухи стали обретать реальные очертания. В «Божественной комедии» (ок. 1308–1320) Данте сравнил пребывание души в Раю с настроенным часовым механизмом: он не только знал, как работают часы, но и предполагал, что его читатели также знали об этом выдающемся изобретении и его работе.

У первых часов не было ни стрелок, ни циферблатов: время обозначалось колокольным звоном. В XIV в. первыми в Европе Ричард Уоллингфордский в Сент-Олбансе и Джованни Донди в Падуе создали астрономические часы, которые отсчитывали не только часы, но и минуты. Очень быстро, особенно в городах, час, состоящий из 60 минут, начал вытеснять прежнюю подвижную меру часа, которая менялась в зависимости от времени года. Как денежное обращение сделало деньги абстрактными, а буквы алфавита, отделенные от контекста, стали использоваться для отвлеченных целей в указателях и словарях, так и время стало отделено от солнца и времен года. Теперь время можно было измерить и записать, чтобы затем сослаться на него. Если часы шли слишком быстро или слишком медленно, их можно было отрегулировать. Время стало абстрактным символом и знаком[235].

5

Распространение

справочные сочинения в XIII–XIV вв.

К XIII в. духовенство и ученые привыкли искать нужные сведения внутри книги, не читая ее от начала до конца, однако готового ответа на вопрос о том, как искать саму книгу, еще не появилось. В предшествующие века и сам вопрос, в сущности, не возникал.

Книги в Европе в основном принадлежали монастырям, и в каждой обители – даже в крупных и влиятельных – их было сравнительно немного: в XII в. Кафедральный собор Иисуса Христа в Кентербери, резиденция архиепископа, владел 223 книгами; в библиотеке Даремского собора их насчитывалось 352. Даже в немногочисленных монастырях, которые обладали более крупными собраниями, отдельные произведения найти было легко: бóльшую часть составляли рукописи Библии и богослужебные книги. В IX в. бенедиктинскому аббатству Фульда в Гессене принадлежало 46 рукописей Библии (полных и содержащих отдельные книги), 38 рукописей трудов блаженного Иеронима и 26 рукописей Августина[236].

Начиная с X в. в бенедиктинском монастыре в аббатстве Клюни на юго-востоке Франции существовала должность армария (armarius) – монастырского библиотекаря, ответственного за armarium – шкаф, где хранились книги. В его обязанности входило наблюдение за ежегодной сверкой книг во время Великого поста, когда все собрание монастыря раскладывалось на ковре и каждая книга сверялась со списком, чтобы убедиться, что ничего не пропало за предыдущие 12 месяцев. Как только армарий удостоверялся в сохранности сокровищ аббатства, каждому члену общины вручалась книга, которую он должен был изучать в течение следующих двенадцати месяцев. В XI в. в бенедиктинских монастырях Англии начали воспроизводить эту церемонию, вплоть до использования ковра. Во многих обителях стали храниться две коллекции: одна включала в себя рукописи, ежегодно выдаваемые монахам или, если был излишек книг, мирянам за пределами монастырской общины; второе собрание состояло из более ценных рукописей, которые можно было читать только в монастыре и под наблюдением.

В те времена бенедиктинский армарий по-прежнему сверял книги с инвентарной описью, а не с библиотечным каталогом. Главная цель инвентарной описи состоит в том, чтобы представить полный список имущества, по которому можно удостовериться, что ничего не пропало или не было украдено; напротив, каталог – это инструмент поиска, помогающий пользователю найти определенную рукопись определенного сочинения. Многие из монастырских книжных описей указывали автора и название каждой рукописи, а также приводили ее инципит (incipit) – начальные одно или несколько слов текста; если несколько рукописей находились в одном переплете, что было обычным делом, то в описи отдельно цитировался инципит каждой рукописи. Поскольку каждая рукопись одного и того же произведения немного отличалась от других (переписчик мог изменить количество слов в строке или число строк на странице), то сверка инципитов каждого экземпляра позволяла убедиться, что ценная рукопись не была подменена какой-нибудь худшей по качеству.

В большинстве описей рукописи сначала классифицировались по жанру или предмету, а затем перечислялись в принятой тогда иерархической последовательности. В одном из самых ранних инвентарей, сохранившихся до наших дней, описывается собрание бенедиктинского приората при Рочестерском соборе, которому в начале XII в. принадлежало менее ста книг. В начале описи отсутствует страница, где, по-видимому, перечислялись Библии; теперь она начинается с рукописей Августина, а затем и других отцов церкви – Иеронима, Амвросия и Григория – в порядке, утвердившемся во флорилегиях[237]. С другой стороны, некоторые монастыри записывали книги по хронологии их приобретения; другие – по именам дарителей манускриптов. Помимо инвентаризационных задач, избранный порядок записи мог учитывать потребности памяти: книг было достаточно мало, так что ответственные лица должны были запоминать их местонахождение. Библиотекарь бенедиктинского аббатства Адмонт в нынешней Австрии дал совет коллегам-библиотекарям на тот редкий случай, если в их ведении окажется «такое большое количество книг, что их число и названия станет невозможно удержать в памяти»: в таком случае «следовало сделать небольшую книгу и записать в нее каждую рукопись…»[238][239].

В частных коллекциях, даже принадлежавших высшему духовенству и ученым, обычно насчитывалось не более нескольких дюжин книг. Однако к XIII в. размеры и значимость частных библиотек увеличились. В 1272 г. Жерар из Абвиля, богослов в Парижском университете, завещал Сорбонне около 300 томов. Это был огромный подарок, и особенно примечателен в нем сам факт того, что Жерар мог подарить такое количество книг. Публичные собрания также росли, отчасти за счет таких даров, отчасти благодаря пециальной системе и, соответственно, росту числа не столько роскошных рукописей, сколько тех, в которых была практическая потребность. К началу XIV в. Сорбонна владела одной из крупнейших библиотек в Европе, состоящей из 1722 томов; собрание Кентерберийского собора, которому в XII в. принадлежало чуть более 200 рукописей, теперь насчитывало 1800 книг. (Папская библиотека была на этом этапе явным аутсайдером – менее чем 650 книг.)

Среди монашеских орденов доминиканцы и цистерцианцы прежде лидировали как в интересе к чтению, так и в размерах книжных коллекций. Первоначальный устав францисканцев доводил монашеский обет бедности до крайности. Францисканцам воспрещалось не только владеть предметами роскоши, такими как рукописи, но и вообще владеть какими-либо вещами, вплоть до пищи, так что им приходилось жить исключительно на пожертвования верующих, к которым они обращались. Начиная с 1230 г., хотя личное владение по-прежнему запрещалось, менее строгое толкование правила допустило существование общинной собственности, и среди первых приобретений были рукописи для библиотек[240].

Насколько единодушно францисканцы откликнулись на эти перемены, можно судить по составленному ими в начале XIV в. «Реестру книг [находящихся в] Англии» (Registrum librorum Angliae)[241]. Это произведение стало первым предшественником сводного каталога, то есть каталога, в котором учтены фонды множества библиотек[242]. Как показывает «Реестр», спустя столетие после выхода разрешения на владение книгами 183 францисканских монастыря в Англии обзавелись библиотеками. «Реестр», по-видимому, был создан для того, чтобы информировать проповедников общины о местонахождении определенных книг: сведения были упорядочены по округам, библиотекам и авторам, но внутри этих категорий не представляется возможным найти какую-то дальнейшую организацию. Другим нововведением этого каталога стало использование арабских цифр для регистрации рукописей, находящихся в библиотеках каждого монастыря. Таким образом, в «Реестре» были принципиально расширены функции книжной описи: теперь она не только служила инвентарем, но и приближалась к тому, чтобы стать инструментом поиска.

За этим францисканским нововведением последовалo еще одно, нашедшее воплощение в указателе мест Библии и патристических комментариев к ним, – «Указатель к Библии в семи кустодиях» (Tabula septem custodiarum super bibliam)[243][244]. Используя «Таблицу» вместе с «Реестром», францисканские проповедники могли определять нужные им библейские места и комментарии, а затем находить библиотеки, в которых хранились соответствующие тексты.

Однако, вопреки нашим ожиданиям, цель «Реестра», как и большинства других описей того времени, не состояла в том, чтобы направлять читателя от названия произведения в каталоге к рукописи на книжной полке. Из сохранившихся книжных описей известно, например, что в XII в. книги, принадлежавшие цистерцианскому аббатству Мо в Йоркшире, хранились в разных местах, возможно из соображений удобства: богослужебные книги держали в шкафах в церкви, псалтыри – в другом шкафу в самом монастыре. Остальная часть коллекции находилась на полках, помеченных буквами алфавита. Более подробных сведений не сохранилось, однако буквы на этих полках, по-видимому, не имели отношения ни к имени автора, ни к названию книги: Августин не стоял на полке с буквой А, а Григорий Великий – на полке, обозначенной G. Сто лет спустя мало что изменилось: инвентарная опись 1396 г. показывает, что книги аббатства делились на группы, в зависимости от их местонахождения, а затем на подгруппы, называемые thecae, то есть ящики или коробочки, каждая из которых обозначалась отдельной буквой алфавита, но по-прежнему не проводилось никакого соответствия между этими буквами и классификацией самих книг[245].

Библиотека в аббатстве Адмонт (XVIII в.). В наши дни библиотекарю в Адмонте требуется внешняя память, то есть каталог, чтобы присматривать за собранием, которое насчитывает сотни тысяч книг. Современный вид библиотеки потряс бы средневековых читателей. Она была перестроена в стиле высокого барокко в XVIII в. и считается одной из крупнейших в мире монастырских библиотек[246][247]

Однако соединение двух обстоятельств обусловило начало перемен. Во-первых, постоянно увеличивалось количество книг, принадлежавших монастырям и университетам, так что в некоторых местах их уже было больше, чем мог держать в памяти библиотекарь; во-вторых, вырос спрос на справочные инструменты, позволяющие читателям отыскать в книге нужную информацию. Когда эти справочники стали обычным явлением, библиотекарям, вероятно, показалось естественным упорядочить свои собрания таким образом, чтобы можно было найти любую хранящуюся в них книгу. Встал вопрос: каким образом добиться такого расположения?

Наиболее очевидный путь состоял в том, чтобы сохранить привычную сортировку рукописей по категориям, создавая подкатегории в тех случаях, когда отдельная группа, скажем произведения отцов церкви, разрослась настолько, что поиск отдельной рукописи стал затруднительным. Гумберт Романский, генерал ордена доминиканцев в середине XIII в., считал разумным и даже естественным, что книги должны «храниться в соответствии с отраслями знания; то есть разные книги, комментарии (postillae)[248], трактаты и т. п., относящиеся к одной и той же дисциплине, следует хранить вместе и не смешивать с остальными». Чтобы помочь читателю в поиске конкретной рукописи внутри этих предметных категорий, он рекомендовал использовать «письменные знаки» (сама неуклюжесть формулировки свидетельствует о новизне этой идеи), которые можно «прикрепить к каждому разделу, чтобы любой знал, где найти то, что ищет».

Университеты, подобно доминиканцам, нередко делили свои коллекции на две части: основная коллекция предназначалась для работы студентов и преподавателей в стенах библиотеки; вторая, меньшая по объему, состояла из дублетов или менее ценных книг, которые позволялось выносить за ее пределы. К 1300 г. в Сорбонне и в Оксфорде (в Мертон-колледже и, возможно, в Университетском колледже) многие книги из первой категории прикреплялись цепями к пюпитрам, чтобы облегчить поиск. К 1320-м гг. в библиотеке Сорбонны имелось 300 книг на цепях; бóльшую их часть – возможно, большинство – составляли справочники, включая дистинкции, конкордансы и указатели: таким образом, книги на цепях образовывали своего рода справочную библиотеку[249][250].

Библиотека Кентерберийского собора также была разделена. Одна часть ее по давней традиции распределялась среди членов общины во время Великого поста. Сама процедура раздачи книг носила традиционный характер, но в книжной описи, составленной около 1326 г., присутствуют некоторые нововведения. Возглавляют список, как положено, принадлежавшие собору Библии, затем следуют труды Августина и т. д. Но вместо того, чтобы перечислить затем сочинения Иеронима, список продолжается в алфавитном порядке (первый известный нам пример такого рода!) по первым буквам, без учета иерархии: за Августином следуют Ангелом, Альдхельм, Амвросий, Амаларий, Ахард, Алкуин, Аратор, далее упоминается Боэций и так далее в алфавитном порядке вплоть до буквы V. После этого опись возвращается к предметным категориям, перечисляя хранящиеся в библиотеке книги по истории, и под конец использует еще один принцип: оставшиеся книги отсортированы по именам дарителей[251]. Такие скачки от одной системы классификации к другой свидетельствуют о том, что составители сознавали наличие проблемы. Найденное ими вынужденное и неокончательное решение наверняка усложняло и запутывало работу с описью, однако для нас показательно само признание наличия нескольких возможностей.

Опись Собора Иисуса Христа была первой в своем роде, но недолго оставалась единственной: использование алфавитного порядка для сортировки и расстановки книг стало наблюдаться в разных частях Европы, возникая, по-видимому, независимо и используя разнообразные подходы. «Алфавитизация» была идеей, витавшей в воздухе, а не результатом прямого влияния или подражания образцу. Библиографический труд Генриха Киркстеда (ок. 1314 – после 1378), настоятеля аббатства Бери-Сент-Эдмундс, показывает, что развитие библиотечных инструментов представляло собой процесс и произошло не в результате единичного решения, но как следствие ряда небольших изменений. Киркстед начал с реорганизации монастырской библиотеки, присвоив каждой книге то, что сегодня называется полочным шифром или инвентарным номером, то есть уникальный код. Первая буква в нем соответствовала имени автора (первого или главного автора, когда речь шла о конволюте из нескольких рукописей): А – для Августина, Y – для Исидора Севильского и т. д. Вторая буква указывала тему или тип книги: M – для medica (сочинения по медицине), C – для consuetudines (обычаи, установления). Наконец, каждому тому была присвоена арабская цифра, чтобы различать копии одного и того же сочинения. Чтобы еще точнее идентифицировать каждую книгу, особенно те, которые включали нескольких авторов, Киркстед составил титульные листы для каждой книги в библиотеке[252]. Результат его трудов, пожалуй, впервые можно назвать каталогом, а не инвентарем или описью. (Текст каталога утрачен, но сохранились некоторые записи Киркстеда.)

Второй, но не менее важной работой Генри Киркстеда стала библиография церковных авторов – "Catalogus scriptorum ecclesiae". Она представляет собой следующий шаг в развитии справочных инструментов. В инвентарной описи перечислены предметы, в данном случае книги, которыми владеет физическое или юридическое лицо; каталог указывает местоположение каждой книги в библиотеке частного лица или института; библиография, в свою очередь, описывает все известные сочинения по определенной теме или принадлежащие определенному автору, где бы они ни находились. Библиография может включать сведения о местоположении упоминаемых книг, но ее основная задача состоит в фиксации сведений о существующих рукописях того или иного произведения и их описании; в то время к этому часто прибавлялась краткая биография автора. (С появлением книгопечатания в середине XV в. предметом библиографического интереса становятся также варианты изданий, типографии, места издания и т. д.) Не довольствуясь простым описанием книг, составлявших библиотеку аббатства Бери-Сент-Эдмундс, Киркстед использовал для своего «Каталога» целый ряд источников: он включил в него рукописи, которые видел в других библиотеках своего региона, цитируя их инципиты для идентификации отдельных произведений; он приводил сведения, содержащиеся в «Реестре книг [находящихся в] Англии», а также информацию о рукописях, описанных в трудах таких авторитетов, как Исидор Севильский и Винсент из Бове[253][254].

К XV в. алфавитный порядок и использование библиотечных описей для указания точного местонахождения книги стали обычным явлением. Конкорданс, составленный в Англии, вероятно в Мидлендсе, около 1425 г., предваряется похвалой алфавиту и порядку, который он привносит: «Человеческому разуму, который часто лишает сокровищ премудрости враг наук – забывчивость, весьма помогают таблицы и указатели, составленные в порядке a, b, c»[255]. Библиотечные описи из монастыря Св. Себальда в Нюрнберге показывают, как быстро могли происходить перемены: в 1486–1487 гг. список книг монастыря был составлен «в порядке [следования, расположения] кафедр», то есть в соответствии с планом церкви; при этом отмечалось, если книги хранились на полках и в шкафах. Однако в 1489–1490 гг. эта опись, недавно завершенная, была заменена новой, в которой книги перечислялись «в алфавитном порядке, так чтобы любой, кто ищет книгу, мог легко найти ее»: тем самым переход от инвентарной книги к каталогу занял всего четыре года[256].

Такое же развитие происходило спонтанно по всей Западной Европе, по мере того как использование указателей, флорилегиев и других справочных пособий получало все большее распространение. Каталог из монастыря в Хартфордшире, датируемый 1400 г., представляет его книжное собрание, размещенное в четырех «колонках», то есть книжных шкафах по восемь полок, каждая из которых обозначена буквой алфавита; книги на каждой полке были затем помечены соответствующей буквой и таким образом занесены в каталог, с тем чтобы, как выразился ранее составитель каталога из монастыря Св. Себальда, «тот, кто ищет книгу, мог легко найти ее». В хартфордширском каталоге буквы на полках также не были связаны с именами авторов: на полке с буквой А не стояли рукописи Августина и Ансельма. Напротив, книги продолжали располагаться иерархически: сначала полки с Библиями, за ними – неожиданно – библейские глоссарии, затем комментарии, то есть справочным трудам было дано преимущество перед сочинениями отцов церкви.

Разумеется, принятие новых инструментов классификации и алфавитного порядка происходило с разной скоростью: каталог 1481 г. показывает, что Ватиканская библиотека продолжала использовать иерархическое расположение, в то время как десятилетием ранее в картезианском монастыре в Майнце каталог был составлен в алфавитном порядке предметных рубрик[257].

Распространение справочных инструментов вновь пробудило интерес к важнейшему виду справочников – словарю. В 1150 г. замысел алфавитного словаря Папия остался непонятым, некоторые списки с него не воспроизводили авторские маргиналии, которые должны были направлять читателя, в других полностью изменилось расположение статей. Новое поколение лексикографов было лучше оснащено для возвращения к его новаторской концепции. Несмотря на это, каждый составитель словаря, похоже, считал себя первым изобретателем алфавитного расположения и в предисловии разъяснял его принцип своим якобы несведущим читателям[258][259]. В XII в. Угуччо Пизанский в сочинении «Великие деривации» (Magnae derivationes) рассмотрел этимологию слов, выстроив их в алфавитном порядке по первой или по первым двум буквам (в разных рукописях по-разному). Но для Угуччо алфавитное расположение не было постоянным организационным принципом: он мог легко прервать его или отказаться от него в пользу других, более важных критериев. Так, длинные статьи имели приоритет над краткими, а этимологические соображения – над алфавитной последовательностью: например, глагол brevio (сокращать) оказался не под буквой B, а под буквой A, где находился глагол abbrevio, также значащий «сокращать», а также «резюмировать». Объединение слов по этимологическим основаниям затрудняло использование словаря в качестве справочного инструмента, но, похоже, это мало повлияло на его успех: сохранилось около 200 рукописных копий, что свидетельствует о его широком распространении. Впрочем, большинство этих копий содержат указатели, составленные позднее либо переписчиками, либо владельцами рукописей, чтобы сделать словарь более функциональным. В библиотеке Даремского собора имелось три копии «Дериваций», в Дуврском монастыре – шесть; из девяти рукописей шесть содержали указатели[260].

Около 1272 г. вслед за трудом Угуччо Пизанского появилась «Сумма, или Объяснения трудных слов в Библии» (Summa, seu Expositiones difficiliorum verborum de Biblia) Гийома Бретонского – едва ли не первое произведение такого рода, в котором более 2500 статей были расположены полностью в алфавитном порядке. В тот же плодотворный период был разработал метод, согласно которому алфавитный порядок охватывал только корни слов, не учитывая суффиксы и другие грамматические элементы. (В результате, например, «обнаруженный» и «обнаруживающий» входили в статью «обнаруживать», как это принято и в наши дни.) Однако и сто лет спустя алфавитный порядок по-прежнему оставался лишь одним из вариантов: создатели словарей продолжали использовать разные принципы классификации, нередко опираясь на этимологические или грамматические критерии, например вводя специальные разделы для существительных, глаголов и неизменяемых (indeclinabilia) слов – наречий, предлогов и т. п[261]. Другие обращались к более древним методам. Так, в середине XIII в. один англо-нормандский рыцарь использовал старомодные междустрочные глоссы, чтобы научить отпрысков англоязычного дворянства различать похожие по звучанию французские слова[262], такие как la levere (губа) и le levere (заяц), la livere (фунт) и le livere (книга).

Затем, в 1286 г., появился «Католикон» (Summa grammaticis quae vocatur Сatholicon) доминиканского священника Джованни Бальби, или Иоанна Генуэзского (ум. ок. 1298). Бальби, опираясь на труды Папия и Угуччо Пизанского, составил свой латинский словарь полностью в алфавитном порядке: его труд был чрезвычайно популярен – сохранилось около 200 его рукописей, а два столетия спустя, в 1460 г., он стал одной из первых напечатанных книг.

В словаре Бальби примечателен единый принцип расположения материала. Другие лексикографы по-прежнему предпочитали сложную организацию: в частности, словарь «Книга оникса» (Sefer ha-Shoham)[263], составленный жившим в Англии грамматиком Моше бен Ицхаком бен ха-Несией, был структурирован по группам и по категориям, например внутри группы «существительные» выделялись 162 взаимосвязанные категории[264]. Многоязычные словари были хорошо известны по всей Европе, вероятно, с XIII в., однако и в них алфавитный порядок использовался только частично, наряду с другими системами классификации. Так, например, «Кодекс Куманикус» (Codex Cumanicus), созданный, вероятно, возле Каффы (ныне Феодосия, а в то время генуэзская колония), представлял собой руководство для путешественников и миссионеров и включал переводы слов на латинский, персидский и куманский (или кыпчакский, половецкий) языки. (На последнем, ныне мертвом, языке говорили куманы – кочевой народ Центральной Европы.) Слова в нем были разделены по категориям, как в современных разговорниках, сообразно потребностям, которые могли возникнуть у путешественников и торговцев в дороге. Уже внутри предметных категорий слова располагались по алфавиту[265].

Бальби не использовал ни один из этих вариантов. В предисловии к «Католикону» он объяснял, как пользоваться книгой, причем настолько подробно, как будто стремился не столько направлять читателей, сколько наставлять будущих составителей словарей. Он начал с простого распределения слов по первой букве, используя в качестве примеров глаголы amo (люблю) и bibo (пью): «Я буду рассматривать amo прежде bibo, поскольку a – это первая буква amo, а b – первая буква bibo и а предшествует b в алфавите». Алфавитное расположение по первой букве не было редкостью в это время, потому Бальби сразу переходит к классификации по второй букве. Когда два слова начинаются с одинаковой буквы, например abeo (ухожу) и adeo (подхожу), «…я буду рассматривать abeo прежде, чем перейду к adeo, потому что b – это вторая буква в abeo, d – вторая буква в adeo и b предшествует d [в алфавите]». Он добавляет: «Вы можете перейти в любое место [словаря] в соответствии с алфавитом», напоминая читателям, что они должны принимать во внимание каждую букву каждого слова, поскольку он применил тот же принцип для третьей буквы, затем для четвертой, пятой и шестой. Только после этого Бальби показалось, что он донес до читателей свою мысль: «Действуя таким образом, вы распознаете буквы, из которых состоят слова, включенные в эту часть, поскольку их расположение всегда следует порядку алфавита». Но и после всего этого он все еще полагал необходимым пояснить, что если в слове имеются сдвоенные буквы, например SS или TT, то каждая буква должна рассматриваться отдельно. В конце речи он, совершенно уставший, одновременно произносит похвалу самому себе и обращается с мольбой: «Я разработал этот порядок ценой напряженных усилий и великого усердия… Поэтому прошу тебя, почтенный читатель, не презирай мой труд и принятый в нем порядок как что-то никчемное»[266][267].

Конечно, в XIV в. мало кто в ученом мире Европы мог отнестись с презрением к этому великому словарю или усомниться в достоинствах его устройства. Следующее заметное событие, повлиявшее на развитие систем классификации и использование алфавитного порядка, произошло сперва за пределами Европы, в тех местах, где алфавита вовсе не было. Им стало книгопечатание, которое принесло настоящую революцию. По выражению современного историка, «письменность делает возможной цивилизацию. Книгопечатание делает возможной науку. Указатель делает и то и другое доступным»[268].

6

Первенцы

от появления книгопечатания до библиотечных каталогов XV–XVI вв.

К XV в. печать наборным шрифтом применялась уже более 200 лет, хотя и не в Европе. Китай уже давно освоил разнообразные способы массового тиражирования текстов: во времена династии Хань (II в.) для распространения конфуцианства как государственной идеологии «Аналекты» Конфуция и «Пять классических творений» вырезались на каменных цилиндрах, с которых отпечатывались целые тексты или их отдельные части[269]. К IX в. копии стали отпечатывались с гравюры, вырезанной на деревянном блоке: такой способ прекрасно подходил для детальной передачи китайской каллиграфии. Древнейшей известной ксилографической книгой, напечатанной в 868 г. по западному летоисчислению, является буддийская «Алмазная сутра» из Дуньхуана в Западном Китае, которую, согласно имеющемуся в ней посвящению, «в память о своих родителях благоговейно изготовил Ван Цзе для повсеместного бесплатного распространения»[270].

Печать подвижными литерами появилась только в XI в. В Китае это был век выдающихся изобретений, когда среди прочих чудес был создан первый в мире магнитный компас, а из бумаги (использовавшейся для письма с III в., на ней и была отпечатана «Алмазная сутра») стали изготавливать деньги. Те, кто занимался массовым производством письменных текстов, – с того времени их можно по праву называть книгопечатниками – начали экспериментировать с различными материалами для изготовления и тиражирования изображений-идеограмм – керамикой, глиной, пастой, деревом, оловом и бронзой, но вскоре пришли к выводу, что деревянные блоки лучше всего подходят для производства тысяч символов, необходимых для каждого текста[271].

Идея использования подвижных литер продолжала распространяться и попутно изменялась и совершенствовалась. К 1230-м годам она стала известна в Корее, где использовалась ханча – система письма, основанная на китайских иероглифах и приспособленная к потребностям корейского языка. В 1377 г. в Храме Хындокса «Чикчи», антология буддийских учений, была напечатана с помощью подвижных литер, некоторые из них сохранились. В 1403 г. император Тхэджон (1367–1422), укреплявший абсолютистскую власть, повелел напечатать законы страны, используя медные пластины, в виде символа их постоянства[272].

Однако именно алфавитная письменность Западной Европы обусловила расцвет книгопечатания. Западный печатный станок был создан из нескольких элементов, каждый из которых по отдельности не был новшеством или не представлялся чем-то необычным. Мастера золотых и серебряных дел долгое время применяли пуансон – инструмент для изготовления оттисков на металле. В книгопечатании пуансон стал использоваться для получения оттиска необходимой формы (в данном случае – в виде буквы алфавита) на мягком металле, в результате чего получалась матрица; ее затем помещали в литейную форму, в которую заливали расплавленный металл, после охлаждения принимавший форму буквы; этот процесс можно было повторять до бесконечности, что позволяло получать неограниченное количество точных реплик каждой буквы алфавита.

Из этих металлических букв набирались ряды слов, затем ряды закреплялись в железной рамке, определявшей размер и формат страницы и называемой «набором». Набранный текст покрывался чернилами, а лист бумаги накладывался на него для получения отпечатка. Печатный станок, представлявший собой модификацию более старого изобретения – винного пресса, позволил механизировать этот процесс. Появление типографских прессов отменило необходимость прокатывать вручную каждый лист по окрашенному набору, что ускорило процесс печати и обеспечило большее единообразие отпечатков. Впоследствии набор мог быть сохранен для повторной печати изданий той же книги или разобран, а литеры возвращены в наборную кассу и использованы затем для других книг (подробнее о наборных кассах см. главу 8).

Гений Иоганна Гутенберга (ок. 1400–1468) позволил соединить эти разрозненные и хорошо известные компоненты: пуансон ювелира (Гутенберг, по-видимому, имел отношение к ювелирному делу), литейную форму, способ отливки литер и сельскохозяйственный пресс. Приспособив привычные инструменты для новой задачи, Гутенберг изменил мир. В 1450–1455 гг. в городе Майнц Гутенберг с помощью нового наборного шрифта отпечатал Библию, стараясь как можно точнее передать форму рукописи – носителя информации, который вскоре станет восприниматься как устаревший. В 1460 г. было напечатано 300 экземпляров словаря Бальби «Католикон»[273]. Европа приняла новую технологию. Через десять лет после Библии Гутенберга первый печатный станок был установлен в Италии; еще через десять лет – во Франции, Испании, Нидерландах и Англии. Последовали изменения, превзошедшие все, что происходило раньше. По некоторым оценкам, за тысячу лет, предшествовавших началу книгопечатания, в Европе было изготовлено около 5 млн рукописей. За полвека после его появления в обращении оказалось до 20 млн экземпляров книг, то есть в четыре раза больше, чем за все предыдущее тысячелетие. Между 1500 и 1600 г. было напечатано еще 200 млн экземпляров[274].

Книги, таким образом, стали более доступными и менее дорогими. Они все еще оставались товаром для состоятельных людей, однако, как нам известно, в Париже уже в первой половине XVI в. более 60 торговцев и ремесленников владели собраниями книг, которые вполне могут считаться библиотеками. Доступ к книгам перестал быть привилегией знати, крупных ученых или религиозных орденов[275]. Средний класс, особенно новый средний класс мастеровых, теперь также мог собирать коллекции книг. Это расширение читательской аудитории, в свою очередь, привело к изменению в репертуаре издаваемых книг: доля религиозных текстов сократилась, уступая место латинским и греческим авторам, а также сочинениям гуманистов.

Благоприятным для развития книгопечатания оказалось то обстоятельство, что всего в 40 километрах от Майнца (где работали Гутенберг и Шёффер) находился Франкфурт – один из крупнейших центров европейской торговли, где дважды в год со времен раннего Средневековья проходила ярмарка, значение которой подчеркивалось тем обстоятельством, что к 1240 г. она получила императорскую протекцию. В течение трех десятилетий после выхода Библии Гутенберга Франкфуртская ярмарка стала средоточием западноевропейского книгопечатания и связанных с ним профессий: производители бумаги, граверы, переплетчики и шрифтолитейщики, равно как и ученые, стекались в город отовсюду[276]. В XVI в. книгопечатник Анри Этьенн назвал ярмарку «Франкфуртскими Афинами»[277]. Эразм Роттердамский (1466–1536), возможно величайший из гуманистов, интересовался у своего издателя, будут ли его «Пословицы» (Adagia, подробнее об этой книге см. в конце данной главы) готовы к ярмарке 1521 г.[278]

Возросшая производительность, обеспеченная новой технологией, вынуждала печатников искать пути продажи множества копий одной книги вместо единичных копий многих книг. Они обнаружили, что справочники имеют постоянный спрос, привлекая покупателей не только из религиозной и университетской среды, но также из числа школьников и студентов, а также частных лиц. Студентам университетов больше не надо было переписывать рукописи целиком, чтобы получить необходимые для учебы пособия. Теперь уже производители-типографы должны были заботиться о том, чтобы убедить покупателей отдать предпочтение именно их продукции. Для этого они начали выпускать и размещать в общественных местах рекламные листовки с перечнем книг, которые имелись в наличии, и мест, где их можно было купить.

Исследователи истории книгопечатания подсчитали, что в XV в. были изданы сотни, если не тысячи рекламных плакатов; из них сохранилось только 47. В следующем столетии их счет идет на тысячи или даже десятки тысяч; однако во всей Европе их сохранилось только 13, причем 11 из них совершенно случайно – в Северной Италии они были переплетены вместе и служили справочником для книготорговца[279]. В общем, наши сведения о том, как книготорговцы распространяли свою продукцию, основаны на весьма скудных данных. Дошедшие до наших дней листовки показывают, что продавцы книг еще не считали необходимым классифицировать свой товар, подобно библиотекам в предыдущие века: они перечисляли книги не по алфавиту и не по содержанию, а в достаточно произвольном порядке. В перечне одного нюрнбергского книготорговца значится 31 произведение, начиная с глоссария, за которым следуют две части «Великого зерцала» Винсента из Бове, «Католикон» Бальби, а затем Ветхий и Новый Заветы[280].

Легко предположить, что стандартизация, организация, регуляризация и алфавитизация должны были следовать по пятам за появлением книгопечатания, но в действительности этот процесс происходил по схеме «два шага вперед, один шаг назад». Потребовалось время даже для появления того, что мы считаем стандартной книжной страницей: черные чернила на белой бумаге, расположенный по центру текст, напечатанный антиквой (римским шрифтом), периодически перемежающейся курсивом или жирным шрифтом, разделенный на абзацы с помощью отступов, увенчанный колонтитулами и номерами страниц. Другие элементы книги – заголовки глав, обозначающие деление текста, оглавление, титульный лист, сообщающий название книги, имена автора, издателя, дату и место публикации, – в то время также еще не были стандартизованы. Напротив, в XV и даже в XVI в. печатным текстам старались придать форму рукописи, часто они не имели титульного листа, зато были украшены инициалами, подчеркнутыми заголовками и глоссами. Абзацы или другие перерывы в тексте использовались редко и чаще всего были неизвестны, однако знаки абзаца иногда ставились на полях, чтобы разметить структуру текста; абзацы с отступом станут обычным явлением лишь спустя полвека.

Венецианский издатель Альд Мануций (1449/1452–1515) был новатором: в его «Гипнэротомахии Полифила» (Hypnerotomachia Poliphili), напечатанной в 1499 г., он использовал отступы для абзацев, а два года спустя он же стал печатать курсивным шрифтом (см. далее)[281]. Другие символы, использование которых мы принимаем как должное, появлялись постепенно. В рукописях знак diple (напоминает математический символ, означающий «меньше чем»: <) часто использовался на полях, чтобы обратить внимание читателей на важное место в тексте. В XVI в. символ переместился в сам текст и стал обозначать строки, содержавшие sententiae, или цитаты из классиков. Затем, в 1570-е гг. этот знак вновь переместился, на этот раз – в начало цитаты, и стал указывать на прямую речь или цитату: так появились кавычки[282].

Пагинация – нумерация каждой страницы арабскими цифрами – пришла относительно быстро, хотя изначально не представляла собой последовательное обозначение первой (1), затем оборотной (2) страницы и т. д. до конца книги[283]. Сначала типографы проставляли такие цифры для себя, а не для читателя. С первых дней книгопечатания (и по сей день) технология состояла в том, что восемь, шестнадцать или тридцать две страницы отпечатывались вместе на одном листе, который затем складывался, чтобы стать, соответственно, страницами 1–8, 1–16 или 1–32. Эта сложенная тетрадь обозначалась и до сих пор обозначается сигнатурой (рукописная тетрадь состояла обычно из четырех – шести сложенных листов); несколько тетрадей собирались по порядку и переплетались вместе – так получалась книга. Чтобы гарантировать их правильный порядок при переплетении, типографы присваивали каждой сигнатуре номер или букву алфавита, проставляя их незаметно в нижней части первой страницы каждой тетради. Таким образом, тетради могли быть отправлены в переплетную мастерскую в любом порядке: благодаря последовательности цифр или букв, книга, даже не имеющая пагинации, переплеталась в правильном порядке.

Первоначально печатные книги при переплете получали простые бумажные обложки с расчетом на то, что владельцы сами снабдят их кожаными переплетами сообразно своим вкусам и возможностям. Чтобы соблюсти порядок сигнатур при повторном переплетении, типографы включали в книгу «реестр», то есть список первых слов каждой тетради, помещая его перед началом текста – то есть на то место, которое впоследствии стало занимать оглавление. Вскоре некоторые печатники перестали ограничиваться нумерацией тетрадей для внутреннего пользования и стали нумеровать листы. В типографском лексиконе folium – это лист бумаги, имеющий лицевую и оборотную стороны (страницы). После того как листы соединялись в книгу, правая страница называлась recto (это всегда страница с нечетным номером), а левая страница – verso. Для того чтобы понять, о какой странице идет речь, номер листа снабжается буквой r для recto или v» для verso[284]. Так или иначе, цифры использовались теперь не только для типографских нужд, но и для удобства читателей.

В 1450 г. нумерация листов применялась едва ли в десятой части рукописей. Вышедший в 1499 г. «Рог изобилия» (Cornu Copiae) Никколо Перотти, представлявший собой справочник на основе комментария к Марциалу, стал, вероятно, первой книгой, в которой пронумерована была каждой страница – нововведение подчеркивалось в инструкции, предшествовавшей указателю: «Каждое слово можно с легкостью найти, поскольку каждая половина страницы [то есть каждая лицевая и оборотная сторона листа] на протяжении всей книги пронумерована арифметическими числами [то есть арабскими, а не римскими цифрами]». Спустя столетие большинство печатных книг имели пагинацию, и наличие ее стало само собой разумеющимся[285]. Но даже тогда печатники полагали, что многие читатели могут быть незнакомы с этим понятием. В 1576 г. в английском издании перевода новолатинского сатирического эпоса «Зодиак жизни» (Zodiacus vitae)[286], выполненного поэтом Барнаби Гугом (1540–1594), сообщалось, что «для удобства читателей» книга включает «большую алфавитную таблицу», в которой, как старательно пояснялось, каждая запись содержит «цифру, отсылающую читателя к номеру страницы»: как видно, связь между номером страницы и цифрами в указателе еще не казалась самоочевидной[287][288].Тем не менее издатели сразу имели ясное представление о преимуществах, которые может принести пагинация. В начале 1460-х гг. типография Фуста и Шёффера в Майнце напечатала книгу Августина «Об искусстве проповеди» (De arte praedicandi), содержавшую, возможно, первый печатный указатель[289]. Текст, не имевший номеров страниц, был разделен на абзацы, обозначенные буквами на полях: первые 25 (I и J были одной и той же буквой) были отмечены буквами от А до Z; следующие два – символами для et (и) и con (против); после чего буквы удваивались (AA, BB…), создавая второй алфавитный ряд[290]. Указатель был организован в алфавитном порядке по первым двум или трем буквам. Так же был устроен указатель к «Зерцалу жизни» (Speculum vitae) епископа Родриго де Самора (1404–1470). Эта книга вышла в Риме в 1468 г. и содержит первый указатель, напечатанный в датированном издании. В предисловии читателю обещан «каталог, то есть алфавитная таблица для легкого поиска [различных] предметов в настоящей книге»; однако в переиздании, вышедшем в Германии, к этому каталогу, или указателю, добавлено послесловие: «Вот долгожданный конец краткой алфавитной таблицы», что напоминает вздох облегчения при прощании с новой и сложной мыслью[291]. В течение первых пятидесяти лет книгопечатания индексирование развивалось медленно: вероятно, менее 10 % книг, напечатанных до 1501 г., содержали указатели. Тем не менее с каждым десятилетием наблюдался прирост их числа, так что в 1490–1499 гг. было напечатано вдвое больше книг с указателями, чем в 1470–1479 гг.[292]

Многие ранние указатели содержали небольшие введения с инструкциями, как в томе Августина, напечатанном Фустом и Шёффером; в некоторых из них объяснялось, что они расположены «в соответствии с порядком алфавита»; другие предполагали, что это понятно само собой. Тем не менее правила алфавитного порядка в указателях еще не были установлены. Одна из самых успешных первопечатных книг («Нюрнбергская хроника» – история мира от его сотворения) включала в себя указатель, упорядоченный по первой букве, но не слов, а фраз, независимо от того, насколько значимо это слово: «искусство печатания книг» (ars imprimendi libros) было проиндексировано под буквой А, так как с нее начинается слово ars (искусство), а не под I (печатание) или L (книга)[293].

Содержание книги, конечно же, влияло на то, составлялся ли для нее указатель. Науки лидировали в использовании любых типов классификаций. В конце 1300-х гг. в Италии получили известность рукописи произведений греческого математика, географа и астронома Птолемея (ок. 100–170 гг. до н. э.), в 1477 г. в Болонье была напечатана его «География» – сочинение о координатах, картах и картографировании. В следующем десятилетии Иоганн Регер, печатавший книги в Ульме на юге Германии, выпустил издание, содержавшее текст, карты и алфавитный указатель. Оно имело большой успех, открыв для новой аудитории математическую проекцию Птолемея – его совершенно новый способ представления пространства[294]. Столетие спустя вместе с изданием «Зрелища круга земного» (Theatrum orbis terrarium) фламандского картографа Авраама Ортелия (1527–1598) родилась современная картография. «Зрелище» было не только первым современным атласом, но и образцовым справочником с алфавитным перечнем изготовителей карт, сообщавшим, кем, где и когда были составлены карты, и алфавитным списком карт по странам, упорядоченным по одной или двум буквам. В конце книги имелся указатель географических названий, содержащий как античные, так и современные формы, сопровождающиеся краткими определениями («регион в Англии», «река в Испании» и т. д.)[295].

В других областях науки составление указателей также приветствовалось и получило развитие. Так, указатель в первом итальянском издании (1521) «Десяти книг об архитектуре» (De architectura) Витрувия содержал не только буквенные подзаголовки вроде «A» или «B», но и «A ante B» (A перед B), под которым перечислялись, например, abacus, Abaton), «A ante C» (Accio, Acie); такие подзаголовки показывали читателям, что при расстановке слов по алфавиту полезно заглядывать за первую букву; впрочем, несмотря на такую установку, дальше второй буквы составитель указателя не пошел[296]. В книгах по медицине издавна имелась тенденция к использованию алфавитного расположения. В арабоязычном мире медицинские трактаты таких авторитетных ученых, как Разес (854–925) и Авиценна (ок. 980–1037), традиционно сопровождались указателями и глоссариями, а в XVI в. они были переведены на латынь вместе со справочными инструментами. К 1580-м гг. издания «Большой хирургии» (Chirurgia magna) Ги де Шолиака (XIV в.), текст которой по-прежнему следовал порядку «с головы до пят», содержали пять указателей, помогавших врачам находить нужную информацию в многотомном труде[297]. А в другой области наук – естествознании – упорядоченный по алфавиту сборник цитат 1482 г., собранный из греческих и арабских, а также из более привычных латинских источников, стал одним из первых сочинений, отказавшихся от предметного расположения материала, вероятно, под влиянием арабских источников, которые в нем цитировались[298].

Возможно также, что влияние гербариев, которые стали излюбленным жанром издателей с первых дней книгопечатания, поощряло использование алфавитного порядка и указателей. К концу XIII в. рукопись трактата «О достоинствах трав» (De virtutibus herbarum) уже включала указатель, упорядоченный по первой букве. Самые первые печатные гербарии появились в 1470–1480-х гг., нередко представляя собой издания гораздо более ранних работ. «Гербарий Апулея», напечатанный близ Рима в 1480/1481 гг., основывался на текстах греческого врача и ботаника Диоскорида (I в. н. э.): растения в нем были перечислены в алфавитном порядке их латинских названий, сопровождавшихся переводами обратно на греческий (для этого использовалась транслитерация: в то время типографы использовали только латинские шрифты), а также на итальянский, французский, «дакийский» (славянский) и «египетский», который один современный комментатор сухо охарактеризовал как «преимущественно» арабский[299].

Но гораздо более влиятельными, чем эти ранние труды, стали три новых гербария. В 1484 г. типография Питера Шёффера в Майнце опубликовала «Гербарий», в котором 150 растений описывались в относительно правильном алфавитном порядке их латинских имен, снабженных немецкими переводами. В течение года пиратские издания были напечатаны в Лёвене, с переводом на голландский, и в Париже – с французским переводом. В 1485 г. Шёффер выпустил переработанную и расширенную версию «Гербария» на немецком языке без латинских терминов под названием «Сад здоровья» (Gart der Gesundtheit). Однако на этот раз текст располагался в более архаичном порядке, по принципу «с головы до пят», как и предметный указатель к нему, который предваряло пояснение: «А это указатель, позволяющий быстро найти сведения о всех человеческих болезнях»; за ним указатель названий растений, элементарно выстроенный по алфавиту по первой букве. Шесть лет спустя, снова в Майнце, издатель Якоб Мейденбах опубликовал «Источник [или Сад] здоровья» (Ortus [иногда Hortus] sanitatis), перечислявший 533 растения, 228 животных (разделенных на наземных и водных) и 144 минерала, снабженный четырьмя оглавлениями и двумя указателями – названий растений и предметным, оба достаточно последовательно упорядоченные по алфавиту по двум буквам. Наличие указателей упоминалось в предисловии с таким пояснениям: «чтобы не случилось так, о читатель, что ты будешь вынужден утомительно долго перелистывать [книгу]».

Популярны были как латинские гербарии, так и издания на местных языках: первые травники на французском языке появились в 1487 г., на итальянском и английском – в 1520-х гг. Во многих из них на титульном листе объявлялось о наличии указателей: оно выгодно сказывалось на продажах книг, поскольку с помощью указателя «можно было увидеть все содержание книги, словно в зеркале», как гордо заявлялось в немецком гербарии 1527 г. Вместе с тем указатели часто были громоздкими и сложными. В «Полезной книге о дистилляции» (The Vertuose Boke of Distyllacyon) – английском переводе латинского справочника по изготовлению растительных лекарств, составленного около 1527 г., – предлагалось подробное, но путаное пояснение о том, что «таблица разбита на xxxi [часть]» и что поиск следовало осуществлять, руководствуясь «номерами глав и расположенными [на полях] буквами, такими как ABCDE и т. д., то есть ищи это в xii главе под буквой (D), а после этого ищи то в xxvii главе под буквой (J) и в lxxxix главе под буквой (A)»[300].

К середине XVI в. почти все труды по естественным наукам, а также многие антологии и сборники имели указатели. Приходя на смену прежним длинным спискам имен собственных, они становились все более сложными, содержали пункты и подпункты и стремились к совершенному алфавитному расположению. То, что раньше считалось необязательным дополнением, включение которого оставалось делом автора либо владельца экземпляра, теперь, благодаря увеличению тиражей печатных изданий, стало рассматриваться читателями как естественная составляющая книги.

С появлением печатного станка число книг, содержавших произведения одного автора, заметно увеличилось по сравнению с рукописями, состоявшими из трудов нескольких авторов. Например, в первой половине XIV в. почти половина всех рукописей, содержавших произведения Петрарки, включала также тексты других авторов. Во второй половине столетия их доля сократилась до трети, а в следующем столетии уже почти три четверти изданий состояло только из произведений Петрарки[301]. Преобладание книг одного автора, рукописных или печатных, также заметно способствовало распространению систем упорядочения, особенно алфавитной: книги, содержащие сочинения различных авторов, проще каталогизировать или расставлять в хронологическом порядке по дате выпуска, по темам, по языку или по издателям, чем по алфавиту.

Число печатных изданий постоянно росло, так что рекламные листовки, сообщавшие об ассортименте книжных лавок, становились все более неудобными как для издателей, так и для покупателей. С 1542 г. Робер Этьенн, парижский (позднее женевский) книгоиздатель, стал выпускать буклеты с перечнем своих изданий, разделенных по языкам: книги на древнееврейском, греческом и латыни, каждая в своем разделе. Его современник Кристоф Фрошауэр (ок. 1490–1564), один из первых типографов в Цюрихе, последовал его примеру.

Однако наибольшее влияние в Европе имели не каталоги отдельных книготорговцев, а подборка сведений о всех изданиях, выпускавшаяся книготорговцами – участниками книжной ярмарки во Франкфурте. Отпечатанный впервые в 1560-е гг., этот каталог, как и буклеты Этьенна, сортировал новые публикации по языкам (латинскому и немецкому), а затем по темам. В 1592 г. ярмарка опубликовала ретроспективное издание, объединившее ярмарочные каталоги за три десятилетия; шесть лет спустя городской совет запретил ярмарке распространять каталоги отдельных книготорговцев, настаивая на использовании своего собственного двухгодичного каталога, где книги по-прежнему распределялись по языкам[302]. Базельский типограф Иоганн Опорин (1507–1568), однако, отказался соблюдать запрет, выпустив каталог на 76 страницах в алфавитном порядке по первым именам[303]. Он не был единственным исключением: английские книготорговцы также избрали собственный путь: располагали книги в своих каталогах сперва по формату, то есть по размеру книг, а затем по тематике и придерживались этого принципа вплоть до XVIII в.[304][305] По всей Европе книги продавались в основном не в магазинах, а на аукционах. Первый печатный аукционный книжный каталог вышел в Нидерландах в 1590-е гг. Почти все такие каталоги использовали формат в качестве основного критерия сортировки, а затем располагали книги по тематическим категориям[306].

Как издания книготорговцев и Франкфуртской книжной ярмаркой, так и каталоги аукционных домов, содержавшие объявления о новых и старых изданиях, в отличие от листовок, не были однодневной рекламой, но имели долговременное значение и влияние. Их хранили и к ним обращались продавцы и коллекционеры не только за сведениями о текущих продажах, но и как к справочникам – предшественникам того, что сегодня мы называем библиографиями: речь идет о списках книг, организованных по теме, дате публикации, категории или иному отличительному признаку, содержащему информацию об истории изданий, а иногда – биографии авторов, как это было в «Каталоге церковных писателей» Генри Киркстеда в XIV в. Диапазон и разнообразие каталогов, а также их повсеместное распространение по Европе обеспечили знакомство книжных торговцев и их клиентов со всеми видами систематизации. В 1494/1495 г. Иоганн Тритемий (1462–1516), аббат бенедиктинского монастыря в Шпонгейме в Рейнской области, составил «Книгу церковных писателей» (Liber de scriptoribus ecclesiasticis) и «Каталог прославленных людей Германии» (Catalogus illustrium virorum Germaniae), в которых в хронологическом порядке перечислены более 3000 авторов и названия их произведений в хронологическом порядке, к каталогам были прибавлены алфавитные указатели имен собственных[307].

Сочинения Тритемия оказали глубокое влияние: масштаб библиографии был гораздо большим, чем у книготорговых каталогов, которые включали только новые или доступные для покупки издания; библиография, кроме того, давала читателям представление о предмете в целом. В XVI в. появилось много подобных произведений, описывавших книги как на латыни, так и на новых языках: в 1548 г. вышла английская библиография, перечислившая всех британских писателей в хронологическом порядке; несколько лет спустя в Венеции была издана библиография книг на итальянском, в которой по алфавиту перечислялись имена авторов[308][309].

В Англии важной вехой послужил изданный книготорговцем Эндрю Маунселлом в 1595 г. «Каталог английских печатных книг». В нем он применил испытанный и проверенный способ организации – предметный, но с некоторыми усовершенствованиями: в частности, он использовал курсив для выделения имени каждого автора[310]. И вместо расстановки материала по алфавиту имен, стандартной практики на протяжении веков, Маунселл выбрал другой принцип:

[Я] постарался собрать вместе авторов, писавших на любые темы, не следуя порядку, примененному в латинских каталогах Гесснера, Зимлера и нашего соотечественника Джона Бэйла. Они выстраивают в алфавитном порядке христианские имена, а я – фамилии… Например, Ламбер Дано, трактат об Антихристе, переведенный Джоном Сваном, напечатанный для Джона Поттера и Томаса Габбина… Фамилия автора – Дано; тема книги – Антихрист; имя переводчика – Сван – набраны или должны быть набраны курсивом, и никак иначе, поскольку именно они учтены в книге по алфавиту: к какому бы из этих трех имен вы ни обратились, они направят вас к книгам[311].

Этот пассаж Маунселла становится прорывом в будущее. Принятое прежде расположение библиографии в алфавитном порядке личных имен имело свои основания. У многих людей не было фамилий, или же «фамилии», под которыми они были известны, были не фамилиями как таковыми, а названиями мест, часто – мест, где они родились. Отец английской библиографии Генри Киркстед был человеком по имени Генри, который приехал из Киркстеда (в то время писавшегося Kirkestede или Kerkestede) в Норфолке; Петр Ломбардский, автор знаменитых «Сентенций», родился недалеко от Ломбардии на северо-западе Италии. Хотя сегодня необходимость искать сведения о Фоме Аквинском под буквой Ф сбивает нас с толку, на самом деле отличить его от Фомы из Байё, Фомы Ирландского, Фомы Бекета или Фомы Кемпийского не сложнее, чем отличить Уильяма Смита, епископа Линкольнского, от Майлза Смита, епископа Глостерского, или Томаса Смита, епископа Карлайла. Выбор Маунселла в пользу фамилий стал признанием того, что, хотя некоторые фамилии все еще происходили от географических названий, были, по сути, отчествами или вариантами личных имен, все больше и больше людей, как Джон Сван, Джон Поттер и Томасе Габбин в цитате из Маунселла, начинали последовательно использовать имя и фамилию так, как это принято сегодня.

Маунселл также предугадал будущее, упоминая Гесснера среди «ученых» библиографов. Поскольку именно Конрад Гесснер (или Геснер, 1516–1565) принес в современный мир библиографию и алфавитный порядок. Родившийся в Цюрихе, Гесснер был врачом и натуралистом, и эти профессии косвенно предопределили его путь к созданию современной библиографии. В 1541/1542 г. Гесснер опубликовал два ботанических труда: краткий справочник о растениях, упоминаемых у классических авторов, с именным и предметным указателем; и каталог растений, включающий их названия на латинском, греческом, немецком и французском языках; в обеих книгах он неукоснительно придерживался совершенного алфавитного расположения. В 1545 г. вышла его «Универсальная библиотека» (Bibliotheca Universalis) – не просто каталог всех книг, которые Гесснер мог найти или изучить или о которых он хотя бы слышал, но попытка описания во всех возможных подробностях всех когда-либо существовавших литературных произведений. В итоге в опубликованных томах перечислено около 12 000 сочинений в алфавитном порядке по именам авторов[312].

Это была первая из запланированных трех частей; вторая, под названием «Пандекты» (Pandectae), вышла три года спустя[313]. Она служила гигантским предметным указателем к «Универсальной библиотеке», но этим ее значение не ограничивалось. Это был список тем и ключевых понятий, для которого – вместо того чтобы просто перечислять все в алфавитном порядке – Гесснер разработал подробную классификацию. На титульном листе он сообщил, что она «охватывает общие места и категории… всю философию и все дисциплины и области исследования»; «Пандекты» должны были служить указателем и вместе с тем предлагать программу чтения. Так, например, в томе по теологии имелись следующие разделы: «Комментаторы Библии», «Метафизика», «Этика», «Церковь», «Ересь», «История Церкви» и varia («Разное»). Каждый был затем разделен на подразделы: раздел «Разное» включал суммы, собрания общих мест, указатели и глоссарии; сентенции и дистинкции; собрания писем; и художественную литературу, в том числе сатиры. Все они также подразделялись далее. Гесснер использовал старые представления об энциклопедии, но вместо восстановления иерархического образа мира он составил картину, которая отвечала потребностям естествознания и освоения мира природы, представляя зачатки будущих научных систем классификации, подобных линнеевской (с. 238), которая должна была охватить весь природный мир. Но до этого будущего было еще далеко, поэтому в самом конце «Пандектов» Гесснер поместил алфавитный указатель всех имеющихся в нем заголовков: его предметный указатель нуждался в собственном указателе[314].

В разделе «О грамматике» давалось объяснение задач составления указателей: «В настоящее время общепризнано, – писал Гесснер, – что подробные и расположенные в строго алфавитном порядке указатели» стали «для ученых наибольшим удобством, уступающим [по значимости] только поистине боговдохновенному искусству издания книг с помощью подвижных литер», а книгам, имеющим указатель, «отдается заслуженное предпочтение». Уже здесь мы видим более сильное и ясное утверждение, чем во многих преамбулах к указателям, однако Гесснер пошел еще дальше. Почти тремя веками раньше Джованни Бальби в предисловии к «Католикону» старательно объяснял, как он располагал в нем каждое слово, обучая своих читателей – буква за буквой, – как искать нужные сведения в алфавитном порядке. Гесснер теперь давал инструкцию не по использованию указателей, но по их составлению – первое известное нам техническое объяснение такого рода. В прошлом многие владельцы книг обучались этим принципам в частном порядке или сами открывали их в процессе индексирования имевшихся у них рукописей. Теперь, в эпоху массового распространения печатных книг, ожидания читателей менялись. Спустя несколько лет после издания «Пандектов» Гесснер в пятитомной «Истории животных» (Historia animalium, 1551–1587) впервые попытался дать описание каждого известного животного, а также представить библиографию книг по естествознанию. В отличие от «Пандектов», структурированных по предметным категориям, здесь он полностью опирался на алфавитный порядок, «польза» которого, как он объяснил, состоит в том, что он позволяет «не читать [книгу] от начала до конца, что скорее утомительно, чем полезно, но обращаться к ней за справкой». Гесснер уже не рассматривал свое сочинение как энциклопедию в старом смысле слова – как зеркало мира: его энциклопедия становится современным справочным инструментом[315].

В то время как Гесснер разрабатывал способы пробираться сквозь множество книг в поисках надежных источников, книгопечатание и сами инструменты поиска, вопреки ожиданиям, делали книги менее авторитетными, чем прежде. Раньше информацию по определенным вопросам чаще всего читали отдельно, изолированно. Теперь, когда стало доступно гораздо больше книг, а также появились инструменты, позволяющие искать в них нужные сведения, можно было сопоставлять информацию по одному и тому же вопросу из разных книг, которые могли соглашаться, а могли и противоречить друг другу. Сама печать, с одной стороны, придавала тексту окончательный и неизменный вид, а с другой – поднимала вопрос об авторитетности сведений. Ранее для проверки правильности рукописной копии требовалось обратиться либо к оригинальной рукописи, либо к другой копии для сравнения. В результате более поздние переписчики часто добавляли заметки на полях, в которых сравнивали одну рукопись с другой, или сообщали об источниках текста, или просто отмечали, что, по их мнению, в данном экземпляре текст испорчен или отсутствует. Мог применяться и принцип, отмеченный в одном конкордансе (ок. 1425): объяснение использования алфавитного порядка завершается предупреждением, согласно которому если какое-нибудь «слово в этом произведении» находится не на месте, то читатель должен понимать, что это – результат «недоразумения или небрежности переписчика», который надеется, что впоследствии эта ошибка может быть "исправлена"»[316]. Как только рукопись покидала переписчика, он больше ничего не мог с ней сделать.

С печатью дело обстояло иначе. В 1611 г. был опубликован итальянский словарь "Vocabolario degli accademici della Crusca", включавший литературные цитаты для подтверждения правильности избранного в нем словоупотребления. Академия делла Круска, которая спонсировала эту работу, была основана во Флоренции в 1583 г. для утверждения главенства тосканского наречия среди всех диалектов Апеннинского полуострова. Поэтому основные цитаты в словаре были подобраны из произведений тосканских писателей: Данте, Боккаччо, Петрарки и Джованни Виллани, автора истории Флоренции[317]. В словаре использовались многие из новых филологических инструментов: таблица выдающихся авторов с названиями цитируемых произведений; список современных писателей, к текстам которых обращались, когда не находилось цитат у более именитых авторов; алфавитный список сокращений; указатели латинских и (более кратко) греческих переводов; указатель латинских и греческих пословиц. В конце книги был напечатан список исправлений и опечаток. Таким образом, в этом словаре ученость соседствовала с авторитетностью: вот так говорят образованные людей, эти авторы ценятся; но, подрывая авторитетность вышесказанного, тут же приводился список ошибок. Такого рода сомнения только усиливались с приближением эпохи Просвещения.

Урбанизация в сочетании с ростом власти и влияния средних классов, а также появлением книгопечатания привела к увеличению спроса на более доступное образование. Начиная с XIV в. основы грамоты преподавались по учебникам для начинающих, они содержали в основном набор ежедневных молитв, которые ученик должен был научиться узнавать. В XV в. к таким учебникам прибавились буквари. Они представляли собой дощечки, как правило в форме маленьких лопаток, на которых были написаны буквы алфавита, молитва Господня («Отче наш») и цифры от одного до десяти. Очень часто наверху изображался мальтийский крест, что в Англии служило знаком молитвы «Да поможет мне Господь» (Christ's cross me speed), произносимой перед каждым чтением букв алфавита. (Название молитвы стало синонимом азбуки: «Как давно вы выучили Christ cross me spede? Вы больше не зубрите a, b, c?» – спрашивалось в стихотворении ок. 1430 г.)[318][319].

Но следует подчеркнуть, что до относительно недавнего времени обучение чтению и обучение письму не были неразрывно связаны друг с другом. На протяжении большей части истории умение читать и умение писать были различными и самостоятельными компетенциями. Еще в 1870-е гг. новобранцы датской армии делились на шесть категорий: те, кто мог написать какой-то текст и хорошо читал; те, кто мог написать свои имена и читал как по печатному, так и по письменному; те, кто мог написать свое имя, но читал только по печатному; те, кто не мог написать своего имени, но читал и по печатному, и по письменному; те, кто не мог написать своего имени и читал только печатные тексты; и те, кто мог написать свое имя, но не умел читать вообще[320]. Кажется, среди новобранцев не было тех, кто одновременно не мог написать свое имя и не умел читать вообще; все знали по крайней мере буквы алфавита, вероятно освоив их по одному из учебников для начинающих или по букварю.

Как только ребенок осваивал чтение и письмо, центральным элементом его обучения становилось переписывание общих мест, цитат, содержащих признанную мудрость, – образовательная практика, которая, как ожидалось, должна была стать привычкой на всю жизнь. Мы уже видели, что флорилегии стали важнейшим источником для составления энциклопедий: содержавшиеся в них выписки и цитаты использовались для подтверждения излагаемых представлений о мире или его истории; мы также показали, что они были необходимы проповедникам, которые черпали из них символы, цитаты и аналогии. Теперь читательская аудитория расширялась и принимала более светский характер, по мере того как в новых флорилегиях богословие сочеталось с гуманизмом. Такова, например, снискавшая популярность «Жемчужина сочинительства» (Margarita poetica) гуманиста Альбрехта фон Эйба (1420–1475). Это был сборник наставлений по риторике, в котором выдержки, как в флорилегии, приводились вместе с образцами – в сущности, шаблонами речей и писем для различных обстоятельств. У каждого раздела был заголовок, в котором указывался предмет или тема в соответствии с топикой, или топосами, рекомендованными Аристотелем. Школьников учили придавать большое значение выбору подходящих топосов, которые позволят им выстроить аргументацию, структурировать свои сочинения или просто придать речи или письму уместное риторическое украшение. В имевшем большое влияние сборнике очерков гуманиста Рудольфа Агриколы (1444–1485) «О формировании навыков обучения» (De formando studio) использовались заголовки из дистинкций, но на смену алфавитному порядку пришло тематическое парное расположение противоположных по смыслу заглавий. Внимательный выбор одной из таких пар помогал начинающим ученым выстроить аргументацию в форме тезиса и антитезиса[321]. Другие системы упорядочения могли иметь большую символическую нагрузку, как, например, расположение топосов сообразно достоинствам и недостаткам, изложенное Фомой Аквинским в «Сумме теологии», или согласно «Никомаховой этике» Аристотеля, или использование десяти заголовков, каждый из которых соответствовал одной из десяти заповедей[322].

Как бы там ни было, подразумевалось, что каждый ученик составит собственный сборник общих мест. Хуан Луис Вивес (1493–1540), испанский ученый, большую часть своей жизни проведший в Нидерландах (в Испании его родственники-евреи были казнены инквизицией), разработал точные инструкции по созданию идеальной книги общих мест:

Составьте книгу из пустых листов подходящего размера. Разделите ее на определенные рубрики… В одной части запишите темы повседневных разговоров: разум, тело, занятия, игры, одежда, разделение времени, жилища, еда; в другой – идиомы или formulae dicendi [формулы речи или способы говорения]; в третьей – sententiae [изречения]; в четвертой – пословицы; в пятой – сложные отрывки из авторов; в шестой – то, что кажется достойным внимания твоему учителю или тебе самому[323].

Возможности были безграничны, и столь же бесконечно обсуждались вопросы о классификации топосов, о том, как располагать и искать старательно переписанные отрывки. В 1512 г. Эразм Роттердамский рекомендовал принцип расположения, основанный на «основных типах и подвидах пороков и добродетелей», которые можно было бы далее разделить на пары по «сходству и противоположности»; однако затем он отверг этот подход, советуя располагать заголовки «в любом порядке, который вы предпочтете». В первом издании «Пословиц» (Adagia, 1500) Эразм придерживался случайного расположения, воздерживаясь как от тематической, так и от алфавитной классификации и снабдив книгу единственным инструментом поиска – перечнем тем в порядке их появления.

Однако феноменальный успех «Пословиц» – книга выдержала более 150 изданий в течение двух веков – способствовал появлению ряда переработанных версий, в которых делались попытки придать некоторый порядок намеренно неупорядоченному первоначальному тексту. Уже в 1508 г. сам Эразм включил в издание список пословиц, расположенных в алфавитном порядке по первому слову, независимо от того, был ли это значимый термин или служебная часть речи; а в 1515 г. один типограф сделал книгу еще более удобной для читателей, создав алфавитный указатель топосов. Предметный указатель был добавлен в 1550 г., много лет спустя после смерти Эразма. За ним вскоре последовал дополнительный указатель пропущенных пословиц, и затем – указатель авторов, которых цитировал Эразм. Случайное собрание «цветов» Эразма теперь стало упорядоченным букетом.

Рост влияния книгопечатания привел к тому, что сборники изречений, составлявшиеся частными лицами на протяжении их жизни, все больше соответствовали тому, что считалось нормой. Многие читатели, конечно, выписывали цитаты в тетради, организуя их в соответствии со своими собственными системами и интересами. Но гораздо больше было тех, кто следовал системам, предписанным в печатных образчиках. И для тех, кто нуждался в большей помощи в этом деле, издатели вскоре начали выпускать книги с пустыми страницами, вверху которых были напечатаны топосы, с тем чтобы владелец такой книги отыскивал страницу с топосом, соответствующим тому фрагменту, который он хотел выписать. Для многих удобство предварительного отбора и классификации топосов брало верх над необходимостью уделять некоторым темам больше или меньше места.

Книги изречений, рукописные или покупные, должны были стать хранилищем, которое будет служить мальчику, а затем мужчине всю его жизнь. Существовал также рынок готовых книг с подборкой цитат и общих мест, соответствующих определенным ситуациям. Эразм Роттердамский, наряду с многими другими авторами, составил руководство «О написании писем» (De conscribendis epistolis, 1521), имевшее предметную организацию; в нем были представлены шаблоны писем, необходимые в различных обстоятельствах. Так, идеальное письмо с соболезнованиями, согласно его наставлениям, должно было начинаться с выражения сочувствия, затем следовало напомнить адресату философские доводы, позволяющие умерить горе, и дополнить их сентенциями из классических авторов, историческими анекдотами и изречениями философов[324]. Подобным образом он касался различных тем и событий, предлагая читателю готовые и упорядоченные цитаты – такого рода, какие студенты собирали в течение многих лет.

Другие напечатанные книги общих мест имели более узкую направленность, ограничиваясь подборкой цитат из произведений одного автора. Например, произведения римского драматурга Теренция (ок. 195/185 – ок. 159 гг. до н. э.) начали использоваться школьниками как источник изречений задолго до того, как в XVI в. голландские и английские книготорговцы снабдили издания его пьес подборкой самых известных фраз и выражений, чтобы школьники переписали их в свои книги общих мест, а затем использовали в собственных произведениях, – здесь мы видим раннюю форму интенсивной переработки литературного материала[325].

Книги общих мест могли включать не только моральные наставления или назидательные примеры из классиков и отцов церкви. «Мастерская» (Officina) Иоанна Равизия Текстора (Жана Тиксье, ок.1470–1524), ректора Парижского университета, была необычным сборником цитат, поверхностно организованных по критерию сходства или противоположности, но в действительности расположенных почти случайным образом, начиная с довольно бодрого перечня знаменитых смертей, упорядоченных по способу: самоубийства, отцеубийства, смерть от утопления (с отступлением, посвященным водоемам, названным в память утопленников); убитые лошадьми (с подразделом о тех, кто умер от падения с лошади), змеями, кабанами, львами, собаками и другими животными; пораженные молнией, убитые через повешение или распятием, заморенные голодом или жаждой; сброшенные со скалы, с лестницы или погибшие в результате землетрясения, или от яда, или даже от «внезапной» смерти[326].

Несмотря на то что «Мастерская» изначально не имела алфавитного расположения, в течение дюжины лет после ее первой публикации появилось новое издание, снабженное указателем, дабы помочь отчаявшемуся читателю, которому срочно необходимо найти примеры гибели от укуса змеи, а вовсе не от падения с лестницы, чтобы использовать подходящую цитату в письме или речи.

К тому времени на титульных листах многих книг имелось указание о том, что они были «систематизированы по общим местам», то есть содержат указатели, отражающие перечень традиционных топосов. Издатели дополнительно помогали своим читателям, используя курсивный шрифт для тех фраз, которые годились для использования в качестве сентенций, или помещали указующий перст, так называемый маникул (☞), на полях напротив фраз, которые подходят для выписок[327][328]. Какое-то время считалось, что практика пополнения сборников общих мест может продолжаться всю жизнь, однако для многих это занятие оказывалось источником новых проблем, подобных тем, которые приносил избыток печатных книг. Философ Фрэнсис Бэкон (1561–1626) рекомендовал эксцерпирование как «занятие, приносящее большую пользу и имеющее большой смысл для учащихся», однако предостерегал против использования заранее напечатанных заголовков в тиражируемых издателями книгах общих мест, «следующих по алфавиту и заполняющих указатель множеством пустых заголовков», поскольку те поощряют составителя «наполнять свою книгу таким же количеством пустых записей»[329]. Он полагал, что книга изречений хороша только тогда, когда в ней хорошо отобраны топосы. А топосы и выдержки под ними, в свою очередь, полезны только в том случае, если владелец книги способен найти нужную ему цитату среди великого множества собранных им цитат. Упорядочение и поиск становились все более насущными проблемами.

7

Управление

бюрократия и канцелярия с XVI в. до Французской революции

Для того чтобы система организации, алфавитная или любая другая, стала повсеместной, она должна стать необходимой; для того чтобы она стала необходимой, материал, требующий организации, должен достичь критической массы. Одна страница записей, независимо от их содержания, редко требует выработки организационного принципа. Даже десятки страниц не обязательно нуждаются в организации или могут быть организованы исходя из обстоятельств – например, по хронологии их накопления. В Средние века администрирование многих дворов и государств осуществлялось без особых затруднений с помощью налоговых реестров, списков арендаторов, уставов и других документов, лишь небольшая часть которых подвергалась упорядочению, позволявшему найти необходимый текст.

Папская канцелярия, обладавшая наиболее полным и сложным собранием архивных документов в Европе, почти все из них располагала в хронологическом порядке. Начиная с XIV в. время от времени составлялись алфавитные указатели некоторых активов в папском казначействе, финансовом центре Ватикана, но вплоть до XV в. это происходило нерегулярно и всегда задним числом[330]. Алфавитный порядок если и применялся, то по частной инициативе, а не как административная норма. Например, Жан Сарацин, камергер французского короля Людовика IX (1214–1270), составил единый список должников в алфавитном порядке по первой букве, однако его деятельность не отражала организационные методы, принятые в королевской администрации, и никак на них не повлияла[331].

Для закрепления практики использования алфавитного порядка в работе с документами прежде всего требовался доступный и относительно недорогой писчий материал: для расположения массива записей по алфавиту может потребоваться несколько черновиков. К концу XIV в. десть бумаги (24 листа) стоила столько же, сколько пергамент, изготовленный из одной шкуры, но имела в восемь раз большую поверхность для письма. К 1500 г. цена на бумагу уже составляла всего четверть от той, что была столетием раньше, и ее использование для изготовления так называемых бумажных книг (нынешних тетрадей) сделало алфавитное расположение доступным не только для богатых учреждений, но и для людей с относительно скромными средствами[332]. Некоторые из первых бумажных книг, сохранившихся в Нидерландах, содержат сокращения и символы, указывающие на их принадлежность служащим торговых контор[333].

Хотя доступность бумаги и ее относительно низкая цена являлись важными факторами развития алфавитного порядка, нельзя упускать из виду еще один, сегодня в значительной степени забытый писчий материал, пригодный для изготовления нескольких черновиков, – стираемую поверхность. В античный период регулярно использовались восковые таблички – два покрытых воском куска дерева или слоновой кости, соединенные шарниром. Владелец табличек делал пометки на воске с помощью стилоса, или металлической палочки, и складывал дощечки, чтобы сохранить поверхность, которую впоследствии можно было разгладить и нанести новые записи. Такая система врéменных записей существовала многие века: в XI в. некий бенедиктинский аббат даже написал стихи, посвященные своим восковым табличкам и стилосу[334].

К XVI в. была разработана обновленная версия восковых табличек. Эти новые таблички представляли собой переплетенные книги, бумага в которых была покрыта пастой, желеобразным материалом, после высыхания имеющим матовую поверхность, на которой можно было писать стилосом, чернилами или даже недавно изобретенным карандашом, потом стирать или соскабливать записи и использовать поверхность повторно[335]. Такие таблички для письма использовались в Нидерландах в 1520-е гг., а их практичность, простота изготовления и, следовательно, низкая цена обеспечили им быстрое распространение по всей Европе. Но и сто лет спустя они казались новинкой чиновнику военно-морского ведомства Сэмюэлю Пипсу (1633–1703), который записал в дневнике, что видел «несколько листов бумаги, покрытой лаком с одной стороны, очень белой и гладкой… и я склонен полагать, что это изобретение будет принято повсюду». Он был так впечатлен, что приобрел «книжечку, составленную» из этой бумаги, в подарок своему начальнику, комиссару военно-морского флота сэру Уильяму Ковентри[336].

Традиционные восковые таблички продолжали использоваться в течение многих веков: один ученый предположил, что «маленькая книжица для памятных записок» (librillo de memoria) Дон Кихота (начало XVII в.), в которой тот планировал написать письмо, чтобы затем переписать его на бумагу, была составлена из табличек, восковых или из слоновой кости. Еще в 1840-е гг. поэт Мэтью Арнольд (1822–1888) использовал образ табличек для письма в качестве метафоры увядающих воспоминаний: «Настал час расставания, / Скорей, твои таблички, Память!»[337] И даже в XX в. маленькие таблички из слоновой кости использовались женщинами, чтобы записывать имена партнеров на балу или расходы на покупки, совершенные в городе.

В XVI в. такие таблички могли использовать как тетради для временных записей: выдержек из чтения, которые надлежало перенести в более подходящее время в книгу общих мест; конспекты лекций или проповедей; списки слов. Еще чаще специально обработанные чистые страницы вплетались в коммерческие книги – календари, таблицы мер и весов или расстояний между городами, расписание ярмарок, руководства по расчету заработной платы служащих или таблицы умножения (когда использовались римские цифры, умножение было нелегким делом)[338]. Таблички для записей в кожаном переплете с оригинальным декором были предметом роскоши; таблички в простых бумажных обложках служили секретарям в качестве инструмента для бухгалтерских записей и подсчетов, ведения протоколов и кратких заметок – и они вполне могли использоваться для предварительного расположения данных в алфавитном порядке.

Подобно библиотечным каталогам или глоссариям, гроссбухи торговцев и поставщиков первоначально велись в хронологическом порядке: финансовые операции предыдущего дня записывались раньше операций текущего дня, а сделки, совершаемые на следующий день, записывались на следующей странице. Однако по мере расширения торговли и усложнения коммерческих операций, осуществляемых через границы и с участием множества партнеров и валют, возникла необходимость в системе, в которой активы не записывались бы вперемешку с пассивами, а поставщики учитывались бы отдельно от клиентов и, что существенно, в которой легко можно было бы найти сведения о каждом клиенте, партии товаров или покупке. Решением была двойная запись, при которой каждая операция записывалась как минимум дважды, как кредит и как дебет, в отдельных столбцах, которые в конце дня подлежали сверке.

К началу XIV в. некоторые коммерсанты из Северной Италии, многие из которых торговали в южных районах Франции, независимо друг от друга пришли к этому изобретению. Гроссбухи за 1299–1300 гг., принадлежавшие флорентийскому купцу Аматино Мануччи, который вел свои дела в Провансе, определенно свидетельствуют об использовании системы двойной записи; в свою очередь, бухгалтерские документы агента флорентийского банкира, жившего в Шампани, и ряда тосканских торговцев в Ниме также показывают, что они начали вести отдельные книги для записи доходов и расходов. Известно, что к 1366 г. менялы в Брюгге учитывали свое имущество и обязательства в отдельных столбцах на одной странице или на соседних страницах, по так называемому венецианскому способу (alla venezia), название которого указывает на то, что его происхождение связывали с Италией[339]. К 1383 г. купец Франческо ди Марко Датини (1335–1410), много лет проживший в Авиньоне, вернулся в родной город Прато в Тоскане, где торговал предметами роскоши, и начал заполнять бухгалтерские книги, используя простейшую форму двойной записи; к концу десятилетия все его сотрудники освоили новую систему[340][341].

Как и в случае с алфавитной организацией, книгопечатание стало средством распространения новой системы бухгалтерского учета, посодействовав обучению конторских служащих и торговцев по всей Европе. В 1494 г. Лука Пачоли, воспитатель детей венецианского купца (позднее учитель математики и коллега Леонардо да Винчи), опубликовал учебник по математике и геометрии, включавший главу под названием «О счетах и записях» (De computis et scripturis), которая описывала принципы двойной бухгалтерии, применявшиеся в то время. В течение нескольких лет глава была издана отдельно, в качестве самостоятельного руководства, и переведена на английский, немецкий, французский и нидерландский. Даже в XIX в. русские и американские издания брошюры по-прежнему пользовались спросом.

Система Пачоли была трудоемкой, но простой: купец должен был начать с инвентаризации своего бизнеса, перечисления всех активов, будь то товары или деньги – в наличии или уже израсходованные; затем следовало записать все свои долги. После этого надлежало ежедневно записывать все данные трижды: в книге записей (иногда называемой книгой убытков), в учетном реестре и в гроссбухе. В книге записей торговец и его служащие должны были записывать каждую финансовую операцию, одну за другой, в порядке их совершения. Реестр также велся в хронологическом порядке, хотя и более тщательно, с разделением операций на входящие и исходящие, дебетовые и кредитовые по мере их переноса из книги записей. В свою очередь, гроссбух использовал информацию из книги записей, но классифицировал ее по клиентам, поставщикам, изготовителям или по иному критерию, наилучшим образом подходившему для данных торговых операций. Его основная функция заключалась в том, чтобы учесть каждую операцию, наспех зафиксированную в книге записей и более тщательно – в учетном реестре, и отнести ее в актив или пассив. Пачоли называл бухгалтерскую книгу quaderno grande (букв. «большая книга») – гроссбух – и наставлял бухгалтеров, чтобы они «вносили всех должников и кредиторов в соответствии с буквой, с которой они начинаются, вместе с номером листа [страницы] для каждого», из чего следует, что служащие должны были составлять алфавитный указатель, а не упорядочивать сами записи по алфавиту[342].

Для целей нашего исследования значение двойной бухгалтерии состоит в том, что она представляет собой метод, который применяется к неупорядоченному массиву малых единиц – в данном случае коммерческих операций, – в результате чего они приводятся в систему и упорядочиваются так, что не только служащий, следящий за операциями, но и любой человек, даже ничего не знающий о бизнесе и его механизмах, может воссоздать картину происходившего. Другими словами, это система управления данными, подобная алфавитному расположению. Она разделяет, подразделяет и перераспределяет, так же как справочники книги дистинкций разделяли, подразделяли и располагали содержание богословских текстов таким образом, чтобы помочь проповедникам в составлении проповедей[343].

Пачоли описывал систему бухгалтерского учета, которая к тому времени использовалась некоторыми из его соотечественников на протяжении двух столетий, становясь все более известной, так же как алфавитный порядок и по той же причине – в силу значительного увеличения объема информации, численности населения и количества людей, которые нуждались в этих данных, но чьи специальные знания не прибавлялись с такой же скоростью. В XIII в. бухгалтерская книга, принадлежавшая некоему Жану д'Э, который, вероятно, был военным, имела алфавитное расположение (впрочем, неполное и непостоянное) по первой букве, представляя собой редкое исключение из многих тысяч аналогичных книг, дошедших до нас, которые, как правило, придерживались географического или хронологического принципа. К 1440-м гг. документы семьи, из которой вышли два дожа Венеции – Марко и Агостино Барбариго, сделали доступными для поиска благодаря алфавитным указателям (упорядоченным по первой букве), и в том же столетии бухгалтерские книги Медичи во Флоренции стали полностью организованы в алфавитном порядке: Джулиано де Медичи (Giuliano de' Medici) появлялся под буквой G, прибыль и убытки (Avanzi e Disavanzi) – под буквой А. (Впрочем, как мы уже видели в других примерах, принцип, которым мы пользуемся сегодня, не учитывая при расстановке второстепенные и несущественные слова, тогда еще не применялся: так, доставка одежды (Una Mandata di panni) была записана под буквой U, с которой начинался артикль una.)[344] В том же году, когда была опубликована работа Пачоли, учет домашнего хозяйства инфанта Хуана в Испании велся в четырех книгах: журнале, учетной книге («книге всего»), гроссбухе и инвентарной книге. В гроссбухе методы бухгалтерского учета использовались, чтобы согласовать сведения журнала и учетной книги, в то время как инвентарная книга содержала контрольный список всей входящей и исходящей корреспонденции в алфавитном порядке[345].

Вплоть до XVI в. во всей Европе не существовало установленных принципов организации данных в какой-либо области знаний и жизнедеятельности: подходы могли различаться от страны к стране, от церкви к церкви и даже от человека к человеку – каждый мог использовать сложную систему, включающую алфавитное, хронологическое, иерархическое расположение, или вообще не придерживаться никакой системы. Например, во время гражданской войны в Англии правительственному комитету было поручено подсчитать финансовое бремя, которое армия возложила на гражданские общины, опираясь на отчеты, представленные этими общинами. Один район в Уорикшире составил алфавитный список солдат на 134 страницах, указав расходы на каждого[346]. А в Херефорде аналогичная брошюра с указанием расходов имела географическое устройство. Десятилетие спустя в подобных отчетах использовалась проверенная временем иерархическая система: возглавляли список жители, имевшие наивысшее социальное положение или наиболее богатые из граждан[347].

Такая смесь была характерна не только для Англии. В Молдавии в XVIII в. списки приходов, содержащие сведения о числе прихожан, церковных активах и другую информацию, представлявшую интерес для централизованной католической церкви, были упорядочены не по алфавиту, не по географическим или иерархическим критериям, но в зависимости от переплетения разных специфических обстоятельств: часто во главе списка значился самый большой приход; иногда – наиболее важный в политическом отношении; расположение некоторых списков следовало маршруту сбора информации; другие отражали путь главных транспортных артерий[348]. В тот же самый период в Нижней Австрии впервые были введены номера домов, чтобы упростить составление списков лиц, подлежащих воинской повинности. В течение некоторого времени после этого строительство новых зданий не приводило к изменению нумерации домов на соответствующей улице. Вместо этого новым домам присваивались дополнительные алфавитные обозначения: например, расположенные между старыми домами № 9 и 10 новые дома получали номера 9a, 9b, 9c; таким образом, алфавитный порядок понимался как естественный и естественно подразумевался[349].

Подобный разброс в использовании систем организации можно проследить по двум королевским архивам. В Португалии при Мануэле I (правил 1494–1521) корона утвердила составление собрания архивных документов и королевских указов: начиная с 1504 г. 47 томов были классифицированы по географическим областям, к которым они относились, остальные 19 были посвящены персоне и прерогативам правителя. Несколько лет спустя в баварском Вюрцбурге секретарь князя-епископа разработал ряд инструментов поиска для архива своего правителя: алфавитные регистры и указатели отсылали к пронумерованным ящикам, и все они были охвачены трехтомным алфавитным руководством, затрагивавшим все виды деятельности, которые входили в компетенцию правителя, и содержавшим отсылки к месту хранения документов, необходимых для осуществления того или иного конкретного дела. Итак, мы видим два королевских архива – и два совершенно разных принципа организации данных. (Стоит, однако, отметить, что и те и другие реестры были недоступны практически никому: они были скорее сокровищем, которое охраняют, нежели рабочим инструментом, которым делятся.)[350]

Таким образом, мир канцелярий находился в состоянии перехода от старого состояния к новому. Преимущества нового склоняли чаши весов в свою сторону, по мере того как лавина бумажных документов набрала скорость. По некоторым подсчетам, в 1565–1613 гг. послы в Венецианской республике могли отправить около четверти миллиона страниц отчетов и получить аналогичное количество документов в ответ. Если в середине XVI в. для хранения всех официальных донесений за предыдущий век было достаточно двух шкафов, то сто лет спустя их число выросло до 15. Такой прирост числа документов делал их сортировку совершенно необходимой.

В итальянских городах-государствах для этого применялись различные методы: разделение на входящую и исходящую корреспонденцию, классификация по географическим регионам, по содержанию – идет ли речь о внутренней или о внешней политике. До XIX в. конверты не использовались. Вместо этого на одной стороне листа писалось письмо, которое затем складывалось и запечатывалось так, что наружу была обращена пустая сторона, на которой писали адрес. Многие правительственные архивы пользовались этой пустой стороной, распределяя письма и донесения по хронологии или по темам и указывая на обороте писем краткие сведения об отправителе, дате получения, основных пунктах содержания. По мере роста количества документов сами эти резюме иногда переносились в гроссбухи, которые упорядочивались по хронологии или по содержанию, по отправителю или по виду деятельности, а затем индексировались[351].

Дневники Сэмюэля Пипса показывают сосуществование разнообразных систем классификации в XVII в. В то время в Англии не было государственного архива, а следовательно, и системы хранения государственных документов. Люди, которые, подобно Пипсу, участвовали в делах правительства, не были обязаны собирать и хранить документы, которые они производили или получали; и уж вовсе от них не ожидали, что они будут обеспечивать доступ к этим документам для других. В своей деятельности на посту высокопоставленного военно-морского чиновника Пипс опирался на несколько видоизмененный метод составления книг общих мест, а в некотором смысле и на двойную бухгалтерскую запись: в тетрадь он записывал происходившие события, а в конце каждого дня переносил их в специальные гроссбухи в зависимости от содержания: счета, военно-морские контракты или записи для личного дневника. (В конце каждого месяца секретари переписывали оставшийся несистематизированным материал в чистую тетрадь, чтобы процесс мог начаться заново: роскошь, доступная немногим.) Его «Книга военно-морского флота», составленная из отчетов о совещаниях Военно-морского совета, списков кораблей и другой информации о его деятельности, надо полагать, велась не в алфавитном порядке, так как несколько раз за годы ее составления он сообщал о создании «алфавита» – либо указателя, либо алфавитного оглавления, которое позже было приплетено к основному гроссбуху. Он также вел «реферативный журнал» с кратким пересказом договоров и других документов, по-видимому считая, что обращаться к нему проще, чем к отдельным материалам, не упорядоченным по алфавиту[352].

Итак, Пипс, будучи трудолюбивым и увлеченным организатором и ревностным чиновником, одним из первых смог оценить достоинства использования подшивок – технологии, которая в новое время стала практически неотделима от алфавитного расположения. Слово «файл» происходит от латинского filum, которое означает «нить». Документы, относящиеся к одному предмету, в буквальном смысле сшивались при помощи иголки и шпагата, как можно увидеть на «Портрете сборщика налогов» Яна Госсарта (ок. 1530) – возможно, первом изображении подшивок[353]. За правым плечом сидящего видна подшивка документов, озаглавленная Alrehande Missiven, различные письма, вероятно полученные им; позади него слева – Alrehande Minuten, различные черновики, вероятно копии отправленных писем. Обе подшивки кажутся на первый взгляд пустыми, поскольку документы в них подвешены обратной стороной и вверх ногами – в целях конфиденциальности и удобства: сидя к ним спиной, сборщик налогов может протянуть руку назад и, переворачивая листы, найти нужную информацию. Над его головой, за кинжалом (который указывает на статус джентльмена), висят три клубка бечевки для создания дополнительных подшивок по мере необходимости, а также моток тесьмы, с помощью которой можно связывать пачки документов. На столе перед ним лежит гроссбух, информацию из которого он, по-видимому, переписывает на сложенные пополам листы, которые затем должны составить новую тетрадь. Книга, лежащая на столе на переднем плане, в крайнем правом углу картины, как полагают, была тетрадью со стираемыми страницами для письма, между которыми были вплетены печатные таблицы мер и весов, календари и другие материалы; на ней на подставке мы видим стилосы с металлическими остриями, используемые для письма на таких страницах[354].

У Пипса должны были быть почти такие же канцелярские принадлежности: пергамент и бумага, чернила и перья, печати, сургуч, воск и свечи, тесьма, иглы и бечевка. Теперь всюду имелись кипы бумаг для подшивок: печатный станок производил не только книги – его появление стало началом эпохи документов и бланков. Еще в 1580-е гг. Филипп II, король Испании, первый биограф которого утверждал, что он изменил «мир с помощью бумаги», заказал печать серии бланков, которые надлежало распространить среди региональных властей, заполнить и вернуть: то, что сегодня кажется рутиной, для XVI в. было удивительным нововведением. Почти столетие спустя портрет Даниэля Бернара, одного из крупнейших амстердамских купцов (1626–1714), изображает его за работой в кабинете, хотя и в подозрительно роскошном для неформальной обстановки одеянии. На его письменном столе, рядом со стопкой переплетенных гроссбухов, разбросано множество заполненных печатных бланков, через отверстия в которых протянуты нити для составления подшивки: все это стало теперь частью повседневной жизни коммерсанта.

Ян Госсарт. «Портрет сборщика налогов» (ок. 1530)[355]

Через два десятилетия на другом конце земного шара Уильям Брэдфорд, сын первого губернатора колонии Плимут (современный Массачусетс), выразил свою благодарность за щедрый подарок, которым «великое искусство и таинство книгопечатания» облагодетельствовало Новый мир, – за бланки документов, включая, как он уточнил, бланки для земельных договоров, облигаций, патентов и векселей[356]. Однако без системы организации данных это «искусство и таинство» осталось бы в основном таинством. Так, за двадцать лет до Брэдфорда Пипс уже «приводил в порядок [свои] документы», заказав токарю «два предмета для подшивки документов»[357]. Что это были за «предметы» – неизвестно. (Также неизвестно, собирался ли Пипс подшивать свои бумаги к ним или в них: предлоги не всегда можно различить в его почерке.) Это, конечно, могли быть попросту столы или другие плоские поверхности, на которых можно было сортировать бумаги по стопкам, но, поскольку он указал, что они необходимы для создания подшивок, более вероятно, что это были какие-то специальные инструменты. Юридический словарь, вышедший через десять лет после заказа, сделанного Пипсом, определял file как «нить или проволоку, которыми в судах и конторах скрепляются или, точнее, подшиваются (filed) письменные документы и иные вещественные доказательства для лучшей сохранности»[358]. Итак, «предметы для подшивки бумаг» в заказе Пипса могли быть приспособлениями, облегчающими процесс подшивки документов или их последующее подвешивание.

Бартоломеус ван дер Хельст. «Портрет Даниэля Бернара» (1669)[359]

Мы знаем, что Пипс опробовал разные подходы к сортировке документов. Несколькими годами ранее он потратил много времени и «усилий на сортировку и складывание» своих бумаг, пока записывал краткое изложение содержания на оборотной стороне каждой из них[360]. Этот метод, будучи, по сути, предшественником современной картотеки, широко применялся в Европе в течение прошлого столетия. В канцелярии сэра Фрэнсиса Уолсингема (1532–1590), секретаря Елизаветы I, практиковалось нечто подобное: на чистой оборотной стороне всех входящих писем записывали краткий обзор их содержания вместе с именем отправителя и датой (что мы уже видели в некоторых итальянских государствах). Когда требовался конкретный документ, достаточно было пролистывать связки писем, находя нужные сведения в аннотациях[361]. Как позднее у Пипса, в канцелярии Уолсингема имелась «Настольная книга» (сохранилась одна из них, датируемая примерно 1588 г.), которая состояла из трех указателей: перечень книг с указанием их местоположения; резюме некоторых из них; указатели документов, разделенных по типам, включая «договоры», «учетные книги», «реестры», «хроники»; подзаголовки в указателях соответствовали определенным территориям или правительственным департаментам; в конце имелся раздел «Книги по разным вопросам». В указателях отмечалось место хранения документа, а иногда содержались ссылки на определенные страницы: это свидетельствует о том, что по крайней мере некоторые из связок писем и отдельных документов были впоследствии переплетены[362].

Приблизительно в то же время английский купец в Антверпене написал брошюру с изложением того, что он считал наилучшим методом ведения учета и отчетности; в ней он, в частности, рекомендовал секретарю, когда книга записей заканчивается, «приклеивать к ней кусок пергамента и записывать на нем, что содержится в книге»[363]. Вряд ли Пипс когда-либо встречал эту брошюру или знал о неопубликованной рукописи Николаса Фаунта, личного секретаря Уолсингема, «Рассуждение относительно должности Главного государственного секретаря» (1592), в которой описывались лучшие, по мнению того, методы организации дипломатического кабинета. Французский современник Пипса Жан-Батист Кольбер де Торси (1665–1746) пошел еще дальше, создав при Людовике XIV основу системы управления, осуществляемого посредством бумажного документооборота; он даже ввел использование кусочков пергамента с сокращенными названиями каждого гроссбуха в его отделе – они размещались на доске и представляли собой карту правительственного архива[364].

Как и в случае с введением алфавитного порядка, все эти системы скорее изобретались и создавались заново, независимо друг от друга, чем отражали некий единый общепринятый метод (в крайнем случае – несколько методов) хранения документов и, что еще важнее, их организации, позволяющей тем, кто пришел позднее и не участвовал в процессе сортировки, легко отыскать нужную бумагу.

В частности, европейские ученые к этому времени уже разработали собственные системы организации. Многие продолжали отдавать предпочтение методу составления книг общих мест, усовершенствовав его, для упорядочения записей о своих опытах или исследованиях, а также для ведения читательских дневников. Но некоторые ушли от использования переплетенной книги. Гесснер разрезал свои записи и прикреплял полоски с текстом под соответствующими заголовками. Он быстро осознал, что именно сортировка делала материал ценным: конечно, «важно иметь под рукой сведения обо всех вещах, собранные отовсюду, – писал он, – но какая польза может быть от этого материала, если он не рассортирован и не организован?»[365] Подобно Гесснеру, математик Георг Иоахим Ретикус (1514–1574), ученик Коперника, также делал заметки для своих книг и лекций на отдельных полосках бумаги. Приступая к написанию, он перетасовывал записи, пока не убеждался в их правильном расположении, закреплял их и записывал окончательный текст, прежде тем «вернуть карточки на место для повторного использования»[366]. Известно также, что Авраам Ортелий, автор первого современного атласа, вел записи, располагая их по алфавиту под географическими заголовками, причем устройство его тетрадей было достаточно гибким: свои заметки он писал на полосках бумаги, наклеивая их в тетради в один столбец, а второй столбец оставлял пустым для добавления нового материала.

Улисс Альдрованди (1522–1605), руководивший одним из первых ботанических садов в Европе и первый профессор естествознания в Болонском университете, составил многотомную энциклопедию натуральной истории, создав для этого систему сбора информации в гроссбухи, которые он называл «Всеобщим вместилищем научного знания» (Pandechion epistemonicon). В молодости Альдрованди работал бухгалтером, и некоторые из его методов, очевидно, основывались на принципах бухгалтерского учета. Один из томов, озаглавленный «Наблюдения» (Observationes), подобно купеческой книге расходов использовался для заметок, которые он записывал в том порядке, в котором формулировал их – на основе чтения или практических наблюдений. Когда Альдрованди был уверен, что сделанное наблюдение или найденный материал представляют какую-то ценность, он тщательно переписывал соответствующую запись на полоску бумаги и помещал ее в один из холщовых мешков. Такие сумки долгое время использовались для хранения документов. Венецианская канцелярия делала это вплоть до XVIII в. В казначействе императора Священной Римской империи Фердинанда I (1503–1564) кожаные мешки помечались красными буквами: «B» значило Богемия; «R» – вопросы, касающиеся Империи (Reich); «К» – военные расходы (Krieg)[367]. В меньшем масштабе тот же принцип использовали многие компании – даже на Севере, в Нидерландах, как можно понять из картины «Нотариус в своем кабинете» (1672) Геррита Беркхейде[368]. На стене над головой нотариуса висят сумки, он также определенно скреплял документы бечевкой – мы видим их справа, за головой его помощника. Полочки с ячейками для бумаг, расположенные над ними, завершают триаду принципов организации данных.

Фрагмент картины Геррита Беркхейде «Нотариус в своем кабинете» (1672)[369]

Хотя сумки Альдрованди не были новшеством, натуралист использовал их по-новому, обозначив каждую сумку буквой алфавита – не для отнесения к определенным предметным категория, как в казначействе Фердинанда, но исключительно в целях алфавитного расположения. Таким образом, мешки одновременно сохраняли бумажные карточки и сортировали их по алфавиту, по первой букве. После этого Альдрованди мог классифицировать их еще раз, прежде чем вставить в свой труд, который в итоге занял более 80 томов, организованных в алфавитном порядке по ключевым словам. Подобно тому, что мы видели в бухгалтерских книгах и у Ортелия, Альдрованди разделил страницы на два столбца, чтобы оставить место для новых сведений. Он также использовал для фиксации листков только слабый клей, так что их можно было перемещать по алфавиту при добавлении новых записей[370].

Скорее всего, Альдрованди сам пришел к этим решениям, поскольку они не были широко распространены. Спустя полвека в Англии ученый Роберт Бойль (1627–1691), практически современник Пипса, оставил после себя настоящий хаос бумаг. Бойль был одним из основателей современной химии и разработчиком закона Бойля, связывающего давление с объемом газа; он также занимался вопросами гравитации, рефракции, кристаллографии, звуковых волн, электричества, цвета и многими другими. В отличие от своих современников, Бойль делал заметки не в гроссбухах или книгах общих мест, а на отдельных листах, но не для лучшей организации, как это делал Гесснер, а потому что боялся потерять их: один потерянной гроссбух, возможно, стоил бы нескольких лет работы, тогда как одну потерянную страницу можно было сравнительно легко воспроизвести.

Чтобы вести учет своим многочисленным и разнообразным проектам, Бойль десятилетиями экспериментировал с различными системами сортировки. Он использовал нити разных цветов, для скрепления документов, относящихся к разным областям исследований; когда цвета заканчивались, он использовал буквы и цифры; он даже сочинял короткие мнемонические стихи, чтобы запомнить порядок, в котором располагались его бумаги. Он составлял списки, напоминавшие ему о том, где что находится. Какие-то документы были «в белой обложке из картона с разноцветными лентами», другие – «в обложке из мраморной бумаги» или «в обложке из серого картона, с черной и зеленой бечевкой». При этом часть бумаг хранилась в коробках, некоторые из них были отмечены цветом, другие – буквами. Систему букв он использовал исключительно для создания ярлыков: между ними и содержимым коробок не было никакой значимой связи. Алфавитный порядок, кажется, был одной из немногих систем, которые Бойль обошел стороной; некоторые другие естественные, с нашей точки зрения, критерии сортировки (например, по общим категориям; в зависимости от работы, к которой они относятся; относятся ли заметки к собственным текстам Бойля или к сочинениям других авторов) тоже, кажется, им не учитывались[371].

Коллега Бойля в Королевском обществе Роберт Гук (1635–1700), придумавший термин «клетка» для обозначения полостей или камер, которые он впервые смог увидеть при изучении биологических форм под микроскопом, более строго контролировал материалы своих исследований: книги, карточки, бумаги и многое другое образовывали у него единую сеть, позволявшую поддерживать порядок в работе. В так называемые Schedulae (букв. «листочки») он записывал краткие аннотации научных наблюдений и экспериментов, а затем, подобно Альдрованди, вклеивал их в большой переплетенный журнал с помощью клея, используемого для ловли образцов моли и бабочек, который оставался липким и поэтому прикреплял их к странице не слишком прочно, позволяя включать новый материал: то, что «было размещено в начале, могло быть перемещено в середину или в конец или перенесено в другую главу». Там, где возможно, Гук также использовал диаграммы и то, что он называл «маленькими schedulae», – предположения или умозаключения, в которых он не был вполне уверен: для них он использовал «чернила какого-нибудь другого цвета, например красного или зеленого… это очень помогает памяти и рассуждениям». Он также записывал текущие «сомнения» на маленьких полосках бумаги или в отдельной записной книжке, регулярно сверяя их с журналом, хранившим schedulae, по мере обнаружения новой информации[372].

Этот сложный метод, использовавший перекрестные ссылки и выделение текста, исправно служил потребностям одного человека, работавшего над множеством проектов и со множеством источников. Однако правительствам, гражданским организациям и институтам необходимо было создавать системы, которые удовлетворяли бы потребности многих людей, работающих с информацией и документами из разных источников. Эти системы должны были быть понятны не только их создателям, но и пользователям, не знавшим ни создателей, ни их намерений. Ключевая задача состояла в том, чтобы обеспечить доступ к любому конкретному документу, поскольку правительства и закон все больше полагались на бумажные свидетельства, а не на устные клятвы и показания под присягой.

Один историк предположил, что руководство государством начало осуществляться посредством письменных документов, а не через присутствие императора и его устные постановления в правление императора Священной Римской империи Максимилиана I (1459–1519). В течение следующего столетия все больше и больше правительственных и судебных решений передавалось в письменном виде, и сама их запись становилась обычным делом, а не исключением. Вскоре легитимными стали считаться только письменные постановления: государство стало бюрократическим, а его память – бумажной[373]. Реестры, которые велись при дворе Максимилиана I, иногда называли slossil или slötel – производными от немецкого слова, значащего «ключ», и они действительно были ключами, которые открывали правительственным чиновникам доступ к механизмам бюрократии и законотворчества, определяя – с помощью указателей – местонахождение любого документа, необходимого для выполнения государственных дел.

На ранней стадии эти указатели и реестры, как правило, поддерживались в хронологическом порядке, но их пользователи, в распоряжении которых была только дата, находили трудным, а то и непосильным делом ориентирование во все более сложных государственных документах[374]. Поэтому предметные рубрики постепенно замещали хронологию в качестве основной системы организации, что стало особенно востребованным после удвоения числа правительственных документов, вызванного тем, что в практику вошло хранение копий с исходящих и входящих писем, как это делал осмотрительный сборщик налогов на портрете Яна Госсарта. Развитие практики документирования коммерческой деятельности – хранение записей по совершённым и завершенным сделкам, а также насущная работа с документами, содержащими информацию, которая может повлиять на будущие действия, – потребовало изменить способ и место хранения документов. Их больше нельзя было складывать в сундуки, где каждый последующий слой документов приходилось вынимать, чтобы добраться до того, который был положен первым, на самом дне.

Государственные архивы Люцерны, входящей в Швейцарскую Конфедерацию, показывают, как эта трансформация происходила в течение двух столетий. В начале XV в. доступ ко всем городским документам контролировал один служащий, который составлял список копий важных документов: копии были доступны, а оригиналы тщательно охранялись. К середине столетия более сложные реестры, в которых были перечислены эти документы, стали располагаться в хронологическом порядке, а затем подразделяться на различные рубрики: местные, региональные и иностранные правительства; ремесла и профессии, сельские и городские вопросы; иерархия, основанная на статусе отправителя. Прошло еще около ста лет, прежде чем документы были проиндексированы, однако первые указатели относились к определенным ящикам, поэтому при поиске документов требовалось сначала узнать, в каком ящике они могут находиться; ящики, в свою очередь, были упорядочены тематически или по корреспондентам. В конце XVI в. их обозначили буквами алфавита и ввели пронумерованные подкатегории – это было началом более системного представления архивных материалов.

Только в конце XVII в. в устройстве архива появилась всеобъемлющая система: ящики были заново распределены по категориям: торговля, городская администрация, религиозные вопросы, иностранные дела – все их содержимое было представлено в едином указателе с перекрестными ссылками. Наконец, материал был расположен в алфавитном порядке. Таким образом, с течением времени инвентарная опись как принцип организации архива сменилась каталогом, который точно определял физическое местоположение документа, картой или иной пространственной схемой, а затем – индексацией и алфавитным расположением, которое представляло информацию в отвлеченном виде[375].

Одновременно происходила разработка предметов мебели, удовлетворявших новым потребностям документооборота и архивного дела. Письменные столы с выдвижными ящиками появились только в конце XV – начале XVI в., первоначально как предметы роскоши для высшего общества: по сути, это были емкости для хранения разнообразных письменных принадлежностей, имевшие наклонную поверхность для письма. Изабелла I Кастильская (1451–1504) выписывала письменные столы и бюро из Германии, король Англии Генрих VIII и внук Изабеллы, император Священной Римской империи Карл V (1500–1558) также владели прекрасными образцами такой мебели[376].

Для менее знатных или просто состоятельных членов общества основным хранилищем документов служили сундуки, которые в течение тысячи лет являлись стандартным предметом мебели в домах Европы. С появлением архивов и возможностью поиска устройство сундуков начало меняться. В конце XIV – начале XV в. в Нидерландах некоторые сундуки стали делать приподнятыми над землей на прочных коротких ножках, чтобы легче было добраться до лежащих на дне предметов. В XVI в. ножки удлинили, чтобы поднять хранилище на уровень глаз. Как следствие, на смену крышкам с задним шарниром пришли передние панели с боковым шарниром, по сути дверцы. Полки, до сих пор неизменно закреплявшиеся на стенах комнаты, получили новое назначение и переместились внутрь сундуков, для разделения их содержимого: больше не нужно было все вынимать, чтобы добраться до нижнего слоя. Ограничения средневекового столярного дела заставляли поддерживать эти полки толстыми рейками, что было возможно только в больших сундуках, однако новые технологии XVI в. позволили столярам создавать десятки крошечных отсеков, ящичков и полочек даже в самых изящных сундучках. Благодаря этим новшествам сундук полностью преобразился, став новым предметом мебели – шкафом[377]. Сундуки имели единое пространство; шкафы, в свою очередь, разрешали и даже поощряли классификацию, разделение и разграничение. Бумаги можно было сортировать и складывать, размещая снаружи аннотацию, как это было принято в Англии и в итальянских городах-государствах. Большое количество сложенных и аннотированных документов, находящихся на полке в шкафу, можно было пролистать за считаные минуты; впрочем, чиновники теперь обыкновенно сидели за столами, а документы складывали в ящики.

Как упоминалось в главе 3, суды все в большей степени полагались на письменные доказательства. Как следствие, юристы в Европе, почти повсеместно используя прецедентное право, опираясь на состоявшиеся судебные решения, находили крайне полезной и необходимой возможность ссылаться на предыдущие дела и решения, а также на законодательные акты, что требовало создания более совершенных инструментов поиска. В Англии к XIII в. некоторые парламентские постановления и законодательные книги имели алфавитные указатели, упорядоченные до второй буквы[378]. До появления книгопечатания, как мы видели, в большинстве случаев такие указатели создавались для отдельных рукописей и не могли воспроизводиться. Один переписчик или, возможно, последующий владелец рукописи трактата Генри Брактона «О законах и обычаях Англии» (до 1235 г.), приложил много стараний, чтобы преодолеть это ограничение, составив подробное оглавление, вкратце отражавшее содержание всей книги и, следовательно, подходившее для любой ее копии, хотя при поиске пользователю все равно пришлось бы просматривать весь список[379].

Прагматический характер алфавитного расположения способствовал тому, что к XVI в. он стал широко использоваться в изучении права. Стандартный подход того времени требовал, чтобы студенты посещали лекции и по собственной программе знакомились с корпусом судебных решений – с тем, что сегодня называется прецедентным правом. При этом они должны были делать записи лекций и выписки из книг и копировать их в свои записные книжки, классифицируя цитаты по типу закона, постановления, судебного решения, в алфавитном порядке или иным способом – на усмотрение студента. В Германии проповедник, обучая студентов принципам работы с цитатами, рекомендовал использовать сложенные листы бумаги, помещенные в картонную обложку, но не скрепленные (клеем или нитками) окончательно, так чтобы всегда можно было добавить новые страницы; в начале следовало поместить (но также не закреплять) перечень книг, из которых взяты изречения, расположенный в алфавитном порядке[380]. Впрочем, большинство английских студентов-правоведов использовали для записей переплетенные тетради и потому нуждались в других способах упорядочения информации.

В 1668 г. Мэтью Гейл, адвокат, а позднее судья, изложил лучший, по его мнению, способ обучения: «пусть [студент] достанет большую книгу для записей [и] разделит ее на заголовки по алфавиту», переписав заголовки из указателей к юридическим текстам. Под каждым заголовком «ему следует поместить аннотацию или основные положения [того, что он читает] по соответствующим вопросам»[381]. Эта инструкция имелась в предисловии к книге, ставшей одним из базовых юридических учебников того времени: «Сокращение множества случаев и судебных решений по общему праву» (Abridgment des plusieurs cases et resolutions del Common Ley) Генри Ролла[382]. «Сокращение» имело форму книги общих мест с юридическими терминами, вынесенными в заголовки вместо топосов, и ссылками на законодательные акты и прецедентное право вместо обычных цитат. Рукопись этого сочинения, хранящаяся сегодня в Британской библиотеке, совершенно очевидно была в употреблении – два студента, один за другим, использовали ее в соответствии с данными рекомендациями. Она была переплетена с пустыми листами, вставленными между страницами и перед титульным листом, на них владельцы книги составили подробные, в два столбца, оглавление и указатель; в самом тексте они добавили комментарии на полях, перекрестные ссылки, а на пустых страницах делали различные заметки, касающиеся их занятий. (Какие-то вещи не меняются с течением времени: как это бывает и в наши дни, оба ученика поначалу работали усердно, но количество заметок постепенно уменьшалось и вовсе сошло на нет к середине книги.) Для менее трудолюбивых школяров книготорговцы выпускали юридические книги общих мест – пустые тетради с заранее напечатанными юридическими терминами в алфавитном порядке – или брошюры, перечислявшие по алфавиту всевозможные заголовки из области права, которые студент мог перенести в свою тетрадь[383].

Справочники для практикующих юристов стали рассматриваться в торговле книгами как очень прибыльный жанр. В 1557 г. Уильям Растелл издал «Сборник всех статутов», имевший алфавитное расположение; в 1594 г. «Сборник» был расширен за счет добавления двух новых таблиц: в одной статуты (вновь) были упорядочены по алфавиту, в другой – хронологически, по времени правления монархов. Первый юридический словарь в Англии был опубликован в 1572 г.: «Представление терминов из английских законов» (известный по-французски как "Termes de la ley"), упорядоченное по алфавиту по двум буквам. Пятьдесят лет спустя латинский заголовок был исключен и оставлен только французский, а алфавитный порядок был распространен до четвертой буквы. Кроме того, поскольку указатель 1572 г. просто воспроизводил заглавия, в издании XVII в. он был перемещен на место оглавления; расположение в полностью алфавитном порядке появилось лишь спустя несколько лет.

Бурный рост юридического книгоиздания стал одним из следствий бюрократизации государственного управления, ставшей одновременно причиной и результатом усиления влияния средних классов на жизнь общества. Значительная часть публикаций была посвящена судебным решениям – прецедентам, которые могли использоваться в новых делах. И вновь успех имели те издания, которые снабжались инструментами поиска. В 1588 г. решения сэра Джеймса Дайера (1510–1582), известного использованием прецедентов, обнаруженных в древних рукописных источниках, а также своей потрясающей памятью, были собраны в таблицу и опубликованы в качестве отдельного указателя. Таблица была составлена другим юристом, Томасом Эшем (ок. 1556–1618), который продолжал издание так называемых «Отчетов Кока» (Coke's Reports). Эдвард Кок (1552–1634), позднее сэр Эдвард, последовательно занимал должности генерального солиситора, спикера Палаты общин, генерального прокурора (в этом качестве он преследовал Уолтера Рэли и Гая Фокса) и, наконец, стал главным судьей суда общегражданских исков. Со студенческих лет (1570-е гг.) Кок составлял реестр судебных решений для собственного пользования – составление такого рода юридических цитатников поощрялось. Представленные в хронологическом порядке, некоторые из его частей были опубликованы в 1600 и 1602 г. Четыре года спустя Эш подготовил набор таблиц, которые снабдили его труд указателями и перекрестными ссылками и тем самым позволили практикующим юристам и студентам с легкостью осуществлять поиск по всему реестру прецедентных решений за полвека. В 1614 г. Эш опубликовал «Генеральную таблицу общего права Англии» (Table Generall del Common Ley Dengleter), организованную в алфавитном порядке по названиям дел, под которыми имелись отсылки к соответствующим законодательным актам и делам и перекрестные ссылки на другие юридические тексты, – таким образом, это был, возможно, первый сводный указатель к английскому праву и к его практическому применению[384].

Естественно, многие не одобряли эти нововведения, жалуясь на то, что изучение права по учебникам, в которых оно разбито на параграфы, расположенные по алфавиту, было своего рода мошенничеством. Адвокат Абрахам Фраунс (ок. 1559–1592/1593), больше известный как поэт, которому покровительствовал Филип Сидни, выплеснул свое недовольство в гневной тираде, смысл которой можно свести к следующему: «я должен был пройти трудный путь учения – и вы, молодежь, должны сделать то же самое».

Я хотел бы от всей души желать, чтобы весь корпус нашего права был скорее логически упорядочен, чем разорван и расчленен в алфавитных сокращениях. Если кто-то скажет, что это невозможно… тогда я не столько позавидую его великой мудрости, сколько посочувствую его деревенскому образованию, поскольку он, вероятно, питается желудями со свиньями, а не хлебом с людьми, если предпочитает метания алфавитных справочников ясному и методически согласованному прочтению всего общего права[385][386].

Это был не просто конфликт поколений – старики против молодежи; скорее, речь идет о противостоянии традиции и нового мирового порядка. Как мы уже видели, книгопечатание повлекло за собой непредвиденные перемены. Вместе с книгами распространялись идеи, а идеи, будь то светские или религиозные, всегда проблематичны. В 1469 г. папа Иннокентий VIII постановил, что все книги должны получать одобрение церкви, прежде чем их опубликуют; кроме того, с 1520-х гг. светские правители в Европе начали составлять списки запрещенных книг. Университеты, имевшие светское или церковное разрешение на книгоиздание, также старательно составляли собственные списки запрещенных книг: первый из них был издан в Сорбонне в 1544 г. и имел алфавитное расположение по имени автора; за ним вскоре последовали списки других университетов – от Лёвена в Нидерландах до Венеции и Португалии. Первое издание ватиканского «Указателя запрещенных книг» (Index librorum prohibitorum) вышло в 1559 г. и было санкционировано папой Павлом IV. «Указатель» был разделен на три части: полностью запрещенные авторы; авторы, у которых запрещены только отдельные произведения; и анонимные запрещенные труды. Все разделы имели алфавитный порядок: по автору – в первой и второй части, по названию книги – в третьей[387].

Правители знали, что книги могут нести революцию. Они также знали, что революции могли влиять на книги. Может показаться, что путь от кабинетов редкостей, столь ценившихся знатными особами, от коллекций экспонатов, относящихся к искусству и истории, архитектуре и археологии, геологии и ботанике, до Французской революции долог и извилист, но кабинеты и революция оказались связаны в итоге одним материальным объектом – каталогом.

Вундеркамера Оле Ворма (1588–1654) в Орхусе[388]

Кабинет редкостей – кунсткамера, употреблялся также термин вундеркамера (Wunderkammer), комната диковин, – стал в XVI в. статусным символом для сильных мира сего. Витрины кунсткамер стали отражением истории категоризации и классификации. Одно из объяснений заключается в том, что эти кабинеты, наполненные предметами, выставленными на виду – на полках или под потолком, – рассматривались их создателями и владельцами как микрокосмы Вселенной, представляющие всю полноту и богатство мира природы, как это делали великие энциклопедии Средневековья. Но в отличие от тех энциклопедий кабинеты редкостей не были организованы так, чтобы показывать устройство Божьего замысла в строгой последовательности – от Бога к ангелам, святым, людям, животным и, наконец, к минералам. Напротив, расположение предметов в них определялось скорее эстетическими критериями или зависело от хрупкости и размера экспонатов: самые большие или самые хрупкие были подвешены над головой, более мелкие предметы находились на открытых полках.

Неудивительно, что каталоги, описывавшие содержание этих коллекций, почти никогда не были организованы по принципу средневековых энциклопедий и не следовали порядку расположения экспонатов. Они были продуктами современности, и объекты в них классифицировались по роду и типу, разделяясь на искусственные и естественные: картины, рисунки, скульптуры, медали, монеты, минералы, морские раковины, окаменелости. Внутри этих групп объекты располагались по ряду критериев: по изготовителю, автору, методу, материалу, хронологии или – на удивление нередко – по цене: самые ценные предметы – в начале, так же как в списках арендаторов сначала назывались самые состоятельные жильцы. Однако само устройство выставки стало следовать этим принципам классификации постепенно, одновременно с ростом популярности новой мебели – полок и специальных хранилищ с ячейками. Вскоре для коллекционеров были созданы особые предметы мебели, имеющие специальные ниши для хранения разных видов экспонатов – по отдельности, разделенными на категории и виды, как они описывались в каталогах[389].

Эта эволюция витрин отражала развитие, происходившее в библиотеках того периода, претерпевавших аналогичные изменения по мере постепенного перехода к описям, которые одновременно служили инвентарями и помогали библиотекарям и читателям в поиске книг. В 1560 г. Флориан Трефлер, монах-бенедиктинец из аббатства на юге Баварии, писал, что для правильной работы каждой библиотеке требуется пять каталогов: список авторов в алфавитном порядке; предметный перечень в порядке расположения книг на полках; предметный указатель (порядок не определен); алфавитный указатель к предметному указателю и, наконец, список книг, изъятых из обращения[390]. Всего несколькими десятилетиями ранее в Испании Эрнандо Колон, сын Христофора Колумба и создатель одной из крупнейших библиотек того времени, каталогизировал свое собрание из 15 000 томов в «Книге эпитом», или аннотаций и выписок, «Книге материалов», или предметном указателе, и «Таблице авторов и наук», состоявшей из 10 000 бумажных полосок, содержавших обозначения, придуманные самим Колоном, как у Гроссетеста 500 лет назад, но на этот раз таблица была ориентирована на то, чтобы передать сведения об имени автора, названии и тематике книги, а также выходные данные, то есть была прототипом карточного каталога, до появления которого оставалось еще два столетия[391].

Предмет специальной мебели для сортировки и демонстрации коллекции, изображенный в каталоге собрания Левинуса Винсента «Удивительный театр природы» (1706)[392]

Между тем в Англии, практически с нуля, стремительно создавался один из первых и наиболее влиятельных печатных библиотечных каталогов. В результате опустошения, вызванного роспуском монастырей при Генрихе VIII, библиотека Оксфордского университета была почти уничтожена. Сэр Томас Бодлей (1545–1613), в молодости преподаватель Колледжа Мертона и первый оксфордский лектор по древнегреческому языку, при Елизавете I стал членом парламента и дипломатом. Выйдя в отставку, он снова обратился к своей альма-матер, замыслив создание обновленной библиотеки, для которой он немедленно и с энтузиазмом начал покупать книги. В помощь себе он нанял Томаса Джеймса (ок. 1573–1629), который впоследствии станет главным библиотекарем Бодлеаны; Бодлей посылал его в другие библиотеки, чтобы изучить их методы классификации, прежде чем начать каталогизировать свои многочисленные приобретения. К этому времени была посмертно опубликована история Кембриджского университета Джона Кайуса (1510–1573). Она включала описание книжного собрания университета, которое часто называют первым каталогом институтской библиотеки, хотя оно было поверхностным, неполным и скорее напоминало опись, чем каталог. Бодлей и Джеймс ставили перед собой более высокие цели.

Будучи знаком с сэром Робертом Коттоном (1571–1631), Болей обратился к нему в надежде, что выдающееся рукописное собрание Коттона может оказаться в Оксфорде[393]. (Этого не произошло.) Несмотря на желание получить рукописи Коттона, Бодлей, скорее всего, отверг бы принятую им устаревшую систему каталогизации, основанную на устройстве книжных шкафов, каждый из которых был увенчан бюстом одного из римских императоров. Коттон действительно передал Бодлею несколько рукописей, однако большая часть его коллекции впоследствии сформировала ядро библиотеки Британского музея (ныне Британская библиотека)[394][395]. Сегодня для рукописей, происходящих из библиотеки Коттона, в качестве полочного шифра продолжают использоваться обозначения, принятые в его системе каталогизации. Например, единственная известная рукопись поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» имеет шифр Cotton Nero A.x, означающий, что рукопись изначально принадлежала Коттону, который хранил ее в книжном шкафу, увенчанном бюстом Нерона, и она была десятой (Х) книгой на полке, обозначенной «А». Рукопись Ральфа де Дисето (см. рис. в главе 3) в какой-то момент также стала частью коллекции Коттона и сегодня имеет шифр Cotton Claudius Е. iii: третья книга на полке «Е» в книжном шкафу, увенчанном бюстом императора Клавдия. Метод Коттона, по-прежнему используемый в XXI в. и позволяющий находить книгу щелчком мышки, вероятно, восходит к способу расстановки книг, использовавшемуся Исидором Севильским в VII в. (см. главу 2).

Другие частные коллекционеры старались идти в ногу со временем, по крайней мере в некоторых отношениях. Первым известным европейским печатным каталогом был изданный в 1572 г. каталог библиотеки аугсбургского доктора Иеремии Мартиуса. Его устройство было простым: каталог разделен на три предметные категории, внутри которых книги перечислялись без видимого порядка, указателя также не было[396]. Если не учитывать сам факт публикации, каталог был весьма старомоден и мог казаться таким еще за несколько веков до Коттона; Бодлея он бы тоже не впечатлил. Первый печатный каталог институтской библиотеки был выпущен для Лейденского университета в 1595 г., незадолго до того, как Бодлей приступил к работе. Книги в каталоге располагались сперва по формату, а затем по темам; имелось два указателя: алфавитный (по имени автора) и хронологический, имевший подразделы, посвященные отдельным дарителям[397][398]. Пять лет спустя Аугсбургская городская библиотека выпустила печатный каталог, организованный по стандартному иерархическому принципу: сначала Библии, затем богословие и так далее, но периодически переключавшийся на алфавитное расположение, как будто осторожно примеривался к современной системе организации. В каталоге также имелся указатель – по первому имени, в совершенном алфавитном порядке[399].

Бодлей вникал во все детали каталога библиотеки Оксфордского университета по мере его составления, и проблема использования алфавитного порядка была одной из тех, которые продолжали его беспокоить. В 1599 г. он написал Томасу Джеймсу, интересуясь тем, как библиотекари Кембриджа расставляют книги: «по алфавиту или согласно [университетским] факультетам» (в Кембридже действительно сортировали книги по факультетам – теология, медицина, юриспруденция и искусства). Два года спустя он сообщил Джеймсу, что организационные решения, применяемые в Кембридже, не годятся: каталог должен сперва классифицировать книги по формату, а затем – по алфавиту. Спустя месяцы он продолжал настаивать, на этот раз называя недостаточным алфавитный порядок у Джеймса, поскольку тот не перечислил всех авторов в конволютах. В любом случае, продолжал Бодлей, «мне всегда хотелось, чтобы, называя автора, вы сначала указывали его фамилию»[400]. (Впрочем, его желание не было выполнено ни в одном из первых трех изданий каталога в XVII в.)

Когда в 1605 г. каталог наконец отправился в типографию, он был упорядочен сначала по факультетам, а затем по алфавиту. Издание 1620 г., напротив, положило конец факультетской классификации и последовало плану Бодлея, расположив авторов по фамилиям: в результате был создан первый единый библиотечный каталог, полностью организованный по фамилиям авторов от A до Z без каких-либо подразделений. Хотя желание Бодлея поместить фамилии перед именами – «Бодлей, Томас», а не «Томас Бодлей» – по-прежнему игнорировалось, каталог открыл новые возможности, напечатав фамилии другим стилем шрифта, чтобы их было легче находить[401]. После 1674 г. копии каталога Бодлеаны были разосланы во многие европейские библиотеки, что обеспечило широкую известность использованным в нем библиографическим принципам.

Впрочем, в те времена это противоречило практике большинства европейских каталогов, многие из которых руководствовались советами французского библиотекаря Габриэля Нодэ (1600–1653), одного из наиболее влиятельных авторов, писавших об устройстве библиотек в XVII в. В качестве библиотекаря кардинала Мазарини Нодэ приобретал и каталогизировал значительное количество книг, и его «Указания по созданию библиотеки» (Advis pour dresser ипе Bibliothèque), опубликованные в 1627 г., имели большой авторитет. Книга была переведена на английский язык мемуаристом и писателем Джоном Ивлином (1620–1706), чей собственный «Метод библиотечного дела в соответствии с умственными запросами» (Method for a Librarie According to the Intellectual Powers), то есть предполагавший классификацию по факультетам, был выдержан в духе концепции Нодэ[402].

Как и Бодлей до него, Нодэ заявлял о необходимости алфавитного каталога, однако, по мнению Нодэ, основная его задача заключалась в том, чтобы служить инструментом для библиотекаря, предотвращая покупку дублетов. (Бодлей также придирался к Джеймсу по этому поводу, выражая недовольство тем, что отсутствие последовательности в алфавитном расположении привело к покупке дополнительных экземпляров книг, которые уже имелись в библиотеке.)[403] Нодэ считал это единственной причиной использования алфавитного порядка; в остальном он рекомендовал выстраивать библиотечные каталоги в соответствии с факультетами университета: этот порядок был «наиболее естественным» и наиболее распространенным, а потому знакомым большинству читателей. Внутри факультетов Нодэ предлагал использовать старую иерархическую систему: в богословии сначала перечислялись Библии, затем церковные установления (папские декреталии, постановления синодов и советов), находившиеся на «втором месте по авторитетности» после Библии; за ними следовали труды отцов церкви и так далее в принятом порядке. Приоритет всегда, согласно Нодэ, отдавался авторитету и древности: «наиболее универсальные и древние всегда предшествуют остальным»[404].

Схема Нодэ сильно повлияла на другого известного библиотекаря. Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716) больше известен потомкам как философ и математик, одновременно с Ньютоном открыл дифференциальное и интегральное исчисление, однако большую часть своей жизни он занимал библиотечные должности. Сначала он был на службе у дипломата, составляя для его библиотеки предметный каталог, категории в котором перечислялись в алфавитном порядке; проблему сочинений, попадавших сразу в несколько категорий, он решал за счет множества перекрестных ссылок, наряду с этим применялся обратный порядок и дублирование записей: некоторые сочинения упоминались до дюжины раз. Затем Лейбниц подготовил библиографию, включавшую примерно 2500 книг, которые, по его мнению, должны иметься в каждой хорошей библиотеке: книги перечислялись в хронологической последовательности, по дате публикации. Впрочем, в полной мере его таланты библиотечной классификации смогли расцвести после 1691 г., когда он занял пост библиотекаря в Вольфенбюттеле, в доме герцогов Брауншвейг-Люнебургских.

Библиотека Вольфенбюттеля долгое время была организована в соответствии с системой, рекомендованной в «Пандектах» Конрада Гесснера (см. главу 6), которой библиотекарю герцога формально полагалось следовать[405]. Однако вновь назначенному библиотекарю не возбранялось создавать дополнительные инструменты поиска. Поэтому Лейбниц нанял двух помощников, чтобы переписать весь каталог и разрезать копию на полоски бумаги (с отдельными описаниями), которые затем можно было бы рассортировать в алфавитном порядке и переписать в переплетенные гроссбухи. Лейбниц всегда считал алфавитный этап предварительной частью своего плана по созданию единого всеобъемлющего предметного каталога, который должен был сопровождаться хронологическим указателем, «демонстрирующим развитие науки». Однако ни предметный каталог, ни хронологический указатель так и не были созданы. Напротив, именно предварительный алфавитный каталог (по авторам, перечисленным в единой последовательности от A до Z, без тематического подразделения) стал библиотечным наследием Лейбница: это был первый полностью алфавитный каталог в немецкоязычных странах[406].

Начиная с раннего Средневековья предполагалось, что библиотекари должны воплощать институциональную память библиотек, а каталоги всего лишь служили подспорьем этой памяти; это предположение пережило появление подробных каталогов. Хамфри Уэнли, помощник библиотекаря в Бодлеане, а затем хранитель Харлеанской библиотеки[407], писал в 1710 г., что главная задача «хранителя библиотеки» заключается в том, чтобы «закрепить [содержимое библиотеки] в своей памяти… [Поскольку] каталог представляет то, что содержится в библиотеке, хранитель библиотеки должен служить указателем к каталогу»[408]. Однако в Германии каталоги Лейбница ясно продемонстрировали разницу между перечислением книг на полках – письменным воспроизведением реальных объектов – и собственно каталогом, алфавитным или тематическим, в котором концепция имеет приоритет перед объектом. Не будучи привязан ни к персоналиям коллекционеров или дарителей, ни к высоте полок, соответствующей формату книг, каталог стал, как в свое время указатель для печатной книги, способен к перемещению. В следующем столетии в Гёттингенском университете в 1763–1812 гг. библиотекарь Христиан Готлиб Гейне вновь связал каталог с расположением книжных полок, за счет формализации создав то, что стало современным полочным шифром, соединяющим абстрактную реальность каталога с реальной копией книги[409]. Это новшество поддержал еще один немецкий библиотекарь: Альбрехт Кристоф Кайзер (1756–1811), служивший у князей Турн-и-Таксис, автор инструкции «О действиях по устройству библиотеки и составлению указателей книг» (Über die Manipulation bei der Einrichtung einer Bibliothek und der Verfertigung der Bücherverzeichnisse), отошел от практики того времени, согласно которой важно было иметь и шкафную опись, и каталог; ранее считавшееся первостепенным расположение книг на полках стало теперь условностью[410].

В предыдущие века описания идеальных библиотек предполагали, что физическая планировка библиотеки воссоздает устройство книги общих мест: то есть каждый, используя заголовки книги общих мест или шкафной описи, мог найти текст, подходящий для любой ситуации[411]. Однако, после того как первостепенное значение получил каталог, а сами книги обзавелись эффективными инструментами поиска, их больше не нужно было привязывать ни к местоположению, ни к теме, ни даже к автору. Теперь они становились свободно перемещаемыми единицами, не ограниченными иерархическими рамками. Точно так же как мир чтения сделал концептуальный скачок вперед, когда слово deus стало восприниматься не только как значащее «Бог», но и как состоящее из букв d-e-u-s, которые по отдельности могли располагаться в произвольном порядке; как двойная бухгалтерия превратила конкретные финансовые операции в абстрактные единицы, помещенные в дебетовых и кредитовых столбцах, книги тоже стали восприниматься как перемещаемые единицы, как блоки для строительства чего-то большего, чем сумма их частей.

Кайзер опубликовал свой план совершенного устройства библиотеки в 1790 г., и эта дата имеет значение, поскольку годом ранее началась крупнейшая революция того времени. Конечно, Французская революция была политическим событием, но еще она ускорила революцию в организации данных. Средние века находили утешение в концепции иерархического мира – как религиозного, спускающегося от Бога через ангелов к святым, к человечеству и царству животных, так и светского – от царя, помазанника Божьего, к дворянству и через духовенство к рабочему сословию. Позднее эти иерархии деформировались, в частности, под воздействием гуманизма, благодаря заново открытым трудам Аристотеля, развитию наук, а также из-за роста могущества среднего класса и последовавшего за ним падения престижа дворянства. Традиционные представления об экономике, религии и политике постепенно отвергались. Французская революция окончательно их низвергла.

В течение пяти месяцев после начала революции Национальное собрание Франции передало все церковное имущество, включая монастырские библиотеки, в собственность государства; библиотеки многих дворян были конфискованы, когда их владельцы бежали или попали на гильотину. Как всегда происходит при революциях, ее руководители делали то, что было одновременно и шагом назад, и нововведением: они проводили централизацию. В центр всего (старая идея) были поставлены государство и правитель, а затем всё (новая идея) было бюрократизировано. Для этого им пришлось порвать с тысячелетней традицией и перейти от переплетенной рукописи и печатного тома к простейшей единице, провозвестнице грядущего расцвета алфавитизации: каталожной карточке.

8

История

библиотеки, исследования и цитирование в Xvii – xviii вв.

В середине XX в. медиевист Клайв Стейплз Льюис подытожил свои взгляды на изучаемый им период:

Средневековый человек, – писал он, – не был мечтателем… Он был организатором, кодификатором, создателем систем. Он хотел, чтобы было «место для всего и все на своем месте». Ему доставляло удовольствие различать, определять и сводить в таблицы. Средневековые люди больше всего любили и умели сортировать и приводить в порядок. Я подозреваю, что из всех наших современных изобретений они больше всего восхитились бы картотекой[412].

Пожалуй, Льюис недооценил положение дел. Вполне возможно, что средневековые люди не только восхитились бы картотекой, но и сами изобрели ее. Когда в XIII в. Джованни Бальби составлял «Католикон», он так подробно описал процесс расстановки по алфавиту, что, возможно, его целью было не только помочь читателю, незнакомому с алфавитным порядком, но и наставить тех, кто намеревался составлять собственные словари по такому же принципу[413]. Инструкция Бальби наводит на мысль, что он использовал нечто вроде полосок бумаги, по одному заголовочному слову на каждой, которые затем мог перетасовывать в алфавитном порядке.

Если бы Бальби действительно использовал такие листочки для записей, он опередил бы свое время более чем на два столетия. Тем не менее все могло быть именно так. К XIII в. Генуя, родина Бальби, была важным центром производства бумаги, а также торговым городом и, следовательно, городом бухгалтеров и бухгалтерии. Более того, на том же побережье Средиземного моря, в четырехстах километрах от Генуи, в Марселе некоторые нотариусы уже научились пользоваться дешевыми записными книжками, сделанными из обрезков бумаги, для ведения черновых записей, которые затем должным образом обрабатывались и заносились в реестры. Таким образом, система алфавитизации с использованием обрезков бумаги уже могла использоваться, оставаясь, впрочем, незамеченной и неописанной[414].

На самом деле существует два свидетельства возможного применения бумажных карточек уже в то время: одно во Франции, другое за Ла-Маншем. Спустя тридцать лет после появления «Католикона» Бальби, в 1316–1317 гг., летописец сообщал, что, «когда какая-то примечательная мысль приходила» в голову епископу Роберту Гроссетесту (см. главу 4), он записывал ее на полях рукописи, которую читал, «а также он исписал множество обрезков пергамента»[415]. Неизвестно, происходило ли так в действительности, или летописец просто предположил, что епископ столетием ранее уже мог использовать листочки, которые в начале XIV в. входили в обиход. Но практически одновременно с этим сообщением Жан де Фэ (ок. 1320–1395), французский аббат-бенедиктинец, составил алфавитный сборник высказываний Аристотеля на этические темы, который, судя по описанию способа переписывания и упорядочения цитат, мог также создаваться с использованием полосок пергамента[416].

После этого наступает затишье, растянувшееся на целую четверть тысячелетия. Первая конкретная информация о том, как именно отдельные компоненты расставлялись в алфавитном порядке, появилась только в 1548 г., когда Конрад Гесснер во второй части своих «Пандектов» изложил «метод, с помощью которого любой может составить указатель»:

Все, на что вы хотите сослаться в указателе, после извлечения из текстов записывается в произвольном порядке на листе бумаги хорошего качества, только с одной стороны… В конце все, что было записано, разрезается ножницами, вырезанные полоски разделяются в должном порядке: сначала по более общим группам, а затем разделяются по более частным – вновь и вновь, сколько бы раз ни потребовалось… [Они] раскладываются отдельно, в разных местах на столе или в коробочках… Когда все листочки упорядочены в желаемом порядке, их можно сразу переписать или, если текст написан достаточно хорошо… их можно прикрепить с помощью клея из муки… [который позволяет открепить] наклеенные листочки, намочив их водой, если была сделана ошибка или если вы собираетесь использовать их по-другому, в новом порядке…[417]

Мысль о том, что записи являются единицами, которые можно перемещать в разном порядке, вдохновила и библиотекарей, причем не только в отношении книг, которые и раньше подвергались повторной классификации и перестановке, но и в отношении гроссбухов, в которых обычно вели каталог. Это открывало мир новых возможностей. В 1720-е гг. некий швед посетил в Париже библиотеку богословского учебного заведения ораторианцев (Péres de l'Oratoire). Там, к своему изумлению, он обнаружил библиотеку, где «не было каталогов, а были только кипы бумажек» размером с игральные карты, писал он, связанные в пачки по пятьдесят или шестьдесят штук, каждая из которых «представляла одну букву алфавита». Он счел систему непрактичной: «Если нитка порвалась, легкий сквознячок может легко нарушить аккуратный порядок, поэтому можно сказать, что эта прекрасная библиотека висит на тонкой ниточке»[418].

Так или иначе, устройство каталога в этой скромной библиотеке было предвестником совершенно нового способа каталогизации – карточного каталога. А карточному каталогу предстояло повлечь за собой повышенный интерес к алфавитному порядку. Веком ранее голландский библиотекарь Гуго Блоциус (1534–1608) начал работать привычным способом над составлением каталога Королевской придворной библиотеки в Вене: на предварительном этапе он исписал множество листочков и расставил их в ящиках в алфавитном порядке по темам, затем эти данные должны были быть перенесены в переплетенные гроссбухи[419]. Однако еще до начала завершающего этапа в его работу вмешались политические и экономические обстоятельства: лишенная финансовой и политической поддержки, библиотека пришла в упадок почти на 150 лет. Лишь в 1760-е гг. карточки Блоциуса вновь стали востребованы, но были упорядочены не по темам, а по алфавиту авторов.

В последующие десятилетия смена правителя привела к выделению дополнительных средств на библиотеку, и ее фонды существенно пополнились благодаря приобретению нескольких крупных собраний книг. В 1780 г. началась работа над новым каталогом книжной коллекции, ныне известной как Библиотека Иосифа, по имени правителя из династии Габсбургов Иосифа II (1741–1790). Для каждой книги была создана карточка, и к 1781 г. более 300 000 карточек, помещенных в ящики в алфавитном порядке, были готовы к занесению в переплетенные гроссбухи. К 1787 г. таких ящиков насчитывалось более двухсот, и, по некоторым оценкам, при переписывании в гроссбухи они заняли бы шестьдесят томов. Однако на это не хватало ни денег, ни времени, ни персонала, так что карточки оставались в своих ящиках, что поначалу рассматривалось как промежуточный этап. При этом они исправно исполняли функции карточного каталога, хотя и непреднамеренно и не получив соответствующего названия[420].

Похожим образом дальнейшие революционные изменения происходили в столь же далеком от революций мире королевских научных обществ, когда Академия наук в Париже поручила составить указатель своих публикаций аббату Франсуа Розье (1734–1793), ботанику и другу Жан-Жака Руссо. Розье не предполагал, что делает что-то революционное; на самом деле, если бы его спросили, он, скорее всего, описал бы свой метод как традиционный, даже старомодный, следующий рекомендациям Гесснера по составлению библиографии. Розье построил свою работу, которую он именовал то указателем, то словарем, то конкордансом (как он сам писал, «название не имеет значения»), в виде пестрой мозаики, состоявшей из громоздких систем, требовавших от пользователя солидных предварительных знаний. Он отказался от простого алфавитного порядка в пользу ключевых слов, но при этом вносил в указатель членов Академии по хронологии – ориентируясь на дату их избрания – и использовал в качестве подкатегории уровень их членства в Академии[421]. Чтобы найти в этом указателе, скажем, Лейбница, необходимо было не только знать год, когда философ стал членом Академии, но и то, что он, будучи иностранцем, стал только ассоциированным членом, и, наконец, то, что он был внесен в указатель под французским вариантом имени – как Годфруа-Гийом Лейбниц (Godefroy-Guillaume Leibnitz)[422]. Несмотря на старомодность методов, материал, который Розье использовал для записей, предвосхищал будущее и поистине был новаторским. «Для создания таких реестров лучше всего подойдут игральные карты», – решил он.

Фрагмент картины Шардена «Карточный домик» (1736/1737)[423]

Выбор носителя для громоздких записей, сделанный Розье, оказался гениальным решением. На игральных картах XVIII в. масть и достоинство печатались на одной стороне, как сегодня, а обратная сторона оставалась пустой. И глянцем те карты, в отличие от современных, не покрывались. Игральные карты были легкодоступны и недороги; они предназначались для постоянного обращения и потому были прочнее и долговечнее, чем бумага; они не слипались, как листы обычной бумаги, поэтому их было легче перебирать; и они были стандартного размера, что упрощало хранение.

Как и хранители Библиотеки Иосифа, Розье ожидал, что эти карточки послужат временной мерой, чтобы помочь ему упорядочить материал, прежде чем готовые указатели будут переплетены и опубликованы, и в его случае так и случилось. Когда спустя два десятилетия была взята штурмом Бастилия и Французская революция свергла старый режим, информация об исчезнувшем королевском обществе не имела большого значения для новой республики. Тем не менее открытый Розье письменный носитель получил массовое признание[424]. Через год после национализации церковных библиотек правительство запланировало составить общенациональный обзор нового имущества, намереваясь собрать информацию о всех хранилищах в едином сводном каталоге всех книг во всех библиотеках Франции.

Первоначально в каждый из 83 только что созданных департаментов, или административных округов, были разосланы анкеты. Ничего путного из этого не вышло: пятнадцать регионов представили достаточно точные сведения; еще несколько утверждали, что у них нет ни одной книжной коллекции (что звучало неправдоподобно); большинство не потрудились ответить вообще. Однако центральное правительство настаивало на своем, и в 1791 г. местная администрация каждого района получила инструкции по каталогизации библиотечных фондов. Каждая библиотека должна была последовательно пронумеровать все свое книжное собрание: от первой книги на верхней полке слева в первом шкафу до последней книги на нижней полке справа в последнем шкафу. Номер каждой книги, за ним – подчеркнутое имя автора (если произведение было анонимным, следовало подчеркнуть название книги или ключевое слово), название, место и дата публикации, формат, номер тома и название библиотеки – все это следовало записать на игральной карте, по одной книге на каждую. Затем карточки надо было упорядочить по алфавиту согласно подчеркнутым словам, связать в пакеты и отправить в Париж. Снова предполагалось, что эти карточки послужат предварительным материалом для переплетенных гроссбухов. И вновь, как это было с Розье и с Библиотекой Иосифа, действительность вмешалась в эту прекрасную фантазию. В библиотеках страны хранилось от десяти до двенадцати миллионов книг, но в Париж прибыло всего 1,2 млн карточек; многие из них были написаны неразборчиво, содержали ошибочные или неполные описания – или и то и другое вместе[425][426].

С течением времени замыслы правительства оказались тщетными. Карточки продолжали лежать неиспользованными, неотсортированными и неоцененными. План был слишком грандиозен в сравнении с ограниченностью ресурсов. Правительство занялось другими проектами, однако связь между карточками и книгами была установлена.

Подобно тому как алфавитизация и книгопечатание превратили deus в d-e-u-s, а полочный шифр сделал книгу подвижным объектом, так и карточка или полоска бумаги превращали информацию в единицу знания, к которой применимы физические манипуляции. Со времен Гутенберга металлические буквы, или литеры, используемые для печати, хранились в наборных кассах, причем каждая буква – отдельно от других. Эти кассы были организованы не по алфавиту, а по востребованности литер. В больших коробках лежали самые часто используемые буквы, в маленьких коробочках – те, которые были нужны реже всего: таким образом, буквы алфавита, на протяжении тысячелетий воспринимаемые как символы звуков, становились физическими, осязаемыми объектами. В XVI в. единицы информации также стали восприниматься как физические объекты, для хранения которых требуется специальная мебель, упрощающая их сортировку.

Типичная типографская наборная касса с металлическим шрифтом: самые большие ячейки хранят наиболее часто используемые буквы («e» во французском, английском, немецком и испанском языках), самые маленькие – наиболее редко используемые («z» в английском, «k» во французском, «q» в испанском языке). Наличие литер с диакритикой (верхний и третий ряды справа) и двух одиноких «k» в крошечном отделении (третий ряд снизу справа) позволяет предположить, что эта касса принадлежала французскому наборщику[427]

В начале XVI в. фламандский грамматик и ритор Йоахим Штерк ван Рингельберг (ок. 1499 – ок. 1536) опубликовал книгу под названием «Хаос» (Chaos); в нее вошли разрозненные мысли, заметки, которым не нашлось другого места, и очерки, затрагивающие разные темы. В одном из этих очерков он изложил принципы планирования новой книги:

Прежде всего я составляю полный план работы, после чего выписываю названия глав на очень большую доску…[428] Я добавляю или удаляю некоторые заглавия по мере необходимости, другие изменяю или перемещаю… Я вчерне раскрываю каждый заголовок, набрасывая текст на листках бумаги, и прикрепляю эти черновики под соответствующими заголовками; затем я вписываю заголовки большими буквами. Таким образом, я получаю полностью обозримый план работы[429].

Сегодня легко представить, как авторы используют компьютерные программы, дающие им такую же возможность рисовать стрелки и устанавливать взаимосвязи, то есть упорядочивать мысли и представлять их в физической форме.

Простейшие формы «сортировочного реквизита», если можно его так назвать, появились в следующем столетии, сперва в качестве дополнения к записным книжкам, которые долго служили основным инструментом для собирания информации. Итальянский врач Марчелло Мальпиги (1628–1694), написавший основополагающий труд по микроскопической анатомии, вел две тетради: одну – для собственных анатомических исследований, другую – для выписок из медицинских источников. Наклеив бумажные ярлычки на внешние края правых страниц тетрадей и обозначив их буквами алфавита от А до Т, он создал блокнот с вкладками[430]. Как нередко случалось в истории организации данных, это усовершенствование было почти одновременно изобретено в нескольких местах. В Англии сэр Уильям Трамбалл (1639–1716), член парламента и дипломат, на протяжении всей жизни собиравший общие места, в 1700-е гг. начал переносить выписки в тетради с вырезанными вручную закладками для разделения страниц по алфавиту[431][432].

Это совпадение неудивительно. Сочетание изобилия и доступности материалов для чтения с новым духом научных исследований, который только укреплялся по мере распространения Просвещения по всей Европе, означало, что обычная «бумажная книга», представлявшая собой поначалу столь захватывающее нововведение, уже не могла удовлетворять потребности читателей и исследователей.

Еще в середине XVI в. Гесснер чувствовал потребность в большем. Он описал записную книжку, какую хотел бы иметь: с приклеенными полосками бумаги или, еще лучше, из плотной бумаги и картона, с нитками, протянутыми вертикально на каждой странице, под которые можно вставлять полоски бумаги, перемещая их со страницы на страницу, если у составителя возникает такая потребность[433].

Это уже с трудом можно назвать записной книжкой – скорее, инструментом для сортировки данных. Возможно, идеи Гесснера позволили осуществиться другим устройствам для сортировки, сделанным уже не из бумаги, а из дерева, однако то, что можно было наблюдать в последующие годы, в ретроспективе кажется совершенно невероятным. Нашими сведениями мы обязаны стараниям Сэмюэля Хартлиба (ок. 1600–1662), любителя общения и охотника за новостями, который выпускал нечто вроде информационного бюллетеня, переписывая и переводя ученую переписку и брошюры разнообразной тематики – о науке, технике, торговле, путешествиях, – и распространял его среди друзей, почитателей и широкой публики[434]. Именно так Хартлиб оповестил всех о «книжном изобретении» некоего Томаса Харрисона. Копию чертежа Харрисона с диаграммами позднее воспроизвел Винцентий Плакций (1642–1699), профессор этики и красноречия в Гамбурге, в сочинении под названием «Ковчег знаний, или Хранилище, посредством которого всё, что вы читали, слышали или обдумывали, можно с чрезвычайной быстротой расположить и с еще большей легкостью использовать».

«Ковчег» Харрисона был, по сути, деревянной книгой общих мест, предметом мебели, предназначенным для усовершенствования бумажных записных книжек: надежным устройством для занесения, хранения и поиска данных. Он предназначался для хранения любых выписок, которые обычно заносили в книги общих мест, из любых важных произведений любого времени, но позволял избежать проблем, которые были обусловлены самим устройством этих книг, а именно: 1) когда добавлялся новый материал, такие сборники нуждались в обновлении указателей; 2) записи фиксировались на одной странице, их нельзя было передвигать, менять местами и объединять с другими записями на других страницах или в других тетрадях; 3) если кто-то хотел, чтобы друг прочитал какую-либо запись, ее приходилось переписывать, чтобы не одалживать драгоценную, единственную в своем роде тетрадь целиком.

Для исполнения своего замысла Харрисон разработал конструкцию шкафа с деревянными стержнями, по одному на каждую букву алфавита. На каждый стержень прикреплялось множество крючков, помеченных медными табличками с ключевым словом или топосом, как было принято в книгах общих мест. Его план предусматривал изготовление 3000 предварительно отпечатанных табличек для каждого шкафа и еще 300 пустых табличек, которые будут надписаны в соответствии с интересами их владельцев. Владелец «ковчега» будет носить с собой вместо блокнота некоторый запас бумажных листков, чтобы выписывать на них любые цитаты, достойные сохранения, указывая ключевое слово. Вернувшись домой, он просто откроет шкаф и прикрепит каждый листочек к соответствующему крючку; затем, чтобы вновь найти цитату, он будет искать табличку с отпечатанным ключевым словом; если он работает над большим проектом, все выписки по определенной теме можно собрать, разложить и перемещать по мере необходимости. Кроме того, «ковчег» Харрисона позволил группам ученых, например из круга Хартлиба, студентам университета или членам научного сообщества совместно трудиться над одной работой, создавая одновременно материальное и виртуальное хранилище знаний[435].

По некоторым сведениям, были изготовлены два образца этого шкафа, один из которых, представлявший собой «модифицированную» версию «ковчега», принадлежал Плакцию, а другой в итоге был приобретен Лейбницем. Впрочем, как то, что они в действительности существовали, так и то, что владельцем одного из них был Лейбниц, не известно наверняка[436]. Возможно, Лейбниц делал в процессе чтения заметки на листочках бумаги (он называл их Zetteln), предположительно располагая их в алфавитном порядке, а затем переписывая в гроссбухи, упорядоченные по темам[437]. Однако сам Лейбниц писал, что он то и дело терял следы своих заметок и, вместо того чтобы искать их, предпочитал проделывать работу заново, а это говорит о том, что он не пользовался ни гроссбухами, ни «ковчегом»[438]. Полвека спустя, как известно, философ Г. Ф. В. Гегель (1770–1831) хранил свои записи в алфавитном порядке общих мест в Zettelkasten, то есть в ящике с карточками[439]. Что касается Лейбница, то в нашем распоряжении есть лишь некоторые предварительные записи, которыми он владел, но которые подготовил кто-то другой: более трехсот переплетенных страниц с приклеенными бумажными листочками – материалы для исторического этимологического словаря стандартного немецкого языка и его диалектов. По внешнему виду и использованному методу они ближе к блокноту, описанному Гесснером, чем к «ковчегу» Харрисона[440].

Судя по описаниям, «ковчег» должен был быть громоздким сооружением, однако состоятельные ученые и коллекционеры нередко заказывали более компактную мебель для сортировки данных, в том числе по собственному проекту. Мартин Фогель (1631–1675), немецкий врач и лингвист, для хранения бумаг использовал «маленькие ячейки», а поэт Георг Филипп Харсдёрффер (1607–1658) размещал заметки в алфавитном порядке в «коробке с двадцатью четырьмя ящичками, каждый из которых был обозначен буквой. Для составления указателя следовало… положить [заметки] в соответствующие ящики, затем вынуть их, разложить в порядке букв [алфавита] и либо склеить эти листочки, либо снова их переписать»[441]. Иными словами, оба использовали предметы мебели, разделенные на маленькие секции. Правовед Иоганн Якоб Мозер (1701–1785) описал свою мебель для сортировки следующим образом: «У меня есть множество небольших открытых коробок, чуть более фута в длину [и] четыре пальца в высоту», каждая из которых разделена «картонными вставками шириной в полтора пальца, а в высоту чуть больше сложенных пополам листов», на которых он записывал свои мысли и выписки из книг. Подобно тому как Мальпиги и Трамбалл разработали для себя блокноты с закладками, столетие спустя Мозер создал собственные картотечные разделители – инструмент, который войдет в обиход не раньше 1896 г. (см. главу 9)[442].

Независимо от того, был ли проект «ковчега» Харрисона воплощен в действительность и принадлежал ли один из его образцов Лейбницу, он представлял собой в лучшем случае единичное изделие, почти неизвестное даже специалистам. В каком-то отношении он напоминал удивительный «типографский стол», разработанный французским педагогом Луи Дюма (1676–1744) и задуманный как инструмент для обучения детей грамоте: это был длинный стол с отделениями, в которые ученик раскладывал карточки с отпечатанными на них буквами алфавита или словами, разделенными по частям речи – глаголы, существительные, местоимения, – на французском и латинском языках. Это сооружение предназначалось в основном для детей аристократов[443]. Возможно, как и «ковчег» Харрисона, оно существовало только в воображении изобретателя.

«Ковчег» Харрисона, изображение в книге Винцентия Плакция «Искусство эксцерпирования» (1689). Вверху: сам шкаф с множеством стержней. Справа: один стержень с несколькими крючками и прикрепленными к ним бумажными листочками[444]

Более серьезное влияние на обучение грамоте оказал учебник моравского педагога Яна Амоса Коменского (1592–1670) «Мир чувственных вещей в картинках» (Orbis sensualium pictus), который называют первой иллюстрированной книгой для детей. Впервые она была опубликована в 1658 г. на латинском и немецком языках и имела исключительный успех, выдержав в течение следующих трех веков почти 250 переизданий по всей Европе. Буквари существовали еще с XIV в., но они не были предназначены специально для детей, и в них не было иллюстраций. Хотя книга Коменского в действительности не была первой детской книгой с иллюстрациями, ее популярность и доступность способствовали принятию ее метода в качестве основного способа обучения детей, соединявшего использование алфавитного порядка с расположением материала, типичным для книг общих мест. Коменский разделил текст на предметные категории, перечень которых мог быть заимствован непосредственно из таких сборников: «Воздержание», «Провидение» и т. д. Еще большее влияние имело то обстоятельство, что он связал каждую фонему, то есть звук, выражаемый буквой алфавита, с реальным миром, например со звуками, которые издают животные. Учебник начинался так: «Ворона кричит „а-а“, ягненок блеет „бе-бе“, кузнечик стрекочет „ци-ци“, удод говорит „ду-ду“»[445]. Это был лишь маленький шаг на пути к системе обучения, которая теперь хорошо известна во всем мире: А – это Apple в английских букварях, Apfel в немецких, avventura в итальянских, anaar в хинди и т. д.

Изображение типографского стола в книге Луи Дюма «Детская библиотека, или Начала грамоты» (1733)[446]

Далее в книге Коменский поместил изображение занимающегося ученика с раскрытой перед ним книгой и подписал картинку: «Кабинет… это место, где студент… сидит один, погруженный в свои занятия, читает книги… раскрывая их на столе и выбирая из них все лучшее в свой собственный справочник»[447]. Каждое выделенное курсивом слово помечено цифрой, соответствующей цифре на рисунке, и переведено на латинский язык. Наряду с определенной лексикой этот текст передавал читателю представление о студенте как о человеке, читающем книги и делающем из них выписки (переписывающем «все лучшее») в свой сборник общих мест, или «справочник».

Может показаться, что это совершенно не отличается от испытанной веками практики: как мы видели, сборники общих мест регулярно использовались студентами начиная с античных времен. Однако произошло важное изменение. В Средние века память рассматривалась как важное искусство, изучаемое наравне с науками, а топосы в сборниках общих мест должны были, по крайней мере отчасти, стимулировать память, способствовать вспоминанию определенного текста через указание его топоса – дословно «места» – в памяти читателя. Ричард Холдсворт (1590–1649), преподаватель Колледжа Иммануила в Кембридже, следовал этой традиции в своем пособии для новых студентов, рекомендуя записывать выдержки из книг или важные моменты лекций в «тетрадь для записей», так чтобы, «читая их по вечерам… запечатлеть их в памяти»[448]. Но даже распространяя этот старомодный метод обучения, он сознавал, что произошел переход от памяти к печатной книге, от зубрежки к использованию инструментов поиска. Вместо того чтобы побуждать студентов записывать цитаты в сборники общих мест изречений под соответствующими топосами, он рекомендовал завести вторую тетрадь, которая служила бы указателем к первой[449]. Этот подход предвосхитил взгляды Джона Локка (1632–1704), философа и педагога эпохи Просвещения, разработавшего и популяризировавшего важнейший принцип составления сборников общих мест, влияние которого стало ощутимым с появлением нового поколения записных книжек.

В 1523 г. гуманист Хуан Луис Вивес опубликовал собственные инструкции по составлению книг общих мест, в которых определил топосы как loci ac velut nidi («места и как бы гнезда»). «Места» были традиционным истолкованием, а вот «гнезда» соотносились с ячейками – новым явлением[450]. Труды Вивеса, возможно, были известны Локку, который в 1680-е гг. стал размышлять о том, как читателям лучше организовывать свои записи, и поначалу восхищался мебелью для сортировки, полагая, что она может выполнять множество задач. Например, он думал о ее использовании для обучения детей чтению: для этого нужен был шкафчик с 24 отделениями – над первым он предлагал прикрепить букву A, над вторым – B и т. д.[451] Но вскоре он оставил мысли о классификации с использованием специально разработанных предметов мебели, поскольку они могли быть доступны лишь весьма состоятельным людям, у которых было достаточно средств и места для их размещения. Вместо этого Локк использовал идею материальных «ячеек» Харрисона, применив ее в виде метафоры. Таким образом он предвосхитил возрождение энциклопедий, которые постепенно становились важнейшей моделью и инструментом сортировки данных (классификатором par excellence).

Сам Локк был плодовитым составителем сборников общих мест, начав вести их еще студентом в 1652 г. и продолжая это занятие в течение полувека, вплоть до самой смерти[452]. При этом он вел одновременно несколько тетрадей: шесть были тематическими и охватывали такие области знания, как естественная философия, медицина и этика; другие были смешанными, отражая широкий спектр его интересов[453]. Уже за первые восемь лет ведения записей он собрал такой объем материала, что начал опасаться, что не сможет отыскать в нем нужные цитаты. Тогда он начал составлять указатели, пытаясь держать под контролем содержимое записных книжек, отражавших десятилетия чтения, с помощью системы собственного изобретения. Метод Локка был представлен читателям во французской брошюре в 1687 г., переведенной на английский язык в 1706 г. и называвшейся «Новый метод составления сборников общих мест». Его основой была таблица, которую он рисовал в начале каждой тетради, отмечая по вертикали все буквы алфавита, а затем подразделяя каждую из них на пять гласных.

Когда Локк находил отрывок, который хотел переписать, он выбирал для него заголовок – например, «О красоте» (On beauty). Если в его тетрадях не находилось цитат с таким заголовком, он начинал новую страницу, вверху которой писал «О красоте», а ниже помещал цитату. Затем он обращался к указателю в виде таблицы в начале каждой записной книжки и в клетке, соответствовавшей разделу «e» буквы B – первой буквы и первого гласного слова beauty («красота»), вписывал номер страницы, на которой находилась цитата. Страница, соответственно, становилась страницей «B/e», и на ней записывались все следующие записи, топосы которых начинались с «B» и гласного «e», будь то цитаты о красоте (beauty) или о городах Берн и Брекон[454]. Когда он находил новый отрывок, который хотел отнести к заголовку On beauty или любому другому слову, начинающемуся с «B/e», он обращался к своей таблице и убеждался, что такая страница уже имеется под определенным номером. Как только эта страница целиком заполнялась, все дальнейшие записи с заголовками «B/e» он помещал на следующей пустой странице, добавив ее номер в таблицу[455]. Это был возврат в прошлое – к тем временам, когда читатели составляли собственные указатели, поскольку система Локка была, по сути, обыкновенным алфавитным указателем, упорядоченным по двум буквам.

Тем не менее этот метод приобрел огромное влияние, о чем свидетельствует множество сборников общих мест, которые по-прежнему продолжали составлять: его использовали не только писатели, но и книгоиздатели – в качестве рекламного инструмента. Спустя три четверти века после публикации брошюры в Англии в роскошном издании вышел «Сборник общих мест, основанный на рекомендованных и применявшихся господином Локком принципах», пользовавшийся большим спросом; в предисловии к одному пособию по стенографии содержался «Образец указателя господина Локка к сборнику общих мест»; даже в XIX в. относительно ряда публикаций сообщалось, что они основаны на системе Локка[456].

Страница, представляющая указатель Локка к сборникам общих мест. За каждым согласным следует гласный (как ни странно, они расположены не по алфавиту): «A/i», «A/o», «A/u», «A/a», «A/e» и т. д. Когда Локк делал запись в тетради, например под заголовком Abstinence («Воздержание»), он отмечал номер страницы в указателе напротив «A/i», так как A – первая буква слова, а i – первый гласный[457]

Алфавитный метод Локка получил широкое распространение, но, возможно, именно по этой причине он стал вызывать сомнения. Многие из ученых, которые восхищались взглядами Локка по другим вопросам, не считали возможным располагать записи одну за другой, не связанными какой-либо структурой или порядком, кроме случайной последовательности букв и нарисованной от руки таблицы. Взгляды поэта Исаака Уоттса (1674–1748) хорошо отражают эту двойственность. Изложенный им метод он приписывал Локку, однако в действительности возвращался к старой системе, отводя каждому заглавному слову отдельную страницу: таким образом, Уоттс использовал популярность идей Локка и одновременно отвергал основное положение его принципа, пытаясь сделать его – в собственном понимании – менее произвольным и более продуманным[458].

Но если структура сборника общих мест продумана заранее, если записи в нем оформлены и организованы в соответствии с определенной системой, а содержание предварительно отобрано, то результат такой работы едва ли можно назвать книгой общих мест. В сущности, это энциклопедия. И именно в этом направлении стали развиваться сборники общих мест и инструменты сортировки, отвечая ожиданиям читателей.

За сто лет до появления локковского метода вышла пьеса Кристофера Марло «Доктор Фауст» (1592), где рассказывалось о человеке, который продал душу дьяволу в обмен на универсальное знание, заключенное в одной магической книге. Эта книга содержала все, что можно знать об Аристотеле, аналитике, диалектике, логике, экономике, Галене (медицина), Юстиниане (право), трудах Иеронима (богословие), метафизике, некромантии и «небесных» книгах прогностики[459][460]. Волшебная книга Фауста, компендиум всех знаний, была, по сути, универсальной энциклопедией.

Мысль о том, что одна книга может охватить все знания мира, оказалась своевременной. В 1620 г. философ Фрэнсис Бэкон задумал «Великое восстановление наук» (Instauratio magna) в духе позднего Средневековья, разделив сочинение на шесть частей, символизирующих шесть дней творения. Вторая его часть, «О приращении наук» (De augmentis scientiarum), представляла собой попытку систематизировать и классифицировать знания, подобно тому как более ранние энциклопедисты классифицировали минералы или растения. Она также должна была состоять из шести частей, три из которых охватывали божественные науки, включая Священную историю, притчи и догматы, а еще три – человеческое знание: память и историю; воображение и поэзию; разум, философию и науку, или, соответственно, историю, искусства и поэзию, или шире – литературу, философию и естественные науки[461]. Бэкон так и не завершил этот труд, однако его влияние на более поздних энциклопедистов было значительным, так что он стал опорой для многих последующих амбициозных сооружений[462].

Несколько лет спустя в Центральной Европе Иоганн Генрих Альстед в заглавии своего семитомного труда «Энциклопедия, разделенная на семь томов» (Encyclopaedia septem tomis distincta, 1630) впервые использовал слово «энциклопедия» в известном нам смысле – как обозначение справочника, в котором представлена и систематизирована вся совокупность знаний о мире. Книга Альстеда была структурирована с использованием старомодной иерархии, передающей устройство мира, но вместе с тем была обращена в новую эпоху: некоторые темы рассматривались в различных статьях, которые следовало искать через указатель[463].

Но до тех пор, пока алфавит не стал основным организационным принципом энциклопедии, она не могла рассматриваться как вполне современное явление. Дело не том, что эта система организации лучше любой другой, а в том, что использование алфавитного порядка знаменует собой изменение в мировоззрении. Подобно тому как распространение словарей и указателей отражало переход от восприятия слова исключительно как носителя значения к понимаю его формы как совокупности букв, появление упорядоченных по алфавиту энциклопедий обозначило переход от видения мира как иерархического, упорядоченного пространства, понятного лишь тому, кто обладает достаточным знанием, к представлению о мире как случайной последовательности событий, людей и мест[464].

Одним из первых шагов на этом пути стал «Большой исторический словарь» (Grand Dictionaire historique) Луи Морери – энциклопедия, включающая историю, биографию и науки, издававшаяся начиная с 1674 г. «Большой словарь», будучи одним из первых справочников с алфавитной организацией, в конечном итоге занял десять томов и пережил более 20 изданий, в том числе в переводах на английский, немецкий, нидерландский и испанский языки. В предисловии Морери представил свой проект весьма скромно: некоторые из моих трудов по истории были хорошо приняты, писал он, и потому друзья «решили, что мне не составит труда расположить их в алфавитном порядке и таким образом создать книгу, которую вы видите перед собой». Подзаголовок «Любопытная смесь священной и светской истории» (Le mélange curieux d' l'histoire sacrée et profane) подчеркивал, что новизна произведения заключалась в его устройстве – оно не было организовано ни в иерархическом, ни в хронологическом порядке, а вместо этого представляло собой mélange – смешение или смесь. И все же его друзья, похоже, были заранее уверены, что книга должна располагаться по алфавиту. Сохранилось мало комментариев его современников относительно организации словаря – возможно, из-за утверждения Морери о том, что он был всего лишь переработкой более раннего материала. Но позднее было высказано предположение, что истоки его устройства следует искать в сборниках общих мест, которые он составлял на протяжении всей жизни[465]. А поскольку такие сборники к тому времени уже регулярно выстраивали в алфавитном порядке, вполне естественным было использование такого же расположения в энциклопедии, выросшей из этого жанра.

Как бы там ни было, представление о том, что энциклопедии имели алфавитную организацию, было подкреплено работами Пьера Бейля (1647–1706), который с 1689 г. составлял перечень ошибок, обнаруженных у Морери, и в 1695 г. опубликовал его в виде алфавитного «Критического словаря» (Dictionaire Critique). Впоследствии биограф Бейля показал, что в этих исправлениях и поправках он полагался на свои собственные тетради общих мест, в которых «все любопытные и примечательные исторические факты, прочитанные месье Бейлем… содержались в алфавитном порядке. Например, под буквой А он рассматривает все, связанное с Античностью… под буквой Б описывает памятные битвы…»[466].

Книга Бейля, изначально имевшая скромную задачу – представить поправки к труду Морери, невероятно разрослась, превратившись в самостоятельную энциклопедию, в которой имелось более 2000 статей на разные темы. При этом «Критический словарь» способствовал установлению многих норм, соблюдение которых современные читатели ожидают от справочных трудов; в значительной степени это произошло благодаря тому, что Бейль задумал свой труд как поправки к предыдущему словарю. Таким образом, он должен был найти способ визуально отделить собственные мысли, дополнения и поправки от цитат из Морери. Результатом стала сложная типографская структура: цитатам и ссылкам были отведены отдельные места на странице; шрифт примечаний отличался от основного текста; текст Морери был напечатан в один столбец, тогда как remarques Бейля – его комментарии – были набраны в два столбца; примечания, кроме того, были пронумерованы, что представляло собой еще одно относительное новшество[467].

Образец страницы из «Критического словаря» Бейля, показывающий использование макета страницы для разграничения различных уровней текста[468]

Бейль также был вынужден решать проблемы, с которыми никогда не сталкивались составители прежних, иерархических энциклопедий. При использовании алфавитного порядка всегда требовалось следить за тем, чтобы статьи из первой половины алфавита не занимали больше положенного им места. В первом издании Бейля статьи на букву А составили более 20 % готового текста и заняли бы еще больше, если бы он не поменял заголовки некоторых статей. Например, «Александр Македонский» был перемещен из буквы А («Александр») в букву М («Македония»), а все статьи, начинавшиеся с «Æ», были перенесены в букву Е. Во втором издании Бейль продолжил сглаживать пропорции, переименовывая и перемещая отдельные статьи, но, даже несмотря на это, буква А заняла не менее 10 % «Словаря»[469].

После успеха этих двух энциклопедий похожие издания стали появляться в других европейских странах. В Италии богослов и мастер глобусов Винченцо Мария Коронелли (1650–1718) начал публиковать свою «Универсальную библиотеку: священную и светскую, древнюю и современную» (Bibliotheniversalale sacro-profana, antico-moderna) в 1701 г. Коронелли сделал еще один шаг к современной энциклопедии, отведя себе роль редактора, а не автора: он разработал структуру книги в целом, но не собирался писать все статьи сам, выдвинув идею привлечения авторов-экспертов.

Несмотря на то что принцип соавторства сам по себе препятствовал использованию иерархической структуры или, по крайней мере, делал его более проблематичным, Коронелли тем не менее преподнес алфавитное расположение материала как позитивный выбор, лучший способ представить разнообразные открытия современного мира. Алфавитный порядок, по его мнению, был отражением современности. И хотя Коронелли был главой францисканского ордена, в его труде религиозные понятия не получали автоматического преимущества перед светскими, короли – перед подданными, а люди – перед животными: алфавит служил Коронелли средством демократизации (хотя он не использовал этого слова)[470]. Как и Бейль, он был вынужден сталкиваться с новыми проблемами, вызванными алфавитизацией; в его случае речь идет об использовании терминов на иностранных языках, как древних, так и современных: трудно представить, что даже в то время ученые стали бы искать статью о «серьгах» под словом Aantha (транслитерация греческого ἄανθα)[471].

Алфавитные энциклопедии набирали популярность и в Англии, особенно после очень успешной публикации в 1704 г. «Универсального словаря искусств и наук» (Lexicon technicum) Джона Харриса (ок. 1666–1719). Харрис был священником и преподавателем естественных наук и математики, и его труд стал первым сочинением в этом жанре, посвященным не столько религии, философии или истории, сколько науке и технике. Он, в свою очередь, сильно повлиял на молодого картографа Эфраима Чемберса (?1680–1740).

Честолюбивый Чемберс понял, что, применив методику Харриса к темам, более привлекательным для широкого круга читателей, можно рассчитывать не только на одобрение критиков, но и на коммерческий успех. В итоге его «Циклопедия Чемберса, или Универсальный словарь искусств и наук» (Chambers Cyclopaedia) действительно имела большой успех, принеся ему как доход от продаж, так и славу, к которой он стремился: новая энциклопедия подходила и неофитам – для обучения, и ученым мужам – чтобы освежить в памяти необходимые сведения «без затрат труда и времени, которые потребовались бы при обращении к многочисленным трактатам, из которых эти знания были первоначально получены»[472].

С самого начала планы Чемберса по составлению «циклопедии» отражали двойственность его устремлений и способов их достижения, включавших заимствование алфавитного расположения терминов из сборников общих мест и введение многочисленных перекрестных ссылок, которые должны были, с одной стороны, переадресовывать читателей к другим статьям, а с другой, показывать, где искать сведения об идеях или предметах, которые не удостоились отдельных статей[473]. Хотя Чемберс, похоже, не сомневался в том, что алфавитное расположение было правильным решением для его книги, он явно тосковал по определенности иерархической системы, которая описывала соразмерную и упорядоченную Вселенную: это видно из включенной в «Циклопедию» диаграммы, напоминающей «древо познания» Бэкона, и из опоры на традицию эксцерпирования, отразившейся в использовании топосов в качестве заголовочных слов[474]. «Характер этого сочинения, – писал он, стремясь усидеть на двух стульях, – таков, что оно является словарем и системой одновременно. Оно состоит из бесконечного числа статей, которые можно рассматривать отдельно – как различные части знания; или в совокупности – как составляющие его корпус».

Несмотря на скрытое стремление к бэконианской упорядоченности, Чемберс признавал, что жесткая иерархическая модель Бэкона и его предшественников осталась в прошлом, и само построение «естественного порядка» называл «громоздким». Вместо него он использовал разрозненные статьи, расставленные по алфавиту, которые можно было «разделять на части… составлять заново в другом порядке». Чемберс придерживался современных представлений, согласно которым Вселенная не была совершенным органичным целым, а отдельный человек не мог объять все науки; во многих случаях и по многим вопросам разрозненные крупицы знания были лучшим, что можно было получить.

И все же при публикации первого издания Чемберс счел необходимым отдать дань уважения иерархии: несмотря на уверенность в том, что алфавитный порядок был правильным решением, он сознавал, что его использование сопровождается потерями – прежде всего теряется ощущение связи между вещами при движении «от общего к частному; от предпосылок к заключениям; от причины к следствию… одним словом, от более сложного к менее сложному и наоборот»[475]. Эту проблему он большей частью решал за счет многочисленных перекрестных ссылок. Следуя за ними, можно было составить полное представление о любом предмете, а ученые могли прокладывать в алфавитном порядке собственные пути.

Это решение признали не все. После грандиозного успеха публикации Чемберса два еще более известных энциклопедиста высказывали опасения, что алфавитный порядок приводит к атомизации знания; речь идет о французском философе эпохи Просвещения Дени Дидро (1713–1784) и математике и физике Жане Лероне Д'Аламбере (1717–1783). Их труд выходил в 1751–1772 гг. под заглавием «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» (L'Encyclopédie, ou dictionnaire raisonné de Sciences, des arts et des métiers), но его огромная популярность привела к тому, что его стали называть просто Энциклопедией.

По правде говоря, слава великого проекта Дидро и Д'Аламбера затмила его основы и истоки, которые следует прежде всего искать в работе Чемберса. Чемберс принадлежал к среднему классу и был бизнесменом, а не ученым-интеллектуалом. И хотя оба французских энциклопедиста великодушно отдавали Чемберсу должное, они предпочитали выдвигать на первый план свою признательность более аристократичному и более ученому Фрэнсису Бэкону. «Если наш масштабный замысел увенчается успехом, – заявляли они в проспекте "Энциклопедии", – мы будем обязаны этим главным образом лорду Бэкону, который наметил план универсального словаря наук и искусств в то время, когда еще, так сказать, не было ни наук, ни искусств»[476].

Несмотря на это, Дидро был вынужден признать, что они с Д'Аламбером вообще не будут использовать схему Бэкона, а вместо этого согласятся с тем, что стало уже стандартным расположением: организуют энциклопедию в алфавитном порядке, имея на то «веские причины». Он, попросту говоря, «удобнее и проще» для читателей. Это обстоятельство все больше воспринималось как самоочевидное, при этом подразумевалось, что в задачи редактора входит забота об устройстве и оформлении текста каждой статьи, а также снабжение томов многочисленными перекрестными ссылками, что должно было компенсировать отсутствие в энциклопедии общей и единой структуры[477].

По подсчетам Дидро и Д'Аламбера, их opus magnum должен был включать 17 томов текста и еще 11 томов с иллюстрациями и гравюрами. Объем текста в сочетании с известностью его авторов, отобранных из числа выдающихся мыслителей Просвещения, таких как Вольтер, Руссо и Монтескье, должны были обеспечить изданию гораздо больший авторитет и славу, чем те, которых смогли добиться технические описания изобретений и открытий в словаре Чемберса. Собственные очерки Дидро, написанные для «Энциклопедии», включали статьи «Природа», «Политическая власть» и «Свободная воля», а также некоторые другие, например «Наслаждение» или «Целомудрие», названия которых замечательно напоминали привычные топосы. Оглядываясь назад, можно сказать, что появление и большой успех энциклопедий – как Чемберса, так и Дидро и Д'Аламбера – ознаменовали наступление эпохи буржуазии. Если Чемберс, скорее всего, обращался преимущественно к тем, кто был полон честолюбивых устремлений и надеялся подняться по общественной лестнице, то его французские коллеги писали для тех, кто уже утвердился на ее высоких ступенях. Тем не менее все они обращались непосредственно к своим читателям, разделяли их взгляды и уделяли основное внимание темам, которые их увлекали: коммерции, научным открытиям, технологиям, свободной торговле и свободомыслию[478].

Решающий успех «Энциклопедии» предопределил, что принятые ее издателями решения больше не рассматривались как одна из возможностей, но воспринимались как должное, практически как незыблемые законы составления и чтения энциклопедий. Одним из таких законов стало использование в энциклопедиях алфавитного порядка – как в словарях; то обстоятельство, что имелись и другие возможные решения, отступило на второй план, было отвергнуто и едва не забыто. Лишь немногие предпринимали смелые попытки отвергнуть новую норму. Парижский книготорговец и издатель Шарль-Жозеф Панкук (1736–1798) попросил Дидро создать дополнение к «Энциклопедии». Когда Дидро отказался, Панкук взялся за дело сам, объявив об издании «Методической энциклопедии» (Encyclopédie méthodique), упорядоченной по тематическому принципу: для нее он взял материалы Дидро и Д'Аламбера, однако отверг выбранный ими способ организации. Впрочем, алфавитное расположение частично сохранялось: группируя материал по предметным категориям, Панкук, в отличие от Бэкона и его средневековых предшественников, располагал сами темы, например «Сельское хозяйство» или «Античность», и все их подразделы по алфавиту, а не по иерархии[479].

Противники алфавитного порядка в основном опирались на старый (и для многих давно лишенный силы) довод: поскольку алфавитный порядок случаен, он лишен смысла. «Британская энциклопедия», которая в ХХ в. стала для англоговорящего мира воплощением понятия «энциклопедия», начиналась как коммерческое предприятие, вдохновленное успехом Дидро и Д'Аламбера. Первое издание, выпущенное двумя эдинбургскими книгопечатниками и одним гравером, представляло собой упорядоченную по алфавиту энциклопедию, охватывавшую 75 основных тем и множество более мелких; оно было напечатано в 1768–1771 гг. в ста частях, впоследствии собранных в три тома. Второе издание, выходившее в 1777–1784 гг., содержало более двухсот основных статей, причем некоторые были настолько длинными, что сопровождались собственными указателями[480]. Но даже десятилетие спустя после ее публикации поэт и эссеист Сэмюэль Тейлор Кольридж (1772–1834) оставался ярым противником этой энциклопедии и, соответственно, алфавитного порядка, выступая против того, что ему представлялось «огромной бессвязной смесью… расположенной случайным образом – по начальным буквам»[481].

Кольридж был настолько убежден в превосходстве старой модели, что планировал выпустить конкурирующую энциклопедию под названием "Encyclopaedia Metropolitana". В проспекте он настаивал, что ее «философское устройство наиболее благоприятно для задач научного исследования и образования» и «наиболее естественным образом заинтересует ученых и литераторов», поскольку «представляет в гармонии весь круг знания»[482]. Ни в какое сравнение с ним не идут, полагал Кольридж, упорядоченные по алфавиту сочинения, «в которых искомая информация разбита на бесчисленное множество фрагментов, разбросанных по нескольким томам, представляя, подобно осколкам зеркала, вместо одного тысячу разрозненных изображений, не передающих того…»[483].

Кольридж обнаружил линию разлома, который наметился в интеллектуальном мире: вопрос об использовании алфавитного порядка или отказе от него только подчеркивал эти противоречия. Старая модель энциклопедии была разработана учеными и для ученых. Энциклопедия, организованная по традиционной иерархической или символической модели, читалась подряд, позволяя распознать форму Божественного провидения в создании совершенной Вселенной; однако она не подходила для того, чтобы срочно найти какую-нибудь информацию, например объяснение имен архангелов, или их числа, или последовательность ангельских чинов. Равным образом энциклопедия, построенная по хронологии, может показать, как божественное право монархов осуществлялось в соответствии с Божьим промыслом; но она вряд ли поможет быстро узнать причины падения Константинополя или имена участников его осады. (Скорость поиска информации служила пугалом и для Французской академии, которая в тот же период с сожалением отмечала, что публика предпочла алфавитные словари этимологически организованному словарю Академии; впрочем, настаивали академики, это расположение оставалось по душе образованным читателям, даже если менее образованную публику «раздражало то, что, открыв словарь, она не может мгновенно найти слово, которое ищет». Ну разумеется!)[484]

Но к концу XVIII в. уже никто не предполагал, что каждый образованный человек обладает достаточно емкой памятью или, по крайней мере, достаточно удобным сборником общих мест, чтобы сохранять в них все, что он когда-либо прочитал. Презрение к опоре на собственную память отразилось в выражении «ходячая энциклопедия». Оно подразумевало, что больше нет необходимости все запоминать и что любой, кто считал себя гигантом памяти, хранилищем знаний, теперь становился объектом насмешек[485]. Именно за это Томас Лав Пикок в романе «Безумный дом» (Headlong Hall, 1816) высмеял Кольриджа в образе мистера Панскопа – «химического, ботанического, геологического, астрономического, математического, метафизического, метеорологического, анатомического, физиологического, гальванистического, музыкального, живописного, библиографического, критического философа, который пробежал весь круг наук и понял их все одинаково хорошо, то есть не понял вовсе»[486]. Память уступила место алфавитному порядку, указателям, каталогам и энциклопедиям. Спустя полвека после безнадежной попытки Кольриджа спасти средневековое единство разума и памяти немецкий ученый с гордостью отзывался о великолепии «механического» употребления каталогов, лексиконов, реестров, указателей, дигестов и т. п., которое освободило человечество от привычки полагаться на память, что он считал несомненным благом[487][488].

В издании «Циклопедии» Чемберса 1778–1788 гг. утверждалось, что образованные читатели смогут использовать ее «словно книгу общих мест, чтобы оживить воспоминания». Но в действительности эта энциклопедия никогда не была предназначена для такого способа чтения. Поскольку в новом мире науки и техники, Просвещения и светских ценностей для многих стало очевидным, что не существует ни единственного, предписанного Богом пути к знаниям, ни единственного способа обучения. Напротив, читатели, студенты и ученые, пользуясь беспристрастностью алфавитного порядка, могли теперь прокладывать свои собственные пути.

9

Картотека

XIX век – от клерков до канцелярских принадлежностей

В 1750–1850 гг. население Европы увеличилось на 70 %, приблизительно с 167 млн до 284 млн. В Северной Америке за тот же период население выросло с 2 млн до 26 млн[489]. Демографический бум был обусловлен развитием торговли и одновременно его стимулировал. Сахар, хлопок, ткани, зерно, древесина и шерсть продавались по всему миру, да и предметы роскоши завоевывали все новые и новые рынки. Судовладельцы и моряки, перевозившие эти товары, купцы, торговавшие ими, банкиры, кредитовавшие и тех и других, лавочники, продававшие товары, и потребители, покупавшие их, пользовались картами, прейскурантами, грузовыми декларациями, товарными описями, банковскими книгами и долговыми расписками.

Тем временем государства Нового времени, управляемые бюрократией, созданной средним классом и пополняемой из его рядов, нуждались в законах и постановлениях, а также в правовом аппарате – юристах и судьях, которые обеспечивали бы их исполнение. Они также работали с бумажными документами: актами, привилегиями, завещаниями, инвентарными описями, сводами законов и учетными записями; использовали армию сборщиков налогов, для работы которых требовались списки жителей с информацией о доходах, бухгалтерские книги и предписания об оплате; кроме того, для существования государства нужны были настоящие армия и флот, у которых, в свою очередь, была потребность в картах и схемах, инвентарях продовольствия и прочих запасов, доставляемых по всему миру; также требовались научные приборы навигации и составление прогнозов погоды. Средние классы также плыли в потоке документов – реестров, счетов-фактур и коносаментов, календарей и прейскурантов, прогнозов судоходства и страховых реестров[490]. Современный мир заполонила бумага.

В науках использовались новые системы упорядочения данных, которые разрабатывались в течение предыдущего столетия. Вероятно, показательно, что шведский ботаник Карл Линней (1707–1778), известный как создатель современной системы классификации и наименования растений, в своей работе перешел от методов, заимствованных из традиционных книг общих мест, к новым системам организации. В начале карьеры Линней делал записи о своих находках в переплетенных тетрадях, старым проверенным способом. Позднее, в 1740-х гг., он радикальным образом изменил процедуру записи, начав фиксировать свои наблюдения на отдельных листах бумаги, которые затем группировал по содержанию или виду, вместе с засушенными образцами растений, которые он также закреплял на отдельных листах (хотя для гербариев в то время обычно использовались переплетенные тетради). Все эти бумаги он хранил в шкафу, который называл arca (аллюзия на «ковчег» Томаса Харрисона?). В нем были регулируемые полки с вертикальными перегородками, которые Линней пронумеровал в соответствии с системой, основанной, возможно, на устройстве книг общих мест[491]. Однако в следующее десятилетие Линней сделал шаг назад, поручив заново переплести имевшиеся у него экземпляры собственных книг, чередуя текст с пустыми страницами для записей и исправлений. Впрочем, в 1767 г. он снова стал использовать листки бумаги, обрезанные на этот раз до стандартного размера, которые он мог упорядочивать и перестраивать в соответствии с требованиями материала. (Эти листки хранятся теперь в алфавитном порядке, но неизвестно, в каком порядке расположил их Линней.)[492]

Ученик Линнея Даниэль Соландер (1733–1782) переехал из родной Швеции в Англию и в 1770-е гг. в компании натуралиста Джозефа Бэнкса отправился с капитаном Куком в его первое большое путешествие – в Южную Америку, Таити, Новую Зеландию и Австралию[493]. Соландер делал заметки на отдельных листах, переняв этот способ у Линнея, однако, в отличие от него, поворачивал листки длинной стороной вверх; кроме того, он использовал более плотную бумагу, почти как у игральных карт. Он также заказал коробки для своих карточек, чтобы их можно было содержать в порядке. Таким образом, Соландер сделал огромный шаг в направлении создания картотеки[494].

Другие, впрочем менее известные, ученые также организовывали свои записи по-новому. Эдуард де Вилье участвовал в качестве инженера в Египетской экспедиции Наполеона в 1798 г., а позже мирно занимался ботаникой в Швейцарии и Италии. Для полевых наблюдений он использовал переплетенную тетрадь, а по возвращении домой перенес свои записи в реестр, как это на протяжении тысячелетий делали составители сборников общих мест. Но этой старомодной практике он придал современный штрих, обрезав края страниц реестра и наклеив на них самодельные картонные ярлыки с буквами алфавита, что облегчило сортировку записей и позволило связать их с расположенным в конце реестра указателем[495].

Современный образец коробки «Соландер»[496]

Стремление упорядочить свои бумаги повсюду подпитывалось ощущением того, что в жизни стало слишком много документов, чтобы содержать их в беспорядке, однако решения этого вопроса продолжали быть разнообразными, и алфавитный порядок здесь отнюдь не преобладал. Так, Гёте (1749–1832), получивший признание как поэт, писатель, государственный деятель и натуралист, был настоящим человеком эпохи Возрождения. Он вел записи, охватывающие все эти области, на отдельных листах бумаги; его дневник свидетельствует о многочисленных и разнообразных попытках отсортировать этот материал: на входящие и исходящие письма, по предметным заголовкам, составляя конспекты, отделяя черновики от чистовых вариантов. Результаты этих усилий он помещал в емкости, которые называл «капсулами», или «мешками», или «бумажными сумками», – неосознанное возвращение к образу холщовой сумки, которой пользовались купцы и банкиры в Средние века и эпоху Возрождения. Однако «мешки» Гёте были сделаны из бумаги, а не из холста, и стали предшественниками наших больших манильских[497] конвертов; он использовал их вместе с тем, что называл Tecturen – по-видимому, папками. Судя по его неоднократному упоминанию их «различного расположения», «нумерации ящиков» и существования реестров, листы в которых были «переплетены и пронумерованы», алфавитный порядок не входил в число практиковавшихся им способов организации[498].

Правительства также очень медленно переходили к использованию алфавитного расположения, хотя организация переполненных архивов становилась все более насущной задачей. В 1751 г. кардинал Джузеппе Гарампи (1725–1795) был назначен префектом Тайного архива Ватикана. Основанный в начале XVII в. архив периодически подвергался инвентаризации, но его содержимое никогда не индексировалось и не каталогизировалось: ответственные лица знали, что там хранилось, но не обязательно представляли, где или в каком порядке расположен необходимый материал. Для исправления ситуации кардинал распорядился, чтобы для каждого документа был создан отдельный листок, или scheda, на котором следовало записать его дату, тему, сведения о расположении и недавно введенную архивную ссылку. Как и в венской Библиотеке Иосифа, эти листки должны были служить предварительным этапом в создании печатных гроссбухов, в данном случае – содержащих реестр всех папских указов, статистические материалы Папской курии и в конечном счете историю христианского мира.

Однако после того, как уже было подготовлено более 800 000 листков, Гарампи перевели на другую должность в Ватикане, а shede буквально убрали с глаз долой, на полки, где они пролежали более столетия – точно так же, как листочки для указателя в Библиотеке Иосифа и карточки, собранные французским правительством после Революции.

Только в 1880 г., в период интенсивной каталогизации библиотек, когда Тайный архив открыли для ученых, shede вновь оказались востребованы: они были извлечены на свет и получили название Schedario Garampi[499]. Но, вместо того чтобы хранить их в виде отдельных листков, как делали другие библиотеки в то время, Ватикан распорядился наклеить их в переплетенные тома – в результате получилось 125 гроссбухов, организованных тематически. Однако в пределах отдельных тем листки часто упорядочивались по алфавиту, а не в более старомодном хронологическом порядке, которому прежде отдавали предпочтение в Ватикане[500].

Во времена Высокого Средневековья Ватикан был в авангарде практик индексирования, но теперь скорее тяготел к прошлому, хотя многие другие правительства давно ушли вперед. Огромное количество документов, производимых современным государством, требовало гибкости в расположении и возможности добавления нового материала, чего можно было достичь только за счет использования отдельных листков. Это отнюдь не означает, что во всех государственных ведомствах по умолчанию применялся алфавитный порядок. С 1839 г. правительство Франции снабжало местные департаменты подробными инструкциями по организации архивов. Архивы следовало организовывать как систему фондов, отдающую приоритет совместному хранению документов, исходивших или полученных из одного источника, независимо от того, идет ли речь о «государственном органе, организации, семье или частном лице»[501][502]. Внутри каждого фонда документы следовало разделить по темам и упорядочить в соответствии с их взаимосвязями с другими группами в той же категории. Тем не менее, несмотря на точные указания сверху, многие государственные архивы, в том числе центральные, уделяли мало внимания соблюдению этих правил и разделяли материалы сначала по тематическим категориям (финансовые, судебные, общественные работы и т. д.), а затем географически (например, по департаментам) или по их отношению к тем или иным органам власти (муниципальные и др.). Даже Archives nationales – главный государственный архив Франции – отчасти пренебрегал собственными правилами: придерживались твердо установленной системы фондов, но обозначали каждый из них «алфавитным символом», чтобы упростить упорядочение и расположение относящихся к ним документов[503].

Бóльшая часть европейских стран последовала этому примеру в течение того же столетия: прусские государственные архивы заимствовали систему фондов в 1881 г.; вскоре ее стали использовать голландцы, а за ними – государственные архивы Швеции и Дании. Британские национальные архивы обратились к этой системе с опозданием – только в 1920-е гг., и, пожалуй, в меньшей мере придерживались принципа «исходного размещения» (как это называлось в инструкциях), то есть хранения дел в том порядке, в котором они были созданы или получены. В том случае, если это было невозможно, гласила инструкция, дела можно было расставить в соответствии с одной из следующих систем: «алфавитной, хронологической, формальной или какой угодно» (курсив автора)[504].

В то время как британские архивариусы могли чувствовать себя вольготно, составляя правила, допускающие использование категории «на свое усмотрение», в других странах системы организации данных были гораздо более строгими, порой настолько строгими, что становились объектом сатиры. Австрийский писатель Хаймито фон Додерер (1896–1966) в романе «Освещенные окна» (Die erleuchteten Fenster, 1950) высмеял государственную службу, создав образ бюрократа, который на пенсии тайно наблюдает за женщинами в окна и классифицирует их таким же образом, как когда-то классифицировал свои служебные документы: запись «126. II 98 15 1030 f» означала: 126-я женщина, за которой он шпионил, увидев ее во втором окне квартиры, расположенной на долготе 98, широте 15, в 10:30 утра, в условиях освещения, соответствовавших категории «f»[505].

Не замечая насмешки, архивы и офисы с энтузиазмом внедряли новые системы и методы каталогизации. Подобно тому как ячейки для бумаг возникли вслед за началом ведения записей на отдельных бумажных листках, новые способы сортировки способствовали появлению новых видов офисной мебели. С XIX по XX в. штырь, или накалыватель, служил непременным инструментом организации документов в офисе. Он представлял собой прочную проволоку или тонкий стержень, заостренные с одного конца и закрепленные на устойчивой подставке, обычно деревянной или гипсовой. Они устанавливались на столах клерков для накалывания документов определенной категории, например имеющих одну и ту же дату[506]. Когда накалыватель заполнялся или заканчивалась серия документов, их снимали и либо по старинке соединяли веревкой через отверстия, проделанные штырем, а затем хранили в связке, либо сгибали, на наружной стороне сгиба записывая первоочередные сведения, например об отправителе или получателе, дату, тип документа или другую информацию, позволяющую идентифицировать бумаги, не открывая их, – метод, известный с XVII в.

На снимке отдела новостей The New York Times в 1920-х гг. видны два накалывателя для бумаг, один почти пустой (на переднем плане справа), другой – наполовину заполненный (в центре)[507]

В XIX в. попытки создать новые способы хранения и поиска документов поначалу привели к старому проверенному методу – ведению гроссбуха. Начиная с XVI в. в большинстве европейских канцелярий исходящая корреспонденция перед отправлением копировалась в переплетенные тома, а входящие письма помещались в альбомы, в которых вместо полноценных бумажных страниц имелись только узкие бумажные корешки, на которые и наклеивалась корреспонденция. Обе эти системы обычно придерживались хронологического расположения и предполагали составление указателя, в который вписывались имена получателей или отправителей со ссылками на соответствующие страницы. Чтобы отследить ход отдельно взятой переписки, читателю приходилось использовать оба гроссбуха и оба указателя, переходя на нужные страницы в соответствии с датами получения или отправления писем. Если в переписке участвовало более двух корреспондентов, для восстановления ее хода следовало снабдить каждую запись в указателе перекрестными ссылками на входящие и исходящие письма различных отправителей.

Первое нововведение в хранении документов скорее увеличило, чем уменьшило зависимость от книг такого рода, что только показывает, насколько трудным был отход от практики использования гроссбухов. Копировальные тетради с технической точки зрения представляли собой новинку, но в части организации не давали каких-либо преимуществ. В этих тетрадях вместо обычной бумаги использовалась тонкая папиросная; исходящая корреспонденция писалась специальными копировальными чернилами на обычной бумаге, письмо помещалось под смоченным губкой листом папиросной бумаги, копировальную тетрадь закрывали и помещали в копировальный пресс; под давлением чернила отпечатывались на оборотной стороне папиросной бумаги, с которой могли быть прочитаны. Копировальный пресс обходился дешевле, чем сотрудник-переписчик, копировавший каждое письмо до его отправки; кроме того, новый способ гарантировал, что в копиях не будет ошибок.

Эта система предполагала, что в переписке участвовали по большей части два корреспондента: один в офисе, другой вне его. В действительности в деловой переписке обычно участвовали несколько человек, или групп, или компаний. По мере роста компаний возрастал и объем внутренней корреспонденции: служебные записки и графики, бюджеты и отчеты циркулировали между отделами. Помимо входящих и исходящих писем, администрация производила во множестве и другие виды документов: счета-фактуры, инвентарные описи, заказы на покупку, квитанции о продаже, документы о найме, табели учета рабочего времени – их также требовалось хранить так, чтобы можно было легко найти нужные документы. В XIX в. во многих случаях это подразумевало возвращение к старой системе ячеек.

Копировальный пресс в офисе, 1890-е гг.[508]

Еще в 1708 г. немецкий специалист по торговым вопросам советовал купцам заказать ящик или шкафчик с выдвижными полками для использования в качестве справочного инструмента или хранилища образцов товаров. В качестве примера первого он привел сундук с выдвижными ящиками – по одному на каждую букву алфавита, причем каждый ящик разделен далее на 64 секции, что давало в общей сложности 1536 мелких ячеек, по которым следовало распределять записи[509]. Мы не знаем, был ли такой сундук в действительности сооружен, и само его описание казалось бы фантазией, если только не обратить внимание на продукцию процветавшей некогда мебельной компании Wooton, основанной в Индиане в 1870 г. До конца XIX в. в ней преобладали два типа офисных столов: длинные столы, представлявшие собой конторки, или столы счетоводов, иногда наклонные и достаточно высокие, чтобы служащие могли стоять за ними или сидеть на высоком табурете; и небольшие переносные наклонные поверхности для письма, которые ставились поверх обычных или письменных столов – для удобства людей высокого роста. В некоторых переносных конторках снизу имелось небольшое пространство для хранения, а также один-два ящика; кроме того, выдвижные ящики могли быть и у письменных столов, на которые они ставились. Постепенно на их место стала приходить новая конторская мебель, более удобная для хранения бумаг: стол-бюро с выдвижной крышкой[510].

Письменная поверхность этих столов была почти такой же, как и раньше, – плоская поверхность, на которой при желании можно было расположить наклонную конторку. Но позади нее теперь помещалась встроенная секция с ящичками для сортировки и хранения документов. Более того, в конце рабочего дня служащий опускал крышку, закрывавшую и ящички, и письменную поверхность, и запирал ее на ключ, оставляя в сохранности все свои бумаги. Эти столы обрели популярность не только из-за безопасности хранения, которую они обеспечивали, но и благодаря встроенной секции, избавлявшей служащих от необходимости вести учет входящих/исходящих документов в переплетенных гроссбухах.

Запатентованный в 1874 г. письменный стол Woоton со скользящей крышкой представлял новшество не столько своим видом, сколько вместимостью, поскольку компания Wooton обещала покупателям почти бесконечное количество мест для хранения бумаг. В нем имелись выдвижные ящики, маленькие квадратные ячейки, длинные высокие отделения, широкие горизонтальные подставки для планов и карт, вертикальные стойки для гроссбухов, даже укрепленные сейфы – и все это теоретически располагалось в пределах досягаемости для пользователей, которые, сидя, могли достать нужный документ.

Письменный стол с ящичками для бумаг и распашными секциями[511]

В 1880-х гг. компания Wooton в рекламе новейшей модели обещала: «Сто десять отделений, все под замком. Место для всего, и все на своем месте. Полный порядок гарантирован. Без суеты, без траты времени и нервов»[512].

Но хотя стол-бюро от Wooton решал проблемы сортировки, хранения и поиска документов и позволял детально подразделять их на категории (в дополнение к ячейкам Локка, обозначенным буквами от A до Z, появились ячейки Aa, Ab, Ac и т. д.), он не давал решения задачи, все более насущной в канцеляриях Нового времени: доступ к одному и тому же набору документов требовался множеству людей. Для этого, почти одновременно с невероятно дорогими столами Wooton, появилось более простое решение, которое в долгосрочной перспективе внесло куда более значимый вклад в развитие методов классификации: речь идет о модифицированной версии коробки «Соландер», известной сейчас как папка-регистратор. Первые ее варианты были в ходу начиная с середины XIX в., и уже тогда в них угадывалась будущая стандартная модель: коробка с откидной крышкой, куда можно было складывать письма, контракты или другие документы. Преимущество ее устройства перед копировальными тетрадями состояло в том, что входящие письма могли чередоваться с копиями исходящей корреспонденции, а также с любыми другими относящимися к делу документами, которые, таким образом, можно было собрать и расположить в одном месте. Тем не менее документы, хранившиеся в таких коробках, по большей части продолжали сортироваться по хронологии: каждая новая бумага помещалась сверху – до тех пор, пока папка не заполнялась, после чего она датировалась и поступала на хранение.

Письменный стол Woоton (после 1875 г.)[513]

Таким образом, хотя папки-регистраторы представляли собой шаг вперед по сравнению с гроссбухами, они по-прежнему не решали проблему классификации или сортировки и не облегчали поиск отдельной бумаги среди множества других. Чтобы достать более старый документ, следовало поднять все более поздние, при этом возникал риск нарушения исходного порядка. Каждый футляр к тому же был отдельной единицей и требовал всякий раз начинать заново расположение материала по хронологии или в ином порядке. В 1868 г. была выпущена новая модель канцелярского шкафа-картотеки (первый такой шкаф, вероятно, был продан в США фирмой Amberg File and Index Co.), однако она попросту воспроизводила принцип папки-регистратора в предмете мебели: шкаф содержал множество выдвижных ящиков, в которых бумаги укладывались горизонтально, а потому, как и в папках-регистраторах, обычно располагались в хронологическом порядке[514]. Требовался новый скачок воображения, и тут на помощь вновь пришло скромное нововведение.

В 1871 г. решение головоломки было найдено одновременно в Германии и США. Последовавшее затем его быстрое распространение показывает, насколько универсальной была проблема и насколько необходимым было ее решение. В Германии изобретение принадлежало Луису Лейтцу (1846–1918), а в США – компании Shannon: и там и там отправной точкой стал накалыватель, причем на смену одиночному шипу пришел двойной металлический стержень с зажимающей насадкой, что позволяло надежнее сохранять документы. Модель Лейтца содержала более радикальную переработку прототипа. Он убрал основание накалывателя, но добавил к острым стержням механический рычаг, позволяющий открывать и закрывать их, а затем заключил устройство в картонный футляр, который защищал документы и мог использоваться для их переноски. Фирма Shannon сохранила основание накалывателя, но согнула один из металлических штырей в дугу, один конец которой был постоянно закреплен, а другой оставался подвижным, чтобы открывать и закрывать ее. Shannon вскоре переработала первоначальный вариант, прикрепив дуги к основаниям. Благодаря этим двум изобретениям появилась на свет канцелярская папка-скоросшиватель[515].

Первоначальный вариант скоросшивателя Shannon, в закрытом и открытом положении[516]

Модель Лейтца продавалась с вложенными алфавитными разделителями, в результате чего такая папка из простого приспособления для хранения документов в установленном порядке превращалась в инструмент, создающий этот порядок, позволяя с большей результативностью находить нужные документы[517]. Кроме того, наличие готовых алфавитных вкладышей служило для всех учреждений, крупных или мелких, безмолвным, но красноречивым свидетельством того, что способом расстановки документов, принятым по умолчанию, стала сортировка по алфавиту.

Не было случайностью то, что пишущие машинки разрабатывались одновременно с папками-регистраторами. Первая пригодная к работе пишущая машинка была изготовлена в США в 1868 г., а заводское производство началось с 1874 г., в то же десятилетие, когда появились изобретения Лейтца и компании Shannon. Отпечатать документ на машинке гораздо быстрее, чем написать его от руки. Как только скорость пишущей машинки была приспособлена к возможностями копировальной бумаги, производство документа и нескольких его копий стало не только быстрым, но и дешевым по сравнению с использованием копировальных тетрадей[518]. Неудивительно, что наплыв отпечатанных на машинке на отдельных листах документов знаменовал окончание эпохи гроссбухов. Страницы машинописи приходилось вклеивать в папки с корешками, или следовало изобрести иной способ хранения документов[519]. И такой способ действительно появился. Однако источником перемен, которым предстояло преобразовать системы организации данных, стали на этот раз не канцелярии, а библиотеки.

Частные библиотеки, или так называемые библиотеки по подписке в Великобритании, то есть коммерческие организации большего или меньшего размера, которые выдавали книги широкому кругу читателей за еженедельную или ежемесячную плату, обычно придерживались старых принципов организации. Исследование сохранившихся английских каталогов XVIII в. показало, что менее четверти из них использовало какую-либо форму алфавитного порядка; в основном книги располагались по темам, а затем – по размеру[520]. Однако в университетских библиотеках ситуация начала меняться. В большинстве из примерно двух десятков печатных библиотечных каталогов, принадлежавших учреждениям колониальной Америки, использовалось сочетание алфавитного, форматного и предметного расположения. Та или иная библиотека могла с течением времени переключаться с одной системы на другую, но в целом предпочтение не отдавалось ни одной из них. В каталоге библиотеки Гарвардского колледжа 1723 г. книги сперва подразделялись по размеру, а затем по алфавиту; в 1773 г. библиотека полностью перешла к алфавитному порядку, а через семнадцать лет сделала выбор в пользу предметной классификации. Йельский колледж в 1743 г. использовал предметную классификацию, включавшую множество подкатегорий: их было столько, что для навигации по каталогу требовался отдельный указатель[521]. Как правило, библиотеки, использовавшие алфавитный порядок, были вынуждены оправдываться[522]. Он был чем-то вроде бедного родственника, к которому обращались, когда не хватало ни времени, ни денег на более продвинутые, по общему мнению, способы сортировки. Каталоги, выстроенные в алфавитном порядке, рассматривались как временный вариант, пригодный, пока не удастся составить предметный каталог.

В 1812 г. Гарвардский колледж нанял для составления библиотечного каталога Уильяма Кросуэлла, человека замкнутого и нереализовавшегося, бывшего учителя математики, не имевшего опыта работы в библиотеке. Следующие пять лет Кросуэлл периодически составлял разрозненные списки книг и, по-видимому, тратил столько же времени на записи в дневнике о том, сколь малого он достиг. Наконец, в 1817 г., когда на него нажали, он «начал разрезать [свои] рукописи», разбивая списки, которые ему удалось составить, чтобы отсортировать записи в алфавитном порядке: эта работа рассматривалась как подготовка к составлению гроссбухов, записи в которых предполагалось расположить по алфавиту, «а также [в] порядке времени» (вероятно, по времени публикации). Однако, не дойдя до этого этапа, он был уволен и заменен Джозефом Когсуэллом.

Когсуэлл гораздо лучше ориентировался в библиотечном деле благодаря знакомству с многими немецкими библиотеками, в том числе с библиотекой Гёттингенского университета. Но нехватка времени и средств не позволила ему использовать более сложные схемы и заставила вернуться к подготовленным Кросуэллом «семнадцати коробкам разрезанных пополам листов ин-фолио, каждый из которых содержал одно имя автора и сокращенные названия его работ», листы были расставлены в алфавитном порядке. Этот компромисс, в его представлениях, был временной мерой. Однако двадцать лет спустя по другую сторону Атлантики и в связи с национальной библиографией знаменитый библиотекарь Британского музея Великобритании Антонио Паницци (1797–1879) выражал стойкое несогласие со старыми системами классификации:

Выбор между строго классифицированным [то есть предметным] и строго алфавитным каталогом в действительности может считаться сделанным. Первый… возможно, был уместен в Александрийской библиотеке; однако многочисленность разделов наук, их сложность и тонкость, с которой они смешиваются и оттеняют друг друга, делают каталогизацию, основанную исключительно на предметном расположении, иллюзорной[523].

Для Паницци и Британского музея алфавитный порядок представлял собой единственно возможное прагматическое, современное решение.

Эти вопросы поднимались и в американских университетских библиотеках по мере того, как сами вузы переходили к использованию системы оценок, основанной на алфавите. И все же университеты не были естественной средой для более широкого применения алфавитного упорядочения. Даже в Новом Свете, который, как считается, освободился от старой кастовой системы благодаря обретению независимости, иерархия в обществе сохранялась: самые ранние сохранившиеся списки студентов в Гарвардском и Йельском колледжах упорядочены не в соответствии с собственными заслугами студентов, результатами экзаменов или оценкой их поведения, но в соответствии с социальным статусом их семей. Только в 1886 г. Йельский университет начал перечислять имена выпускников в алфавитном порядке[524].

В то же время во многих колледжах для обозначения проходных или провальных отметок использовались описательные выражения. В конце XVIII в. в Йельском университете существовала такая градация: Optimi (лучшие); следующие за Optimi; Inferiores (Boni) (менее хорошие) и Peiores (худшие). В XIX в. на смену ей пришла шкала оценок от 1 до 4. Гарвард, с другой стороны, перешел от цифр к буквенным оценкам, в порядке убывания от А до С, одновременно с введением выстроенной по алфавиту картотеки. Университет Мичигана первоначально упростил свою систему оценок до pass (проходная) и fail (провальная), а позже заменил ее на P (passed – «сдал»), C (conditioned – «переведен на курс с переэкзаменовкой») и A (absent – «отсутствовал»). Маунт-Холиок (женская семинария в штате Массачусетс, основана в 1837 г.) использовала буквы A (отлично), B (хорошо), C (удовлетворительно), D (едва сдала), E (не сдала), но затем перешла на систему, в которой проходными считались баллы от A до E, а F стал обозначением провала на экзамене[525][526]. Ни одно из нововведений не вызвало дискуссии о том, почему А почти всегда означает лучшую оценку, – это казалось очевидным.

В некотором отношении превосходство начальной буквы алфавита имеет древние корни: так, Мишна, сборник раввинских законов, записанных в III в. н. э., но фиксирующих устную традицию, которая может восходить к VI в. до н. э., классифицирует вино и масло по качеству, и лучшее называется «алеф», или A[527]. Спустя два тысячелетия этот подход оставался в силе: в XVIII в. компания Lloyd's of London относила к классу A1 суда, находившиеся в лучшем состоянии и построенные из лучших материалов[528].

Библиотекарь из Гарварда допускал, что алфавитный порядок полезен, однако не для всех. В 1840 г. работа над каталогом библиотеки колледжа, которая продолжалась почти три десятилетия, была завершена. Сведения о каждой книге были записаны на отдельном листочке бумаги, наклеенном на карточку стандартного размера; все карточки были расставлены в деревянных ящиках в алфавитном порядке. Впрочем, эти карточки рассматривались как рабочий инструмент сотрудников библиотеки и не предназначались для читателей, которые должны были блуждать по лабиринту старых каталогов, упорядоченных по формату и теме, а также по алфавиту. Лишь в 1861 г. библиотека открыла свой рабочий карточный каталог не только для сотрудников библиотеки, но и для преподавателей и студентов Гарварда. Чтобы он мог выдержать столь интенсивное (и к тому же непрофессиональное) использование, устройство ящиков пришлось изменить: в них были вставлены деревянные разделители, обозначающие начало каждой буквы алфавита, а возле нижнего края каждой карточки было пробито отверстие, через которое вставили стержень, сохраняющий их в неизменном порядке[529]. Впервые библиотека получила каталог, состоящий из стандартизированных карточек, каждая из которых содержала одну единицу информации, при этом все карточки были расставлены в единой последовательности, и, более того, эту последовательность можно было бесконечно расширять с помощью дополнительных карточек и ящиков.

Идея ведения библиотечных записей на карточках часто приписывалась Чарльзу Коффину Джеветту, библиотекарю Смитсоновского института в 1850-е гг., однако на самом деле эта система имела давнюю европейскую историю, да и в США ее впервые использовала библиотека Гарвардского университета[530]. Таким же образом карточка с ярлыком, или разделитель, еще одно достижение в истории организации данных, изобреталась заново несколько раз. Есть даже мнение, что ее истоки могут восходить к XVII в., поскольку Даниэль Швентер (1585–1636), математик и языковед из Нюрнберга, в своих сочинениях упоминает метку, которую он называет «носом» или «всадником», поскольку она гордо возвышалась над массой его заметок[531]. Может также иметь значение то, что его посмертная книга, сборник головоломок и «занимательных» математических уравнений, была переработана и продолжена Георгом Филиппом Харсдёрффером, чья система ячеек обсуждалась в главе 8. Если Швентер действительно изобрел разделитель с ярлыком, его следует считать весьма решительным новатором, поскольку, за исключением нескольких самодельных алфавитных указателей с ярлыками, которые создавались независимо друг от друга на протяжении веков, вплоть до алфавитных разделителей в папках-регистраторах Лейтца мы не обнаруживаем больше ничего, что могло бы рассматриваться как источник появления таких разделителей в картотеках.

Разделитель для картотеки в его современном виде возник в 1896 г. И вновь на роль его создателя есть два претендента. Один из них, секретарь YMCA в Акроне, штат Огайо, хранил сведения о членах ассоциации на карточках, которые он разделял с помощью прогрессивной системы ярлыков, аналогичной той, что используется по сей день; в ней ярлыки с идентифицирующей информацией выступают в шахматном порядке над верхними краями карточек, что позволяет пользователю видеть их все сразу. Ярлыки могли быть помечены буквами алфавита или содержать более детальное подразделение для каждой буквы: Aa, Ab, Ac и т. д. В 1897 г. патент был продан Библиотечному бюро, которое, возможно, приобрело его, потому что готовилось представить на продажу что-то, что очень напоминало эти ярлыки: в том же году патент был выдан Джеймсу Ньютону Ганну, сотруднику Библиотечного бюро, которому десятилетие спустя предстояло стать одним из первых лекторов в недавно созданной Гарвардской высшей школе бизнеса[532].

Библиотечное бюро было основано в 1876 г. Мелвилом Дьюи (1851–1931), чьей работе предстояло в корне переменить американские библиотеки и их организацию. Дьюи учился в колледже Амхерста в Новой Англии и после его окончания в 1876 г. был нанят для каталогизации библиотеки колледжа. Вероятно не зная о достижениях европейских библиотек, он вернулся к представлениям Бэкона об иерархии знаний, основанной на классическом тривиуме и квадривиуме. Он разделил мир, а вслед за ним и библиотеку, на десять разрядов (классов), отдавая первенство философии, за которой следовали теология, общественные науки, филология, естественные науки, «полезные искусства» (технологии или прикладные науки), изобразительное искусство, литература и история (включавшая географию), а также раздел «общее» или «разное» для всего остального. Каждой из этих категорий был присвоен номер от 0 до 9, за которыми следовали две цифры, уточнявшие тему, затем, после точки, еще числа, каждое из которых разделяло предмет на все более мелкие категории[533]. Например, чтобы найти книги про бабочек, читатель должен был проделать следующий путь:

Конечно, система Дьюи должна была привести читателей, желающих узнать больше о бабочках, к полкам, где были размещены книги на эту тему, однако она не могла указать путь к определенной книге конкретного автора. Для этого ей требовалось подкрепление в виде алфавитного каталога.

В том же году, когда Дьюи разработал эту систему и учредил Библиотечное бюро, он содействовал основанию Американской библиотечной ассоциации, одно из подразделений которой занялось снабжением библиотек необходимым оснащением. Оно быстро отделилось и обрело статус независимой коммерческой организации, продававшей карточки для каталога, ящики и шкафы для их хранения и прочие предметы для библиотечных нужд. К 1888 г. это подразделение уже было известно под названием «Библиотечное бюро» и расширило свою сферу деятельности, сотрудничая не только с библиотеками, но и с любыми другими коммерческими партнерами и развивая идею о том, что библиотечные системы годятся для бизнеса. Особенно Бюро продвигало на рынок карточный каталог как идеальный инструмент для ведения бизнеса, пригодный для всех типов делопроизводства. К 1896 г. Библиотечное бюро вступило в партнерство с фирмой Tabulating Machine Company, производившей карточки для государственной переписи и офисное оборудование для железных дорог (позднее фирма сменила название на International Business Machines, сокращенно IBM)[534]. Как утверждал один из партнеров Дьюи, «два великих устройства, которые произвели революцию в бухгалтерском учете и канцелярии, а именно картотека и скоросшиватели, берут свое начало в библиотечном деле»[535]. Это было не вполне точно, как мы убедились на примере истории скоросшивателя, но к тому времени, когда было сделано это высказывание, то есть в 1907 г., это обстоятельство уже не имело значения: бизнес охотно использовал картотеки, а следовательно, и алфавитный порядок.

Еще в 1886 г. начальник Управления военного учета и пенсий США перенес сведения о ветеранах в картотеку, но алфавитный порядок тогда еще не применялся автоматически: военнослужащие были перечислены сначала по воинским частям и только затем по именам в алфавитном порядке[536]. Первый шаг к распространению картотеки и алфавитного порядка в мире бизнеса был сделан в 1889 году, когда Библиотечное бюро, стремясь к сотрудничеству со страховыми компаниями в Новой Англии, продемонстрировало, как ведение карточного каталога облегчает доступ к информации о клиентских счетах. Но главный импульс был дан, когда Бюро разработало план подписки, чтобы побудить компании использовать картотеки. Согласно этому плану, данные о всех «отклоненных рисках», то есть потенциальных покупателях страховки, заявки которых отклонили страховые эксперты, отпечатывались на стандартных карточках, раскладывались по алфавиту и ежемесячно рассылались подписчикам. Таким образом, страховые компании-подписчики получали то, что сегодня мы бы назвали базой данных, и это позволяло им сократить время, затрачиваемое на самую дорогостоящую составляющую их бизнеса – процедуру оценки рисков.

Вскоре Библиотечное бюро начало создавать аналогичные системы для банков, а к 1892 г. уже рекламировало карточный метод индексации всех видов деловой переписки[537]. Алфавитные системы прекрасно сочетались с новыми видами канцелярских товаров, такими как гроссбухи и бухгалтерские книги, которые больше не переплетались, но снабжались скоросшивателем. Поддержание алфавитного порядка в них облегчалось тем, что отдельные страницы можно было добавлять или удалять по мере появления новых клиентов и поставщиков или ухода старых.

В 1893 г. на Чикагской всемирной выставке Библиотечное бюро представило очередное организационное нововведение: вертикальное хранение документов[538]. В отличие от папки с кольцевым креплением и коробки, вертикальное расположение бумаг избавляло конторы от необходимости следовать хронологии. Больше не требовалось поднимать все позднейшие документы, чтобы добраться до старого материала; документы можно было легко вынуть и переупорядочить, добавить или удалить страницы или вовсе перенести их в другое место. Вертикальное хранение позволяло расположить документы в любом порядке, удобном пользователю: по теме, отправителю или получателю, региону, стоимости, поставщику или проекту. Возможно было и сочетание нескольких способов, в зависимости от того, что отвечало потребностям того или иного подразделения или всей компании.

Вертикальная система хранения непреднамеренно, но эффективно способствовала распространению алфавитного порядка. В 1910–1913 гг. по распоряжению правительства США было проведено масштабное исследование коммерческой деятельности, направленное на повышение ее эффективности. В отчете категорично утверждалось: в конторах по всей стране расположение документов в порядке номеров последовательно заменяется на алфавитное. «Было отмечено несколько случаев перехода от числового порядка к алфавитному», но «ни разу мы не встретили обратного – чтобы алфавитный порядок вытеснялся числовым»[539].

Алфавит господствовал безраздельно.

10

Проблема y2K

от телефонной книги до гипертекста в XX–XXI вв.

В XX в. алфавитный порядок казался бессмертным. Никто уже не помнил того времени, когда расположение материала не было по умолчанию алфавитным. Казалось даже, что хаос и многообразие мира можно укротить одной только силой алфавитизации.

Поль Отле (1868–1944), бельгийский мыслитель, хотел классифицировать всю информацию в мире и считал себя способным это сделать. Он полагал, что все, что когда-либо было написано в книгах и вообще было известно, можно сжато представить в картотеке: по одной крупице знания на карточку, все карточки выстроены в алфавитном порядке, благодаря чему в ней можно найти любые сведения о чем угодно, о ком угодно, о любом месте и любой дате в истории. Отле начал скромно – с составления в 1890-е гг. библиографии по социологии. Затем он расправил крылья, основав Международный институт библиографии в Брюсселе, который использовал сведения всех библиотечных каталогов и библиографий, которые только можно было найти, чтобы составить обобщение и сумму, как он надеялся, всех библиотек и всех книг: «реестр всего, что было написано во все времена, на всех языках и по всем предметам». Как и Библиотечное бюро, Отле создал службу подписки, ежемесячно снабжая своих клиентов карточками стандартного размера с новыми кратко представленными сведениями. К 1900 г. у него было 300 полноправных подписчиков, а к началу Первой мировой войны еще полторы тысячи человек стали ежегодно обращаться в Институт за информацией[540].

Вторая мировая война заставила утопические мечтания рассеяться и уступить место прагматизму. В 1940 г. правительство Германии распорядилось конфисковать на оккупированной территории Европы любые книги, которые могли бы пополнить фонды проектируемой библиотеки Высшей школы национал-социализма, или Университета Третьего рейха. Однако «Универсальная библиография» Отле, включавшая после почти полувековой работы по индексации и обобщению около пятнадцать миллионов карточек, была отвергнута. «Это невозможный беспорядок, – было сообщено в штаб-квартиру, – от которого давно пора избавиться». Тем не менее нацисты решили, что некоторые ее составляющие представляют ценность: «Картотека может оказаться весьма полезной»[541]. Это звучало грубо и, должно быть, невыносимо для пожилого Отле, но следует отметить, что именно карточный каталог, двигатель всей его системы, сочли достойным сохранения.

За полвека, предшествовавшие этим событиям, алфавитная организация распространилась повсюду. Как мы видели, великие средневековые энциклопедисты, даже зная об алфавитном порядке, относились к нему пренебрежительно. Напротив, в начале XX в. «Энциклопедия Нельсона» (1909), которая впоследствии будет переименована в «Бесконечную энциклопедию Нельсона с вкладными листами», обратилась к алфавиту в поисках спасительного избавления от проклятия, которое преследовало энциклопедистов всех времен, – от устаревания. Тома «Энциклопедии Нельсона» состояли из статей в алфавитном порядке, как и любая современная энциклопедия. Разница заключалась в том, что страницы этой энциклопедии не были прочно закреплены, как у обычных книг, но с помощью шпилек удерживались в переплете, который открывался специальным ключом. Предисловие издателя возвещало, что «Энциклопедия Нельсона» – это «современная книга» и акцент в ней сделан «на предметах, которые представляют широкий и живой интерес в наши дни»; имелись в виду науки и технологии, а также биографические очерки о современниках – все эти сведения нуждались в регулярном обновлении. Каждый том содержал «гарантию» того, что «не менее 500 заменяемых страниц» будет отправлено каждому подписчику «без дополнительных затрат» в течение по крайней мере трех лет после покупки[542]. Однако (теперь это кажется неудивительным), несмотря на то что основу этого продукта составлял алфавитный порядок и он же обеспечивал ему коммерческий успех, сам принцип организации оставался незаметным даже для создателей энциклопедии: в ней имелась статья «Алфавит», посвященная истории письма, но не было статьи об алфавитном порядке.

Вполне возможно, что алфавитный порядок, даже в постоянно обновляющихся справочниках, к 1909 г. стал незаметным в силу привычности и обыкновенности; так же он воспринимался в другом образцовом алфавитном жанре – телефонном справочнике, или телефонной книге. Указатели улиц, а затем почтовые справочники, предшественники телефонных книг, появились в XVIII–XIX вв. во многих городах. В них перечислялись имена, профессии и адреса жителей и предприятий, расположенные в алфавитном порядке или, реже, в порядке улиц, которые, в свою очередь, располагались по алфавиту, в пределах одного района. Несмотря на это, поначалу большинство таких справочников включало неалфавитные компоненты: например, им предшествовали списки чиновников, магистратов, олдерменов и других представителей власти, а также учреждений; имена и названия почти всегда перечислялись в них в иерархическом или хронологическом порядке.

Первые телефоны продавались парами, владелец одного мог общаться только с владельцем другого телефона из этой пары. Поэтому клиенты не нуждались в телефонных книгах. Так продолжалось до 1877 г., когда был придуман телефонный коммутатор: вызовы от абонента направлялись к центральной станции, откуда они перенаправлялись к другим абонентам той же самой станции. Абоненты одной и той же телефонной станции обычно были связаны друг с другом по роду деятельности. Например, одна станция объединяла фармацевта, шестерых докторов и платную конюшню: у них имелись общие деловые интересы.

В 1878 г. Джордж Кой, который ранее работал в телеграфной компании в Коннектикуте, спроектировал и построил телефонный коммутатор, с помощью которого вызовы могли «переключаться» с одной станции на другую, что значительно увеличивало охват абонентов, которые теперь уже не были привязаны исключительно к собственной телефонной станции. На таких коммутаторах имелось множество разъемов, по одному на каждого абонента. Когда абонент звонил на станцию, ему отвечал оператор; совершающий вызов просил соединить его с другим абонентом, и оператор подключал его разъем к тому, который был связан с запрашиваемым абонентом[543][544].

В первый год работы коммутатора Кой подключил к нему двадцать одного подписчика. Абоненты больше не образовывали тесно связанные сообщества коллег; в действительности они могли вообще не знать других подписчиков. Поэтому все они получали список абонентов, обслуживаемых коммутатором Коя: в нем присутствовали врачи, дантисты, почта, полицейский участок, клуб, несколько магазинов и рынков. Имена этих подписчиков занимали целую страницу и перечислялись в произвольном порядке, насколько можно судить в ретроспективе. (Впрочем, их порядок мог быть понятен Кою; например, он мог соответствовать хронологии подключения абонентов к коммутатору или расположению соединений на устройстве.) Конечно, тогда не было нужды присваивать каждому имени определенный номер: абонент звонил на коммутатор и называл другого абонента по имени или по профессии: «Соедините меня с почтой» или «Мистера Смита, пожалуйста». Через несколько лет Кой содержал штат из четырех операторов для соединения двухсот абонентов через несколько коммутаторов, и значительно расширенный список подписчиков имел уже алфавитное расположение[545].

К 1880 г. появился первый известный печатный список абонентов Великобритании – фактически первая телефонная книга. Он включал 407 подписчиков и по-прежнему не содержал телефонных номеров. (К сожалению, историк, описавший его в 1920-е гг., не обратил внимания на принцип расположения имен.)[546] В одном отношении первые телефонные операторы были очень похожи на средневековых монастырских библиотекарей: пока счет рукописям или абонентам шел на десятки и сотни, ответственный сотрудник мог запомнить их местонахождение; но как только их становилось больше, возникала потребность в некоем инструменте поиска. Вообще, в ранних телефонных книгах использовались различные системы расположения имен. В некоторых абоненты перечислялись в порядке их подключения к станции или по дате приобретения телефона. В других они были сгруппированы по роду деятельности или профессии. В то время абонентам по-прежнему редко присваивали номера: телефонная книга города Монреаль за 1883 г. информировала, что для вызова абонента необходимо медленно и четко произнести его имя[547].

Номера стали заменять имена после того, как число абонентов выросло настолько, что операторы уже не могли запомнить их всех по именам. Эти имена, вероятно, записывались под гнездами соответствующих абонентов на коммутаторе в алфавитном, а не в числовом порядке. Возможно, имена занимали слишком много места. Или же считалось, что операторы смогут просматривать ряд чисел быстрее, чем ряд имен. Скорее всего, препятствием для сохранения имен была необходимость в их перестановке по алфавиту после регистрации каждого нового подписчика. Какой бы ни была причина, в тот момент, когда число абонентов коммутатора достигло критической величины, им были даны «телефонные номера», для звонков и распространения среди тех, кто может захотеть позвонить им самим; впрочем, вплоть до 1950-х гг. небольшие коммутаторы продолжали использовать имена. («Этель на улице, снимает постиранные вещи, пока не началась буря, но я скажу ей, что тебе нужен рецепт варенья ее матери, когда она в следующий раз наберет номер» – так звучит типичная выдуманная история о работе сельской телефонной станции, которая, впрочем, не сильно расходится с реальным положением дел.)[548]

В США, по утверждению телефонной компании Bell, в 1960-х и 1970-х гг. более 93 млн человек ежегодно искали как минимум три телефонных номера в «Желтых страницах», деловом телефонном справочнике, перечисляющем абонентов по роду деятельности или профессии; чуть меньше людей обращалось к «Белым страницам», или справочнику адресов. Впрочем, известно, что до 10 % всех записей были неверны, что давало около 50 млн ошибочных набранных номеров в год[549]. Точность достигалась примерно тем же путем, что и в библиотечных каталогах, которые исправлялись и обновлялись на протяжении веков. В Великобритании телефонная система находилась под эгидой почтовой службы, и в 1960-е гг. за исправления в телефонных книгах отвечал один сотрудник на каждые 56 районов. В качестве отправной точки служащие использовали имевшиеся печатные телефонные книги; в них они делали исправления на полях, добавляли новые и вычеркивали более не использовавшиеся номера, затем, при необходимости, вносили поправки в алфавитный порядок. Хотя и с неохотой, почтовая служба задумывалась о переменах в организации телефонных справочников: рассматривалась возможность переноса исправлений в картотеку, «отпечатанную на пишущей машинке», как заметил начальник отдела телефонных справочников, ощущая веяние современности – подобное тому, что ощущали переписчики, переходя от надстрочных глосс к отдельным словарям[550].

Этот сотрудник почты также, как ни странно, вполне осознавал, что работа, которую выполняли его сотрудники, была совершенно незаметна для остальных и что вся страна полагалась на точность этих алфавитных списков, не воздавая должного их составителям. Как он позже вспоминал, когда ему поручили эту работу, он чувствовал недостаточную осведомленность в вопросах алфавитного расположения, а тем более в том, какие подходы признавались наилучшими в этом деле. Поэтому он обратился к библиотекарю Британского музея и запросил список авторов, компетентных в данной теме. В ответ библиотека сообщила ему телефонный номер – главного, по их словам, эксперта в этой области; как оказалось, это был его собственный номер[551].

К середине XX в. алфавитный порядок уже считался не исторической причудой, изобретением, которое более чем за семьсот лет проникло в самые разные области человеческой деятельности, но чем-то внутренне присущим этим областям. Согласно первоначальным правилам Международного олимпийского комитета, утвержденным в 1921 г., на церемонии открытия Олимпиады сборные команды появляются «в алфавитном порядке по названию страны». В 1949 г. появилось уточнение: правила стали требовать, чтобы команды появлялись «в алфавитном порядке, который принят в языке принимающей страны». Тем не менее, когда Олимпийские игры 1964 г. проводились в Японии – стране с неалфавитной письменностью, МОК пожал плечами и распределил выход в соответствии с английскими формами топонимов, записанными латинскими буквами. Лишь в 1988 г., когда игры проходили в Южной Корее, ее народ возмутился и дал понять алфавитному миру, что алфавитный порядок не является «священным писанием» и что многие страны и цивилизации прекрасно обходились без него в течение тысячелетий. На открытии игр в Сеуле первой вышла Гана, затем Габон, поскольку ga является первым слогом корейского силлабария хангыль. На Олимпийских играх в Пекине в 2008 г. китайские организаторы использовали традиционные системы классификации IV в., в которых идеограммы располагались сперва по числу содержащихся в них простых иероглифов, а затем по типу мазка кисти[552]. И мир не рухнул, хотя западным телевизионным сетям пришлось поломать голову над тем, где разместить рекламные паузы, чтобы не пропустить выход своей страны.

Хотя современные средства связи могли бы распространять знание о неалфавитных языках в тех местах, где используются алфавиты, в наши дни в Западной Европе есть тенденция считать системы сортировки, основанные на алфавите и применяемые в указателях, каталогах, словарях, энциклопедиях, телефонных книгах, единственным возможным вариантом[553]. Запад отказался от многих, даже от большинства, справочников, построенных не в алфавитном порядке, признавая их непригодными для использования. Немногим удалось сохранить прежнее, непризнанное теперь расположение материала, снабдив его обязательными подпорками в виде алфавитного указателя. «Тезаурус Роже» является, пожалуй, наиболее часто используемым неалфавитным справочником на английском языке. Его структура основана на естественно-научной классификации XVIII в. и организована по типам, классам, отрядам и семействам – системе, непонятной для большинства, если не для всех современных пользователей. Указатель, который имеется во всех изданиях «Тезауруса», вышедших в XX–XXI вв., сегодня настолько необходим, что занимает обычно более половины книги[554]. Другие явления, которые мы рассматриваем как независимые от языка и особенно от алфавита – значительная часть технологий недавнего времени, включая телеграфный код, азбуку Морзе, шрифт Брайля, пишущие машинки, обработку перфокарт, кодирование текста, текстовые редакторы, ASCII и OCR, – на самом деле используют латинский алфавит в качестве отправной точки[555]. Тем не менее, принадлежа к алфавитным культурам, мы не замечаем нашего предубеждения и не воспринимаем их как основанные на алфавите: нам они кажутся нейтральными или даже «универсальными».

В условиях англо-американского технологического доминирования многие страны, использующие неалфавитные формы письма, были вынуждены создавать обходные пути. Пишущая машинка, а затем и клавиатура компьютера являются яркими примерами алфавитного предубеждения: они имеют строго фиксированное количество клавиш, ограниченные возможности добавления диакритических знаков или использования букв, меняющих форму в зависимости от положения в слове, если только не переходить на специальные клавиатуры и коды; к тому же в них изначально задано направление письма слева направо. Уже давно доступны пишущие машинки и клавиатуры для алфавитных языков, которые не разделяют этих принципов; однако они воспринимаются как «модификации», тогда как нормой остается алфавит из 26 букв с минимальным количеством надстрочных знаков и направлением письма слева направо. Всё остальное – варианты. Неалфавитные шрифты, которые нельзя приспособить к алфавитной клавиатуре, отвергаются как абсурдные или отсталые, что в современном мире означает практически одно и то же[556]. Лишь недавно консорциум World Wide Web (известный как W3C), управляемый совместно США, Францией, Японией и Китаем, внес изменения в систему создания URL-адресов, допускающие использование в них шрифтов, не основанных на латинском алфавите[557].

Современное японское письмо представляет собой смесь кандзи (kanji), логографического письма (в котором каждый символ представляет слово или идею), со слоговыми азбуками хирагана и катакана (в них каждый символ обозначает слог). Составители словарей в Японии XIX в. за основу расположения материала брали «Ироха» – стихотворение, написанное между IX и XI в. В нем каждая кана, или символ японского силлабария, использована только один раз. Поэтому заучивание стихотворения наизусть предполагало запоминание каны в установленном порядке, который затем заимствовали словари. («Ироха» также использовалась в качестве основы для японской телеграфной системы, которая была создана в 1870-х гг.)[558]. Однако современные японские словари по большей части отказались от этого изящного литературного решения, следуя вместо этого порядку знаков, принятому в индийской письменности, которая в Японии использовались для буддийских сутр[559].

И все же алфавитное письмо продолжает наступление. Варианты записи японского языка включают ромадзи (rōmaji), или латиницу, которая используется в аэропортах и на железнодорожных вокзалах, на уличных знаках, а иногда также в рекламе и логотипах. Кроме того, ромадзи используется во многих правительственных документах и бланках, а также в паспортах, иными словами, во всех сферах, с которыми регулярно соприкасаются пользователи алфавитных шрифтов.

Для китайского языка нет различных наборов символов, как для японского, вместо этого поддерживается единая логографическая система письма. Для сортировки, как мы видели, долгое время применялась классификация по простым иероглифам и мазкам кисти – эта система использовалась в каталогах, словарях и энциклопедиях. В XX в., после образования Китайской Народной Республики, была начата реформа письма, чтобы облегчить процесс обучения. В результате появился пиньинь (букв. «запись звуков»), который одновременно упростил форму многих письменных знаков и создал систему фонетической транскрипции на основе латиницы для использования в телеграммах, дорожных знаках, корпоративных логотипах и большей части современной аппаратуры, включая компьютеры[560][561].

Действительно, компьютеры, телефоны и другие цифровые носители вновь отделяют чтение от письма, чего не было со времен Средневековья, когда некоторые умели читать, но мало кто умел писать. Сегодня многие китайцы пишут, набирая фонетические версии слов на клавиатуре пиньинь, а затем выбирая правильные символы из предложенных на экране вариантов. Таким образом, они могут без труда распознать – прочитать – иероглиф, но испытывают проблемы с самостоятельным воспроизведением (написанием) сложных графем[562].

В случае с идеограммами, конечно же, вы получаете не то, что видите. На английском языке, если я наберу E-n-g-l-i-s-h, на моем экране появится слово English («английский»). При наборе с помощью пиньинь на китайском на экране появляется несколько возможных иероглифов, что напоминает включение потолочного светильника с помощью выключателя на стене: вы выполняете одно действие – нажимаете выключатель, но оно влечет результат совсем иного характера – сверху включается свет[563]. Такое разделение между причиной и следствием, недавно ставшее возможным благодаря технологии, привело к тому, что в китайских словарях, энциклопедиях, других справочниках и указателях иероглифы больше не используются в качестве критерия упорядочения. Изданный в 1979 г. в Гонконге «Китайско(пиньинь)-английский» словарь Цзиньжуна У приводит китайские иероглифы наряду с символами пиньинь, однако расположены они в порядке, полностью основанном на романизации пиньинь[564].

Не только в этом отношении (равным образом в алфавитных и неалфавитных культурах) компьютеры и технологии позволяют вернуться к возможностям, не использовавшимся со времен Средних веков. Так, слово «гипертекст» (букв. «над текстом») было придумано в 1960-х гг. после разработки компьютеров, но сама идея, обозначаемая им, гораздо старше. Средневековые и ренессансные тексты тоже выходили «за рамки» основного текста. Сегодня в научно-популярных книгах вроде этой большинство примечаний помещаются после текста, рядом с указателем. Читателю также могут понадобиться дополнительные книги: словарь для поиска определений незнакомых слов или энциклопедия для уточнения сведений об упомянутых людях, местах или предметах. В текстах онлайн внешние источники прикреплены к готовому материалу и доступны прямо на экране: кликните номер примечания на странице, чтобы проверить источник цитаты; нажмите на ссылку, чтобы перейти к определению в словаре или к иллюстрации на другом веб-сайте. Подобным образом средневековые рукописи были одновременно и гипертекстами, и основным текстом: аргументы, ссылки, контраргументы и отступления помещались перед читателем на каждой странице. В качестве примера можно привести ирландскую рукопись 1138 г., которая воспроизводит текст Евангелия в окружении междустрочных глосс и комментариев, разрозненных стихов (чаще на ирландском, чем на латыни) и специально подобранных маргиналий[565]. Типы комментариев различаются на странице посредством заключения некоторых из них в красную рамку или с помощью выделения красным цветом мест в тексте Евангелия и соответствующих примечаний.

Одна из наиболее часто переписывавшихся рукописей «Кентерберийских рассказов» включала текст Чосера, а также глоссы и маргиналии для читателей, написанные чернилами разных цветов и разделенные на столбцы. Основной текст слева и примечания справа, как правило, имеют одинаковый размер (то есть в этом отношении представлены как равнозначимые), однако стихи Чосера написаны с большим интервалом между строками. Теперь, в XXI в., одним щелчком мыши читатели могут открыть своего Чосера, словно в начале XV в., и проследить истоки «Рассказа Батской ткачихи» в «Романе о Розе», и далее в книгах Иеронима Стридонского «Против Иовиниана», и, наконец, в Посланиях святого апостола Павла[566].

Гипертекстуальность, как мы знаем, не исчезла с приходом печатной книги на смену рукописной. Более того, Век разума широко использовал ее возможности. Как мы видели, «Исторический словарь» Пьера Бейля (1697) задействовал макет страницы для представления аргументации: с помощью типографских средств автор разграничивал доводы своего предшественника Морери, свои собственные возражения, а также источники последних, различая их размером шрифта, расположением текста и маргиналий – точно так же, как это делали средневековые книжники[567].

Компьютерная эпоха, возродив гипертекст, одновременно вытеснила алфавитный порядок из центра нашей жизни на периферию. Сегодня в книжных магазинах появляются подборки книг (вроде «Выбор наших сотрудников» или «Актуальная беллетристика»), расположенных без какого-либо очевидного принципа, а основной массив литературы располагается причудливым образом, например по странам происхождения авторов книг, – при этом поиск по базе данных позволяет за считаные секунды найти любую книгу и подробную информацию о ней. Телефонные номера теперь также ищут на веб-сайтах или, в крайнем случае, в онлайн-версии «Белых страниц» (White Pages), которые больше не белые и вообще не страницы. И ни у кого больше нет нужды знать, что D предшествует Е, если необходимо найти сведения об истории «Энциклопедии» Дидро и Д'Аламбера в «Википедии» – онлайн-энциклопедии, о читательской аудитории которой эти двое и мечтать не могли: по данным самой «Википедии», в 2014 г. ее аудитория составляла полмиллиарда уникальных пользователей в месяц[568].

Надо отдать должное «Википедии»: она проявила уважение к своим прославленным предшественникам – старательным, полным надежд организаторам, приверженцам алфавитного порядка. Ее многочисленные серверы с самого начала назывались в честь систематизаторов различного рода, в том числе именами энциклопедистов, с которыми мы встречались на этих страницах – Альстеда, Исидора Севильского, Бейля, – изобретателя курсива Альда Мануция, а также математиков, философов и других «измерителей», включая Локка и Линнея[569].

Если большинство людей задумаются о том, что представляет собой алфавитный порядок, они опишут его как своего рода организационный Стоунхендж: то, что всегда было и всегда будет. Тем не менее, если посмотреть исторически, алфавитный порядок, однажды появившись, продолжал развиваться и изменяться. Наши представления о нем также развивались и менялись, по мере того когда мы обнаруживали или упускали из виду этот великий организующий инструмент нашего мира. В пьесе Мольера «Мещанин во дворянстве» (1670) господин Журден изумился, обнаружив, что в течение сорока лет своей жизни говорил прозой, сам того не замечая. Так и мы сегодня склонны не считать важным то, что не изучали специально. В детстве нас учат песенке про алфавит, но гораздо реже нас учат располагать вещи в алфавитном порядке: тем не менее мы вдруг обнаруживаем (как месье Журден), что все время этим занимаемся.

Алфавитный порядок – не самоцель, а инструмент. Это система, позволяющая упорядочить большие объемы информации и сделать их доступными пользователям, которые нам неизвестны и которые, в свою очередь, ничего не знают о взглядах и намерениях людей, создавших и упорядочивших эту информацию. По-прежнему существует множество способов организации, хранения и поиска информации, иногда – сообразно ее появлению, иногда – в соответствии с тем, как она преобразуется. Таксономия Линнея и Периодическая таблица Менделеева являются системами наименования и классификации. Десятичная система Дьюи классифицирует, но не называет. Большинство музейных выставок представляют собой системы организации, классификации и представления. Карты являются системами представления и преобразования, так же как графики, схемы и гистограммы. Важен не конкретный метод, но метод как таковой, какой-нибудь метод. «Человеческий разум функционирует, усваивая такие произвольные и полезные инструменты как своего рода сетку, на которой можно расположить знание и из которой его можно извлечь», – писала романистка А. С. Байетт[570]. Мы думаем, следовательно, мы классифицируем.

Поскольку существует организация, существует и ее восприятие. Один историк записал немецкую пословицу ХIХ в. Wie man berichtet, so geschehe – «Как рассказывают, так и случилось», то есть отчет о событии или его восприятие делают его реальным[571]. При всей своей вездесущности алфавитный порядок редко становится объектом рефлексии или рассказа. Скорее, его упускают из виду, так что в течение восьми веков активной службы он продолжал оставаться невидимым. Следовательно, для большинства людей он и не мог быть особенно важным, представляя собой систему, которая ничего не стоила и одновременно ценилась выше всех других.

В 1947 г. Уинстон Черчилль произнес свое знаменитое высказывание: «Многие формы правления были и еще будут опробованы в этом мире греха и скорби. Никто не утверждает, что демократия совершенна или всеведуща. На самом деле, можно сказать, что это худшая форма правления, если не считать всех остальных, к которым прибегали время от времени»[572]. Так же, вероятно, обстоит дело с организацией и классификацией. Мы можем сказать, что из всех рассмотренных нами методов – иерархического, категориального, географического, хронологического, алфавитного – последний более всего приблизился к общедоступному, эгалитарному способу классификации и, следовательно, является худшей формой классификации и организации, за исключением всех остальных, которые когда-либо опробовало человечество.

Наше исследование извилистого пути в поисках алфавитного порядка напоминает о мудрости из Книги Откровения, написанной более двух тысячелетий назад. «Я – Альфа и Омега, начало и конец, первая и последняя»: первая и последняя буквы алфавита и все, что находится между ними, изображают Вселенную, которую мы можем упорядочить, знание, которое мы можем закрепить, чтобы позже вернуться к нему или передать другим. Исидор Севильский понимал это, когда писал, что письмо было создано «для того, чтобы сохранять память о вещах. Чтобы [вещи] не оказались в забвении, их связывают буквами»[573].

Для нас, представителей западной цивилизации, наши знания, наше образование, все, что мы видим, делаем или помним в своей жизни, создавалось, сохранялось, добывалось и востребовалось так или иначе в алфавитном порядке. Чтобы все эти вещи не были забыты в будущем, давайте вслед за Исидором свяжем их буквами.

Хронологическая таблица

Приведенные ниже даты, особенно для начального периода, могут быть приблизительными.

Благодарности

Как обычно бывает, моя признательность намного больше моей способности благодарить.

Я благодарна, прежде всего, кураторам выставки Джозефа Корнелла в Королевской академии Лондона (2015 г.) за то, что они заставили меня по-новому взглянуть на проблему категоризации и классификации, а также творчеству самого Джозефа Корнелла за то, что оно помогло мне осознать, насколько необычно само понятие классификации.

Что касается более практической помощи, я благодарна декану Антонии Майони и Университету Макгилла в Монреале (Канада), где я провела лето в качестве приглашенного исследователя и где смогла собрать основной материал для этой книги. Я также благодарю доктора Ричарда Крусса – общением с ним было отмечено начало моего пребывания в Монреале. Кристофер Лайонс, глава Отдела редких книг и особых коллекций, вместе со своей командой принял меня очень радушно, так что я благодарна им, и особенно Мелиссе Комо, которая не единожды терпеливо водила меня по отделу. Я также благодарна заместителю декана Натали Кук, профессору Фейт Уоллис и доценту Тревору Понечу за интересные беседы и полезные подсказки.

Я не меньше обязана другим учреждениям. Лондонской библиотеке и Британской библиотеке, их исключительно внимательным сотрудникам. Господину Вольфгангу Майеру из Государственной городской библиотеки Аугсбурга, который помог мне сканами и сведениями о каталоге библиотеки Иеремии Мартиуса. Джозефу Гердеману из Отдела межбиблиотечного абонемента Чикагского университета, который любезно обошел правила, чтобы сделать для меня PDF-копию одной брошюры, которую мне иначе было не достать.

Симон Моллеа проявил великодушие к моему рудиментарному – если не сказать хуже – знанию латыни и усовершенствовал мои переводы. Его помощь была неоценима, и я благодарю профессора Мэтью Фокса, представившего меня ему. Питер Джилливер, сотрудник «Оксфордского словаря английского языка», поддерживал со мной весьма полезную и увлекательную переписку по электронной почте, хотя я уверена, что у него было много более насущных дел. Шон Уайтсайд и Тобиас Хохейзель были бесконечно терпеливы к моим вопросам, касающимся переводов с нидерландского и немецкого. Я чрезвычайно благодарна им всем.

Судья Николас Касирер, профессор Фейт Уоллис и Эдвард Тэннер снабдили меня экземплярами своих сочинений, после того как поиски в вышеуказанных библиотеках не увенчались успехом. Хейди Граф нашла для меня изображение рекламного проспекта Фрошауэра и объяснила мне его организационные принципы. Жан-Жак Субрена просвещал меня по части китайских иероглифов, пиньинь и компьютерных технологий. Профессор Люси Фриман Сэндлер сообщила мне о своей статье, которую я, к сожалению, упустила из виду, и сделала для меня скан одной иллюстрации. Кэролайн Шентон любезно ответила на запоздалый вопрос про фонды и архивную деятельность. Я также благодарна всем им.

Я благодарю сотрудников издательства Picador Books: Николаса Блейка, Нила Ланга, Филиппу Макьюэн, Линдси Нэш и бесценную Шарлотту Грейг, которая всегда, сохраняя спокойствие, держала все под контролем. Наконец, я должна поблагодарить своего агента Билла Гамильтона из фирмы A. M. Heath, а также редактора Рави Мирчандани из издательства Picador Books за то, что они не стали смеяться – или, по крайней мере, не делали этого в моем присутствии, – когда я сообщила им, что хочу написать книгу про историю алфавитного порядка.

Рекомендуем книги по теме

Математика с дурацкими рисунками: Идеи, которые формируют нашу реальность

Бен Орлин

Алхимия и жизнь: Как люди и материалы меняли друг друга

Айнисса Рамирес

#Панталоныфракжилет: Что такое языковые заимствования и как они работают

Мария Елифёрова

Всё, что движется: Прогулки по беспокойной Вселенной. От космических орбит до квантовых полей

Алексей Семихатов

Сноски

1

Пер. М. С. Косовой и Ю. А. Асеева.

2

Цит. по: Wayne M. Senner, ed., The Origins of Writing (Lincoln, University of Nebraska Press, 1989), p. 12.

3

Эта точка зрения принадлежит: Mary A. Rouse & Richard H. Rouse, 'History of Alphabetization', Dictionary of the Middle Ages, Joseph. R. Strayer, ed. (New York, Charles Scribner's Sons, 1982), vol. 1, p. 205.

4

Имеется в виду библиографический труд Франсуа Грюдэ (Ла Круа дю Мен): François Grudé, Sieur de La Croix du Maine, Bibliothèque du sieur de La Croix du Maine, qui est un Catalogue général de toutes sortes d'auteurs qui ont escrit en français… (1584). Предисловие к нему цитирует Роже Шартье: Roger Chartier, The Order of Books: Readers, Authors, and Libraries in Europe between the Fourteenth and the Eighteenth Centuries, trs. Lydia G. Cochrane (Cambridge, Polity, 1994), p. 77. (Издание на русском: Шартье Р. Письменная культура и общество / Пер. с фр. и послесл. И. К. Стаф. – М.: Новое изд-во, 2006).

5

Edward Tenner, 'From Slip to Chip: How Evolving Techniques of Information-gathering and Retrieval Have Shaped the Way We do Mental Work', Harvard Magazine, November – December 1990, p. 54. Я благодарна мистеру Теннеру за предоставление копии этой труднодоступной публикации.

6

Peter Birks, ed., 'Introduction', The Classification of Obligations (Oxford, Clarendon, 1997), p. v. Я благодарна судье Николасу Касиреру, чьи размышления об алфавитном порядке и законе побудили меня обратиться к этой работе: 'Pothier from A to Z', in Mélanges Jean Pineau, Benoît Moore, ed. (Montreal, Éditions Thémis, 2003).

7

Jorge Luis Borges, 'The Analytical Language of John Wilkins', Other Inquisitions, 1937–1952, trs. Ruth L. C. Simms (London, Souvenir, 1973), p. 104, 103. Сочинение Джона Уилкинса 1668 г., о котором идет речь: An Essay Towards a Real Character, and a Philosophical Language (Scolar, 1968).

8

Чтобы помочь читателю разобраться в этих тысячелетних прыжках, в конце книги приведена простейшая хронологическая таблица. – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

9

Слово «абракадабра» определенно связано с первыми буквами алфавита «abcd», больше о нем ничего нельзя утверждать с уверенностью. Oxford English Dictionary датирует самое раннее употребление слова в латинском языке четвертым веком, но осторожно поясняет, что приведенную этимологию невозможно подтвердить.

10

David Diringer, Reinhold Regensburger, The Alphabet: A Key to the History of Mankind (rev. edn, London, Hutchinson, 1968), vol. l, p. 1.

11

Эти формы чтения рассматриваются Патрисией Райт: Patricia Wright, 'The Need for Some Theories of NOT Reading: Some Psychological Aspects of the Human – Computer Interface' in Ben lsendoorn, Herman Bouma, eds., Working Models of Human Perception (London, Academic Press, 1989), р. 320–21. Сэмюэль Джонсон разделял свое чтение на «усердное изучение», которое включало в себя внимательное чтение и ведение записей; «прочтение» или поиск чего-либо; «чтение из любопытства», относящееся к романам или историческим повествованиям; и «просто чтение» газет, журналов и других текущих материалов. Цит. по: Ann Blair, 'Reading Strategies for Coping with Information Overload, ca.1550–1700', Journal of the History of Ideas, vol. 64, no. 1, 2003, p. 13.

12

Идея о том, что чтение по большей части ориентировано на цель, а не подчинено повествованию, сформулирована в: Mike Esbester, 'Nineteenth-century Timetables and the History of Reading', Book History, vol. 12, 2009, p. 159–60.

13

Stephen A. Barney, W. J. Lewis, J.A Beach, Oliver Berghof, Muriel Hall, eds. and trs., The Etymologies of Isidore of Seville (Cambridge, Cambridge University Press, 2006), p. 401.

14

Mary J. Carruthers, The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture (Cambridge, Cambridge University Press, 1990), p. 43.

15

Diringer and Regensburger, The Alphabet, vol. 1, p. 5–11.

16

Согласно Дону Боуису: Don G. Bouwhuis, 'Reading as Goal-Driven Behaviour', in Elsendoorn and Bouma, Working Models of Human Perception, p. 344–5

17

Библиотека Брауновского университета

18

Описание клинописи по: Diringer and Regensburger, The Alphabet, vol. 1, p. 18–20; Piotr Michalowski, 'Mesopotamian Cuneiform' и Jerrold S. Cooper, 'Sumerian and Akkadian', in Peter Daniels and William Bright, eds., The World's Writing Systems (New York, Oxford University Press, 1996), p. 33–6, 37–57.

19

Письма-ребусы Л. Кэрролла часто начинались с изображения оленя, поскольку слово deer (олень) на слух неотличимо от прилагательного dear (дорогой), с которого начинаются практически все англоязычные письма. – Прим. ред.

20

Бодлианская библиотека Оксфордского университета

21

Метрополитен-музей

22

Tom McArthur, Worlds of Reference: Lexicography, Learning and Language, from the Clay Tablet to the Computer (Cambridge, Cambridge University Press, 1986), p. 21–2.

23

Два абзаца о египетских системах письма взяты из: Robert K. Ritner, 'Egyptian Writing', в Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 73–84; Anne-Marie Christin, ed., A History of Writing: From Hieroglyph to Multimedia, trs. Josephine Bacon, Deke Dusinbere and Ian McMorran ([Paris], Flammarion, 2002), с. 45 и далее; Henry George Fischer, 'The Origin of Egyptian Hieroglyphs', in Senner, The Origins of Writing., p. 59–76.

24

Я хотела бы отметить, что бóльшая часть этой книги посвящена европейским системам классификации, потому что, хотя алфавит, возникший на Ближнем Востоке около 2000 г. до н. э., почти наверняка был предком всех более поздних алфавитных письменностей, для многих из них, если не для большинства, собственные методы алфавитной организации были разработаны намного позже ее появления в Европе и часто подражали европейскому образцу. Кроме того, эта книга сфокусирована на Европе и англо-американском мире по той причине, что мои знания неевропейских языков весьма ограничены, а также потому, что дальнейшее расширение области исследования потребовало бы значительно увеличить объем книги.

25

Peter T. Daniels, 'Grammatology', in Daniels and Bright, The World's Writing Systems. p. 1–2. Имеется в виду шумерская/египетская, китайская и мезоамериканская письменности. Некоторые сомнения касаются глифов Рапануи (острова Пасхи). Глифы ронго-ронго еще предстоит расшифровать, и нет уверенности, что они представляют собой полноценный вариант письменности. В таком случае они были бы единственной независимой полинезийской системой письма и их следовало бы добавить четвертым пунктом в приведенный выше список.

26

William G. Bolts, 'Early Chinese Writing', в Daniels and Bright, The World's Writing Systems, р. 191–4.

27

Floyd G. Lounsbury, 'The Ancient Writing of Middle America', in Senner, The Origins of Writing, p. 203 и далее.

28

Henri-Jean Martin, The History and Power of Writing, trs. Lydia G. Cochrane (Chicago, University of Chicago Press, 1988), p. 37.

29

Идея Уолтера Онга: Walter Ong, The Presence of the Word: Some Prolegomena for Cultural and Religious History (New Haven, Yale University Press, 1967), p. 42–3.

30

Подробный перечень всех находок из Вади эль-Холь приведен в статье: John Coleman Darnell, F. W. Dobbs-Allsopp, Marilyn J. Lundberg, P. Kyle McCarter and Bruce Zuckerman, 'Two Early Alphabetic Inscriptions from the Wadi el-Hôl: New Evidence for the Origin of the Alphabet from the Western Desert of Egypt', Annual of the American Schools of Oriental Research, vol. 59, 2005, p. 63–124; см. также: André Lemaire, 'The Origin of the Western Semitic Alphabet and Scripts', in Christin, A History of Writing, p. 203–15.

31

Такими пророками были Исаия, Иеремия и Иезекииль; Осия, Иоиль, Амос, Овадия, Иона, Михей, Наум, Аввакум, Софония, Аггей, Захария и Малахия. Первые три, вероятно, жили в VIII в. до н. э., хотя текст соответствующих книг Ветхого Завета, возможно, был написан в VI в. до н. э.; остальные книги, вероятно, были написаны в VI–IV вв. до н. э.

32

Идея о том, что алфавит развивается в эгалитарном или скептическом обществе, рассматривается в: Frank Moore Cross, 'The Invention and Development of the Alphabet', in Senner, The Origins of Writing, p. 77, 86.

33

James A. Bellamy, 'The Arabic Alphabet', in Senner, The Origins of Writing, p. 94–6.

34

Впрочем, некоторые названия букв сохраняют семантику или ее следы даже спустя тысячелетия. В греческом языке омикрон, o mikron, – это «малое о», что объясняет различие между этой буквой и омегой, ō mega – «большим о»; название эпсилона, e psilon («голое е»), поясняет, что эта буква отличается от êta, которая, благодаря «облеченному» ударению – циркумфлексу (^), не обнажена, но одета. На французском языке название буквы Y произносится как [и-грек], то есть «греческое i», а на английском языке буква W называется «дабл-ю» – напоминание о том, что эта буква появилась из соединения двух U.

35

Diringer and Regensburger, The Alphabet, vol. 1, p. 145.

36

McArthur, Worlds of Reference, p. 25.

37

Конечно, глина относительно долговечна. У нас есть скудные, но весьма любопытные находки других письменных материалов и, соответственно, свидетельства о существовании других систем организации. В Турции был обнаружен набор соединенных петлями восковых дощечек, датируемых концом XX в. до н. э., свидетельствующий о том, что в I тысячелетии до нашей эры для записей использовался и менее прочный материал. Другая находка из Нимруда представляет собой целую табличку для письма из слоновой кости, а также фрагменты табличек из слоновой кости и из дерева. (О более поздних формах временных записей см. в главе 7)*

* Jerrold S. Cooper, 'Sumerian and Akkadian', in Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 40.

38

Klaas R. Veenhof, 'Archives of Assyrian Traders', in Maria Brosius, ed., Ancient Archives and Archival Traditions: Concepts of Record-Keeping in the Ancient World (Oxford, Oxford University Press, 2003), p. 102–3.

39

Цит. по: O'Connor, 'Alphabet as Technology', in Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 291–2. О датировке см.: Нимруд: A. R. Millard, 'Alphabetical Inscriptions on Ivories from Nimrud', Iraq, vol. 24, no. 1, 1962, p. 41, 50. О корабле, позднее потерпевшем крушение у берегов Сицилии, см.: Aïcha ben Abed ben Khader and David Soren, Carthage: A Mosaic of Ancient Tunisia (New York, W. W. Norton, 1987), p. 33; о каменных блоках в Петре см.: Philip C. Hammond, David J. Johnson, Richard N. Jones, 'A Religio-Legal Nabataean Inscription from the Atargatis/Al-'Uzza Temple at Petra', Bulletin of the American Schools of Oriental Research, no. 263, 1986, p. 77.

40

Martin, The History and Power of Writing, p. 47.

41

Lloyd W. Daly, Contributions to a History of Alphabetization in Antiquity and the Middle Ages (Brussels, Latomus, 1967), p. 11–15.

42

Как отметила Энн Блэр: Ann Blair, Too Much to Know: Managing Scholarly Information Before the Modern Age (New Haven, Yale University Press, 2010), p. 18.

43

Aristotle's Constitutions: Daly, Contributions, p. 16–17; Politics: John J. Keaney, 'The Alleged Alphabetization of Aristotle's Politeia', Classical Philology, vol. 64, nо. 4, p. 213–18; автор, впрочем, не связывает расположение «Политий» с более широким распространением алфавитного порядка в птолемеевском Египте.

44

Myrto Hatzimichali, 'Encyclopaedism in the Alexandrian Library', in Jason König and Greg Woolf, eds., Encyclopaedism from Antiquity to the Renaissance (Cambridge, Cambridge University Press, 2013), p. 76.

45

Слово «таблицы» вплоть до XVIII в., а иногда и позже использовалось для обозначения множества типов краткого изложения или обзора сведений, организованных различными способами. Сегодня для многих из них имеются специальные термины и названия, например «оглавление», таблица умножения (таблица Пифагора), Периодическая таблица (таблица Менделеева); а родовое понятие «таблица» используется для сводок статистического материала, расположенного в столбцах (сюда относятся, например, таблицы результатов спортивных состязаний). Тем не менее в более ранние периоды, описанные в этой книге, под таблицами могло подразумеваться что угодно из перечисленного выше, а также указатели, конкордансы, каталоги или описи, диаграммы или комбинации из нескольких подобных элементов.

46

Daly, Contributions, p. 22–5, и Rudolf Blum, Kallimachos: The Alexandrian Library and the Origins of Bibliography, trs. Hans H. Wellisch (Madison, University of Wisconsin Press, 1991), s. 226–7, благоразумно приписывают применение алфавитного порядка Зенодоту. Другие без колебаний утверждают, что Каллимах был автором Pinakes и что в них было использовано алфавитное расположение, как, например: Margaret Zeegers and Deirdre Barron, Gatekeepers of Knowledge: A Consideration of the Library, the Book and the Scholar in the Western World (Oxford, Chandos, 2010), p. 12–13; Fred Lerner, The Story of Libraries: From the Invention of Writing to the Computer Age (New York, Continuum, 2009), p. 16–17.

47

Hatzimichali, 'Encyclopaedism', in König and Woolf, Encyclopaedism from Antiquity, p. 76–7.

48

Эти документы, около полумиллиона папирусов, датируемых периодом с III в. до н. э. по VII в. н. э., сохранились случайно и были обнаружены в конце XIX в. примерно в 150 км к юго-западу от современного Каира. Бóльшую часть из них составляют государственные документы – налоговые реестры или судебные протоколы, а также деловые записи – счета, описи и объявления о продаже; однако встречаются и образцы частной переписки и литературных произведений. Тексты написаны на египетском, древнееврейском, арамейском, греческом, латинском и арабском языках.

49

Daly, Contributions, p. 23, 40.

50

Там же, p. 45–50, 75.

51

Werner Hüllen, English Dictionaries, 800–1700: The Topical Tradition (Oxford, Clarendon Press, 2006), p. 30–31.

52

Daly, Contributions, p. 20–21; Blum, Kallimachos, p. 185.

53

Daly, Contributions, p. 61.

54

«Оттого-то и уходит каждый день он ужинать. Вишь, идет он к Архидему, к Херострату, к Херее, Клинии, Кратину, Хрему, к Демофену, к Динии!» (Плавт, «Ослы», ст. 864–866; пер. А. В. Артюшкова).

55

Там же, p. 10–51.

56

Там же, p. 56, 52.

57

Там же, p. 34–5.

58

John Wilkins, 'Galen and Athenaeus in the Hellenistic Library', in Jason König and Tim Whitmarsh, eds., Ordering Knowledge in the Roman Empire (Cambridge, Cambridge University Press, 2007), p. 83.

59

Daly, Contributions, p. 58, сообщает историю этих рукописей. Другие историки лексикографии менее осторожны. Robert Collison, A History of Foreign Language Dictionaries (London, André Deutsch, 1982), p. 31, например, просто говорит о том, что «сочинение» Марка Веррия Флакка «было организовано в алфавитном порядке», не упоминая о том, что нам неизвестно когда и кем.

60

Daly, Contributions, p. 30.

61

Wayne A. Wiegand and Donald G. Davis, Jr, Encyclopedia of Library History (New York, Garland, 1994), p. 133–4. О категориях см.: Foster Stockwell, A History of Information Storage and Retrieval (Jefferson, NC, McFarland, 2001), p. 23.

62

Heming Yong and Jing Peng, Chinese Lexicography: A History from 1046 bc to ad 1911 (Oxford, Oxford University Press, 2008), p. 28, 35, 52, 69.

63

Francis J. Witty, 'The Beginnings of Indexing and Abstracting: Some Notes towards a History of Indexing and Abstracting in Antiquity and the Middle Ages', The Indexer, vol. 8, no. 4, 1973, p. 194, упоминает об алфавитном расположении «Изречений», но не связывает его с задачами запоминания. Витти также не принимает во внимание то, что сохранились только поздние рукописи этого произведения, которые могут не отражать его первоначальную композицию.

64

Daly, Contributions, p. 37–8. В другом месте Афиней перечислил 101 вид сосудов для питья в почти абсолютном алфавитном порядке, но эта более сложная система сортировки, вероятно, была привнесена поздними переписчиками.

65

«Ономастикон» был довольно гибким термином, однако почти всегда он обозначал список слов, чаще всего состоящий из личных имен и топонимов. Сегодня, вероятно, наиболее известен «Ономастикон» Евсевия (о нем см. ниже).

66

König and Whitmarsh, Ordering Knowledge, s. 32–3, где также не учитывается вопрос о хронологии рукописей.

67

Peter Barr Reid Forbes, Robert Browning and Nigel Wilson, 'Iulius Pollux, of Naucratis', Oxford Classical Dictionary, доступ онлайн, 3 August 2018.

68

Технология чтения, конечно, менялась и в других регионах. Первым писчим материалом, получившим распространение в Китае, были бамбуковые таблички; примерно с 200 г. до н. э. их начали заменять листами, сделанными из отходов шелка, бамбуковых волокон или льна, на которых можно было делать оттиски с надписей на камне. Согласно легенде, в 105 г. н. э. Цай Лунь, придворный чиновник династии Хань, изобрел бумагу – новый писчий материал, на котором можно было писать чернилами; она изготовлялась из волокон шелковицы, рыболовных сетей, отходов конопли и тряпья. В действительности бумага, скорее всего, уже была известна за несколько столетий до этой даты; вероятно, она использовалась со II в. до н. э., но не для письма. К III в. знание о бумаге достигло Кореи, а к IV в. попало оттуда в Японию*.

* Yang Juzhong, 'The Origin of Ancient Chinese Papermaking', in Rosella Graziaplena, with Mark Livesey, eds., Paper as a Medium of Cultural Heritage: Archaeology and Conservation, 25th Congress, Rome – Verona, 30 August to 6 September 2002 (Rome, Istituto centrale per la patologia del libro, 2004), p. 328–36; наряду с многими другими авторами приписывает изобретение Цай Луню и датирует его 105 г. Jonathan M. Bloom, Paper Before Print: The History and Impact of Paper in the Islamic World (New Haven, Yale University Press, 2001), p. 32–3, подробно рассказывает о более давней истории изобретения.

69

König and Whitmarsh, Ordering Knowledge, s. 34.

70

Цит. по: Timothy D. Barnes, Constantine and Eusebius (Cambridge, MA, Harvard University Press, 1981), p. 107.

71

Jerome Liber Interpretationis, in Daly, Contributions, p. 65. Автор, однако, не учитывает, что перекомпоновка текста произошла в XIII в., см. об этом: Rouse and Rouse, 'History of Alphabetization', p. 205. Предположение о мнемонической функции расположения имен появляется в: Carruthers, The Book of Memory, p. 115–16.

72

Jerusalem, Cirta and Tabennisis: John Willis Clark, The Care of Books: An Essay on the Development of Libraries and their Fittings, from the Earliest Times to the End of the Eighteenth Century (Cambridge, Cambridge University Press, 1909), p. 52–4; Vivarium: Ladislaus Buzás, German Library History, 800–1945, trs. William D. Boyd, Irmgard H. Wolfe (Jefferson, NC, McFarland, 1986), p. 3.

73

Clark, The Care of Books, p. 54–5.

74

Там же, p. 96.

75

Термин «отцы церкви» относится к авторитетным богословам, которые жили и писали вплоть до VII–VIII вв. В западный канон входили четверо Великих отцов церкви: Амвросий, Иероним, Аврелий Августин и Григорий Великий, а также ряд апостольских мужей, латинских и греческих отцов церкви, включая Климента Римского, Климента Александрийского, Григория Богослова (Назианзина), Исидора Севильского, Иоанна Златоуста, Иоанна Дамаскина, мученика Иустина Философа, Оригена Адаманта и Тертуллиана.

76

Buzás, German Library History, p. 15, высказал предположение о содержании библиотеки.

77

Англ. пер.: Andrew F. West, Alcuin and the Rise of Christian Schools (New York, Charles Scribners' Sons, 1903), p. 34–5.

78

Кстати сказать, у Исидора, архиепископа Севильи, были два брата и сестра, и все они почитались как святые: святой Леандр Севильский (был архиепископом этого города до Исидора), святой Фульгенций Картахенский и святая Флорентина. Однако это святое родство было превзойдено в IV в. святым Григорием Нисским, у которого были канонизированы бабушка Макрина Старшая, сестра Макрина Младшая и три брата – Василий Великий, Навкратий и Петр Севастийский*.

* Я признательна Тому Холланду за сообщение о святых родственниках Григория Нисского.

79

Clark, The Care of Books, p. 47. Эти примеры и идеи взяты из: W. Crosby, The Measure of Reality: Quantification and Western Society, 1250–1600 (Cambridge, Cambridge University Press, 1997), p. 32–4, 45–6.

80

Barney, Lewis, et al., The Etymologies of Isidore of Seville, p. 24.

81

«Этимологии» оставались влиятельной книгой на протяжении тысячелетия: всего за полвека с начала книгопечатания вышло более полудюжины изданий «Этимологий» – и это спустя 900 лет после создания их первой рукописи.

82

Библиотека Зальцбургского университета

83

Первичная сортировка по первой букве алфавита очевидна любому читателю и многократно упоминалась. О втором этапе сортировки см.: Jean Berger, 'Indexation, Memory, Power and Representations at the Beginning of the Twelfth Century: The Rediscovery of Pages from the Tables to the «Liber de Honoribus», the first cartulary of the collegiate Church of St. Julian of Auvergne (Brioude), The Indexer, vol. 25, no. 2, 2006, p. 95–6. О третьем этапе см.: Andy Merrills, 'Isidore's Etymologies: On Words and Things', in König and Woolf, Encyclopaedism from Antiquity to the Renaissance, p. 319–20.

84

Едва ли мы имеем право относиться к предполагаемому суеверию прошлого со снисхождением. Западные врачи в наши дни обычно прописывают лекарства на три или семь дней (числа Троицы и субботы), несмотря на то что, по данным клинических испытаний, прием препаратов в течение двух и восьми дней соответственно дает ничуть не худший результат*.

* Rachida el Moussaoui, et al., 'Effectiveness of Discontinuing Antibiotic Treatment after 3 days v. 8 days in mild to moderate-severe community acquired pneumonia', British Medical Journal, 2006, 332:1355. (Лишь одна из многочисленных работ на эту тему.)

85

Примеры и идеи заимствованы из книги Альфреда Кросби: Alfred W. Crosby, The Measure of Reality: Quantification and Western Society, 1250–1600 (Cambridge, Cambridge University Press, 1997), p. 32–4, 45–6.

86

Августин и Варфоломей цитируются по: Faith Wallis, 'Structure and Philosophy in Mediaeval Encyclopaedias', MA degree thesis (Montreal, McGill University, 1974), p. 85, 178.

87

J.-P. Diény, 'Les encyclopédies chinoises', в Annie Becq, ed., L'encyclopédisme: Actes du Colloque de Caen, 12–16 janvier 1987 (Paris, Éditions aux Amateurs de Livres, Klincksieck, 1991), p. 195 и далее.

88

Именно это сочинение цитируется в: Jack Lynch, You Could Look it Up: The Reference Shelf from Ancient Babylon to Wikipedia (New York, Bloomsbury, 2016), p. 84; но многие медицинские тексты того времени используют тот же принцип организации.

89

Frank Trombley, 'The Taktika of Nikephoros Ouranos and Military Encyclopaedism', in Peter Binkley, ed., Pre-Modern Encyclopaedic Texts: Proceedings of the Second COMERS Congress, Groningen, 1–4 July 1996 (Leiden, Brill, 1997), p. 263.

90

Я пишу об авторе в мужском роде, потому что рукопись почти наверняка была написана в монастыре. В других случаях я делаю такой же выбор просто в силу математической вероятности. Существовали образованные женщины и женщины-переписчицы, и некоторые женские монастыри были известны своей ученостью, как показывает пример в конце этого параграфа. Однако почти до конца XIX в. подавляющее большинство рукописей и книг было написано мужчинами и для мужчин. То же самое касалось образования мальчиков: некоторые девочки получали образование, но это случалось гораздо реже, и оно было гораздо менее систематическим, а книги, которые были написаны об образовании или для обучения детей, практически всегда предполагали, что эти дети – мальчики. Мой выбор местоимения всякий раз является констатацией факта, а не его одобрением.

91

Gabriele Stein, The English Dictionary before Cawdrey (Tübingen, Max Niemeyer Verlag, 1985), p. 8–10.

92

Rosamond McKitterick, 'Glossaries and Other Innovations in Carolingian Book Production', in Erik Kwakkel, Rosamond McKitterick and Rodney Thomson, eds., Turning Over a New Leaf: Change and Development in the Medieval Manuscript, Studies in Renaissance Book Culture (Leiden, Leiden University Press, 2012), p. 46–7.

93

Например, Розамонд Маккиттерик (McKitterick, 'Glossaries and Other Innovations', там же, p. 53–4) предполагает, что так называемый фрагмент Эрфурт I, датируемый второй четвертью IX в., вполне мог быть списком «Эпинальского глоссария» (по назв. города Эпиналь во Франции); однако только рукописи Эрфурт II и Эрфурт III (но не Эрфурт I) имеют алфавитное расположение по первым двум буквам.

94

Только Розамонд Маккиттерик (McKitterick, 'Glossaries and Other Innovations', там же, p. 44–7) скрупулезно отмечает это различие. Другие авторы (такие как Berger, 'Indexation, Memory', p. 96, и Paul Saenger, Space Between Words: The Origins of Silent Reading (Stanford, Stanford University Press, 1997), p. 91–2), подразумевают идентичность рукописей.

95

Bella Hass Weinberg, 'Index Structures in Early Hebrew Biblical Word Lists: Preludes to the First Latin Concordances', The Indexer, vol. 22, no. 4, 2001, p. 180–81.

96

Shimeon Brisman, A History and Guide to Judaic Dictionaries and Concordances (Hoboken, Ktav, 2000), p. 2–3, 7–8.

97

McArthur, Worlds of Reference, p. 75.

98

Stein, The English Dictionary before Cawdrey, p. 45.

99

Следует помнить, что в Западной Европе, где для образованных людей латынь имела преимущество перед народными языками, а национальному государству еще только предстояло взять верх над мелкими королевствами и княжествами, стандартизация отсутствовала не только в правописании. Спустя десятилетие после того, как словарь Папия начали переписывать, в Англию вторглись нормандцы, и в XII–XIII вв. на Британских островах уже сосуществовали английский, французский и латинский языки, а выбор языка зависел от области применения (устная или письменная речь) и адресата. Даже сохранившиеся документы не могут дать точной информации о том, какой язык использовался во время сделки или иных событий, описанных в них. Один ученый отметил, что король мог делать на французском языке заявление, которое зачитывали народу на английском, а затем записывали на латыни. В 1029 г. Джон де Баллиоль, король шотландцев, дал клятву верности Эдуарду I «своими собственными устами на французском языке», и его клятва была зафиксирована «письменно», то есть на письменном языке – на латыни*.

* M.T. Clanchy, From Memory to Written Record: England 1066–1307 (London, Edward Arnold, 1979), p. 160–61.

100

Предисловие к труду Папия приводится по: Daly, Contributions, p. 71–2. Обсуждение расположения текста на странице см.: Mary A. Rouse, Richard H. Rouse, Authentic Witnesses: Approaches to Medieval Texts and Manuscripts (Notre Dame, IN, University of Notre Dame Press, 1991), p. 193–4.

101

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 194.

102

Цицерон использовал термин «общее место» в его первоначальном значении – «выдержка или мысль, составляющая основу доказательства или спора». Впоследствии термин стал означать вообще некую идею, имеющую значение, или удачно выраженную, или достойную того, чтобы ее записали. Повсеместное использование «общих мест», собираемых в книги цитат, обусловило то, что в эпоху Возрождения это понятие приобрело уже противоположное значение – «нечто непримечательное, банальное, настолько обыкновенное, что не заслуживает находиться в тексте».

103

Все примеры в этом абзаце и цитата из Аристотеля в предыдущем абзаце приводятся по: Bill Katz, Cuneiform to Computer: A History of Reference Sources, History of the Book Series, no. 4 (Lanham, MD, Scarecrow, 1998), p. 54 и далее.

104

Нам больше знаком синоним слова «флорилегий» (florilegium, ед. число от florilegia) – антология, его значение также первоначально было связано с образом букета (от греч. «собирание цветов», «цветослов»).

105

Существует множество исследований, посвященных этому флорилегию, поскольку одна из трех сохранившихся рукописей – Parisinus Graecus 923 – представляет собой единственный сохранившийся иллюстрированный византийский флорилегий, она невероятно красива и вместе с тем совершенно необычна своей формой. Впрочем, лишь небольшая часть этих работ посвящена тексту и его структуре. Одна из немногих статей, хотя бы бегло касающихся этой темы: Maria Evangelatou, 'Word and Image in the «Sacra Parallela» (Codex Parisinus Graecus 923)', Dumbarton Oaks Paper, 62, 2008, p. 116.

106

Buzás, German Library History, p. 9

107

Там же, p. 11–12.

108

Там же, passim.

109

Там же, p. 23.

110

Daly, Contributions, p. 64.

111

Ian Wood, 'Administration, Law and Culture in Merovingian Gaul', in Rosamond McKitterick, ed., The Uses of Literacy in Early Mediaeval Europe (Cambridge, Cambridge University Press, 1990), p. 65, приводит два ранних примера VI в. из Оверни и Анже.

112

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 194–5.

113

Thomas F. X. Noble, 'Literacy and the Papal Government in Late Antiquity and the Early Middle Ages', in McKitterick, Uses of Literacy, p. 86–7, 90–91.

114

Daly, Contributions, p. 80, датирует книгу и, вероятно, позднее составленный указатель к ней. Ссылка на кардинала Деусдедита является моим собственным предположением.

115

Эти перемены описаны в: Crosby, Measure of Reality, p. 50 и далее.

116

Там же, p. 70, 72.

117

Там же, p. 123.

118

Clanchy, From Memory, p. 19–20, 56, 31.

119

О качественных и количественных изменениях см. там же, p. 41–2; выражение «невидимые исполнители» принадлежит Стивену Шейпину: in: Steven Shapin, 'The Invisible Technician', American Scientist, vol. 77, 1989, p. 554–63.

120

Число сохранившихся писем не обязательно соответствует количеству фактически написанных, но резкое увеличение этого показателя в разных странах свидетельствует о том, что оно достаточно точно (пусть и не полностью) отражает историческую действительность.

121

Clanchy, From Memory, p. 44.

122

В 1250 г. население Англии и Уэльса предположительно составляло 4,23 млн человек; к 1290 г. оно возросло до 4,75 млн, в 1351 г. снизилось до 2,6 млн, а спустя столетие упало до 1,9 млн. Оно не достигло уровня 1250 г. даже в 1600 г., составив около 4,11 млн человек*.

* Stephen Broadberry, Bruce M. S. Campbell, Bas van Leeuwen, 'English Medieval Population: Reconciling Time Series and Cross Sectional Evidence', 27 July 2010, особенно Tables 3 and 4, p. 17–18. Доступ онлайн, 22 February 2018.

123

Ivan Illich and Barry Sanders, ABC: The Alphabetization of the Popular Mind (San Francisco, North Point, 1988), p. 36.

124

Cornelia Vismann, Files: Law and Media Technology, trs. Джеффри Уинтроп-Янг (Stanford, Stanford University Press, 2008), p. 76–7.

125

Kuang Neng-fu, 'Chinese Library Science in the Twelfth Century', Libraries and Culture, vol. 26, no. 2, 1991, p. 357–67.

126

Richard Britnell, 'Records and Record-keeping in Yuan China', in: Richard Britnell, ed., Pragmatic Literacy, East and West, 1200–1330 (Woodbridge, Boydell, 1997), p. 222–3.

127

Bloom, Paper Before Print, p. 12.

128

Megan K. Williams, «This continuous writing»: The Paper Chancellery of Bernhard Cles', in Paul M. Dover, ed., Secretaries and Statecraft in the Early Modern World (Edinburgh, Edinburgh University Press, 2016), p. 64. О распространении бумаги в Европе см. также: Graziaplena and Livesey, Paper as a Medium of Cultural Heritage, где имеется несколько очерков, затрагивающих различные аспекты этой темы.

129

Erik Kwakkel, 'A New Type of Book for a New Type of Reader: The Emergence of Paper in Vernacular Book Production', Library, vol. 4, no. 3, 2003, p. 220–21.

130

Цит. по: Lucy Freeman Sandler, Omne bonum: A Fourteenth-century Encyclopedia of Universal Knowledge (London, Harvey Miller, 1996), p. 52. Зрелые годы владельца этой книги пришлись на 1330–1340-е гг.

131

Vismann, Files, p. 79–80.

132

Используя современные инструменты поиска информации, мы можем предположить, что речь шла о Роберте де Бомоне (Робер де Бретёй), третьем графе Лестере (ок. 1130–90). Однако даже они не позволяют обнаружить сведения о том, что граф был пленен дважды, первый раз в 1173 г. и вновь – в 1183 г. Логично предположить, что в надписи речь идет о первом пленении, потому что в противном случае секретарь написал бы, что в тот год произошло второе освобождение графа из плена, но эта логика не работает, если допустить, что писавший мог не знать об обоих событиях*.

* Подробности о жизни Робера де Бретёй (Роберта де Бомона) см. в: David Crouch, 'Robert de Breteuil, third Earl of Leicester', in the Oxford Dictionary of National Biography, обращение онлайн 2 сентября 2018 г.

133

Clanchy, From Memory, p. 239.

134

Clanchy, From Memory, p. 240.

135

Berger, 'Indexation, Memory, Power and Representations', p. 96–7.

136

Clanchy, From Memory, p. 123–4.

137

Nigel Ramsay, 'Archive Books', в Nigel J. Morgan and Rodney M. Thomson, eds., The Cambridge History of the Book in Britain, vol. 2: 1100–1400 (Cambridge, Cambridge University Press, 2008), p. 422.

138

Paul D. A. Harvey, 'English Estate Records, 1250–1330', in Britnell, Pragmatic Literacy, p. 129.

139

Olivier Guyotjeannin, 'French Manuscript Sources, 1200–1330', in: Britnell, Pragmatic Literacy, p. 55.

140

Lucy Freeman Sandler, 'Omne bonum: Compilatio and Ordinatio in an English Illustrated Encyclopedia of the Fourteenth Century', в Linda L. Brownrigg, ed., Medieval Book Production: Assessing the Evidence, Proceedings of the Second Conference of the Seminar in the History of the Book to 1500, Oxford, July 1988 (Los Altos Hills, Anderson-Lovelace/Red Gull, 1990), p. 198.

141

Ralph de Diceto, Abbreviationes chronicorum (before 1174), British Library, Cotton Claudius E.iii. Илл. р. 61 f.3v; символы, использованные в рукописи, были исследованы Лорой Кливер: Laura Cleaver, www.bl.uk/medieval-english-french-manuscripts/articles/history-in-england-and-france.

142

Clanchy, From Memory, p. 142–3.

143

Книга владений Хотота хранится в Британской библиотеке, шифр BL Add MS 54228. Маргиналии можно увидеть на иллюстрации в: Clanchy, From Memory, илл. xv. Разумеется, их не следует полностью отождествлять со сносками, развитие которых в современный период было описано Энтони Графтоном: Anthony Grafton, The Footnote: A Curious History (Cambridge, MA, Harvard University Press, 1997).

144

Цит. по: Clanchy, From Memory, p. 61–2.

145

British Library

146

В этот период были основаны некоторые из самых известных европейских университетов: Падуанский в 1222 г., Коимбрский в 1290 г., Вальядолидский в 1293 г., Перуджский в 1308 г., Пизанский в 1343 г. Пражский, или Карлов, университет был основан в 1348 г. и стал первым в Центральной Европе, за ним вскоре последовал Ягеллонский университет в Кракове в 1364 г., Венский в 1365 г., Гейдельбергский в 1386 г., Кёльнский в 1388 г. и Эрфуртский в 1392 г. Следует отметить, что разделение между религиозным и светским образованием не было отчетливым: университетские магистры набирались из духовенства и их задача состояла прежде всего в воспитании нового поколения священнослужителей; впрочем, некоторые университеты приобрели специализацию: Парижский – в теологии, Болонский – в юриспруденции.

147

Эти цифры приводятся в: Lerner, The Story of Libraries, p. 68–70.

148

Конечно, количество вопросов зависело от рукописи. В одном критическом издании, где сравнивались 11 рукописей этого трактата, созданных в XII–XIII вв., а также одна копия XVI в., отмечается, что в двух из них содержатся 158 вопросов, в одной – 154 и в одной – 152; в остальных еще меньше*.

* Это отмечено в издании: Blanche B. Boyer and Richard McKeon, eds., Peter Abailard: Sic et Non, A Critical Edition (Chicago, University of Chicago Press, 1976), fasc. I, p. 6. Две полные рукописи этого сочинения хранятся в Библиотеке муниципалитета Авранш и Колледже Corpus Christi в Кембридже.

149

Книги под названием «Сумма» (Summa) не были редкостью, но слово summa в переводе может означать больше, чем «сумма» или «совокупность». Многие книги с таким названием были частично сборниками, содержащими множество цитат, но, как отмечает Оксфордский латинский словарь, это слово означает «то, к чему относится действие»: summa рассматривается как предмет исследования, а также важные свойства, присущие такому предмету, как в «Сумме теологии» (Summa theologica) Фомы Аквинского (см. ниже).

150

Clanchy, From Memory, p. 84–5.

151

Количество цитат – по приблизительным оценкам: Crosby, Measure of Reality, p. 57.

152

Ribhi Mustafa Elayyan, 'The History of the Arabic – Islamic Libraries, 7th to 14th Centuries', International Library Review, vol. 22, no. 2, 1990, p. 122.

153

Mounira Chapoutot-Remadi, 'L'Encyclopédie arabe au Xe siècle', Becq, L'Encyclopédisme, p. 37–9.

154

Большинство ученых обходит вопрос об организации арабских библиотек. Одна из немногочисленных известных мне работ по этой теме (Elayyan, 'Arabic – Islamic Libraries', p. 130) кратко сообщает, что «книги в исламских библиотеках располагались [сперва] по темам», а затем – в порядке их приобретения, как будто бы все исламские библиотеки во всех арабских землях расставляли книги одинаковым образом на протяжении всех семи веков, которые охватывает статья. Это возможно, хотя и маловероятно, но источники этих сведений не приводятся.

155

Chapoutot-Remadi, 'L'Encyclopédie arabe', in Becq, L'encyclopédisme, p. 42–5.

156

Sergei Shuiskii, 'Encyclopedias and Dictionaries, Arabic and Persian', in Steven Harvey, ed., The Medieval Hebrew Encyclopedias of Science and Philosophy (Dordrecht, Kluwer, 2000), p. 444–5.

157

Osman Bakar, Classification of Knowledge in Islam: A Study in Islamic Philosophies of Science (Cambridge, Islamic Texts Society, 1998), p. 10, 21–5.

158

Wadād al-Qādī, 'Biographical Dictionaries: Inner Structure and Cultural Significance', in George N. Atiyeh, ed., The Book in the Islamic World: The Written Word and Communication in the Middle East (Albany, State University of New York Press, 1995), p. 97–9.

159

Maaike van Berkel, 'Opening Up a World of Knowledge: MamlukEncyclopedias and their Readers', in König and Woolf, Encyclopaedism fromAntiquity to the Renaissance, p. 371.

160

George Makdisi, The Rise of Humanism in Classical Islam and the Christian West: With Special Reference to Scholasticism (Edinburgh, Edinburgh University Press, 1990), p. 214.

161

Maaike van Berkel, 'Opening Up a World of Knowledge', in König and Woolf, Encyclopaedism from Antiquity to the Renaissance, p. 367ff.

162

Глаголы и существительные в семитских языках чаще всего могут быть сокращены до трехбуквенных корней, состоящих полностью из согласных. Связанные по смыслу слова создаются путем добавления гласных или согласных к корню. Например, в современном иврите s-f-r – трехбуквенный корень слова sefer – книга; а также sofer – переписчик; safra – ученый; sifrut – литература; sifriyah – библиотека; safran – библиотекарь; yispor – считать или подсчитывать; sifrah – цифра; и l'saper – говорить или рассказывать (как в английском, где tell может означать и говорение, и счет). Такая структура корня позволяет ориентироваться в семитском словаре, организованном подобным способом, гораздо легче, чем это было бы в случае с романским или германским языком.

163

Shuiskii, 'Encyclopedias and Dictionaries', in Harvey, Medieval Hebrew Encyclopedias, p. 442–6.

164

Brisman, Judaic Dictionaries, p. 15–17.

165

Eva Albrecht, 'The Organization of Vincent of Beauvais' Speculum Maius and of Some Other Latin Encyclopedias', in Harvey, Medieval Hebrew Encyclopedias, p. 58ff.

166

Blair, Too Much to Know, p. 12–13, отмечает, что новое открытие античных произведений привело к попыткам сохранить литературное наследие и, как следствие, к составлению новых энциклопедических компиляций.

167

Футарк появился в I в. н. э. на территории современной Дании и Шлезвиг-Гольштейна, а затем распространился на остальную часть Скандинавии, Исландию, Гренландию и Британские острова. Он назван по первым шести рунам в германской последовательности; британский вариант названия – futhorc – свидетельствует о разнице в произношении, но не в порядке символов. Сохранившиеся памятники футарка встречаются в основном в мемориальных и других коротких надписях. Огам был древней системой письма, использовавшейся в Ирландии и в тех частях Британских островов, где существовали ирландские поселения. Руны обычно находят на погребальных памятниках, датируемых начиная с V в., и в текстах, датируемых начиная с VII в. Мы мало что знаем о них, но принятая точка зрения состоит в том, что изначально руны основывались на латинском алфавите, но использовали насечные символы, собранные в группы по пять символов. Чтение их чрезвычайно затруднено тем, что различие, например, сочетания четырех меток и одной метки (передающих C и H) от пяти меток (Q) в значительной степени зависит от контекста, который в простых надписях минимален*.

* Общие сведения о футарке и огамическом письме имеются в: Ruth P. M. Lehmann, 'Ogham: The Ancient Script of the Celts'; Senner, Origins of Writing, p. 159–70; Damian McManus, 'Ogham'; Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 340–45; Pierre-Yves Lambert, 'Ogamic Script', in Christin, A History of Writing, p. 276–7.

168

Информация, приведенная в этом и предыдущем абзаце, заимствована из: Paul Saenger, 'The Twelfth-century Reception of Oriental Languages and the Graphic Mise en Page of Latin Vulgate Bibles Copied in English'; Eyal Poleg and Laura Light, eds., Form and Function in the Late Medieval Bible (Leiden, Brill, 2013), p. 32–7.

169

Библиотека Университета Торонто

170

Tamás Visi, 'A Science of Lists? Medieval Jewish Philosophers as ListMakers', в Lucie Doležalová, ed., The Charm of a List: From the Sumerians to Computerised Data Processing (Newcastle, Cambridge Scholars Publishing, 2009), p. 18–20.

171

Martin, History and Power of Writing, p. 150–51.

172

Wallis, 'Structure and Philosophy', p. 177.

173

Michael Twomey, 'Encyclopaedias', in Morgan and Thomson, Cambridge History of the Book in Britain, vol. 2, p. 246–8. «Свойства» Варфоломея начинаются с представления великой иерархии: от Бога к человеку, животным, предметам и, наконец, к чувствам – цвету, запаху и т. д. См.: M. C. Seymour, ed., On the Properties of Things: John Trevisa's Translation of Bartholomæus Anglicus, De Proprietatibus Rerum: A Critical Text (Oxford, Clarendon Press, 1975), vol. 1, p. 41.

174

Для сравнения: семь томов романа Пруста «В поисках утраченного времени» составляют вместе менее двух третей от объема этой энциклопедии; «Война и мир» Л. Н. Толстого составляет ее десятую часть. Первый вариант Британской энциклопедии, вышедший в XVIII в. (см. главу 8), состоял всего из трех томов; итоговая печатная версия 2010 г. занимает 32 тома, но, в отличие от произведения Винсента из Бове, над ней трудились сотня редакторов и 4000 авторов.

175

Konrad von Mure, Fabularius, Tom van de Loo, ed. (Turnhout, Brepols, 2006), Prologue. Я благодарна Симоне Моллеа за перевод пролога.

176

Albrecht, 'The Organization of Vincent of Beauvais' Speculum Maius', in Harvey, Medieval Hebrew Encyclopedias, p. 56–7; Monique Paulmier-Foucart, 'Ordre encyclopédique et organisation de la matière dans le Speculum maius de Vincent de Beauvais', in Becq, L'encyclopédisme, p. 223.

177

Рукопись Джеймса ле Палмера и позднее составленный указатель были подвергнуты криминалистической экспертизе: Lucy Freeman Sandler, 'Index-Making in the FourteenthCentury: Archbishop Arundel's Copy of the Gospel Commentary of William of Nottingham', in Satura: Studies in Medieval Literature in Honour of Robert R. Raymo, Nancy M. Reale and Ruth E. Sternglantz, eds. (Donington, Lincs, Shaun Tyas, 2001), p. 164–75. Я благодарна профессору Сэндлер за указание на эту работу, а также за изображения указателя в Bodleian Laud Misc. 165 и информацию о надписи под ним.

178

Erik Kwakkel, 'The Margin as Editorial Space: Upgrading Dioscorides alphabeticus in Eleventh-century Monte Cassino', in Mariken Teeuwen and Irene van Renswoude, eds., The Annotated Book in the Early Middle Ages: Practices of Reading and Writing (Turnhout, Brepols, 2017), p. 323.

179

Бодлианская библиотека Оксфордского университета

180

Долгое время утверждалось, что это было сделано архиепископом Кентерберийским Стефаном Лэнгтоном (1150–1228) в первые годы его пребывания в Париже, однако Зенгер (Saenger, 'Twelfth-century Reception of Oriental Languages', in Poleg and Light, Form and Function) убедительно доказывает, что это произошло в Сент-Олбансе; в частности, он отмечает, что самая ранняя рукопись Библии в континентальной Европе, использующая современную нумерацию глав, датируется до 1200 г.; парижские Библии с современным разделением на главы появляются примерно в 1200–1210 гг., и все они происходят из аббатства Св. Виктора, которое имело прочные связи с Сент-Олбансом. Подробное обсуждение см. там же, p. 31–64.

181

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 202–3.

182

Вальденсы следовали идеалу абсолютной бедности церковнослужителей, в то время как катары отвергали стандартное богословское понимание Троицы; и то и другое было несовместимо с существовавшими церковными догматами.

183

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 211–12.

184

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 223, цитируют эти примеры по рукописи, хранящейся теперь в Руане и датируемой до 1249 г.

185

Mary A. Rouse and Richard H. Rouse, 'La naissance des index', in Henri-Jean Martin, Roger Chartier and Jean-Pierre Vivet, eds., Histoire de l'édition française, vol. 1: Le Livre conquérant; Du moyen âge au xviiie siècle (Paris, Promodis, 1983), p. 78. Перевод цитаты на английский язык принадлежит автору книги и сделан по французскому переводу Мэри и Ричарда Роуз.

186

Rouse and Rouse Authentic Witnesses, p. 205–6.

187

Даты и числа приведены там же, p. 205–6.

188

Цит. по: Rouse and Rouse, 'History of Alphabetization', p. 205.

189

Цит. по: Paulmier-Foucart, 'Ordre encyclopédique', in Becq, L'encyclopédisme, p. 222–3. Пер. письма Винсента из Бове на английский язык выполнен автором книги.

190

Проблема указателей для конкретной рукописи проявляется, например, в списке «Комментария Уильяма Ноттингемского к Евангелию» XV в. Он содержит указатель, составленный для более ранней рукописи комментария (XIV в.), с ключевыми словами и тематическими рубриками, отсылающими к маргиналиям и номерам листов, которые полностью отсутствовали в новом списке*.

* Freeman Sandler, 'Index-Making in the Fourteenth-Century', in Reale and Sternglantz, Satura, p. 174.

191

Самым известным учеником Гроссетеста был Роджер Бэкон (1214–1295), францисканский монах, которого в Новое время провозгласили отцом эмпиризма и даже научного метода как такового.

192

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 232–3; Richard William Hunt, 'The Library of Robert Grosseteste', в D. A. Callus, ed., Robert Grosseteste, Scholar and Bishop: Essays in Commemoration… (Oxford, Clarendon Press, 1955), p. 121. Carruthers, Book of Memory, p. 118; Карузерс предполагает, что символы служили подсказками для памяти.

193

Это точка зрения, которую я нахожу убедительной, высказывается двумя авторами: Alberto Cevolini, 'Making notae for Scholarly Retrieval: A Franciscan Case Study', in Teeuwen and Renswoude, The Annotated Book, p. 349–50; Philipp W. Rosemann, in Notes to Expositio in Epistolam Sancti Pauli ad Galatas, in The Works of Robert Grosseteste of Lincoln, vol. 130 (Turnhout, Brepols, 1995), p. 19–21.

194

В печатных книгах колонтитулы представляют собой отдельную строку в верхней (или нижней) части каждой страницы – начиная с XX в., наиболее распространенным стандартом стало указание названия книги слева (на четных страницах), а названия главы – справа (на нечетных). В XVIII–XIX вв. правый колонтитул часто использовался для описания содержания конкретной страницы («Магеллан совершает кругосветное плавание») или, в художественной литературе, для передачи определенного сюжетного элемента («Джейн бежит из Торнфилд-Холла»).

195

Blair, Too Much to Know, p. 24.

196

Crosby, Measure of Reality, p. 64, об изобретении подкатегорий; цит. по: M. B. Parkes, 'The Influence of the Concepts of Ordinatio and Compilatio on the Development of the Book', in J.J.G. Alexander and M. T. Gibson, eds., Medieval Learning and Literature: Essays Presented to Richard William Hunt (Oxford, Clarendon Press, 1976), p. 119.

197

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 234. Сохранились конспекты, сделанные на лекциях по «Сентенциям» Ломбарда, прочитанных в Оксфорде около 1256 г.: в них была опробована новая система отсылок с разделением текста с помощью букв на полях и нумерацией каждой пятой строки. Благодаря этому нововведению указатель мог отсылать читателя не только к странице, но и к определенной строке. M. B. Parkes, 'The Provision of Books', in The History of the University of Oxford., vol. 2: Late Medieval Oxford, J. I. Catto and T.A.R. Evans, eds. (Oxford, Oxford University Press, 1992), p. 443–4.

198

Там же, p. 443–4.

199

James Bowen, A History of Western Education, vol. 2: Civilization of Europe, Sixth to Sixteenth Century (London, Methuen, 1975), p. 125.; Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 226–7.

200

Mary A. Rouse and Richard H. Rouse, Preachers, Florilegia and Sermons: Studies on the Manipulus florum of Thomas of Ireland (Toronto, Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 1979), p. 13.; Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 226–7.

201

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 236.

202

Sion Chapter Archive

203

Bella Hass Weinberg, 'Index Structures in Early Hebrew Biblical Word Lists', p. 185, кроме сведений о существовании рукописи Масоретской Библии в то время в Линкольншире, о чем сообщает Клэнчи (Clanchy, From Memory, p. 156), однако он не соотносит это обстоятельство с Гроссетестом и его указателями.

204

По крайней мере, так сообщает дошедшая до нас история; однако самые ранние сохранившиеся упоминания о его участии относятся к 1315 г. Невозможно с точностью установить, был ли Гуго де Сен-Шер занят в проекте и какова была его роль. По сути дела, разработка и составление конкорданса были командной работой, а не трудом отдельного переписчика.

205

Rouse and Rouse, Preachers, Florilegia, p. 13.

206

Blair, Too Much to Know, p. 38–40; Блэр рассматривает устройство конкордансов, используя материал сохранившихся листов.

207

Проповедником был Николай Бозон; цит. по: Rouse and Rouse, Preachers, Florilegia, p. 10.

208

Развитие конкордансов представлено таким образом в: Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 224–5, и в: Mary A. Rouse and Richard H. Rouse, 'Concordances et index', in Henri-Jean Martin and Jean Vezin, eds., Mise en page et mise en texte du livre manuscrit (Paris, Éditions du Cercle de la Librairie, Promodis, 1990), p. 219–21. Jean Châtillon, 'Désarticulation et restructuration des textes à l'époque scolastique (XIe– XIIIe siècles)', in Roger Laufer, ed., La Notion de paragraphe (Paris, Éditions du Centre National de la Recherche Scientifique, 1985), p. 32–3, обосновывает предположение о том, что деление текста на секции A – G было разработано Фомой Галльским, который преподавал в Париже до переезда в Италию в 1219 г.; Mary A. Rouse and Richard H. Rouse, 'The Verbal Concordance to the Scriptures', Archivum Fratrum Praedicatorum, vol. 44, 1974, pp. 9–10, возражают: самое раннее свидетельство использования секций A – G содержится во втором (первом сохранившемся) конкордансе. Clanchy, From Memory, p. 144–5, добавляет Джона Дарлингтона в команду создателей конкорданса; Rouse and Rouse, 'Concordances et index', p. 13–14, говорят об этом с меньшей уверенностью. Также они упоминают о 80 сохранившихся рукописях (там же, p. 17) и о 15 копиях в Сорбонне (p. 24). Они также рассматривают предположение, высказанное в: Sherman M. Kuhn, 'The Preface to a Fifteenth-century Concordance', Speculum, vol. 43, no. 2, 1968, p. 266, о том, что третья версия была создана Конрадом из Хальберштадта, однако заключают (p. 18–19), что доводы в пользу монастыря Св. Иакова имеют больший вес.

209

Faith Wallis, 'Communis et universalis: The Catholicon of Giovanni Balbi of Genoa, O.P.', thesis, LMS (Toronto, Pontifical Institute of Mediaeval Studies, 1981), p. 19. Я благодарна профессору Уоллис за возможность работать с этим текстом.

210

Rouse and Rouse, Preachers, Florilegia, p. 11–12, описывает Concordancia morales bibliorum.

211

Он был, несомненно, узником, но очень высокопоставленным: его свита состояла из восьми камергеров и четырех камердинеров, за которыми наблюдал один охранник.

212

Leonard Eugene Boyle, O.P., ' "Ecathena e carcere": The Imprisonment of Amaury de Montfort, 1276', in Alexander and Gibson, Medieval Learning and Literature, p. 379–86.

213

Иоанн Шалонский, цит. по: Christina von Nolcken, 'Some Alphabetical Compendia and How Preachers Used Them in Fourteenth-century England', Viator, vol. 12, 1981, p. 275.

214

Эти строки написаны во «Флорариуме» Иоанна из Мирфилда, как отмечено в: Rouse and Rouse, 'History of Alphabetization', p. 206. О компендиумах в общем см.: von Nolcken, 'Some Alphabetical Compendia', p. 271–4.

215

Эта рукопись ныне принадлежит Бодлеанской библиотеке, Auct.V.Q.IV 13. H. G. Pfander, 'Mediaeval Friars and Some Alphabetical Reference-books for Sermons', Medium Ævum, vol. 3, 1934, p. 19.

216

Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 229.

217

Это противопоставление упоминается в: Jacqueline Hamesse, 'The Scholastic Model of Reading', in Guglielmo Cavallo and Roger Chartier, eds., A History of Reading in the West, trs. Lydia G. Cochrane (Amherst, University of Massachusetts Press, 1999), p. 110.

218

Точные даты жизни грамматика Угуччо неизвестны. Ранее его отождествляли с Угуччо (ум. 1210) – правоведом и преподавателем канонического права в Болонском университете, составившим авторитетное изложение Грациана «Summa super decretum», но сегодня большинство ученых не разделяет этого мнения.

219

Угуччо Пизанский, Magnae derivationes, цит. по: Wallis, 'Communis et universalis', p. 15. Смешение двух Угуччо началось в XVIII в., и до сих пор во многих работах они рассматриваются как один человек. Wolfgang Müller, Huguccio: The Life, Works, and Thought of a Twelfth-Century Jurist (Washington, DC, Catholic University of America Press, 1994) различает их, насколько это представляется возможным.

220

M.B. Parkes, 'Ordinatio and Compilatio', in Alexander and Gibson, Medieval Learning and Literature, p. 135.

221

Гуго Сен-Викторский, Chronica, цит. по: Earle Havens, Commonplace Books: A History of Manuscripts and Printed Books from Antiquity to the Twentieth Century ([New Haven], Beinecke Rare Book and Manuscript Library, 2001), p. 19.

222

M.B. Parkes, 'Ordinatio and Compilatio', in Alexander and Gibson, Medieval Learning and Literature, p. 127.

223

Ann Moss, Printed Commonplace-books and the Structuring of Renaissance Thought (Oxford, Clarendon Press, 1996), p. 39–40.

224

Там же, p. 27–8.

225

Gloria eterna – это «вечная слава», религиозное понятие; напротив, Gloria bona или mala могут указывать не только на добродетели и пороки, но и на светские ценности земного признания и почета, которые могут обратиться гордостью и высокомерием.

226

Это нарушение алфавитного порядка отмечено в: Rouse and Rouse, Preachers, Florilegia, p. 118.

227

О прочных связях Фомы Ирландского с университетом можно судить по сохранившимся рукописям «Букета цветов»: из 180 списков, известных сегодня, более 160 были изготовлены университетскими переписчиками*.

* Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, p. 252.

228

Rouse and Rouse, Preachers, Florilegia, p. 94–5, 117–24.

229

Об этом изменении со знанием дела пишут: Jean-Claude Boulanger, Les Inventeurs de dictionnaires. De l'eduba des scribes mésopotamiens au scriptorium des moines médiévaux (Ottawa, Presses de l'Université d'Ottawa, 2003), p. 413–14; Jean-Claude Schmitt, 'Recueils franciscains d'exempla et perfectionnement des techniques intellectuelles du xiiie au xve siècle', Bibliothèque de l'École des Chartes, vol. 135, no. 1, 1977, p. 14ff.

230

Идея высказана в: M. B. Parkes, Pause and Effect: An Introduction to the History of Punctuation in the West (Berkeley, University of California Press, 1993), p. 23.

231

L.C. MacKinney, 'Medieval Medical Dictionaries and Glossaries', in James Lea Cate and Eugene N. Anderson, eds., Medieval and Historiographical Essays in Honor of James Westfall Thompson (Chicago, University of Chicago Press, 1938), p. 244.

232

Названия сочинений и цитата взяты из указ. соч., однако я немного перефразировала приведенный в нем перевод.

233

Там же, р. 255.

234

Stein, The English Dictionary before Cawdrey, р. 47–8.

235

Сведения, изложенные в этом и предыдущем абзаце, заимствованы из: Crosby, Measure of Reality, р. 78–82.

236

Если не указано иное, сведения о количестве томов и устройстве каталогов взяты из трех источников: английские библиотеки: May Norris, A History of Cataloguing and Cataloguing Methods, 1100–1850 (London, Grafton, 1939); немецкие: Buzás, German Library History; французские и итальянские: Rouse and Rouse, Authentic Witnesses. Опись книг из аббатства Фульда сохранилась не целиком, по крайней мере первый лист в ней отсутствует; несмотря на это, она показывает, что в библиотеке аббатства имелось множеcтво копий одних и тех же сочинений.

237

Инвентарь библиотеки Рочестерского собора описан в: Richard Sharpe, 'Library Catalogues and Indexes', в Morgan and Thomson, Cambridge History of the Book in Britain, vol. 2, p. 199.

238

В начале XVI в. библиотекари продолжали полагаться на свою память. В каталоге одного базельского монастыря 1500–1510 гг. библиотекарь советовал своим преемникам регулярно перечитывать этот труд, чтобы запечатлеть фонды библиотеки в памяти.

239

Цит. по: Buzás, German Library History, p. 131. Я благодарна профессору Фэйт Уоллис за перевод.

240

M.B. Parkes, 'Provision of Books', in Catto and Evans, History of… Oxford, p. 431.

241

В разные годы делались различные предположения относительно даты составления «Реестра». В 1930-е гг. Норрис (Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods) относил его к 1250–1296 гг. Роузы (Rouse and Rouse, Authentic Witnesses, с. 237) существенно подвинули датировку вперед – до 1331 г.

242

Единые онлайн-каталоги доводят сегодня смысл этого понятия до прежде невообразимых пределов: WorldCat объединяет каталоги 72 000 библиотек в 170 странах; менее крупный британский библиотечный центр Discover утверждает, что в его 137 каталогах специализированных и научных библиотек содержится более 40 млн записей.

243

Название этой работы требует краткого пояснения. Францисканский орден делится на географические провинции и «кустодии», семь из которых существовали тогда в Англии. Таким образом, заглавие «Указатель к Библии в семи кустодиях» означает, что он охватывал английские библиотеки.

244

Для «Таблицы», как и для «Реестра», предлагались различные датировки: первые исследователи полагали, что она была создана в середине XIII в., тогда как Норрис (Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods) считает, что ее составили после «Реестра». Роузы (Mary A. Rouse and Richard H. Rouse, eds., Registrum Anglie de libris doctorum et auctorum veterum, in Corpus of British Medieval Library Catalogues series (London, British Library, 1991), p. cxxix) датируют «Таблицу» «первыми годами XIV столетия»; описание каталога см. там же, с. xiii – xv, а также в: Parkes, 'Provision of Books', in Catto and Evans, History of Oxford, p. 445.

245

Об инвентарной описи XII в. см.: Clark, Care of Books, p. 77; об инвентаре 1396 г.: Sharpe, 'Library Catalogues and Indexes', in Morgan and Thomson, Cambridge History of the Book, vol. 2, p. 223.

246

Shutterstock

247

Цит. по: Lerner, Story of Libraries, p. 74.

248

Комментарии представляли собой глоссы, собранные в отдельную рукопись, в отличие от глосс, которые добавлялись к тексту сочинения в виде заметок на полях или между строк.

249

Эти книги обычно лежали на пюпитре или на полке над ним. Те, что находились на пюпитре, были прикреплены цепью к металлическому поручню. Однако изучение некоторых книг XVII в. в библиотеке Лейденского университета показывает, что иногда цепи были очень короткими. Книги хранились в перевернутом положении, и читатель, сняв книгу с полки, переворачивал ее, чтобы поставить на пюпитр. Это объясняет, почему заглавия на корешках некоторых книг оттиснуты в противоположном направлении по сравнению с текстом внутри*.

* В блоге, посвященном специальным коллекциям Лейденского университета, упоминается единственная сохранившаяся короткая цепь, а также несколько переплетов с названиями, написанными сверху вниз на корешках книг: https://leidenspecialcollectionsblog.nl/articles/mundus-inversus-in-a-chained-library, доступ 4 сентября 2018.

250

Rouse and Rouse, Preachers, Florilegia, p. 26.

251

Sharpe, 'Library Catalogues and Indexes', in Morgan and Thomson, Cambridge History of the Book, vol. 2, p. 205–6.

252

Там же, p. 207.

253

Эта библиография также утрачена, однако она была переписана, а затем, в XVI в., из этой копии были сделаны выдержки, которые, в свою очередь, стали источником для более позднего списка. В течение многих веков фигура Генри Киркстеда пребывала в забвении, а его «Каталог» ошибочно приписывали человеку по имени Бостон Берийский.

254

R.H. Rouse, 'Henry Kirkestede', in The Oxford Dictionary of National Biography, доступ онлайн, 5 марта 2018. Ошибочная атрибуция Иоанну Бостону из Бери все еще встречается в литературе, см., например: Lynch, You Could Look It Up, p. 317. Линч пишет, что каталог Киркстеда был разделен по книгам Библии, так что каждый раздел включал авторов, писавших об определенной книге. Роузы и другие не упоминают об этом, и, учитывая, что наши знания об оригинальном каталоге основываются исключительно на копии выдержек из него, я полагаю, что невозможно утверждать с определенностью, отражают ли они организационный принцип Киркстеда или его позднейшую переработку.

255

Предисловие к конкордансу, Британская библиотека, BM MS Royal 17. B. 1, цит. по: Kuhn, 'Preface to a Fifteenth-century Concordance', p. 27–71.

256

Цит. по: Daly, Contributions, p. 78. Я благодарна Тобиасу Хохейзелю за перевод.

257

Библиотеки в Хартфордшире и Ватикане: Clarke, Care of Books, p. 77–9, 192, 217–18; библиотека в Майнце: Buzás, German Library History, p. 132–3.

258

То, что алфавитный порядок не воспринимался как само собой разумеющийся, подтверждают инструкции, воспроизводившиеся из словаря в словарь на протяжении более столетия. В 1547 г. валлийско-английский словарь Уильяма Солсбери предварялся введением, где объяснялось, что данный «глоссарий, то есть словарь» является собранием слов, «которые, если вы внимательно приглядитесь, организованы в определенном порядке: слова распределены не наобум, как если бы я их вспоминал случайно. Нет, в результате долгих размышлений, для удобства даже непросвещенного читателя каждому слову… было отведено надлежащее место. Согласно этому порядку, все слова, имеющие первую букву А, собраны в одно место в самом начале. За ними следуют все слова, начинающиеся с буквы B. Затем слова с первыми буквами C, CH, D. То же относится к оставшимся: каждое слово размещается согласно его первой букве». В 1604 г. был опубликован первый английский толковый словарь Роберта Каудри под названием «Алфавитная таблица» (A Table Alphabeticall), собравший «трудные английские слова… в помощь всем неискушенным читателям». По прошествии почти 500 лет после Папия, в год, когда был впервые исполнен «Отелло» и опубликован «Дон Кихот», автор чувствовал, что «неискушенные читатели» по-прежнему нуждаются в наставлении, что «они должны выучить алфавит, а именно порядок следования букв, в совершенстве и без книги, и место, где находится каждая буква», так чтобы они знали: «если слово, которое ты хочешь найти, начинается с (A), то смотри его в начале этой таблицы, а если с (V), то смотри в конце. Опять же, если слово начинается с (Ca), то смотри в начале буквы (C), но если с (Cu), то смотри в конце этой буквы»*.

* Пример взят из: Daly, Contributions, p. 72.

259

Stein, The English Dictionary before Cawdrey, p. 2; [Robert Cawdrey], A Table Alphabeticall, or the English expositor… ([1604], 4th edition, London, Edmund Weaver, 1617), n. с.

260

Wallis, 'Communis et universalis', p. 29.

261

Boulanger, Les Inventeurs, p. 415–16.

262

Цит. по: Clanchy, From Memory, p. 150.

263

Shoham, что в переводе с иврита означает «оникс», представляет собой анаграмму имени «Моше» в еврейском алфавите, где гласные являются вторичным обозначением: Sh-hm становится M-sh-h. Вероятно, именно эта игра слов определила название, а не какая-либо связь с камнем.

264

Brisman, Judaic Dictionaries, p. 27; and Moses ben Isaac Hanessiah, The Sepher haShoham (The Onyx Book), ed. Benjamin Klar, introduction Cecil Roth (London, Edward Goldston for the Jewish Historical Society of England, 1947), p. 5–7.

265

John Considine, Small Dictionaries and Curiosity: Lexicography and Fieldwork in Post-Medieval Europe (Oxford, Oxford University Press, 2017), p. 11–12.

266

Длинное объяснение Бальби привлекает внимание к процессу создания словарей: при чтении устройство их кажется достаточно простым, как будто создателю словаря достаточно было выполнить механическую задачу: поместить Ab перед Ac и т. д. Однако, хотя алфавитный порядок является наиболее эффективным инструментом для поиска слова в словаре (из всех разработанных до сих пор), он отнюдь не является самым простым способом для составления словаря. Группировка слов по типу (жаргон, техническая терминология, определенные области знаний) или по размеру статьи (такие слова, как go (идти) и run (бежать), требуют длинных определений и имеют большое количество значений), или по грамматическим категориям (глаголы, существительные, прилагательные) представляет для автора словаря гораздо более простую задачу. Кроме того, расположение по алфавиту создает множество дополнительных вопросов. Где размещать аббревиатуры? Как поступать с составными словами или словами с дефисным написанием? Куда помещать небуквенные написания слов, например 9/11? Что делать со словами, имеющими разное ударение? Игнорировать знак ударения или рассматривать отдельно ударную и безударную букву? Как ясно следует из объяснения Бальби, легче пользоваться алфавитным порядком, чем вводить его*.

* Peter T. Daniels, 'Analog and Digital Writing', in Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 892.

267

Разъяснение Бальби цит. по: Daly, Contributions, p. 73. Однако я немного исправила перевод. – Д. Ф.

268

Некоторые из этих решений и примеров рассматриваются в: Henri Béjoint, The Lexicography of English: From Origins to Present (Oxford, Oxford University Press, 2010), p. 16–17.

269

Lerner, Story of Libraries, p. 40 и далее.

270

Erica Eisen, 'The Oldest Printed Book in the World', London Review of Books, 12 October 2018, просмотрено онлайн. Сам свиток, фактически похищенный из Китая в 1907 г., теперь находится в Британской библиотеке и доступен для просмотра в интернете в рамках проекта «Turning the Pages».

271

M. R. Guignard, 'The Chinese Precedent', in Lucien Febvre and Henri-Jean Martin, The Coming of the Book: The Impact of Printing, 1450–1800, trs. David Gerard; Geoffrey Nowell-Smith and David Wootton, eds. (London, Atlantic Highlands/Humanities Press, 1976), p. 75.

272

Там же, p. 76, но я заменила Сечжонга на Тхэджона, так как Седжонг вступил на престол только в 1418 г.

273

Возможно, они были напечатаны самим Гутенбергом – «без помощи тростника, стилоса или пера, но благодаря удивительной согласованности, соразмерности и гармонии пуансонов и литер», как гласит надпись в первом издании словаря. Однако это нельзя утверждать наверняка, так как еще до завершения издания Библии Гутенберг потерял контроль над типографией, заняв деньги для проекта у некоего Иоганна Фуста – деньги, которые он не смог вернуть. Таким образом, предприятие Гутенберга перешло к Фусту и его зятю Петру Шёфферу, служившему переписчиком в Париже, а затем работавшему на Гутенберга. Шёффер (ок. 1425 – ок. 1503) также стал изобретателем – разработал первые шрифты, первым указал даты издания книг, обосновал идею печатного колофона – символа или надписи, которая идентифицировала типографа (позднее также издателя), а также содержала сведения о месте и дате публикации, кроме того, он разработал новые способы изготовления пуансонов. Тем временем Гутенберг основал новую типографию, и именно в ней мог быть напечатан «Католикон».

274

Эти цифры приведены в: Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (London, Verso, 1983), p. 33–4. Андерсон осторожно высказывается о числе книг, напечатанных в период 1450–1500 гг., определяя его в диапазоне от 8 до 20 миллионов. В недавней работе (Neil Rhodes and Jonathan Sawday, eds., The Renaissance Computer: Knowledge Technology in the First Age of Print (London, Routledge, 2000), p. 1) с уверенностью называется число 20 млн.

275

Febvre and Martin, The Coming of the Book, p. 263–5.

276

Франкфуртская торговая ярмарка по-прежнему остается крупным экономическим событием, объем продаж на ней превышает 600 млн евро в год. Ежегодно более 7000 участников принимают участие в выставке книг, продолжающейся пять дней.

277

Анри Этьенн (1528/1531–1598) принадлежал уже к третьему поколению династии книгоиздателей: его дед, также Анри (1470–1520), начинал как парижский книготорговец, а после сам стал печатать книги; его отец Робер (1503–1598) носил титул «Типографа греческих книг Его Величества», пока религиозные преследования не вынудили его перенести бизнес в Женеву. Анри Этьенн – младший сам прославился как типограф-изобретатель, а его сыновья, внуки и правнуки, в свою очередь, продолжали занятия типографским делом вплоть до середины XVII в.

278

Mathilde V. Rovelstad, 'The Frankfurt Book Fair', Journal of Library History, Philosophy, and Comparative Librarianship, vol. 8, nos. 3–4, 1973, p. 117–18.

279

Graham Pollard and Albert Ehrman, The Distribution of Books by Catalogue, from the Invention of Printing to ad 1800… (Cambridge, for the Roxburghe Club, 1965), p. 48–9. Из 47 сохранившихся экземпляров изданий XV в. некоторые также являются дубликатами.

280

Это можно прочесть на листовке 1477 г., напечатанной Ф. Крусснером, которая воспроизведена в качестве фронтисписа к: Pollard and Ehrman, Distribution of Books.

281

Frans A. Janssen, 'The Rise of the Typographical Paragraph', in Karl A. E. Enenkel and Wolfgang Neuber, Cognition and the Book: Typologies of Formal Organisation of Knowledge in the Printed Book of the Early Modern Period (Leiden, Brill, 2005), p. 9–10, 14 и далее, 27.

282

Parkes, Pause and Effect, p. 54–5.

283

Нумерация страниц, возможно, появилась достаточно быстро, но, как всегда, находились те, кто продолжал не одобрять нововведение даже после того, как оно стало нормой. Так, в XVII в. мемуарист Джон Ивлин отмечал в своей тетради общих мест, что номера томов записываются «римскими цифрами», тогда как номера страниц – «варварскими», то есть арабскими цифрами*.

* John Evelyn, Evelyn Papers, vol. CLXIV, British Library, Add MS 78331. Ивлин предваряет составленный им указатель примечанием: «Римская цифра означает том; варварская – страницу». Как уточняется далее, формат записи варьируется: иногда номер тома указывается в скобках или строчными римскими буквами, однако номера страниц последовательно записаны арабскими цифрами – для всех трех томов, охваченных указателем.

284

Объяснение, возможно, сложнее, чем действительность. Эта книга пронумерована постранично: страницы 1, 2, 3 и т. д. Если бы в ней применялась фолиация, то текущая страница 1 называлась бы fol. 1r (1 recto), страница 2 была бы fol. 1v (1 verso), страницы 3 и 4 – fol. 2r и fol. 2v и т. д.

285

Данные за 1450 и 1600 гг. по: Ann Blair and Peter Stallybrass, 'Mediating Information, 1450–1800', in Clifford Siskin and William Warner, eds., This Is Enlightenment (Chicago, University of Chicago Press, 2010), p. 139; Perotti: Febvre and Martin, The Coming of the Book, p. 88. Publishers: Aldus Manutius the Elder at the Aldine Press, Venice.

286

Это произведение, написанное второстепенным итальянским поэтом Пьером Анджело Манзолли, оказалось тем не менее значимым для истории английской литературы. Перевод Гуга был популярен в школах, и ему приписывают влияние на многих писателей елизаветинской эпохи, в том числе на Шекспира, который использовал его в монологе «Семь возрастов» («Весь мир театр…») в пьесе «Как вам это понравится». Кроме того, эта книга связана с Шекспиром опосредованно. Вопреки обыкновению, нам известно имя составителя указателей к произведению Гуга – им был Авраам Флеминг (ок. 1552–1607), священнослужитель, переводчик и редактор. Считается, что он редактировал второе издание «Хроник Холиншеда», материал которых Шекспир использовал в пьесах «Макбет», «Король Лир» и «Цимбелин»*.

* Составление указателя приписывают Флемингу: Clare Painting-Stubbs, 'Abraham Fleming: Elizabethan Maker of Indexes and "Tables" ', The Indexer, vol. 29, no. 3, 2011, p. 109–13.

287

Указатель Флеминга был примитивным: он упорядочивал слова только по первой букве и, как и в случае с «Нюрнбергской хроникой», индексировал в каждой фразе первое слово, независимо от его размера и значения. Например, зачины могли быть такими: Aganippe / Avarice causeth care / A beast & no man, that regardes none but himself / Avarice frayeth the riche man… (Аганиппа / Скупость – причина заботы / Зверь и никакой не человек, кто не ценит никого, кроме себя самого / Скупость истощает богатого человека…).

288

Barnabe Googe, The Zodiake of Life, written by the excellent and Christian Poet, Marcellus Palingenius Stellatus… (London, Raufe Newberie, 1576), p. 243ff.

289

Хотя в самом томе датировка отсутствует, надпись «Февраль 1465 года» на одном из сохранившихся экземпляров показывает, что он был издан раньше этой даты. Hans Wellisch, 'Incunabula Indexes', The Indexer, vol. 19, no. 1, 1994, p. 4.

290

Hans Wellisch, 'The Oldest Printed Indexes', The Indexer, vol. 15, no. 2, 1986, p. 73–7.

291

Там же, p. 80–81.

292

Такие выводы делает Веллиш: Wellisch, 'Incunabula Indexes', p. 3–4, основываясь на изучении 970 инкунабулов, которые, по его подсчетам, составляют примерно 3 % от всех печатных книг, изданных до 1500 г. Из них 83, или 8,6 %, имели указатели (хотя четыре из них были составлены вручную владельцами книг). Он насчитал двадцать указателей в изданиях 1470–1479 гг. и тридцать восемь – в 1490–1499 гг.

293

«Нюрнбергская хроника» Гартмана Шеделя была впервые напечатана в 1492/1493 г. Антоном Кобергером (1440/1445–1513). Об указателе к ней см.: Francis J. Witty, 'The Beginnings of Indexing and Abвstracting', p. 197–8.

294

Margriet Hoogvliet, 'The Medieval Texts of the 1486 Ptolemy Edition by Johann Reger of Ulm', Imago Mundi, vol. 54, 2002, p. 7–13; Jerry Brotton, 'Printing the Word', in Marina Frasca-Spada and Nick Jardine, eds., Books and the Sciences in History (Cambridge, Cambridge University Press, 2000), p. 39–40, 42.

295

Abraham Ortelius, Theatrum orbis terrarum, introduction R. A. Skelton (facsimile of first, 1570, edn, Amsterdam, N. Israel/Meridian, 1964).

296

Bella Hass Weinberg, 'The Index of a Sixteenth-century Architecture Book', The Indexer, vol. 23, no. 3, 2003, p. 140.

297

MacKinney, 'Medieval Medical Dictionaries', p. 248.

298

Mary A. Rouse and Richard H. Rouse, 'The Texts Called Lumen Anime', Archivum Fratrum Praedicatorum, vol. 41, 1971, p. 13–21.

299

Hans Wellisch, 'Early Multilingual and Multiscript Indexes in Herbals', The Indexer, vol. 11, no. 2, 1978, p. 82–3.

300

Все подробности в предыдущих двух абзацах взяты из ук. соч., с. 83–6.

301

Как показано в: Chartier, The Order of Books, p. 57. Но он связывает это с появлением представления об «авторе».

302

Rovelstad, 'The Frankfurt Book Fair', p. 118–19; в XVII в. вместо городского совета составлением каталога занялась Императорская комиссия.

303

Pollard and Ehrman, Distribution of Books, p. 36 и далее.

304

Форматы книг, как и в наши дни, определялись размером тетради – сложенного листа, составлявшего основу печатного издания. Самый большой формат называется фолио, что указывает на то, что исторически это был целый лист, или folium, сложенный лишь один раз. Следующий размер в порядке уменьшения, кварто, подразумевал, что лист складывался в четырехстраничную тетрадь, тогда как в октаво тетрадь состояла из восьми страниц и, таким образом, по размеру была вдвое меньше кварто, а кварто – вдвое меньше фолио.

305

David McKitterick, 'Bibliography, Bibliophily and the Organization of Knowledge', in David Vaisey and David McKitterick, The Foundations of Scholarship: Libraries and Collecting, 1650–1750 (Los Angeles, William Andrews Clark Memorial Library, 1992), p. 37.

306

A.N.L. Munby and Lenore Coral, eds., British Book Sale Catalogues, 1676–1800: A Union List (London, Mansell, 1977), p. ix.

307

Elizabeth L. Eisenstein, The Printing Press as an Agent of Change (Cambridge, Cambridge University Press, 1979), p. 94.

308

Ее составитель Антон Франческо Дони шутливо посвятил каждую букву алфавита человеку, чьи инициалы соответствовали этому разделу. Вышедшая в следующем году вторая его библиография была еще более фантастической, так как состояла из книг, которые еще не были опубликованы или даже написаны.*

* Chartier, The Order of Books, p. 72–4.

309

Katz, Cuneiform to Computer, p. 308ff.

310

Типограф Альд Мануций первым создал курсивный шрифт, имитировавший почерк и отличавшийся компактностью от стандартных римских шрифтов – таким образом, он был удобен для небольших книжек, которые можно было носить с собой, а не читать за столом в библиотеке. Идея использовать курсив для различения элементов текста, как у Маунселла, развивалась постепенно в течение следующего столетия наряду с употреблением его для выделения, подчеркивания.

311

Цит. по: Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods, p. 136–8.

312

Уже первый том 1545 г. включал указатель фамилий для тех, кто не помнил имена авторов, опережавший на несколько десятилетий систему Маунселла, которая в итоге возобладала.

313

Более точное название «21 книга Пандектов, или Универсального разделения» (Pandectarum sive partitionum universalium… libri XXI): первоначально были изданы только девятнадцать книг; двадцатая часть – о теологии – появилась год спустя, а последняя, по медицине, осталась неоконченной из-за смерти Геснера от чумы.

314

Archer Taylor, General Subject-Indexes Since 1548 (Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1966), p. 50–52.

315

Blair, Too Much to Know, p. 117. Блэр отмечает, что, хотя мы используем глагол to consult в двух значениях: «получать совет (от кого-либо)» и «искать (в книге необходимые сведения)», во времена Гесснера первое значение было более широким, поэтому применительно к книгам он использовал несколько неуклюжую формулировку «справляться время от времени», подразумевая под этим выборочное чтение (в противоположность чтению всей книги подряд).

316

Kuhn, 'Preface to a Fifteenth-century Concordance', p. 271.

317

Именно Академия и ее продукция в 1635 г. вдохновили кардинала Ришелье на основание Французской академии, имевшей целью создание подобного словаря, определяющего «точные правила» для французского языка.

318

С течением веков эта фраза сперва сократилась до словосочетания Christ's cross, а затем, в разговорной речи XIX в., до criss-cross (букв. «пересечение, крестик»), что также значило «алфавит», возможно, под влиянием обычая, согласно которому тот, кто не умел писать, подписывал документы крестиком*.

* William Douglas Parish and William Francis Shaw, A Dictionary of the Kentish Dialect and Provincialisms in Use in the County of Kent (London, Trubner, 1887). Упоминание об использовании крестика в качестве подписи добавлено мной. – Д. Ф.

319

John Lydgate, 'Prohemy Marriage'. Цит. по: Oxford English Dictionary, 'Christ-cross'.

320

Более подробно см.: David Vincent, The Rise of Mass Literacy: Reading and Writing in Modern Europe (Cambridge, Polity, 2000), p. 17; Harvey Graff, The Labyrinths of Literacy (London, Falmer, 1987).

321

Дополнительные сведения о Фон Эйбе и Агриколе, а также исчерпывающую историю книг общих мест см. в: Moss, Printed Commonplace-books, особенно p. 67–71, 73–6, 120–23; также об Агриколе: Havens, Commonplace Books, p. 27–8.

322

Ann Moss, 'Power and Persuasion: Commonplace Culture in Early Modern Europe', in David Cowling and Mette B. Bruun, eds., Commonplace Culture in Western Europe in the Early Modern Period: Reformation, CounterReformation and Revolt (Leuven, Peeters, 2011), p. 3–4.

323

Цит. по: Peter Beal, 'Notions in Garrison: The Seventeenth-century Commonplace Book', in W. Speed Hill, ed., New Ways of Looking at Old Texts: Papers of the Renaissance English Society, 1985–1991 (Binghamton, NY, Medieval & Renaissance Texts and Studies, 1993), p. 136.

324

Peter Mack, Elizabethan Rhetoric: Theory and Practice (Cambridge, Cambridge University Press, 2002), с. 25–6.

325

Cornelius de Schryver (Paris, 1533); Richard Bernard (Cambridge, 1598). Цит. по: Bradin Cormack and Carla Mazzio, Book Use, Book Theory: 1500–1700 (Chicago, University of Chicago Library, 2005), p. 53, 55.

326

Ученый, который перевел этот список, не преминул отметить непреднамеренную иронию в отнесении «внезапной» смерти в отдельную категорию после всех перечисленных*.

* Walter Ong, Interfaces of the Word: Studies in the Evolution of Consciousness and Culture (Ithaca, Cornell University Press, 1977), p. 154.

327

Эта система обозначений на полях сохранилась, по крайней мере как юмористический прием, и в XX веке. В комическом романе Стеллы Гиббонс «Неуютная ферма» (Cold Comfort Farm, 1932) автор помогает читателям отличить «настоящую литературу» от «обыкновенного хлама», вставляя звездочки на полях рядом с «более изящными» пассажами. Она добавляет прагматично: «Это должно помочь и рецензентам».

328

Stella Gibbons, Cold Comfort Farm (London, Folio Society, 1977), p. 6.

329

Цит. по: 'Notions in Garrison', in Hill, New Ways of Looking, p. 138.

330

Rouse and Rouse, 'History of Alphabetization', p. 206.

331

Daly, Contributions, p. 83.

332

R.J. Lyall, 'Materials: The Paper Revolution', in Jeremy Griffiths and Derek Pearsall, eds., Book Production and Publishing in Britain, 1375–1475 (Cambridge, Cambridge University Press, 1989), p. 11.

333

Kwakkel, 'A New Type of Book', с. 233–4.

334

Roger Chartier, Inscription and Erasure: Literature and Written Culture from the Eleventh to the Eighteenth Centuries, trs. Arthur Goldhammer (Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 2007), p. 1–2.

335

Нам сегодня трудно осознавать, что на протяжении большей части истории импровизированное письмо было невозможным. Чтобы писать чернилами, требовалось множество приспособлений – гораздо больше, чем нынешние ручка и бумага: бумага и перо, разумеется, были нужны, но также необходим был нож, чтобы очинять перо; чернила в чернильнице; песок или угольный порошок (пемза) в песочнице для сушки чернил; ткань, чтобы стирать излишки чернил с пера; воск или сургуч для запечатывания документов; печать; свеча или другой источник огня для нагревания воска. В 1663 г. Сэмюэль Пипс услышал новость о «серебряном пере… которое содержит внутри чернила», то есть, вероятно, о раннем прототипе авторучки, но либо она так и не попала в его руки, либо опыт использования оказался неудовлетворительным, поскольку через два года он сообщал, как, путешествуя в наемном экипаже, «внезапно вспомнил о некоторых делах и, устроив освещение… с помощью свечи из [рыночного] киоска… написал письмо… никогда прежде не думал о том, как полезно иметь при себе перо, чернила и воск». Только в XIX в., с началом массового производства стальных перьев и ручек, имевших резервуары для чернил, в которых использовался вакуум или давление воздуха, перманентное письмо стало простым и спонтанным действием. Даже временные пишущие инструменты – карандаши – появились сравнительно поздно. Лишь в XVI в. обнаружилось, что графит является прекрасным средством для письма (несмотря на название, в свинцовом карандаше нет свинца). Завернутый в веревочную оболочку карандаш появился в Англии, где впервые открыли графитовые месторождения. Спустя полвека в Италии веревку заменили на более практичный деревянный корпус, и, как сообщается, библиограф Гесснер оставил первое описание такого карандаша*.

* Samuel Pepys, The Diary of Samuel Pepys, Robert Latham and William Matthews, eds. (London, Bell & Hyman, 1971–83): о серебряном пере – запись от 5 августа 1663 (vol. 4, p. 264); письмо на Лондонском мосту 28 ноября 1664 (vol. 6, p. 312). О карандаше см., вместе с иллюстрацией, трактат Гесснера о минералах De rerum fossilium, lapidum et gemmarum maxime, figuris et similitudinibus liber (1565).

336

Pepys, Diary, 9 July 1666, vol. 7, p. 198. Издатели отмечают, что «Пипс» нанял «лакировщика» для изготовления «некоторого количества разлинованной бумаги, предназначенной для таблиц и т. п.» 5 мая 1665 г. (vol. 6, p. 97), о нем еще одно упоминание в записи от 9 мая 1666 г. (vol. 7, с. 120), а два месяца спустя Пипс расхваливал получившиеся листы, однако больше он не затрагивал эту тему и, кажется, не подозревал о наличии таких карточек где-либо еще.

337

Предположение о Дон Кихоте высказано Шартье: Chartier, Inscription and Erasure, p. 13–21; Matthew Arnold: 'A Memory Picture'. Я благодарна Филиппу Малле, обратившему мое внимание на это стихотворение.

338

Peter Stallybrass, Roger Chartier, J. Franklin Mowery and Heather Wolfe, 'Hamlet's Tables and the Technologies of Writing in Renaissance Italy', Shakespeare Quarterly, vol. 55, no. 4, 2004, p. 382ff.

339

Manucci: Geoffrey A. Lee, 'The Coming of Age of Double Entry: The Giovanni Farolfi Ledger of 1299–1300', Accounting Historians' Journal, vol. 2, no. 4, 1977, p. 79–95. Тот же фрагмент флорентийской книги указывает на то, что некоторый прообраз двойной бухгалтерии существовал уже в XIII в.: Geoffrey A. Lee, 'The Florentine Bank Ledger Fragments of 1211: Some New Insights', Journal of Accounting Research, vol. 11, no. 1, 1973, p. 47–61. The ledgers of Champagne, Nîmes and Bruges: Crosby, Measure of Reality, p. 206–7.

340

Датини обрел неожиданную славу в XX в. после обнаружения в конце XIX в. около 500 принадлежавших ему бухгалтерских книг и 150 000 писем и других документов, включая его переписку с женой на протяжении трех десятилетий. В 1957 г. английская писательница Айрис Ориго использовала текст этих писем в биографическом исследовании «Купец из Прато» (The Merchant of Prato); также о нем вышли работы на итальянском и немецком языках, как популярного, так и научного характера.

341

Michael Chatfield, 'Francesco di Marco Datini', in Michael Chatfield and Richard Vangermeersch, eds., A History of Accounting: An International Encyclopedia (New York, Garland, 1976), p. 204–5, доступ онлайн, 27 марта 2018 г.

342

Система Пачоли объясняется в: Crosby, Measure of Reality, p. 210–11, 217–19. Формулировки, используемые в описании устройства гроссбуха (quaderno grande), рассмотрены в: Daly, Contributions, p. 81–2.

343

Martin, History and Power of Writing, p. 151.

344

Daly, Contributions, p. 82–3, отмечает, что указатели Барбариго охватывали документы только за четыре десятилетия.

345

Edward Wilson-Lee, The Catalogue of Shipwrecked Books: Young Columbus and the Quest for a Universal Library (London, William Collins, 2018), p. 32.

346

Цит. по: Ann Hughes, '"The Accounts of My Kingdom": Memory, Community and the English Civil War', in Liesbeth Corens, Kate Peters, Alexandra Walsham, eds., 'The Social History of the Archive: Recordkeeping in Early Modern Europe', Past and Present, supplement 11, 2016, p. 315. Эти записи хранятся в Национальном архиве Великобритании, SP 28/182–186 (Warwickshire).

347

О Херефорде см.: Miles Hill, A True and Impartiall Account of the Plunderings, Losses, and Sufferings of the County of Hereford by the Scottish Army… 1645 (London, E.G. for L.C., 1650); об иерархической организации см., например: M. A. Faraday, ed., Herefordshire Militia Assessments of 1663, Camden Fourth Series, vol. 10 (London, Royal Historical Society, 1972).

348

Rafael Chelaru, 'Towards a Missionary Geography: The Lists of Moldavian Catholic Parishes in the 17th and 18th Centuries in the Correspondence of the Propaganda Fide Missionaries', in Doležalová, The Charm of a List, p. 139, 148–51.

349

Markus Krajewski, Paper Machines: About Cards and Catalogs, 1548–1929, trs. Peter Krapp (Cambridge, MA, MIT Press, 2011), p. 28.

350

Архивы Мануэла I Португальского и вюрцбургского князя-епископа были изучены, описаны и сопоставлены Рандольфом Хедом: Randolph C. Head, 'Early Modern European Archivality: Organized Records, Information, and State Power, c.1500', in Liesbeth Corens, Kate Peters, Alexandra Walsham, eds., Archives and Information in the Early Modern World, Proceedings of the British Academy, no. 212 (Oxford, Oxford University Press, 2018), p. 29–51.

351

Методы сортировки документов, применявшиеся в ряде итальянских государств, рассматриваются в: Filippo de Vivo, 'Archival Intelligence: Diplomatic Correspondence, Information Overload, and Information Management in Italy, 1450–1650', in Corens, Peters and Walsham, Archives and Information, p. 53–85.

352

О записной книжке Пипса см.: Jacob Soll, 'From Note-Taking to Data Banks: Personal and Institutional Information Management in Early Modern Europe', in Ann Blair and Richard Yeo, eds., 'Note-Taking in Early Modern Europe', Special Issue: Intellectual History Review, vol. 20, no. 3, 2010, p. 355–6; о «книге военно-морского флота» и использовании алфавитного порядка см.: Pepys, Diary, 11 июня 1662, vol. 3, p. 106; 7 февраля 1662/3, vol. 4, p. 36; 4 марта 1662/1663, vol. 4, p. 65; 24 июля 1667, vol. 8, p. 350; о сборнике аннотаций см.: там же, 27 ноября 1667, vol. 8, p. 551.

353

Портрет находится в собрании Национальной галереи искусств (Вашингтон) под названием «Портрет торговца». – Прим. пер.

354

Об этой картине, личности изображенного на ней человека (ранее считавшегося неизвестным торговцем) и предположении о том, что книга на столе представляла собой тетрадь с табличками для письма, см. подробно в: Heather Wolfe and Peter Stallybrass, 'The Material Culture of Record-keeping in Early Modern England', in Corens, Peters and Walsham, Archives and Information, p. 179–208.

355

Национальная галерея искусства, Вашингтон

356

Blair and Stallybrass, 'Mediating Information', p. 144, упоминают как Филиппа II, так и Уильяма Брэдфорда; биография Филиппа II цит. по: Arndt Brendecke, 'Knowledge, Oblivion, and Concealment in Early Modern Spain: The Ambiguous Agenda of the Archive of Simancas', in Corens, Peters and Walsham, Archives and Information, p. 134.

357

Pepys, Diary, 3 September 1661, vol. 2, p. 171.

358

Thomas Blount, Nomo-lexikon: a law dictionary, interpreting such difficult and obscure words and terms, as are found either in our common or statute, ancient or modern lawes… ([1671], 'In the Savoy' [London], Thomas Newcomb for John Martin and Henry Herringman, 1870), n. p.

359

Музей Бойманса – ван Бёнингена, Роттердам

360

Pepys, Diary, 12 March 1661/2, vol. 3, p. 44. Редакторы тома Лэтэм и Мэтьюз пишут о кратких изложениях, имеющихся на оборотной стороне документов.

361

Arnold Hunt, 'The Early Modern Secretary and the Early Modern Archive', in Corens, Peters and Walsham, Archives and Information, p. 122.

362

Elizabeth Williamson, 'Archival Practice and the Production of Political Knowledge in the Office of Sir Francis Walsingham', in Arndt Brendecke, ed., Praktiken der frühen Neuzeit: Akteure, Handlungen, Artefakte (Cologne, Böhlau, 2015), p. 481.

363

John Weddington, A Breffe Instruction, and Manner, Howe to Kepe, Marchantes Bokes, of Accomptes (Antwerp, 1567), цит. по: Angus Vine, 'Commercial Commonplacing: Francis Bacon, the Waste-Book, and the Ledger', in Peter Beal and A.S.G. Edwards, eds., English Manuscript Studies, 1100–1700; vol. 16: Richard Beadle and Colin Burrow, eds., Manuscript Miscellanies, p.1450–1700 (London, British Library, 2011), p. 204–5.

364

John C. Rule and Ben S. Trotter, A World of Paper: Louis XIV, Colbert de Torcy, and the Rise of the Information State (Montreal and Kingston, McGill/ Queen's University Press, 2014), p. 324.

365

Цит. по: Anke te Heesen, 'The Notebook: A Paper Technology', in Bruno Latour and Peter Weibel, eds., Making Things Public: Atmospheres of Democracy (Cambridge, MA, MIT Press, 2005), p. 586.

366

Цит. по: Krajewski, Paper Machines, p. 13–14.

367

Megan Williams, 'Unfolding Diplomatic Paper and Paper Practices in Early Modern Chancellery Archives', in Brendecke, Praktiken der frühen Neuzeit, p. 505.

368

В каталоге аукциона Sotheby's / Old Master Paintings Evening Sale, Лондон, 7 июля 2005, L05031, это произведение указано как принадлежащее кисти Иова Беркхейде, брата Геррита. – Прим. пер.

369

Legion-Media

370

Fabian Kraemer, 'Ulisse Aldrovandi's Pandechion Epistemonicon and the Use of Paper Technology in Renaissance Natural History', Early Science and Medicine, vol. 19, 2014, p. 401–16, 420–21.

371

Richard Yeo, 'Loose Notes and Capacious Memory: Robert Boyle's Note-Taking and its Rationale', in Blair and Yeo, Note-Taking, p. 336; Michael Hunter, 'Mapping the Mind of Robert Boyle: The Evidence of the Boyle Papers', in Michael Hunter, ed., Archives of the Scientific Revolution: The Formation and Exchange of Ideas in Seventeenth-century Europe (Woodbridge, Boydell, 1998), p. 126–7.

372

Richard Yeo, 'Between Memory and Paperbooks: Baconianism and Natural History in Seventeenth-century England', History of Science, vol. 45, no. 1, 2007, p. 29–30.

373

Vismann, Files, p. 90–91.

374

Там же, p. 91–5.

375

Здесь кратко пересказано исследование Хеда: Randolph Head, 'Mirroring Governance: Archives, Inventories and Political Knowledge in Early Modern Switzerland and Europe', Archival Science, vol. 7, no. 4, 2007, p. 321–5.

376

Wolfe and Stallybrass, 'The Material Culture of Record-keeping', in Corens, Peters and Walsham, Archives and Information, с. 203–5.

377

Об истории шкафа как предмета домашней мебели см.: Flanders, The Making of Home (London, Atlantic, 2014), p. 132–3. Полезное объяснение технической стороны появления шкафов с отделениями и ячейками можно найти в: Glenn Adamson, 'The Labor of Division: Cabinetmaking and the Production of Knowledge', in Pamela H. Smith, Amy R. W. Meyers, Harold J. Cook, eds., Ways of Making and Knowing: The Material Culture of Empirical Knowledge (Ann Arbor, University of Michigan Press, 2014), p. 243–79. Взаимосвязь истории делопроизводства и истории мебели только начинает изучаться.

378

Clanchy, From Memory, p. 144.

379

Parkes, 'Layout and Presentation of the Text', in Morgan and Thomson, The Cambridge History of the Book, vol. 2, p. 72–3.

380

Helmut Zedelmaier, 'Christoph Just Udenius and the German ars excerpendi around 1700: On the Flourishing and Disappearance of a Pedagogical Genre', in Alberto Cevolini, ed., Forgetting Machines: Knowledge Management Evolution in Early Modern Europe (Leiden, Brill, 2016), p. 87–8.

381

Предисловие сэра Мэтью Хейла, обращенное к Генри Роллу, Un abridgment des plusieurs cases et resolutions del Common Ley: Alphabeticalment digest desouth severall Titles (London, A. Crooke et al., 1668), n. p. В рукописи Британской библиотеки, упоминаемой далее в этом абзаце, имеется записка, наклеенная перед текстом: «Мистер Кей выражает свое почтение и посылает мистеру Харгрейву „Сокращение“ Ролла, переплетенное с пустыми листами, о котором он упомянул вчера. Большая часть записей, сделанных очень разборчивым почерком, принадлежит его отцу Джону Кею, эсквайру, покойному старшине юридической корпорации Грейс Инн; небольшое количество текста записано более старым и менее разборчивым почерком: это записи его дедушки Генри Боулта, эсквайра из Грейс-Инн: вероятно, он и начал книгу, но вскоре устал и оставил ее, а потом передал своему зятю. / улица Курситор / 8 июля 1793». В каталоге сообщается, что этот текст был написан Фрэнсисом Харгрейвом, адвокатом и антикваром.

382

Это заголовок на так называемом юридическом французском – реликте французского языка, на котором говорили в Англии после норманнского вторжения 1066 г. С XIV в. английский язык постепенно вытеснял норманнский французский в основной массе населения, оставляя его по преимуществу языком права. Однако спустя 300 лет даже суды перешли на английский, а юридический французский использовался лишь в протоколах дел и юридических справочниках. Сегодня многие термины права в английском языке обязаны своим происхождением юридическому французскому.

383

Samuel Brewster, A brief method of the law: being an exact alphabetical disposition of all the heads necessary for a perfect common-place: useful to all students and professors of the law: much wanted, and earnestly desired… (London, [n. p.], 1680).

384

Информация об издании юридической литературы взята из: David J. Harvey, The Law Emprynted and Englysshed: The Printing Press as an Agent of Change in Law and Legal Culture, 1475–1642 (Oxford, Hart, 2015), p. 202–5; и John Stone, 'The Law, the Alphabet, and Samuel Johnson', in Jack Lynch and Anne McDermott, eds., Anniversary Essays on Johnson's Dictionary (Cambridge, Cambridge University Press, 2005), p. 150. Именно Харви называет работу Эштона общим юридическим указателем.

385

Стоит отметить, что эта позиция отражает не только реакцию того времени: даже с точки зрения современной юриспруденции разбиение на параграфы, расположенные в алфавитном порядке, кажется несостоятельным. Судья Верховного суда Канады Николас Кейсирер в 2003 г. писал, что разделение обязательственного закона на части для внесения в алфавитный словарь «приводит к притуплению содержания законов – в сущностном, техническом и эпистемологическом аспектах… За пределами словаря эти части связаны друг с другом вопросом об их относительной обязательности. Внутри словаря эти общие узы права недостаточно прочны, чтобы связать их, поскольку они рассматриваются отдельно, как языковые явления»*.

* Kasirer, 'Pothier from A to Z', s. 395. Я благодарна судье Касиреру, указавшему мне на эту работу.

386

Abraham Fraunce, The lawiers logicke (London, 1588), f.119, цит. по: Earle Havens, ed., '"Of Common Places, or Memorial Books": An Anonymous Manuscript on Commonplace Books and the Art of Memory in Seventeenth-Century England', Yale University Library Gazette, vol. 76, nos. 3/4, 2002, s. 142.

387

«Указатель» продолжал публиковался даже в XX в., но принимался во внимание в разной мере, в зависимости от богатства и влияния местной церкви. В XVII в. сотрудник Бодлеанской библиотеки в Оксфорде называл его «бесценным» источником информации о книгах, которые «могут стать особенно ценной частью коллекции»*.

* Цит. по: Jonathon Green and Nicholas J. Karolides, Encyclopedia on Censorship (New York, Facts on File, 2005), p. 257.

388

Библиотеки и архивы Смитсоновского университета

389

Сравнение этих типов демонстрации экспонатов можно найти в: Adamson, 'The Labor of Division', in Smith, Meyers, Cook, Ways of Making and Knowing, p. 248–52.

390

Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods, p. 135–6.

391

Wilson-Lee, Shipwrecked Books, p. 319, 321.

392

Библиотека Университета Страсбурга

393

Письмо Бодлея к Коттону воспроизведено в: Andrew Kippis, Biographia Britannica: Or, The Lives of the Most Eminent Persons who have Flourished in Great Britain and Ireland… (London, W. and A. Strahan, 1780), vol. 2, p. 392.

394

Коттон завещал свою коллекцию внуку; тот, в свою очередь, чтобы защитить рукописи от «двух своих неграмотных внуков», продал их государству: в результате они попали в Британский музей в качестве одной из основополагающих коллекций при его создании в 1753 г.

395

Cotton's gift to Bodley: Kevin Sharpe, Sir Robert Cotton, 1586–1631 (Oxford, Oxford University Press, 1979), p. 75. Stuart Handley, 'Sir Robert Bruce Cotton, 1st baronet', Oxford Dictionary of National Biography, онлайн-доступ, 28 октября 2018 г.

396

Я благодарна г-ну Вольфгангу Майеру из Государственной и городской библиотеки Аугсбурга за указание на этот источник и за предоставление его скан-копии. Сам каталог хранится в названной библиотеке, более подробно, с биографическими сведениями о докторе Мартиусе, он рассмотрен в: Giles Mandelbrote, 'The First Printed Library Catalogue? A German Doctor's Library of the Sixteenth Century, and its Place in the History of the Distribution of Books by Catalogue', in Fiammetta Sabba, ed., La biblioteche private come paradigma bibliografico: atti del convegno internazionale, Roma, Tempio di Adriano, 10–12 ottobre 2007 (Rome, Bulzoni, 2008), p. 295 и далее.

397

Монастырские библиотеки, как уже упоминалось, рассматривали дарителей (происхождение книг) как один из критериев каталогизации. Если Бодлею был известен Лейденский каталог, сортировка книг по именам дарителей могла впечатлить его. В 1600 г. он поместил на всеобщее обозрение в Бодлеанской библиотеке роскошный «Реестр дарителей» с тщательно выписанными именами. Это был способ сообщить во всеуслышание о принятых дарах и побудить публику делать новые подарки*.

* Louis B. Wright, 'Some Early "Friends" of Libraries', Huntington Library Quarterly, vol. 2, no. 3, 1939, p. 357–8. Райт ссылается на поручение молиться за души дарителей книг, которое было дано в 1412 г. священникам Оксфордского университета; при этом он либо не знает, либо не придает большого значения тому, что во многих каталогах монастырских библиотек книги были перечислены по именам их дарителей.

398

Petrus Bertius, Nomenclator. The first printed catalogue of Leiden University Library (1595). A facsimile edition, introduction by R. Breugelmans (Leiden, 1995, доступен онлайн); я еще раз выражаю признательность г-ну Вольфгангу Майеру из Государственной и городской библиотеки Аугсбурга, обратившему мое внимание на этот источник.

399

Georg Henisch, Bibliothecae inclytae reipub. Augustanae utriusque tum graecae tum latinae librorum impressorum manu exaratorum catalogus, Augustae Vindelicorum (n. p., Valentinum Schönig, 1600). Каталог хранится в библиотеке Государственной и городской библиотеки Аугсбурга и доступен для просмотра онлайн. Я еще раз выражаю благодарность этому учреждению и г-ну Майеру за оказанное мне содействие.

400

Thomas Bodley, Letters of Sir Thomas Bodley to Thomas James, First Keeper of the Bodleian Library, ed. G. W. Wheeler (Oxford, Clarendon Press, 1926), letters dated 24 December 1599, 22 July 1601, 29 July 1601, 26 August 1601, p. 2, 10–11, 13–14, 16–17.

401

Принцип, согласно которому фамилия ставится перед именем, уже был известен в то время. Так, в копии пьесы Джеймса Ширли, датированной 1637 г., его имя на титульном листе указано в следующей последовательности: «Ширли, Джеймс». В 1697 г. коллекционер из Дании Фредерик Ростгаард (1671–1745) разработал собственную схему описания библиотеки: его каталог завершался алфавитным указателем тем и авторов, причем фамилии стояли на первом месте – возможно, здесь это было впервые было сделано последовательно. (Примечательно, что в юности Ростгаард учился в Лейдене и Оксфорде.) Но Ростгаард был частным коллекционером, и его деятельность не получила широкой известности. В 1788 г. безымянный монах-кармелит в Баварии также предложил указывать в каталоге монастырской библиотеки фамилии перед именами. Как и в истории алфавитного порядка, последовательность «фамилия – имя» заново изобреталась множество раз, прежде чем стать нормой*.

* Cormack and Mazzio, Book Use, Book Theory, p. 59, упоминает об этом экземпляре пьесы Ширли, хотя имя на нем было написано от руки, так что запись могла не соответствовать обычной библиографической практике того времени. Что касается Ростгаарда, то Норрис (Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods, p. 166–7) обращает внимание на особенности его схемы, но, похоже, не осознает ее оригинальность. Кармелитский монах: Buzás, German Library History, p. 279.

402

Theodore Hofmann, Joan Winterkorn, Frances Harris, Hilton Kelliher, 'John Evelyn's Archive at the British Library', in Anthony Kenny [introduction], John Evelyn in the British Library (London, British Library, 1995), p. 33.

403

Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods, p. 142–3.

404

Gabriel Naudé, Advis pour dresser une Bibliothèque ([1627], Leipzig, Veb Edition, 1963); цит. по-английски в переводе Джона Ивлина: Instructions concerning erecting of a library, 'interpreted by Jo. Evelyn' (London, [n. p.], 1661), p. 126–8.

405

Вернее, он был организован по системе Гесснера до определенного момента: в каталоге использовались стандартные предметные категории – богословие, юриспруденция, философия и т. д., но внезапно в середине рукописи каталог, прежде чем продолжить описание библиотечных книг, обращался к принципу, который, казалось бы, давно стал достоянием прошлого, превратившись в инвентарную опись, перечисляющую содержимое одной из комнат библиотеки: красные занавеси из жоржета, глобусы, столы, стулья и кровать.

406

Работы о библиотеке Лейбница рассеяны по разным изданиям; в этом разделе собраны сведения из: Buzás, German Library History, p. 167–8, 278; L. M. Newman, 'Leibniz (1646–1716) and the German Library Scene', Library Association Pamphlet, no. 28 (London, Library Association, 1966), p. 12–13, 17, 21, 24, 29–31; Hans G. Schulte-Albert, 'Gottfried Wilhelm Leibniz and Library Classification', Journal of Library History, vol. 6, no. 2, 1971, p. 133–52; Krajewski, Paper Machines, p. 21.

407

Как и коллекция Коттона, собрание рукописей Роберта Харли (1661–1724) и его сына Эдварда (1689–1741) было приобретено британским правительством, чтобы составить основу рукописного собрания недавно основанного Британского музея.

408

Цит. по Richard Yeo, Notebooks, English Virtuosi, and Early Modern Science (Chicago, University of Chicago Press, 2014), p. 26.

409

William Clark, 'On the Bureaucratic Plots of the Research Library', in Frasca-Spada and Jardine, Books and the Sciences, p. 195–7.

410

Там же, p. 202

411

Ann Moss, 'Locating Knowledge', in Enenkel and Neuber, Cognition and the Book, p. 43.

412

C.S. Lewis, The Discarded Image (Cambridge, Cambridge University Press, 1964), p. 10.

413

Это предположение высказано в: Faith Wallis, 'Communis et universalis', p. 32 и далее.

414

Там же. О производстве бумаги также см.: H.-J. Martin, 'L'art du papier des Chinois aux Genois', in Martin, Chartier and Vivet, Histoire de l'édition française, vol. 1, p. 28–9.

415

Цит. по: Hunt, 'The Library of Robert Grosseteste', p. 127.

416

Cevolini, 'Making notae for Scholarly Retrieval: A Franciscan Case Study', in Teeuwen and Renswoude, The Annotated Book, p. 350.

417

Я немного исправила английский перевод, приведенный в: Hans Wellisch, 'How to Make an Index, 16th-century Style: Conrad Gessner on Indexes and Catalogues', International Classification, vol. 8, no. 1, 1981, p. 11.

418

Цит. по: Isabelle Charmantier and Staffan Müller-Wille, 'Carl Linnaeus's Botanical Paper Slips (1767–1773)', Intellectual History Review, vol. 24, no. 2, 2014, p. 217.

419

Блоциус утверждал, что следует за «Пандектами» Гесснера, однако включил также категории, которые очень похожи на топосы книг общих мест: «О радости», «О горе» и т. п.

420

Описание эволюции каталога Библиотеки Иосифа см. в: Krajewski, Paper Machines, p. 16, 34–42; предположение, высказанное в сноске, о влиянии книг общих мест на Блоциуса принадлежит мне. – Д. Ф.

421

Стоит напомнить, что слово «каталог», которое в современном восприятии существенно связано с классификацией, необязательно означало то же самое во времена Розье. Написанная спустя десятилетие после публикации его труда ария «Каталог всех красавиц» в опере «Дон Жуан» Моцарта (либреттист Да Понте) представляла собой перечисление побед Дон Жуана: 640 итальянок, 231 немка, 100 француженок, 91 турчанка и 1003 испанки; список не был выстроен ни по алфавиту, ни по географическому признаку, ни по нумерации.

422

M. l'Abbé [François] Rozier, Nouvelle table des articles contenus dans les volumes de l'Académie royale des sciences de Paris, depuis 1666 jusqu'en 1770… (Paris, Ruault, 1775).

423

Лондонская национальная галерея

424

Розье приветствовал Революцию, но пал ее жертвой. Будучи ботаником и составителем 12-томной сельскохозяйственной энциклопедии, он обратился к Национальной ассамблее с воззванием об основании Национального института сельского хозяйства в Лионе, но, прежде чем это смогло осуществиться, был убит при нападении на город республиканских сил.

425

В целом ситуация мало изменилась. Исследование состояния книжных каталогов в научных библиотеках, проведенное в 2010 г. в Великобритании, показало, что в 77 проинспектированных библиотеках 13 млн томов вовсе не были учтены в каталогах, то есть в среднем на одну библиотеку приходилось более 150 000 книг-призраков*.

* Mike Mertens and Dunia García-Ontiveros, 'Hidden Collections: Report of the RLUK Retrospective Cataloguing Survey, in association with the London Library', 2013, доступ онлайн 10 декабря 2018 г.

426

Приведенные сведения об истории этого проекта взяты из: Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods, p. 195–6; Krajewski, Paper Machines, p. 45–6; and Judith Hopkins, 'The 1791 French Cataloging Code and the Origins of the Card Catalog', Libraries and Culture, vol. 27, no. 4, 1992, p. 390–91.

427

Legion-Media

428

Сложно определить точную дату создания грифельных дощечек для письма и грифельной доски. Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми (ок. 780 – ок. 850), персидский математик, написавший первое арабское руководство по счету с помощью новых арабских цифр, использовал дощечку, присыпанную песком, на которой пальцем можно было выводить буквы и цифры. В Европе примерно с XIV в. использовались таблички, изготовленные из аспидного сланца, возможно спустя несколько веков после их появления в Египте. В европейских классных комнатах XVI в. имелись большие доски, но самое раннее свидетельство об их использовании частными лицами для организации материала мне встретилось у Рингельберга, а затем еще одно, относящееся к Кристофу Юсту Удениусу, проповеднику из Гарца, который в 1696 г. написал первое сочинение о составлении книг общих мест на немецком языке. Его «Новый принцип эксцерпирования» рекомендовал ученикам иметь при себе «дощечку для письма», чтобы замечать что-нибудь достойное внимания, а затем переписывать в свою книгу общих мест. Это могли быть грифельные, восковые или костяные таблички – или даже связка табличек*.

* Muhammad ibn Musa al-Khwarizmi: Bloom, Paper Before Print, p. 12; Udenius: Zedelmaier, 'Christoph Just Udenius', in Cevolini, Forgetting Machines, p. 79. Цедельмайер цитирует этот отрывок, но не делает предположений относительно того, о какой доске идет речь.

429

Биографическая информация о ван Рингельберге вместе с цитатой приводится в: Biographie Nationale, vie des hommes et des femmes illustrés de la Belgique (Brussels, Émile Bruylant, 1866–1944), vol. 19, p. 349–50. Перевод на английский язык мой. – Д. Ф.; благодарю Фрэнка Уинна за разъяснение неизвестной мне идиомы.

430

Описание тетрадей см. в: Domenico Bertoloni Meli, 'The Archive and Consulti of Marcello Malpighi: Some Preliminary Reflections', in Hunter, Archives of the Scientific Revolution, p. 110, описывает тетради; проведенное сопоставление – мое собственное. – Д. Ф.

431

Согласно каталогу библиотеки Бейнеке Йельского университета, где сейчас хранятся эти тетради, первый том и часть второго написаны рукой Трамбалла, оставшаяся часть – другим почерком. Учитывая тот факт, что на полях тетрадей нет следов текста, пострадавшего при вырезании, я полагаю, что закладки были сделаны до заполнения тетрадей и что идея их создания принадлежала самому Трамбаллу.

432

Beinecke Library, Osborn collection, Osborn fc23 1/2. Я очень признательна Саре Пауэлл, библиотекарю-исследователю Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке (Йельский университет), которая просмотрела для меня эти рукописи и прислала мне их изображения.

433

Описание этой практики см. в: Gesner, Bibliotheca universalis, Book I, 'De grammatica'; английский перевод: Wellisch, 'How to Make an Index', p. 11.

434

M. Greengrass, 'Samuel Hartlib', Oxford Dictionary of National Biography, доступ онлайн, 18 июня 2018 г.

435

Описание «ковчега» и сведения о Харрисоне и Плакции – по: Noel Malcolm, 'Thomas Harrison and his «Ark of Studies»: An Episode in the History of the Organization of Knowledge', Seventeenth Century, vol. 19, no. 2, 2004, p. 196–232; Yeo, 'Between Memory and Paper Books', p. 3, 14; Yeo, Notebooks, English Virtuosi, p. 116–21.

436

Харрисон утверждал, что пользовался «ковчегом» в течение пяти лет, прежде чем написать о нем, однако эта цифра не вызывает доверия: он был заключен в тюрьму за неуважение к суду с 1638 г. до своей смерти в 1649 г., а «Ковчег исследований» он, скорее всего, начал писать в 1640 или 1641 г.*.

* Даты приведены в: Alberto Cevolini, ed., Thomas Harrison: The Ark of Studies (Turnhout, Brepols, 2017), p. 2–3; Чеволини, похоже, считает, что Харрисон вполне мог иметь такой шкаф в собственном употреблении. Модифицированный «ковчег» Плакция упоминается в: Vincentius Placcius, De arte excerpendi, vom gelehrten Buchhalten… (Hamburg, Holmiae, 1689), p. 149 и далее.

437

Malcolm, 'Thomas Harrison', p. 220, считает, что Лейбниц хранил свои записи в папках. Другие полагают, что у Лейбница был шкаф с выдвижными ящиками, изготовленный по модели «ковчега» Харрисона; см.: Newman, 'Leibniz', p. 13, and Blair, Too Much to Know, с. 93.

438

Yeo, 'Loose Notes and Capacious Memory', in Blair and Yeo, 'Note-Taking', p. 339. Йео, как и Блэр и Ньюман, полагает, что у Лейбница был собственный «ковчег», p. 341.

439

Markus Krajewski, 'Paper as Passion: Niklas Luhmann and His Card Index', trs. Charles Macrum II, in Lisa Gitelman, ed., Raw Data is an Oxymoron (Cambridge, MA, MIT Press, 2013), p. 103.

440

Большинство карточек, по-видимому, не были написаны ни рукой Лейбница, ни рукой Мартина Фогеля, чьи рукописи Лейбниц приобрел в свою библиотеку и чью идею шкафа для бумаг он, как предполагалось, заимствовал. О словаре и почерках см.: John Considine, Academy Dictionaries, 1600–1800 (Cambridge, Cambridge University Press, 2014), p. 92–5; о Мартине Фогеле и шкафе для хранения выписок см.: Krajewski, Paper Machines, p. 17, цитирует Кристофа Готтлиба фон Мурра, ученого XVIII в., предположившего преемственность между кабинетами Лейбница и Фогеля.

441

Цит. по: Malcolm, 'Thomas Harrison', с. 217; Harsdörffer: Krajewski, Paper Machines, p. 21.

442

Helmut Zedelmaier, 'Johann Jakob Moser et l'organisation erudite du savoir à l'époque moderne', in Élisabeth Décultot, ed., Lire, copier, écrire: Les bibliothèques manuscrites et leurs usages au XVIIIe siècle (Paris, CNRS Éditions, 2003), p. 43–62. О разделителях 1896 г. см.: Gerri Lynn Flanzraich, 'The Library Bureau and Office Technology', Libraries and Culture, vol. 28, no. 4, 1993, p. 411.

443

Louis Dumas, La biblioteque des enfans, ou Les premiers elemens des lettres: contenant le sisteme du bureau tipograpfique… (Paris, Pierre Simon, 1733).

444

Библиотека Хоутона Гарвардского университета

445

Jan Amos Comenius, Orbis sensualium pictus, or, Visible World, trs. Charles Hoole (London, John Sprint, 1659), in a facsimile edition, Orbis Pictus, John E. Sadler, ed. (London, Oxford University Press, 1968), p. 30.

446

Национальная библиотека Франции

447

Там же, p. 200.

448

Цит. по: Yeo, 'Between Memory and Paperbooks', p. 2.

449

Richard Yeo, 'Notebooks as Memory Aids: Precepts and Practices in Early Modern England', Memory Studies, 1, 1 (2008), p. 127.

450

Цит. по: Moss, Printed Commonplace-books, p. 116.

451

John Locke, The Correspondence of John Locke and Edward Clarke (London, Oxford University Press, 1927), p. 245. Fiona Skelton, 'The Content, Context and Influence of the Work of Juan Luis Vives (1492–1540)' (PhD thesis, University of Glasgow, 1996) обосновывает существование как прямого, так и косвенного влияния Вивеса на Локка, однако трудно сказать, известно ли ей это упоминание ячеек для сортировки.

452

О датировке локковских сборников общих мест и его работы по составлению указателей см.: G. G. Meynell, 'John Locke's Method of Common-placing as Seen in his Drafts and his Medical Notebooks, Bodleian MSS Locke d.9, f.21 and f.23', The Seventeenth Century, vol. 8, no. 2, 1993, p. 245.

453

Beal, 'Notions in Garrison', in Hill, New Ways of Looking, p. 140.

454

Система «первый согласный / первый гласный» использовалась в латино-греческом словаре «Pseudo-Philoxenus», опубликованном в XVI в. Анри Этьенном и, возможно, известном Локку*.

* Отсылка к расположению слов в словаре Pseudo-Philoxenus приведена в: Daly, Contributions, p. 69. Следует добавить, что пример с Берном и Бреконом не заимствован у Локка, но является моей собственной иллюстрацией его принципов работы.

455

John Locke, 'A New Method of Making Common-place Books' (London, J. Greenwood, 1706), passim.

456

Некоторые из этих названий перечислены в: Beal, 'Notions in Garrison', in Hill, New Ways of Looking, p. 242; and Yeo, Notebooks, English Virtuosi, p. 175. Пособие по стенографии, о котором идет речь: Stenography Compendized, or, An Improvement of Mr. Weston's Art of Short-hand (Glasgow, Montgomerie & McNair, 1780).

457

Библиотека Университета Галлодета

458

Yeo, Notebooks, English Virtuosi, p. 218.

459

Можно было бы даже сказать, что Марло и его Фауст перечисляют разделы знания в алфавитном порядке, по первой букве, однако некоторые элементы списка не соответствуют этой логике.

460

Christopher Marlowe, Doctor Faustus, I.i.1–2, in Frank Romany and Robert Lindsey, eds., The Complete Plays (Harmondsworth, Penguin, 2003), p. 347.

461

Это изложение основано на: Alex Wright, Cataloging the World: Paul Otlet and the Birth of the Information Age (Oxford, Oxford University Press, 2014), p. 27.

462

Эти «строительные леса», хоть и с трудом узнаваемые, продолжают поддерживать конструкции, которыми мы пользуемся сегодня, почти 400 лет спустя. «Таблица наук лорда Бэкона» легла в основу каталога личной библиотеки Томаса Джефферсона. После того как первоначальная Библиотека Конгресса США была разрушена во время войны 1812 г., правительство приобрело на замену ей библиотеку Джефферсона вместе с каталогом и системой организации. Впоследствии Мелвил Дьюи адаптировал систему Библиотеки Конгресса при разработке десятичной системы библиотечной каталогизации. В результате концепция Бэкона сохранилась в обеих системах, по-прежнему используемых во многих библиотеках*.

* Это изложение основано на: Alex Wright, Cataloging the World: Paul Otlet and the Birth of the Information Age (Oxford, Oxford University Press, 2014), p. 29.

463

Blair, Too Much to Know, p. 170.

464

Charles Porset, 'L'encylopédie et la question de l'ordre: réflexions sur la lexicalisation des connaissances au XVIIIe siècle', in Becq, Encyclopédisme, p. 257.

465

Andrew Kippis in his Biographia Britannica, vol. 4, p. 2201, cited in Richard Yeo, 'Ephraim Chambers's Cyclopaedia (1728) and the Tradition of Commonplaces', Journal of the History of Ideas, vol. 57, no. 1, 1996, p. 162.

466

Pierre des Maizeaux, La Vie de Mr Bayle (The Hague, P. Gosse and J. Neaulme, 1732), vol. 2, p. 326.

467

Использование разных размеров шрифта для различных элементов текста само по себе не было новшеством – оно встречалось еще в рукописях до наступления эпохи книгопечатания. Так, «Всё благое» (Omne bonum), энциклопедическая компиляция, упорядоченная по алфавиту, по двум буквам, была записана работником казначейства в Англии (ок. 1360–1375). Среди прочих визуальных средств он использовал более крупный шрифт для цитат из Евангелий и шрифт помельче для комментариев. Маргиналии и глоссы в рукописях также принято было писать мелким шрифтом или с меньшим интервалом между строками*.

* Sandler, 'Omne bonum: Compilatio and Ordinatio', in Brownrigg, Medieval Book Production, p. 183, 188–9. Сандлер много писал об этой уникальной рукописи: Sandler, Omne bonum: A Fourteenth-century Encyclopedia of Universal Knowledge.

468

Национальная библиотека Франции

469

H.H.M. van Lieshout, The Making of Pierre Bayle's Dictionaire historique et critique (Amsterdam and Utrecht, APA-Holland University Press, 2001), p. 70–71, 74–7.

470

James Lawrence Fuchs, 'Vincenzo Coronelli and the Organization of Knowledge: The Twilight of Seventeenth-century Encyclopedism' (PhD thesis, University of Chicago, 1983), p. 182–6.

471

Там же, p. 215.

472

Цит. по: Richard Yeo, 'Encyclopaedic Knowledge', in Frasca-Spada and Jardine, Books and the Sciences, p. 215ff.

473

Чемберс влиял на своих читателей в других отношениях. Сэмюэль Джонсон позднее воздал ему должное: язык Чемберса, по его словам, в значительной степени «сформировал его (собственный) стиль»*.

* Цит. по: Francis Espinasse, revised Michael Harris, 'Ephraim Chambers', Oxford Dictionary of National Biography, доступ онлайн 25 июня 2016 г.

474

Картограф Э. Чемберс включил в «Циклопедию» статью о самих сборниках общих мест, а также полное описание методики Локка по их составлению, прославляя его как «великого мастера порядка».

475

Chambers Cyclopaedia, or, An Universal Dictionary of the Arts and Sciences (London, James and John Knapton, 1728), p. 1.

476

Diderot, 'Prospectus to the Encyclopédie', p. 2; доступ онлайн, 25 июня 2018 г.

477

'Si l'on nous objecte que l'ordre alphabétique détruira la liaison de notre systeme de la Connoissance humaine; nous répondrons que, cette liaison consistant moins dans l'arrangement des matières que dans les rapports qu'elles ont entr'elles, rien ne peut l'anéantir, & que nous aurons soin de la rendre sensible par la disposition des matieres dans chaque article, & par l'exactitude & la fréquence des renvois.' Из Проспекта к «Энциклопедии», с. 8, доступ онлайн 25 июня 2018 г.

478

Влияние этих первопроходцев, а также «Британской энциклопедии» (см. ниже) было длительным и обширным: Хорхе Луис Борхес (1899–1986) вспоминал о впечатлении, которое произвели на него в детстве, в Аргентине на рубеже XX в., «металлические гравюры в „Циклопедии“ Чемберса и в „Британской энциклопедии“». Его европейский современник, драматург Бертольт Брехт (1898–1956), также приводил «Британскую энциклопедию» как пример книги, которую можно встретить в каждом доме: персонаж его «Трехгрошовой оперы» (1934) «читал для развлечения старый растрепанный том „Британской энциклопедии“, который он нашел в туалете. Там и было-то примерно полтома, к тому же не первого тома. Однако оттуда много чего можно было узнать…»*

* Jorge Luis Borges, The Aleph and Other Stories, 1933–1969, Together with Commentaries and an Autobiographical Essay, Norman Thomas di Giovanni, ed. and trs., (London, Jonathan Cape, 1971), p. 209, 233; Bertolt Brecht, Threepenny Novel. Цит. по: Richard Yeo, 'Lost Encyclopedias: Before and After the Enlightenment', Book History, vol. 10, no. 1, 2007, p. 48.

479

Jean Ehrard, 'De Diderot à Panckoucke: deux pratiques de l'alphabet', in Becq, L'Encyclopédisme, p. 244–5.

480

Collison, Encyclopaedias: Their History throughout the Ages (New York, Hafner, 1966), с. 138 и далее.

481

Samuel Taylor Coleridge to Robert Southey, July 1803, The Life and Correspondence of Robert Southey, Rev. Charles Cuthbert Southey, ed. (London, Longman, Brown, Green and Longmans, 1850), vol. 2, p. 220.

482

Кольридж здесь обращается к истокам слова encyclopedia, появившегося из неточной транскрипции греческого термина ἐγκύκλιος παιδεία (букв. «циклическое образование») в трудах Плиния (и других авторов): в греческом это словосочетание отражало представление об искусствах и науках, составляющих идеальный образовательный цикл.

483

Текст проспекта воспроизводится в: Collison, Encyclopaedias, p. 238ff.

484

Цит. по: Daniel R. Headrick, When Information Came of Age: Technologies of Knowledge in the Age of Reason and Revolution, 1700–1850 (New York, Oxford University Press, 2000), p. 166.

485

Yeo, 'Lost Encyclopedias', p. 51.

486

Thomas Love Peacock, Headlong Hall (London, T. Hookham, 1816), p. 31–2.

487

Это не означает, что неалфавитные энциклопедии больше никогда не издавались. В 1933–1962 гг. великий французский историк Люсьен Февр руководил изданием «Французской энциклопедии», которая включала разделы «Общество», «Психология», «Небо и земля» и т. д. В 1974 г. «Британская энциклопедия» тоже вернулась в Средние века, разделившись на «Макропедию» (Macropaedia), «Микропедию» (Micropaedia) и «Пропедию» (Propaedia). «Макропедия» состояла из длинных статей, подробно рассматривающих ту или иную тему, «Микропедия» содержала краткие заметки, а «Пропедия» подражала универсальной таксономии Бэкона. Однако такая реорганизация потребовала составления двухтомного алфавитного указателя.

488

Hermann von Helmholtz, 'Popular Lectures on Scientific Subjects', 1873, цит. по: Yeo, 'Between Memory and Paperbooks', p. 1.

489

Цифры взяты из: Headrick, When Information Came of Age, s. 9–10, но данные по Северной Америке не включают численность коренных народов, так как для этих групп населения имеется мало достоверных данных до 1860-х гг. См., например: Campbell Gibson and Kay Jung, 'Historical Census Statistics on Population Totals by Race…', Population Division, Working Paper No. 76 (Washington, US Census Bureau, 2005), доступ онлайн, 27 июня 2018 г.

490

Идея демографических требований взята из: Headrick, When Information Came of Age, p. 9–10.

491

Описание и ссылка на книги общих мест даны в: M. D. Eddy, 'Tools for Reordering: Common placing and the Space of Words in Linnaeus's Philosophia Botanica', Intellectual History Review, vol. 20, no. 2, 2010, p. 247. Ссылка на «ковчег» Харрисона принадлежит мне. – Д. Ф.

492

О Линнее и Соландере см.: Charmantier and Müller-Wille, 'Carl Linnaeus's Botanical Paper Slips', p. 215–16, 218–20, 227–9; и там же, 'Worlds of Paper: An Introduction', Early Science and Medicine, vol. 19, 2014, p. 381.

493

Морякам подсказали назвать место их стоянки на якоре в Австралии Ботаническим заливом в честь открытия там «большого количества новых растений и т. д.», о которых Бэнкс и Соландер сообщали в своих записях*.

* J.C. Beaglehole, ed., The Journals of Captain Cook, re-edited and selected by Philip Edwards (London, Penguin, 1999), доступ онлайн 5 May 1770.

494

Соландер внес еще один значительный вклад в архивное дело, не связанный с классификацией и упорядочением: речь идет о так называемой коробке (или ящике) «Соландер», которая сегодня является непременным оснащением библиотек и архивов по всему миру; это картонный футляр, имеющий форму книги и служащий для хранения редких рукописей, карт, архивных материалов или ботанических образцов (см. илл.).

495

Marie-Noëlle Bourguet, 'A Portable World: The Notebooks of European Travellers (Eighteenth to Nineteenth Centuries)', in Blair and Yeo, 'NoteTaking', p. 395–6.

496

Hartnack & Company

497

Манильские конверты – почтовые конверты из плотной желтой бумаги, манильской, которую изготавливали из банановой пеньки на Филиппинах. – Прим. ред.

498

Изложение основано на: Vismann, Files, p. 116; и Ernst Robert Curtius, 'Goethe as Administrator', Essays on European Literature, trs. Michael Kowal (Princeton, Princeton University Press, 1973), p. 58–60.

499

В современном итальянском языке scheda – это карточка или формуляр, а schedario – это папка, или картотека, или каталожная карточка. Современный schedario может быть и указателем, и картотекой, но в XVIII в. этот предмет мебели не был кому-либо знаком, кроме специалистов, вроде Харрисона и Лейбница. Глагол schedare теперь означает «хранить», а также «следить за кем-то», то есть надзирать, но в XVIII в. такого значения у этого слова не было.

500

Charles Burns, 'Cardinal Giuseppe Garampi: An Eighteenth-century Pioneer in Indexing', The Indexer, vol. 22, no. 2, 2000, p. 62–3.

501

Эта формулировка и принцип, стоящий за ней, составляют основу организации архивов, получившую международное признание и известную сегодня как respect des fondes (принцип фондов, букв. «уважение к фондам»). В соответствии с ней документы наилучшим образом выстраиваются в естественном порядке их создания или, в крайнем случае, в порядке их получения. Сегодня многие архивы используют фонды в качестве основной категории классификации материалов, с подкатегориями, различающими типы записей и их происхождение.

502

French Ministry of the Interior, Circular No. 14, 24 April 1841. Я благодарна Кэролайн Шентон, поделившейся со мной своими знаниями относительно respect des fondes.

503

Theodore R. Schellenberg, European Archival Practices in Arranging Records (Washington, National Archives and Records Service, 1975), pp. 1–4. В этой работе дан очень краткий очерк чрезвычайно сложного процесса развития, детально проанализированного в: Lara Jennifer Moore, Restoring Order: The École des Chartes and the Organization of Archives and Libraries in France, 1820–1870 (Duluth, MN, Litwin, 2008).

504

Schellenberg, European Archives, p. 5–10 – об архивах континентальной Европы; о британских архивах: там же, с. 11.

505

Цит. по: Peter Becker and William Clark, eds., Little Tools of Knowledge: Historical Essays on Academic and Bureaucratic Practices (Ann Arbor, University of Michigan Press, 2001), предисловие, p. 2–3.

506

От этих накалывателей пошел журналистский термин «пришпиленная (статья)», обозначающий статью, которая была заказана, но так и не была напечатана. Во второй половине XX в., когда стали регулярно использоваться компьютерные перфокарты, на многих из них была напечатана фраза «Не складывать, не накалывать и не сгибать»: отверстия от накалывателя делали их нечитаемыми для машины.

507

Марджори Коллинз / Библиотека Конгресса США

508

OfficeMuseum.com

509

Цит. по: Anke te Heesen, The World in a Box: The Story of an Eighteenthcentury Picture Encyclopedia, trs. Ann M. Henschel (Chicago, Chicago University Press, 2002), p. 146–7.

510

Сегодня термин roll-top desk используется для столов как с цилиндрической, так и со скользящей крышкой. Однако для тех, кто их строил и использовал, разница между этими разновидностями была очевидной: у цилиндрического стола-бюро была цельная твердая крышка, которая опускалась на рабочую поверхность, а выдвижная скользящая крышка изготавливалась из деревянных планок и была гибкой.

511

Frances E. Willard Memorial Library & Archives, Evanston, Illinois

512

Рекламное объявление цит. по: J. Camille Showalter and Janet Driesbach, eds., Wooton Patent Desks: A Place for Everything and Everything in its Place (Indianapolis, Indiana State Museum, 1983), p. 33. Более общие сведения см.: там же, p. 22–3.

513

Legion-Media

514

Joanne Yates, Control through Communication: The Rise of System in American Management (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1989), p. 34.

515

О ее востребованности свидетельствует то обстоятельство, что всего пятнадцать лет спустя был подан патент на новый канцелярский инструмент – дырокол для двух отверстий. Как и сегодня, он был предназначен для пробивки отверстий, находящихся друг от друга на расстоянии, соответствующем стандартному расстоянию между стержнями в папках Shannon или Лейтца.

516

Автор иллюстрации: Hemesh Alles

517

Vismann, Files, p. 130–33.

518

Копировальная бумага, в наши дни стремительно уходящая из употребления, была опорой канцелярий более ста лет. Копирка, представлявшая собой тонкую бумагу, покрытую с одной стороны пигментом, прокладывалась между листами чистой бумаги (в соответствии с необходимым числом копий); исходный документ отпечатывался на первом листе, а копировальная бумага воспроизводила его на листах, лежащих под ним. Хотя повсеместное распространение копировальной бумаги было связано с использованием пишущей машинки, изобрели ее на полстолетия раньше: итальянец Пеллегрино Турри и англичанин Ральф Веджвуд оспаривают авторство, однако именно Веджвуд первым зарегистрировал патент в 1806 г.

519

Yates, Control through Communication, p. 37–40.

520

Paul Kaufman, 'The Community Library: A Chapter in English Social History', Transactions of the American Philosophical Society, new ser., vol. 57, no. 7, 1967, p. 11–13, 26–8.

521

Эти и остальные сохранившиеся каталоги рассмотрены в: Jim Ranz, The Printed Book Catalogue in American Libraries, 1723–1900 (Chicago, American Library Association, 1964), p. 9 и далее.

522

Ranz, Printed Book Catalogue, p. 25. Автор приводит три апологетических предисловия такого рода: Общественной библиотеки Нью-Йорка, 1793; библиотеки колледжа Аллегейн, 1823, и библиотеки Бостонского Атенеума, 1827.

523

Cited in Norris, Cataloguing and Cataloguing Methods, p. 207–8.

524

Mary Lovett Smallwood, An Historical Study of Examinations and Grading Systems in Early American Universities: A Critical Study… (Cambridge, MA, Harvard University Press, 1935), p. 41, 60.

525

Не случайно именно в этот период появилась «алфавитная песня», у которой нет названия, но которую может спеть каждый англо-американский ребенок. Она восходит к 1835 г., когда бостонской издатель музыкальных произведений опубликовал песню «The A. B.C., немецкая мелодия с вариациями» Луи Ле Мэра. Это народная мелодия, на которую Моцарт в 1761 г. сочинил свои вариации «Ah, vous dirai-je, Maman», и в 1806 г. она была заимствована еще раз как аккомпанемент к английскому детскому стишку «Twinkle, Twinkle, Little Star».

526

Оценки – еще одна невидимая область использования алфавита, и к этой теме редко обращались. Лучшим (хотя и не аналитическим) описанием истории этого вопроса остается: Smallwood, An Historical Study of Examinations, p. 42–59.

527

Mishnah, Menah.ot 8:1, 3, 6. Цит. по: Joseph Naveh, 'Unpublished Phoenician Inscriptions from Palestine', Israel Exploration Journal, vol. 37, no. 1, p. 28.

528

Это продолжилось в XX–XXI вв., когда по всему миру компании стали называться «ABC». ABC также является языком программирования, алгоритмом потоковой передачи; в математике это гипотеза, формула приблизительного исчисления Байеса и т. д.

529

О каталоге Библиотеки Гарварда в 1812–1861 гг. см.: Krajewski, Paper Machines, p. 69–82, passim.

530

Об атрибуции Джеветту см., например: David Weinberger, Everything is Miscellaneous: The Power of the New Digital Disorder (New York, Times Books/Henry Holt, 2007), p. 51. Автору этой работы, кажется, неизвестен Гарвардский каталог, он также не ссылается ни на какие европейские библиотеки.

531

Krajewski, Paper Machines, p. 82.

532

The Akron, Ohio patent: Flanzraich, 'The Library Bureau and Office Technology', p. 411–12; James Newton Gunn: Edward Tenner, 'Keeping Tabs: The History of an Information Age Metaphor', Technology Review, February 2005, p. 71. Ни один из авторов не упоминает второго патентообладателя.

533

Хотя все системы неизбежно предвзяты и оставляют больше места для одних элементов, упуская из виду другие, для системы Дьюи этот недостаток был особенно характерен, и потому она оказалась неудобной для современного мира. Будучи основанной на бэконовской иерархии, она тяготела к англоцентрическому представлению о мире. Более того, она была чрезмерно (даже до смешного) христианоцентричной: религии в системе Дьюи отведены рубрики, начинавшиеся с 200; из них рубрики 200–289 посвящены христианству, а ислам ограничивается всего одной, 297-й рубрикой. При этом, например, женщины снисходительно отнесены в отдельную категорию, наряду с этикетом. (У самого Дьюи были постоянные проблемы с женщинами, или, точнее, у женщин были постоянные проблемы с Дьюи: он был вынужден выйти из Американской библиотечной ассоциации, после того как в 1905 г. по крайней мере четыре женщины в течение десяти дней пожаловались на домогательства с его стороны. Вдобавок он был откровенным антисемитом и расистом, и даже в те антисемитские и расистские времена его вынудили уйти в отставку с должности библиотекаря штата Нью-Йорк за поддержку клубов, в которых действовал принцип «только для белых христиан».)

534

Wright, Cataloging the World, p. 42.

535

Цит. по: Flanzraich, 'The Library Bureau and Office Technology', p. 404.

536

Цит. по: Tenner, 'From Slip to Chip', p. 54.

537

Flanzraich, 'The Library Bureau and Office Technology', p. 405–7. Фланцрайх также сообщает, что Банк Англии использовал картотеку еще в 1852 г., но не приводит источник этих сведений; мои поиски в архиве Банка Англии не позволили их подтвердить.

538

Flanzraich, 'The Library Bureau and Office Technology', p. 416–17.

539

Yates, Control through Communication, p. 61.

540

Wright, Cataloging the World, p. 69ff.

541

Там же, p. 7.

542

Nelson's Perpetual Loose-leaf Encyclopaedia, John H. Finley, ed. (New York, Nelson's, 1909–), prelims, passim.

543

Часто упоминается забавный и, возможно, даже правдивый анекдот, повествующий о том, как должность телефонного оператора стала преимущественно женской. Согласно этой истории, поначалу эти места доставались мальчикам, работавшим на доставке телеграмм. Однако, находясь в закрытом помещении с коммутатором, они начинали хулиганить и подшучивать над абонентами. Напротив, как сообщалось в одном отчете, операторы-женщины оказывались «более устойчивыми и не пили пиво»*.

* 5 James Gleick, The Information: A History, a Theory, a Flood (New York, Pantheon, 2011), p. 195: это одна из нескольких современных книг, повторяющих этот анекдот. Тем не менее ни в одной из работ не говорится о его происхождении, и я не смогла найти ничего похожего на источник, так же как и в отношении телефонов (см. следующее примечание).

544

Система коммутаторов и гнезд сохранялась в различных учреждениях вплоть до 1960-х гг., а возможно, и позднее.

545

Почти вся информация о первых днях существования телефонов и телефонных книг имеет форму апокрифа, и очень редкие сведения подтверждаются источниками. О Джордже Койе и телефонном коммутаторе см.: Gleick, The Information, p. 193–4; фармацевт: Peter Young, Person to Person: The International Impact of the Telephone (Cambridge, Granta, 1991), p. 15. Ни одна из этих историй не упоминается в других книгах по истории телефона, таких как: F.G.C. Baldwin, The History of the Telephone in the United Kingdom (London, Chapman & Hall, 1925); John Brooks, Telephone: The First Hundred Years (New York, Harper and Row, 1975); или Ithiel de Sola Pool, ed., The Social Impact of the Telephone (Cambridge, MA, MIT Press, 1977). История телефона еще ждет серьезного исследователя.

546

Baldwin, History of the Telephone, p. 40–41. Сохранился ли этот список до наших дней, неизвестно, поскольку Болдуин не сообщает место его хранения.

547

Цит. по: Buzás, German Library History, p. 171.

548

Некоторые варианты этой фантазии сохраняли правдоподобие даже во второй половине XX в. Вот наш семейный анекдот: в 1963 г. мой отец дал номер телефона оператору иерусалимской гостиницы, не упомянув при этом имени абонента. «Вам нужен Тедди? – ответили ему. – Он ездит в Тель-Авив по средам, но я дам вам знать, когда он вернется».

549

Michèle Martin, Hello, Central?: Gender, Technology, and Culture in the Formation of Telephone Systems (Montreal and Kingston, McGill/Queen's University Press, 1991), p. 130–32, где цитируется справочник 1883 г., а затем 1899 г., когда, по мнению автора, начали использоваться телефонные номера, однако возможные изменения в организации каталога, вызванные этим обстоятельством, не обсуждаются.

550

J. Edward Hyde, The Phone Book: What the Phone Company Would Rather You Not Know (Chicago, Henry Regnery, 1976), p. 71–2, 142.

551

R.P. Dick, 'The Compiling of the Telephone Directories', The Indexer, vol. 3, no. 1, spring 1962, p. 11.

552

Там же, p. 12.

553

О том, что такое представление прочно укоренилось в алфавитных культурах, свидетельствует комментарий автора многочисленных работ об алфавитном порядке. Антиковед Ллойд Уильям Дейли цитирует коллегу-классика, утверждавшего, что для приобретения навыка чтения ученик «должен» [курсив мой] выучить алфавит в соответствующем порядке, так как в этом заключается «единственная возможность овладения письменностью»; при этом каким-то образом упускаются из виду целые цивилизации, например Китая, Японии или Древнего Египта, обладающие богатейшей письменной культурой, в которых читатели тем не менее не имеют ни возможности, ни необходимости изучать алфавит в каком бы то ни было порядке*.

* R.P. Dick, 'The Compiling of the Telephone Directories', The Indexer, vol. 3, no. 1, spring 1962, p. 11.

554

Daly, Contributions, p. 11.

555

Для подсчета страниц я использовала издание: P. M. Roget, Roget's Thesaurus of English Words and Phrases, ed. and revised by Betty Kirkpatrick (Harmondsworth, Penguin, 1987).

556

Этот очень неполный список и сама идея заимствованы из: Mullaney, Chinese Typewriter, p. 9.

557

Mullaney, Chinese Typewriter, p. 60–65. Я нашла книгу Муллани вдохновляющей и новаторской; мои немногочисленные отсылки к этой работе мало что говорят о ее масштабе и эрудиции.

558

См.: https://www.w3.org/International/articles/idn-and-iri/. Я благодарнa Николасу Блейку за указание на эту информацию.

559

Более подробное объяснение японского (и китайского) телеграфного кодирования см. в: Mullaney, Chinese Typewriter, p. 201 и далее.

560

Упрощение символов вызвало новые трудности: оно было создано в материковом Китае, поэтому жители островов могут испытывать затруднения при чтении упрощенных форм, и наоборот, континентальные жители не всегда могут прочитать старые символы, напечатанные за пределами материка.

561

Сведения о японских шрифтах и системах организации я заимствовала из статей: Janet Shibamoto Smith, 'Japanese Writing', in Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 209–17; и Daniels, 'Analog and Digital Writing Systems', там же, p. 892.

562

Victor H. Mair, 'Modern Chinese Writing', in Daniels and Bright, The World's Writing Systems, p. 204–5.

563

Я благодарна Жан-Жаку Субрена, познакомившему меня с этой информацией.

564

Я обязана этой идеей и поучительной аналогией книге Муллани: Mullaney, Chinese Typewriter, p. 239 и далее.

565

Ladislav Zgusta, 'The Influence of Scripts and Morphological Language Types on the Structure of Dictionaries', in Franz Josef Hausmann, Oscar Reichmann, Herbert Ernst Wiegand and Ladislav Zgusta, Wörterbücher / Dictionaries / Dictionnaires: An International Encyclopedia of Lexicography (Berlin, Walter de Gruyter, 1989–91), vol. 1, p. 298–9.

566

Jean Ritmueller, 'The Hiberno-Latin Background of the Matthew Commentary of Maél-Brigte Ua Maéluanaig', Proceedings of the Harvard Celtic Colloquium, vol. 1, 1981, p. 1–2.

567

Graham D. Caie, 'Hypertext and Multiplicity: The Medieval Example', в книге Andrew Murphy, ed., The Renaissance Text: Theory, Editing, Textuality (Manchester, Manchester University Press, 2000), p. 35.

568

https://en.wikipedia.org/wiki/Wikipedia#Readership, доступ 4 июля 2018 г.

569

Большинство из этих серверов, расположенных в Тампе (штат Флорида), было заменено, когда «Википедия» перенесла многие из своих страниц в Вирджинию. Тем не менее эта идея сохраняется, и некоторые из старых имен можно найти по адресу https://wikitech.wikimedia.org/wiki/Obsolete: Pmtpa_cluster (доступ 1 ноября 2018 г.). К ним относится имя сервера «Pappas», которое, как я надеюсь, представляет собой ошибочное написание имени Папий.

570

A.S. Byatt, предисловие к книге: Hazel Bell, From Flock Beds to Professionalism: A History of Index-Makers (New Castle, DE, Oak Knoll, 2008), p. 11.

571

Цит. по: David W. Sabean, Property, Production and Family in Neckarhausen, 1700–1870 (Cambridge, Cambridge University Press, 1990), p. 66, 78.

572

Выступление в Палате общин, 11 ноября 1947 г., Hansard, series 5, vol. 444, cols. 206–7, cols. 206–7; доступно в интернете по адресу http://bit.ly/2WHpBmK (3 июня 2019 г.).

573

Цит. по: Carruthers, Book of Memory, p. 11.

Content

Джудит Фландерс
Всему свое место: Необыкновенная история алфавитного порядка

Предисловие

1 Античность от ранней до классической

2 Бенедиктинцы монастыри и раннее Средневековье

3 Категории авторитетные источники и систематизация до XII в.

4 Дистинкции Высокое Средневековье и инструменты поиска

5 Распространение справочные сочинения в XIII–XIV вв.

6 Первенцы от появления книгопечатания до библиотечных каталогов XV–XVI вв.

7 Управление бюрократия и канцелярия с XVI в. до Французской революции

8 История библиотеки, исследования и цитирование в Xvii – xviii вв.

9 Картотека XIX век – от клерков до канцелярских принадлежностей

10 Проблема y2K от телефонной книги до гипертекста в XX–XXI вв.

Хронологическая таблица

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски