Франческа Картье Брикелл

Картье. Неизвестная история семьи, создавшей империю роскоши

© Елена Веселая, перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

«Не по карману шоппинг в Cartier? Эта книга – то по-настоящему ценное, что вы сможете себе позволить… Воспоминания дедушки Франчески Брикелл – кладезь знаний, благодаря которым история компании стала доступна каждому. И впечатлит даже тех, кто далек от ювелирного искусства».

– The New York Times Book Review

«Захватывающая семейная биография, объединившая историю ювелирного дизайна и атмосферу высшего общества двух столетий… [Эта] изящно написанная книга отмечена знаком качества Cartier».

– The Economist

«Невероятная история восхождения семьи [Картье] от простых ремесленников до создателей, творцов, суперпродавцов и друзей самых богатых и знаменитых».

– The Spectator

«Даже если вы думаете, что разбираетесь в украшениях Cartier, а в вашей библиотеке есть хотя бы несколько из более чем двух дюжин книг об этом французском Доме, вам следует найти место еще для одной… Брикелл, как исследователь, по-настоящему увлеченный своей темой, оживила Cartier и его историю».

– Airmail

«История этой семьи бессмертна и бесконечно увлекательна. Книга обязательна к прочтению для каждого, кто интересуется не только историей Cartier, но и всемирной историей роскоши».

– Hodinkee

«Франческа Картье Брикелл раскрывает увлекательную биографию ее знаменитых предков – братьев Картье, – демонстрируя связь прочнее любого алмаза».

– Tatler

«Захватывающая картина социальной истории начала двадцатого века, рассказанная через призму одной невероятно знаменитой семьи».

– Town&Country

«Искусно задокументировано… История семьи Картье – это история создания богатства в девятнадцатом и двадцатом веках, когда оно волной переходило от одной страны к другой».

– Bloomberg

«Книга «Картье» – настоящая находка для всех профессионалов в области ювелирного дела».

– JCK

«Семья [Картье] на протяжении четырех поколений была свидетелем событий, которые сформировали мир таким, каким мы его знаем сегодня».

– GQ India

«За всем ослепительным блеском и роскошью скрывается история семьи, которая поднялась по социальной лестнице, шаг за шагом создавая огромную ювелирную империю. Такие истории всегда рассказывались от третьего лица, пока не вышла в свет книга «Картье». Представительница шестого поколения семьи, Франческа Картье Брикелл дает читателям эксклюзивную возможность заглянуть за кулисы становления бренда, созданного ее предками».

– Vogue India

«Невероятная монография, в которой рассказывается о семье, «по кирпичику» построившей одну из самых престижных и признанных во всем мире ювелирных империй».

– New York Journal of Books

«Книга «Картье» заслуживает внимания всех, кто неравнодушен к ювелирным украшениям! Франческа Картье Брикелл как главный инсайдер раскрывает секреты семьи и бизнеса. Подробно, увлекательно и завораживающе!»

– Фрэнк Эверетт, старший вице-президент Sotheby’s Jewelry

«Франческа Картье Брикелл мастерски восстановливает удивительную историю своей семьи с помощью содержимого чемодана, найденного на чердаке ее деда. В результате получился завораживающий рассказ о братьях Картье и создании культового люксового бренда».

– Андре Леон Талли, автор книги «Мои шифоновые окопы», бестселлера по версии New York Times

«Потрясающая книга, которая не только чутко повествует о семейных связях, но и отражает невероятную историю отношений между Картье, махараджами и Индией».

– Радхикарадже Гэквад, махарани Бароды

«По-новому взглянув на историю Картье, Франческа Картье Брикелл сплела воедино детали, которые она узнала из семейных писем и дневников, со своим собственным исследованием личностей, стоявших за созданием легендарных драгоценностей. Благодаря интервью с бывшими сотрудниками и их потомками, а также с несколькими поколениями продавцов драгоценных камней и клиентов, она создала историю одновременно обширную и личную. Это в высшей степени одна из лучших работ об одном из самых выдающихся ювелирных Домов».

– Бет Карвер Уиз, Рут Бигелоу, куратор американского декоративного искусства в Музее искусств Метрополитен

«Несмотря на то что я проработал в Cartier двадцать восемь лет – семья наняла меня 17-летним дизайнером сразу после окончания художественной школы, – я всегда чувствовал, что многое в истории фирмы было забыто или окутано тайной. Книга «Картье» все изменила. Это важное издание, которое я от всего сердца рекомендую тем, кто любит стиль ювелирного Дома».

– Альфред Дюрант, дизайнер Cartier (1954–1982) и бывший вице-президент по дизайну и производству

«Увлекательная книга, потому что это работа настоящего историка, потому что это феноменальная история, и потому что она рассказана изнутри».

– Мишель Бимбене-Прива, куратор предметов искусства, музей Лувра

«С помощью давно потерянных писем и дневников ее предков Франческа Картье Брикелл рассказывает очень личную историю о том, как бизнес ее семьи завоевал мир роскоши, невзирая на революцию, войны и мировой экономический кризис. Книга «Картье» – ценная находка».

– Дуглас Смит, автор книги «Бывшие люди. Последние дни русской аристократии»

«Изящный почерк автора и талант переплетать основное повествование с цитатами из писем братьев оживляют давно ушедшие времена, когда мастерство и эксклюзивность шли рука об руку. Роскошная, великолепно изложенная семейная биография».

– Kirkus Reviews

«Фантастическая книга… Было интересно узнать о личных историях членов семьи, об их взлетах, падениях и причинах успеха».

– Арно М. Бамберже, бывший директор по продажам и исполнительный председатель Cartier Ltd.

«Увлекательное повествование о частной и публичной жизни одной из великих ювелирных династий. Содержательный рассказ о членах семьи и их взаимоотношениях, история, которая в красках иллюстрирует развитие международного творческого предприятия».

– Ричард Эджкамб, Музей Виктории и Альберта

«Трогательная, вдохновляющая и завораживающая книга Франчески – это подлинный инсайдерский рассказ о маленькой семейной фирме, которая выросла и стала одной из самых известных компаний в мире. Потрясающее чтиво».

– Гарри Фейн, специалист Cartier по винтажу и автор книги «Reflections of Elegance»

«Блестящая проза. Франческа Картье Брикелл раскрывает потерянные семейные архивы и делится с нами историей трех братьев, превративших маленький парижский кораблик в мировой лайнер любви и роскоши. Частично семейная сага, частично мечта любителей драгоценностей, частично экскурс в историю – это просто восторг, а не книга… в которой каждый найдет что-то для себя».

– LitHub

«Четыре поколения гения, гламура и амбиций представлены на суд читателей в повествовании Франчески Картье Брикелл о закулисной жизни ее предков».

– Аманда Формен, автор книги «Мир в огне», бестселлера по версии New York Times

«Увлекательное чтение, интересно написанная книга с большим количеством свежих фактов о семье Картье, о которых мы раньше ничего не знали».

– Мартин Чепмен, Музей изобразительных искусств Сан-Франциско, автор книги «Cartier and America»

«Блестящая история… Франческа Картье Брикелл ловко переплела общественные и политические события с непубликуемыми ранее документами и рукописными материалами семьи».

– Ральф Эсмерян и Бонни Селф

«В этой блестящей семейной биографии династия французских ювелиров пережила войны, финансовый крах и тренд на повседневную моду… Увлекательное исследование истории ювелирных украшений и высшего общества на пике его развития».

– Publishers Weekly (похвальный отзыв)

«Брикелл приглашает нас в увлекательное путешествие, которое расширит наше представление о творческих процессах, лежащих в основе некоторых из самых красивых, исторических и знаменитых украшений, созданных Cartier».

– Дафна Лингон, глава ювелирного отдела Christie’s, Америка

«Красноречивая история… Хотя бриллианты, изумруды и сапфиры в самом деле поразительны, главные в этой замечательной книге – члены семьи Картье».

– Соня Пернелл, автор книги «A Woman of No Importance», бестселлера по версии New York Times

«Захватывающий рассказ о трех братьях, потрясающих драгоценностях и людях, которые их жаждали».

– Джефф Пост, куратор в Национальном музее естественной истории Смитсоновского института

«Независимо от того, являетесь ли вы опытным экспертом или новичком в истории ювелирных украшений, это в высшей степени увлекательная и проникновенная история о том, как формировалось состояние семьи Картье».

– Джин Гика, международный директор ювелирного отдела, Bonhams

«Обладая инсайдерским пониманием семейного бизнеса, точностью историка и острым взглядом писателя на детали, Франческа Картье Брикелл создала противоречивую историю – эпическую, но при этом очень личную».

– Ронда Гарлик, автор книги «Mademoiselle: Coco Chanel and the Pulse of History»

«Погружение в захватывающий мир семьи Картье и ювелирных украшений, искусства и бизнеса. Проницательно и восхитительно».

– доктор Уилфрид Зейслер, главный куратор в Музее Хиллвуд и автор книги «Fabergé Rediscovered»

«Блестящая история о личностях, стоявших за самыми величайшими ювелирными украшениями из когда-либо созданных, рассказана с теплотой и изяществом».

– Ли Сигельсон, владелец Siegelson, New York

«Драма, бриллианты, упорство: любопытный взгляд на закулисную историю династии, выстроившей мировую империю роскоши с нуля».

– Джек Форстер, автор книги «Cartier Time Art»

«Эпичнейшая история о семье, изменившей мир ювелирных изделий. Еще более неотразимой эту историю делает то, что она написана с интимностью личных воспоминаний».

– Рэйчел Гаррахан, журналистка, пишущая о люксе

«За каждым большим творческим успехом стоят люди. В своей книге Франческа Картье Брикелл опирается на семейные письма и воспоминания, чтобы оживить необыкновенную историю предков и тех, кто на них работал».

– Эвелин Поссеме, главный куратор отдела древнего и современного ювелирного искусства, Музей декоративного искусства, Париж

«Великолепное исследование. Эта книга предоставляет возможность познакомиться с теми, кто десятилетиями хранил верность бренду».

– Том Мозес, исполнительный вице-президент Геммологического института Америки

«В свое время я прочла много книг о ювелирных украшениях, но ни одна не захватила меня так, как «Картье».

– Джоанна Харди, специалист по изысканным ювелирным украшениям и автор книги «Ruby»

«Эта великолепная книга, изобилующая личными воспоминаниями из первых уст, представляет принципиально новый взгляд на Картье – на семью и бизнес, и выводит науку о ювелирном искусстве на следующий уровень… Ценный источник знаний для будущих поколений».

– доктор Эмили Сторер, куратор отдела ювелирных украшений, Музей изобразительных искусств, Бостон, и соавтор книги «Maker and Muse»

«Захватывающая история семьи, рассказанная Брикелл в стиле романа… Безупречно исследовано и прекрасно написано. Это «must» для любителей ювелирных украшений с актуальной отсылкой к нашему времени».

– Кэрол Вултон, историк ювелирного искусства, редактор, стилист и автор книги «Vogue: The Jewellery»

«После более чем 20 лет в должности главы Cartier Tradition я думал, что достаточно хорошо знаю творческую историю Cartier. Хотя помню, как Эрик Нуссбаум, мой покойный босс, говорил, что он до сих пор сталкивается с творениями, которые никогда раньше не видел. В самом деле, сочетание настоящего масштаба и удивительной креативности стало уникальным среди всех ювелирных компаний. Брикелл ясно дает понять, что «Картье» – это результат потрясающей семейной саги. Основываясь на личных архивах, она блестяще иллюстрирует порой драматичную борьбу, с которой было связано построение империи ювелирных украшений и часов, и страсть ее основателей к драгоценным творениям, многие из которых теперь считаются произведением искусства. Браво автору за замечательную книгу».

– Бернар Берже, бывший директор Cartier Tradition

«Глубокое исследование и в высшей степени живая книга Франчески Картье Брикелл рассказывают о семье творческой и эксцентричной, о впечатляющем списке богатых, знатных и известных клиентов и звездной команде дизайнеров и мастеров. Книга «Картье» показывает, как семейная фирма не только создала эпоху и заняла свое место в истории, но и помогла сформировать современный мир роскоши».

– Билл Дедмен, соавтор бестселлера «Empty Mansions»

Посвящается моему дедушке

и моим детям

Три брата Картье с отцом. Слева направо: Пьер, Луи, Альфред и Жак

Предисловие

Диана Скарисбрик, историк ювелирного искусства

О Cartier написано много книг, но ни одна из них не погружалась в историю семьи столь глубоко. Когда Ганс Надельхоффер (ныне покойный) опубликовал свое исследование Cartier: Jewellers Extraordinary, он сказал мне, как тяжело ему было «работать в кромешной тьме» при полном отсутствии частной информации о членах этой семьи, создавшей международную империю, которая стала синонимом элегантности и роскоши в ХХ веке. В последующие годы, несмотря на многочисленные выставки потрясающих работ Cartier, практически все, кто отвечал за дизайн, производство и продажи, оставались в тени.

Ныне завеса тайны приоткрылась – и явила миру истинную историю Дома. В своей книге Франческа Картье Брикелл рассказывает о найденных старых письмах и о десятилетнем расследовании, призванном заполнить лакуны семейной истории и глубже заглянуть как в бизнес, так и в частную жизнь семейства Картье.

Книга прослеживает жизнь четырех поколений – от основателя марки Луи-Франсуа до Жан-Жака, дедушки автора. Центром повествования являются три брата: Луи, Пьер и Жак, тесная связь между которыми и личный вклад каждого смогли создать в начале ХХ века громкое имя и стиль Cartier.

Мы слышим их слова, записанные Франческой, и понимаем, как компании удалось пережить революции дома и за рубежом, две мировые войны, финансовые кризисы, катастрофическую депрессию 1930-х годов, потопившую многих конкурентов. История Дома состоит из множества инноваций, тесно связанных с изменениями в моде, социальных взаимоотношениях и экономической ситуации. Но независимо от того, было ли это традиционным стилем «гирлянда» периода Прекрасной эпохи, модернистским ар-деко или избыточным стилем послевоенных лет, любая вещь – от заколки для галстука до роскошной тиары – отмечена печатью совершенства, которая отличала ее от произведений соперников и моментально идентифицировала как вещь, «сделанную в Cartier».

Автор, правнучка Жака и внучка Жан-Жака, смогла оживить семейную историю – никто не сделал бы этого лучше. Франческа записала множество рассказов своего деда и служащих – ветеранов компании, которые ностальгически вспоминали, как «чувствовали себя частью семьи». В ее рассказе нет места случайностям и домыслам – лишь четкое следование по пути предков: от Парижа, Лондона и Нью-Йорка до сапфировых шахт Шри-Ланки и ближневосточных базаров. Она посетила дворцы в Индии, куда ездил Жак, встретилась с потомками его клиентов, изучила украшения, которые он им продавал. Франческе удалось создать захватывающий и вдохновляющий рассказ о величайших ювелирах ХХ века. Жан-Жак гордился бы ею.

Вступление

Несколько лет назад четыре поколения моей семьи собрались в доме нашего деда на юге Франции, чтобы отметить его 90-летие. Сидя на террасе за завтраком со свежими круассанами и мармеладом, я думала о том, что великий человек во главе нашего стола пережил столько, сколько обычным людям и не снилось. Жан-Жак Картье родился в 1919 году и, как и другие представители этого выдающегося поколения, стал свидетелем многих катаклизмов, которые потрясли мир. Он видел разрушительные последствия Великой депрессии и сражался на фронтах Второй мировой войны. Жил в «ревущие двадцатые» прошлого века дольше, чем в нынешнем. В тот праздничный день я смотрела, как он читает поздравительные открытки, – и видела просто дедушку с аккуратно зачесанными седыми волосами, усами и добрыми голубыми глазами. Но такое восприятие скоро изменится. От находки, которая приведет меня к его прошлому и судьбам моих предков, отделяли считанные мгновения.

Осушая очередной кофейник, мы планировали особо ничего не делать. Хотелось побаловать старика, хотя он ненавидел быть в центре внимания. В детстве мы с кузенами удивлялись, что дедушка с бóльшим удовольствием дарил подарки на свой собственный день рождения, нежели получал. Однажды это оказалась большая деревянная песочница, внезапно появившаяся на террасе, в другой раз – пара велосипедов, на которых мы гоняли по саду. В этом году он объявил, что припас бутылку коллекционного шампанского.

Я вызвалась принести ее и спустилась в погреб. Было темно; не найдя бутылку, я стала исследовать помещение. Оно было заполнено вещами (дед никогда ничего не выкидывал): коробки с инструкциями к давно вышедшим из строя электроприборам, чемоданы со старой одеждой, пахнущей нафталином, охотничьи журналы. Тут было все, кроме шампанского. Я была готова признать поражение и вернуться с пустыми руками, как вдруг заметила рядом с дверью ящик, покрытый толстым слоем пыли и заваленный рухлядью. Я отодвинула высокую стойку для хранения вина, на которой одиноко стояла бутылка просроченного лимонада, разгребла кипу пожелтевших газет и обнаружила потрепанный сундук. Черный, с коричневыми кожаными ремнями, ничем не примечательный, – о давно ушедшей эпохе свидетельствовали лишь его бока с выцветшими наклейками парижских вокзалов и экзотических восточных отелей. Встав на колени, бережно расстегнула потертые ремни, медленно подняла крышку.

Внутри оказались письма. Сотни и сотни писем. Они были аккуратно собраны в связки, каждая перетянута желтой, розовой или красной лентами и надписана аккуратным почерком на белой картонке.

Мой дед принадлежал к четвертому поколению Картье, которое занималось семейным бизнесом. Он стал последним в роду человеком, возглавившим бизнес перед тем, как его продали в 1970-е. Владельцем сундука, скорее всего, был отец деда, Жак Картье. Перебирая письма, я поняла, что передо мной – история семейной компании, создавшей одни из самых ценных ювелирных украшений для сильных мира сего. Этот сундук со временем прольет свет на роскошные балы Романовых, блестящие коронации и экстравагантные банкеты махараджей. Члены королевских семей, дизайнеры, художники, писатели, политики, светские персонажи и кинозвезды оживут на этих страницах. Мне вскоре предстояло узнать, как король Великобритании Эдуард VII., великая княгиня Мария Павловна, Коко Шанель встали в один ряд с герцогиней Виндзорской, Элизабет Тейлор, Грейс Келли и королевой Елизаветой Второй в богатой истории Cartier. Их связали ювелирные украшения: изумруды размером с яйцо, прóклятые камни, бесконечные нити идеально розового жемчуга, каскады редких цветных бриллиантов, великолепные сапфировые тиары и легчайшие бриллиантовые корсажные броши.

Но старый сундук хранил и личную историю: письма от скучающих по дому сыновей и озабоченных родителей, радостные телеграммы о рождении детей и полные горя послания о смерти, любовные письма и яркие описания далеких стран. Страницы, лучащиеся надеждой и полные страха. Советы отца по поводу новых проектов и переписка между братьями, показывающая их крепкую родственную связь.

Дед иногда говорил о старых письмах родителей, но так и не смог их найти. В конце концов решил, что все утеряно. Когда я вернулась на террасу без обещанного шампанского (позже его нашли в серванте под лестницей), но с пачкой писем, он был невероятно счастлив.

Я обожала дедушку. Безмерно щедрый, добрый, любящий. У него был заразительный смех, заставлявший хохотать всех вокруг. Скромный по натуре, он не был похож на человека, управляющего знаменитой ювелирной компанией. Дома он чувствовал себя счастливым: интроверт, никогда не говоривший о бизнесе. Всегда хвалил предшественников, талантливых мастеров и дизайнеров, которые у него работали, и никогда не упоминал собственных заслуг. Больше слушал, чем говорил: его интересовало, что происходит в семье, все ли здоровы и счастливы. Если возникали проблемы, первым предлагал свою помощь.

Жан-Жак вернулся во Францию незадолго до моего рождения. Каждый июль он ждал нас в аэропорту Ниццы, чтобы отвезти в дом, где жил с бабушкой, а после ее смерти – один. Спускаясь по трапу, мы видели деда – с фирменной трубкой, в знакомой кепке. Как только мы появлялись, он бросался вперед, чтобы проложить путь к машине под обжигающим солнцем. Мы проезжали по Английской набережной, оставляя слева сверкающее море и беспечных купальщиков, и сворачивали в сторону гор. У деда, как и у его отца, были больные легкие, поэтому он жил в горах. После берега и толп отдыхающих пейзаж становился все более безлюдным. Наконец мы прибывали в его деревню. Мимо булочной и овощной лавки, мимо фургончика с пиццей – и вот наконец крутой поворот на ухабистую дорогу к дому. Реальный мир оставался позади. По обе стороны дороги паслись овцы, томно жующие сухую траву, вдоль обочины шла по своим делам вечная старуха Тереза, хозяйка фермы, жившая в высоком доме с крошечными окошками. Еще несколько поворотов – и мы у белых ворот, ведущих в каникулы.

Внутри был оазис. Стрекот цикад приветствовал нас, когда мы выпрыгивали из раскаленной машины и бежали по светло-серому гравию. Сад, в который Жан-Жак вложил столько сил и энергии, когда вышел на пенсию, был – по контрасту с пустыней вокруг – наполнен красками, свежестью и жизнью. Длинная зеленая лужайка простиралась от самой террасы и становилась местом для беготни и игры в бадминтон. Слева, уровнем ниже, был бассейн, окруженный лавандой и розмарином. Еще ниже росли лимонные, мандариновые и апельсиновые деревья. С заросшей жасмином крыши из прованской черепицы открывался вид на море, в ясные дни можно было увидеть лодки вдалеке. В конце сада росли абрикосовые деревья, расположились плантации клубники и малины. Были и помидоры, душистые и сочные. Заботливый Жан-Жак высаживал их заранее и поливал каждый вечер, чтобы поспели к нашему приезду, хотя сам их не любил.

Ярко-голубое дневное небо к вечеру становилось нежно-розовым. Небо Матисса, Пикассо и Сезанна. Дедушка с бабушкой провели медовый месяц неподалеку, на горе, в городке Сен-Поль-де-Ванс, привлекавшем художников задолго до того, как туда хлынули туристы. Не случайно дед выбрал эти края, чтобы встретить старость. Будучи художником по натуре, он любил свет. В последние годы жизни терял зрение; я видела, как он вглядывался в линию горизонта над морем. «Пытаюсь запомнить эту картину как можно лучше, – объяснил он, когда однажды я присоединилась к нему на террасе. – Думаю, когда ослепну, буду очень скучать по этому свету – не закатному, а чуть более раннему, тонкому». Дед построил художественную мастерскую в саду – с раздвижными стеклянными дверями и большим окном с видом на море. Заполненная альбомами для рисования, листами бумаги, остро отточенными карандашами, мастерская стала его творческим убежищем.

Для Жан-Жака смыслом работы в Cartier были не драгоценные камни. Его интересовал поиск оригинального дизайна и выполнение тончайшей работы. Философия, ставшая образом жизни. Каждая вещь в доме – небольшая бронзовая скульптура, картина маслом или испанский обеденный стол – была по-своему уникальна, стояла в правильном месте. Всюду виделись следы иностранного влияния: от индийских ковров и китайского кофейного столика до персидских миниатюр. Семья долгие годы черпала вдохновение в вещах со всего света; члены клана окружали себя эклектичными предметами искусства. Но Жан-Жак не замкнулся в прошлом. Новаторский книжный шкаф из стекла и металла, который он придумал и поставил для отца в гостиной, был проявлением его минималистской философии «лучше – меньше».

Все вещи стояли на своих местах, в доме царил образцовый порядок; но когда появлялись мы, неся с собой хаос, дед не ворчал. Наоборот! Если что-то ломалось или разбивалось, он лишь беспокоился, не поранились ли мы. «Не беспокойся, дорогая, – говорил он в ответ на извинения. – Ты сама-то в порядке?»

Каникулы были раем. По возвращении в Англию на учебу мы общались при помощи писем. Конверты, подписанные красивым почерком деда, приносили огромную радость – мы жили в школе-интернате и очень скучали по дому. Дед прекрасно понимал, что такое тоска по родным стенам, и не мог терпеть несчастье других. У него была дислексия[1], ему было трудно писать, поэтому он предпочитал рисунки словам, заполнял страницы набросками животных и забавными подписями, неизменно поднимавшими настроение.

Когда мы повзрослели и осознали, что у дедушки была и собственная жизнь, начали расспрашивать о прошлом. Он не любил говорить о себе, но иногда рассказывал разные истории. Например, как однажды заснул в ожидании британской королевской семьи в Букингемском дворце и был разбужен, к своему ужасу, королевой-матерью. Или как в годы Второй мировой войны его кавалерийский отряд был вооружен саблями времен наполеоновских сражений, хотя против них были выдвинуты бронированные танки. Иногда упоминал драгоценности: косметичку, которую он сделал для принцессы, или бриллиантовое колье, сотворенное его отцом для махараджи. Было много историй о предыдущих поколениях семьи, особенно – об отце и двух дядях, которые превратили Cartier в ведущую мировую ювелирную фирму.

К тому времени, как обнаружила сундук с письмами, я уже начала записывать некоторые воспоминания дедушки – просто, чтобы не забыть. На самом деле это пришло в голову не мне, а мужу, новичку на наших семейных встречах. Он, давно лишившийся бабушек и дедушек, сразу понял, насколько бесценно приоткрыть окно в прошлое. Его беспокоило, что если кто-то не начнет записывать наши обеденные разговоры о прошлом, эти истории канут в Лету.

Мое открытие в чулане подтолкнуло меня взглянуть на случайные рассказы и воспоминания по-новому. Затащив сундук наверх, я провела остаток лета, разбирая его содержимое. Дед помогал. Мы сидели в его кабинете после полудня, во время чаепития. Вернувшись во Францию, он скучал по английской традиции послеполуденного чая, и я пыталась (не всегда успешно) испечь сконы[2], его любимые британские булочки, по рецепту из бабушкиной кулинарной книги. Читая письма, мы обменивались мнениями и догадками, я задавала вопросы. Мне не терпелось поскорее все прочитать – так увлекала история, о которой я практически ничего не знала. Дед читал медленнее, с благодарностью впитывая каждое слово. Я часто видела его с очередным письмом в руках – он сидел в любимом кресле и глядел вдаль.

За день до находки мы, как обычно, просматривали каталог ювелирного аукциона. Когда он замечал достойное внимания изделие Cartier, подробно рассказывал, как оно было создано, откуда взялось вдохновение, с какими проблемами столкнулись мастера при изготовлении. В тот день он указал на несколько вещей в египетском стиле, сделанных под руководством его отца в 1920-е годы. Вспоминал, как мир был потрясен открытием гробницы Тутанхамона, и после началась мода на древнюю историю. Потом мы шутили, что пыльный сундук, найденный в подвале, тоже – мой собственный Тутанхамон. Эта находка изменила мое восприятие прошлого, превратив старые пожелтевшие фотографии в реальных, полных жизни людей. И хотя я еще этого не знала, она в конце концов вывела меня на новый жизненный путь. Чем больше углублялась, тем острее понимала: нельзя прятать такие сокровища. Я хотела описать сложную историю семьи Картье, пока дедушка еще был с нами. Письма, в конце концов, это лишь часть истории.

Однажды я спросила, можно ли записать его воспоминания на пленку. Разговоры за обедом были прекрасны, но хотелось бы иметь более полную картину его жизни и жизни предков: к тому времени я уже решила писать историю Семьи. Это была непростая просьба – дедушка, человек скромный и закрытый, отказывал писателям и журналистам в интервью. Однако со временем понял: если последний человек из поколения Картье не поделится воспоминаниями, они будут утрачены навсегда.

Он также чувствовал, что остались невоспетые герои; несмотря на обилие иллюстрированных книг о Cartier, полная история семьи так и не была рассказана. Дед расстраивался, когда я говорила, что его версия событий не совпадает с тем, что написано у других. «Неважно, что говорят в книгах, – ворчал он. – Я рассказываю, как было дело, потому что я этим жил!» В конце концов он согласился мне помочь – чтобы история семьи не ушла в небытие.

В течение последующих месяцев каждую пятницу я прилетала к нему последним вечерним рейсом, сидела в его маленькой кухне за белым столом 1950-х годов и погружалась в увлекательные воспоминания. Было чувство, что мой живой интерес пробуждает в дедушке все большую потребность рассказать о людях и событиях, оставшихся лишь в воспоминаних.

Но и я могла поделиться находками. В доме не было компьютера, и он не представлял себе, как искать старые газетные публикации или прослеживать судьбы людей, с которыми общался десятки лет назад. Я приезжала, нагруженная материалами: статьями о его отце, книгами, в которых упоминались старые клиенты, воспоминаниями тех, кто работал на семейную фирму. Мне даже удалось найти старейших сотрудников Cartier в Лондоне. Некоторые, уже отметившие 90-летие, не хотели вспоминать и общаться с бывшими коллегами. Однако обмен новостями и приветствиями с дедушкой – через меня – был приятен обеим сторонам.

Так что и я помогла расширить воспоминания. «Я так рад, что в семье есть историк», – говорил он, хотя я не думала о себе в таком ключе. После изучения литературы в Оксфорде я работала финансовым аналитиком в секторе розничной торговли. Напряженные рабочие дни в Сити[3] не способствовали личной жизни, но научили анализировать факторы успеха компании. Одно дело – производить товары высокого уровня, но совершенно другое – создать международный бренд.

Мое путешествие в прошлое началось с сундука писем и глубочайшего восхищения дедушкой. Затем захотелось понять, как предкам удалось превратить маленький семейный бизнес в ведущую ювелирную компанию. И зачем они ее продали.

Разговаривая с дедушкой, я все глубже погружалась в детали и наконец смогла выстроить картину столетнего развития семейной фирмы. Он показал хронологическую таблицу, которую начертил его отец, – чтобы мальчик с детства изучал семейную историю. Рассказал, как прадед выжил во время Французской революции, а дед гениально разбирался в драгоценных камнях; поведал о том, как отец и дяди смогли вывезти французскую роскошь за моря задолго до эры глобализации. Но самым интересным было его путешествие по собственной жизни. Вместо добрейшего дедушки, к которому мы привыкли, я видела маленького мальчика, ждущего сказки на ночь; затем – храброго солдата; позже – молодого человека, оплакивающего утрату отца. Я зримо представляла взволнованного босса, которому пришлось возглавить бизнес до того, как он почувствовал себя готовым к этому.

Находка сундука с письмами и запись мемуаров деда стали определяющими моментами моей жизни; но это было лишь начало. Да, я не подвергала сомнениям его версию событий, но понимала, что человеческая память избирательна, субъективна. Письма из сундука рассказали лишь часть истории. Поэтому я стала искать источники по всему миру, заглянула под каждый камень, нашла неожиданные факты. И в результате пересмотрела понимание семейной истории, обратив внимание на тонкие ускользающие нити.

Я прочесала увлекательные семейные архивы, раскиданные по миру, – от Сент-Луиса до Токио. Приезжала по адресам, написанным паучьим почерком на выцветших конвертах: Лондон, Париж, Нью-Йорк. Ощутила, каково жить в величественных домах иной эпохи. Проследила пути прадедушки по восточным землям. Побывала в тех же сапфировых шахтах, что и он, ночевала в тех же зданиях, ходила босиком по храмам. Я встречалась с потомками людей, которых он знал: от индийских махараджей и жемчужных шейхов Персидского залива до продавцов драгоценных камней на Шри-Ланке и американских наследниц миллионеров. Потратила многие и многие часы в поисках документов о рождениях, смертях и свадьбах столетней давности. Мне посчастливилось узнать по-настоящему удивительных людей: 90-летнюю бывшую продавщицу, которая пригласила меня на ланч и щедро поделилась воспоминаниями; скромного дизайнера в Лондоне, который кормил меня тостами с джемом, рассказывая об эксцентричных запросах клиентов и о роскошных королевских драгоценностях.

Моя книга не претендует на статус биографии семейной фирмы. Это – человеческая история, основанная на личных воспоминаниях, переписке и другом раскопанном материале. Заканчивается она 1974 годом, когда было продано последнее подразделение Cartier.

К сожалению, дедушка умер в 2010 году. Разговоры о прошлом нас очень сблизили, и его уход потряс меня. Потребовалось немало времени, прежде чем я смогла вернуться к пленкам. Переживала, что слышать его голос после его ухода будет слишком тяжело, но, на удивление, это успокоило – будто он снова был рядом. Я всегда думаю о нем, когда одно из упомянутых украшений всплывает на аукционе. Когда читаю письма или вижу наш старый верный сундук. И когда цвет неба на юге Франции становится нежно-розовым перед закатом. Незадолго до смерти деда, спустя столетие после того, как братья Картье создали великую ювелирную компанию, я дала ему обещание, что расскажу подлинную историю семьи. Так появилась эта книга.

Часть I

Начало

(1819–1897)

«Мне не надо говорить тебе, как я жажду твоего возвращения. Мы неразделимы, и мне больно вынуждать тебя оставаться [вдали] пока ты не приведешь наш бизнес к наивысшему уровню успеха из возможных… Жду хороших вестей. Верь мне, мой дорогой Альфред.

Твой преданный отец и друг».

– Письмо Луи-Франсуа Картье Альфреду Картье, 1869

1

Отец и сын: Луи-Франсуа и Альфред

(1819–1897)

Живая история

Аукционный зал гудел. Любители украшений, коллекционеры и дилеры с пяти континентов собрались, чтобы сыграть свои роли в спектакле, который журнал Town & Country окрестил «ювелирной продажей века». Фотографы настроили камеры, наблюдатели вооружились телефонами. В 10 часов утра 19 июня 2019 года пятерых ведущих аукционистов Christie’s пригласили на подиум Рокфеллер-центра в Нью-Йорке, чтобы провести 12-часовой марафон торгов. «Не каждый день, – писала газета The Financial Times, – такое количество украшений музейного уровня из одной всемирно известной коллекции выходит на аукцион». Принадлежащие шейху Хамаду Аль-Тани 388 лотов были выставлены на аукцион «Великолепие махараджей и Великих Моголов», который охватил пять веков и самых экстравагантных правителей в истории. Forbes назвал его «пещерой сокровищ Аладдина», если бы только «кому-то удалось найти лампу с джинном, который помог бы финансировать ставки».

Многие вещи Cartier были выставлены на второй, послеполуденной сессии аукциона. От лота 228, усыпанной камнями броши-пряжки 1922 года, изготовленной для маркизы Чолмонделей, ждали, что он вызовет особенный интерес. С огромным восьмиугольным изумрудом весом 38,71 каратов в центре, окруженным бриллиантами, сапфирами и изумрудами, брошь представляла собой типичный для Cartier образец ар-деко, вдохновением для которого послужили украшения Востока. Торг начался с 400 000 долларов. Цена быстро росла – шаг составлял сначала 20 000, затем 50 000 – и вскоре цифра на экране позади аукциониста превысила эстимейт в 500 000–700 000 долларов. Молоток упал на отметке более полутора миллионов, что вызвало спонтанные аплодисменты.

В памятный день купили не только эту вещь Cartier. Корсажная брошь Прекрасной эпохи из платины с бриллиантами, брошь 1930-х годов в стиле «тутти-фрутти», редкое ожерелье из градуированных натуральных жемчужин, а также рубиновый чокер махараджи – в торгах участвовало 21 украшение Cartier. Восемь из них достигли цены свыше миллиона долларов. Одно было продано за 10 миллионов. По количеству лотов украшения Cartier составили лишь 5 процентов от общего числа, но по ценам достигли 25 процентов от общей суммы в 109 миллионов долларов. Потрясающий результат!

В XXI веке вещи Cartier стали самыми желанными ювелирными украшениями на планете. «Если вы видите старое украшение с подписью Cartier, – говорили эксперты, – можете сразу утраивать цену. Эти вещи из совершенно другой лиги». Так, в 2010 году браслет 1950-х годов в виде пантеры из платины с ониксом и бриллиантами, принадлежавший герцогине Виндзорской, стал самым дорогим браслетом, когда-либо проданным на аукционе Sotheby’s. А когда спустя четыре года ожерелье Барбары Хаттон 1933 года было продано на аукционе в Гонконге, то вошло в историю как самое дорогое украшение из жадеита[4]. В 2017 году часы Tank, сделанные в 1960-х для Джеки Онассис, были проданы с тройным превышением начальной цены, а на рекордном аукционе драгоценностей Элизабет Тейлор в 2016 году самым дорогим предметом опять же стало колье Cartier. После единодушного мирового признания трудно поверить, что когда-то было иначе. Однако основатель марки начинал с других реалий. Ровно за 200 лет до знаменитого аукциона в Нью-Йорке Луи-Франсуа Картье вступил в совершенно другой мир.

Ученик

Ребенком Луи-Франсуа Картье тяготел к традиционному образованию: хотел читать классических авторов, заниматься науками, изучать великих художников. Но ближайшее будущее оказалось другим. В семье было семь ртов, которые нужно было кормить, и, как старший сын, он должен был играть свою ведущую роль. После начальной школы пришлось работать. Отец, Пьер, нашел ему место ученика в ювелирной мастерской. Это была тяжелая и низкооплачиваемая работа, но профессиональные ювелиры были частью «шести ремесленников Парижа» – престижной группы умелых купцов и мастеров, которые считались средним классом. Хорошие перспективы для молодого Картье.

Каждое утро Луи-Франсуа 20 минут шел из тесного семейного дома в Марэ до «Чрева Парижа». Здесь, среди шума зерновой биржи и запахов рынка устриц, располагались городские ювелиры. Его новый хозяин, мсье Бернар Пикар – фабрикант, или производитель украшений, владел хорошо оборудованной мастерской на двух верхних этажах шестиэтажного дома 31 по улице Монторгей, рядом с церковью Сент-Юсташ.

Работа была непростой. Управляющие мастерской обращались с учениками как с «обитателями конуры». Мальчики работали по 15 часов в день практически без оплаты. «Мы получали оплеухи, тычки и удары по ушам», – вспоминает один из современников, Альфонс Фуке. А где-то далеко, в мастерских Фаберже, как вспоминает один из сотрудников, в наборе инструментов ученика главным был кнут: «Ни один не выучился без него». Немногие выдерживали, но Луи-Франсуа, видевший, как отец старается построить жизнь с нуля, имел сильнейшую мотивацию.

За десять лет до рождения старшего сына Пьер Картье сражался за Францию в наполеоновских войсках, попал в плен армии Веллингтона. Он провел годы взаперти – в ужасной, переполненной тюрьме в бухте Портсмута, не зная, сможет ли когда-нибудь выбраться оттуда. Когда его выпустили после поражения Наполеона в 1815 году, юноше было 28 лет: ни гроша в кармане, ни перспектив, ни семьи. Вернувшись в Париж, он нашел работу кузнеца, женился на Элизабет Жерарден (прачке и дочери купца), стал отцом. Теперь, когда его сын заканчивал обучение в ювелирной мастерской, Пьер надеялся на лучшую жизнь следующих поколений.

К счастью для Луи-Франсуа, это было хорошее время, чтобы войти в ювелирную профессию. Французские аристократы, покинувшие столицу во время революции и наполеоновского правления, постепенно возвращались ко двору новых королей – Бурбонов. Их появление привело к всплеску интереса к предметам роскоши. Жизнь при дворе была по-прежнему жалким подобием эпохи Марии-Антуанетты, но в моду вошли маленькие скромные украшения, и Пикар работал именно на этот рынок. Закончив изделие, Луи-Франсуа и его коллеги ставили на него клеймо – официальный знак производителя, подтверждающий происхождение вещи. В случае Пикара это были его инициалы, BP, разделенные изображением реки (игра слов – riviere по-французски и «река», и «бриллиантовое ожерелье»). Возможно, кто-то из учеников и надеялся, что когда-нибудь заимеет собственное клеймо, но это были очень далекие мечты. Возможностей продвижения не было. Даже если Пикар в один прекрасный день отойдет от дел, его место займет старший сын Адольф.

За несколько месяцев до своего 21-го дня рождения Луи-Франсуа, без уверенности в собственном будущем, женился на 18-летней девушке Антуанетте Гермонпре. Все называли ее Адель, семья была родом не из Парижа. Отец, столяр, приехал в столицу в поисках работы из Руана, потом к нему присоединилась семья, и несколько поколений ютились в тесном доме недалеко от Картье. Именно здесь, в квартале Марэ, холодным февральским утром 1840 года юная пара произнесла клятвы верности в католической церкви Св. Николая-на-полях. После свадьбы, не имея возможности содержать собственный дом, они переехали к родителям Адели. Через год родился обожаемый единственный сын – Луи-Франсуа Альфред, которого все называли Альфред. Когда мальчику исполнилось 5 лет, родилась его сестра Камилла.

Париж 1840-х годов вряд ли был идеальным местом для воспитания детей, особенно в среде рабочего класса. Перенаселенность стала острейшей проблемой – мигранты из сельской местности занимали любые свободные клочки земли, не оставляя пространства для парков и мест отдыха. Открытые стоки были рассадниками болезней, многие дети не доживали до подросткового возраста. Луи-Франсуа батрачил на Пикара, надеясь, как когда-то его отец, что сможет обеспечить детям нормальную жизнь. Еще много лет эти надежды казались несбыточными.

Двадцать тысяч франков

В 1847 году мсье Пикар сделал заявление, которое изменило жизнь не только Луи-Франсуа, но и будущих поколений семьи Картье, а со временем – и всей ювелирной отрасли. Он объявил сотрудникам, что хочет перевести свой бизнес в более модную часть города – Пале-Рояль, но сначала ему нужно продать свою мастерскую на улице Монторгей. Для Луи-Франсуа это была возможность, которую он так долго ждал. При поддержке своей семьи ему удалось собрать большую часть продажной цены в 20 000 франков (нелегкая задача в то время, когда средняя заработная плата составляла менее 2 франков в день). Но, не имея полной суммы, не говоря уже о 1600 франках, необходимых для покрытия текущей аренды двухэтажной мастерской, он предложил Пикару выплатить оставшуюся часть в рассрочку. И, к счастью, Пикар, который на протяжении многих лет доверял своему трудолюбивому сотруднику, согласился.

Таким образом, после долгих лет борьбы за выживание, 27-летний Луи-Франсуа Картье стал владельцем собственного бизнеса. Он поспешил зарегистрировать товарный знак – и уже в апреле смог производить украшения под своим именем. Знак Пикара состоял из букв и реки; Луи-Франсуа придумал ромб со своими инициалами, разделенными тузом червей. В январе 1848 года имя Картье впервые появилось в ежегодном парижском торговом каталоге. Его новая фирма, по описанию Луи-Франсуа, была «преемником Пикара, производителем ювелирных украшений, изделий из золота, декоративных объектов и новинок».

Первое клеймо Cartier, зарегистрированное 27-летним Луи-Франсуа 17 апреля 1847 года

Как и при Пикаре, Луи-Франсуа производил бóльшую часть вещей в своей мастерской. Но иногда удавалось взять украшения у других мастеров. В первые месяцы существования марки в его магазине были браслеты из горного хрусталя, броши в виде цветов, аксессуары с барочным жемчугом, бриллиантовые серьги, которые он продавал другим мастерским и ювелирам (включая королевского ювелира Фоссена, впоследствии – ювелирный Дом Chaumet). Многие из них предназначались важным клиентам: семейству Ротшильдов, бельгийской принцессе. Луи-Франсуа предпочел бы продавать напрямую, но до этого было еще далеко. Как бы ни были привлекательны вещи, его скромная мастерская была пока не известна аристократическим покупателям. Поэтому ближайшей задачей Картье стало создание и утверждение собственного имени. И хотя первые шаги Луи-Франсуа оказались весьма успешными, времена, как ему вскоре предстояло узнать, были далеко не лучшими.

«Да здравствует реформа!»

Уже несколько месяцев кипящее варево недовольства во Франции готовилось перелиться через край. Плохие урожаи, ранняя гниль картофеля и финансовый кризис 1846 года привели к рецессии: треть парижан осталась без работы и была вынуждена бороться, чтобы прокормить детей. Пока росла волна общественного недовольства королем и правительством, оппозиция среднего класса проводила «политические банкеты», на которых обсуждались идеи реформации. Когда в 1848 году король Луи-Филипп объявил эти собрания вне закона, для многих такое решение стало последней каплей.

Крики «Да здравствует реформа!» заполнили столицу. Парижане выплеснули свою ярость на улицы. Протестующие строили баррикады и сражались с королевскими гвардейцами. Солдаты стреляли в толпу, собравшуюся перед министерством иностранных дел, всего в 10 минутах ходьбы от драгоценной мастерской Луи-Франсуа, за которую ему еще предстояло заплатить. Когда гвардейцы убили 55 граждан, народный гнев вышел из берегов: начались пожары, и толпа двинулась ко дворцу. Напуганный премьер-министр Гизо тут же подал в отставку. Король Луи-Филипп быстро последовал его примеру, отрекся от престола и сбежал в Англию.

1848 год станет известен как год европейских революций: восстания против монархий распространились по всему континенту. Беспорядки в Париже продолжались много месяцев. Луи-Франсуа, так долго ждавший возможности начать бизнес, вынужден был оставить работу. Как вспоминал его внук много лет спустя, он опасался, что такое положение дел останется навсегда: «Дедушка говорил мне: когда случилась революция, я думал, что больше не смогу продолжать начатое дело».

Но и после того как пламя народного гнева утихло, дела были плохи. Временное правительство оказалось сущей катастрофой: богатство растворялось, кредиты становились неоправданно высокими, бизнес в Париже уменьшился вдвое. Отчаянно борясь за жизнь семьи, Луи-Франсуа временно открыл свою мастерскую – и обнаружил, что большинство его клиентов или закрыли магазины, или нашли других поставщиков.

Лишь спустя три года, после военного переворота Луи Наполеона, дела в Париже пошли чуть лучше. Император Наполеон Третий (под этим именем он взошел на трон) привел к власти руководство, которое благоволило бизнесу. Также он ввел авторитарную цензуру прессы, что окончательно заткнуло рот оппозиции. Луи-Франсуа, впервые за последние годы испытав осторожный оптимизм, решил изменить бизнес-модель. Ювелирная мастерская была расположена так, чтобы было удобно продавать украшения магазинам и другим мастерским, но ему хотелось получить более престижную клиентуру. Пикар переехал в центр, откуда было удобно продавать изделия самым состоятельным клиентам. Через шесть лет после основания Cartier Луи-Франсуа последовал его примеру.

«Через церковь, сир»

В мире торговли предметами роскоши главное – местоположение. Поэтому амбициозный Луи-Франсуа променял шум, гам и запахи устричного рынка в «Чреве Парижа» на респектабельный район Пале-Рояль. Именно сюда приезжали самые красивые женщины Парижа, чтобы совершать покупки, обедать и показывать себя. Картье вряд ли мог позволить себе шоурум в прекрасных аркадах Пале-Рояль, но с 1853 года расположился неподалеку. В своем новом магазинчике на втором этаже дома номер 5 по улице Нев де Пти Шан, над модным рестораном и прямо напротив прекрасного сада, 34-летний Картье стал принимать клиентов, которые помогут ему завоевать популярность в Париже. Серебряные чайные сервизы, бронзовые статуэтки, предметы из слоновой кости, севрский фарфор были выставлены рядом с камеями из агата и обсидиана, декоративными пуговицами, карманными часами и браслетами с аметистом. Их объединяло одно – все изделия отвечали высоким стандартам Луи-Франсуа. После десятилетней работы в мастерской в качестве ювелира и хозяина производства он прекрасно знал, как оцениваются произведения, и настаивал, что Cartier должен быть магазином гарантированного качества.

В конечном счете временный спад пошел на пользу: Франция выиграла от индустриализации, средний и высший классы пошли в гору. Роскошь снова была востребована – но и качество украшений во времена Второй империи стало гораздо выше. Частью программы реформ Наполеона Третьего явилось революционное изменение оплаты труда мастеров: фиксированные зарплаты были отменены. Но и стандарты ювелирной работы повысились. И вот на сцене оказалась прекрасная императрица, которая была счастлива играть роль в продвижении французского ювелирного искусства, красуясь перед восхищенными подданными.

Соблазненный красотой испанской аристократки Евгении Монтихо, император Наполеон Третий спросил ее: «Как я могу вас получить?» Ее ответ «Через церковь, сир» привел к скорому предложению руки и сердца. Свадьба состоялась в январе 1853 года. Когда будущая императрица вышла из позолоченной хрустальной кареты, доставившей ее из Елисейского дворца в Нотр-Дам, восторгу толпы не было предела. Она была в белом бархатном платье «с корсажем, усыпанным сверкающими бриллиантами и сапфирами». Талию украшал бриллиантовый пояс, «на лбу красовалась тиара, которую надевала Мария-Луиза (вторая жена Наполеона Первого) в день свадьбы», кружевная вуаль спускалась на длинный шлейф и скреплялась венком из флердоранжа, «прелесть которого подчеркивалась драгоценными камнями».

Император готов был переделать французские коронные драгоценности для своей невесты – несколько специально отобранных ювелиров очень выиграли от этого заказа. Малоизвестный Картье не был среди них, но страсть императрицы к более ярким, крупным украшениям с большим количеством драгоценных камней дала серьезный стимул развитию ювелирного дела во Франции.

Будь добр

В глазах клиенток, выбирающих брошь с лиможской эмалью, кольцо или подвеску с камеей, ювелиры, окружающие Пале-Рояль, выглядели конкурентами. На самом деле кажущиеся соперники (от Фоссена до Фализа, Бушерона и Картье) часто снабжали друг друга украшениями. Иногда колье или брошь делались вместе разными мастерскими. Этот принцип заставил Луи-Франсуа выстраивать бизнес иначе.

«Будь добр, – советовал он сыну Альфреду, подчеркивая главный принцип жизненной философии. – Это самый легкий способ заводить и удерживать друзей, вне зависимости от положения». Каждый, кто входил в двери Cartier, должен быть принят с максимальным уважением. Да, у Луи-Франсуа не было средств, чтобы заполнить магазин крупными бриллиантовыми колье или нитями жемчуга, и был не по карману магазин в престижных аркадах Пале-Рояля. Но он знал, что личное отношение сможет выделить его фирму. Если клиенты покидали шоурум с ощущением счастья от общения с мсье Картье, это означало, что они могут вернуться к нему, а также расскажут о приятном магазинчике своим знакомым.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Каждый, кто входил в двери Cartier, должен был получить удовольствие. Наш прекрасный привратник, похожий на Санта-Клауса, каждого входящего встречал широкой улыбкой. Не улыбнуться в ответ было невозможно! Конечно, работа продавца – быть скромным и полезным, это не обсуждается; но люди не купят украшения, если не чувствуют себя комфортно. Так меня учил отец, а он получил этот урок от деда.

Через два года, благодаря распространившимся слухам или просто счастливому случаю, Луи-Франсуа получил свою самую важную клиентку. 40-летняя графиня де Ньюверкерк была женой парижского суперинтенданта изящных искусств. В 1855 году, во время первой парижской Всемирной выставки, графиня купила колье с камеями и шесть пуговиц со старинными камеями, безумно модными в то время. В последующие три года она неоднократно посещала шоурум Cartier, купив более 50 предметов. Луи-Франсуа ценил ее заказы, но еще больше – то, как она распространяла информацию. Когда она надела последнюю вещь, приобретенную у Cartier и «вдохновленную старинным украшением, недавно приобретенным Лувром» на высокопоставленный прием, это вызвало восхищение у любовницы ее мужа, которая была одной из самых влиятельных дам Парижа: принцессы Матильды.

Самое красивое декольте Европы

«Если бы не великий Наполеон, – сказала однажды принцесса Матильда о своем дяде, – мне, скорее всего, пришлось бы продавать апельсины на улицах Аяччо». Как бы там ни было, к середине XIX века принцесса пользовалась большим влиянием в высших кругах общества. После короткого и яростного брака с супербогатым русским князем Демидовым она в 1846 году сбежала в Париж, где неуклонно способствовала продвижению своего кузена Наполеона Третьего. И когда его власть устоялась, ее положение в обществе еще более утвердилось.

Получившая прозвище Нотр-Дам дез Ар (Наша Дама искусств), просвещенная принцесса Матильда держала один из самых модных салонов Второй империи в своем доме на улице Курсель. Ее племянница, принцесса Каролина Мюрат, описывала этот салон, «своего рода двор», как «дом и центр парижского интеллекта». Знаменитые писатели – от Ги де Мопассана и Гюстава Флобера до Александра Дюма-сына – обсуждали здесь острые политические вопросы и проблемы искусства. Их собеседниками были, среди прочих, издатель Le Figaro Ипполит де Вильмессан и ученый Луи Пастер. Пятничные ужины отдавались художникам.

Со своей репутацией обладательницы отличного вкуса, а также «лучшего декольте Европы» принцесса Матильда была мечтой любого ювелира. Когда она попросила Луи-Франсуа в 1856 году отремонтировать колье, это была хорошая заявка на будущее. А когда знатная дама начала покупать его украшения, появилась возможность создания собственного имени. Матильда делала много покупок, список которых дает представление о разнообразии ассортимента Cartier: колье с рубинами и жемчугом, камеи с головой Медузы, броши с аметистами, брошь с бирюзой в виде скарабея, браслет с опалами, серьги в египетском стиле и даже… ручка для зонтика. В клиентских книгах Cartier можно найти более двухсот предметов, заказанных или купленных принцессой. Были там и изделия, купленные самим графом – скорее всего, для любовницы.

Но у принцессы и Луи-Франсуа было больше общего, нежели лишь любовь к драгоценностям. Оба были поклонниками искусства и ценителями хорошего вкуса, у обоих был блестящий учитель. Юджин Жульен начал свой путь рисовальщиком на севрской фабрике фарфора, после чего его заметил парижский ювелир Жан-Поль Робен. Восхищенный «его воображением и совершенством, с которым тот за несколько минут рисовал требуемые композиции», Робен предложил Жульену переключиться на ювелирный дизайн. Поработав на многие ведущие ювелирные мастерские в Париже, в 1856 году Жульен основал собственную художественную школу. В число его высокопоставленных учеников входили придворные дамы, но давались уроки и более широкому кругу; Луи-Франсуа, обученный ювелирному производству, но не дизайну, записался на вечерние курсы. Раз в неделю он брал уроки у великого мастера. И был в хорошей компании с будущими ювелирами, которые в конечном итоге станут поставщиками Cartier.

Луи-Франсуа Картье и его самая важная клиентка первых лет – принцесса Матильда Бонапарт. Она не только покупала много вещей, но и обеспечила для фирмы королевский патент, который с гордостью помещался рядом с именем Cartier на первых счетах

Всего за 10 лет Луи-Франсуа прошел путь от малооплачиваемого мастерового до продавца, в числе клиентов которого была принцесса. Но жизнь всегда подбрасывает испытания. Через три года после того, как он открыл шоурум в Пале-Рояле, произошло несчастье, которое могло положить конец триумфу. В начале 1856 года шеф ресторана, расположенного под шоурумом, включил плиту, чтобы готовить ужин; неожиданно прогремел взрыв такой силы, что часть потолка обрушилась. Пришедшие на ужин посетители были спешно эвакуированы. Оказалось, что произошла утечка газа. Огонь распространился быстро, захватив третий этаж, где располагался Cartier. Удивительно, но жертв не было; быстро прибывшим пожарным удалось спасти здание. После ремонта Cartier открылся, как раньше. Но этот случай изменил Луи-Франсуа. Он стал бояться огня. И был готов к неприятностям.

Cartier Gillion

За 12 лет с момента основания фирма Cartier пережила революцию, упадок экономики, государственный переворот и пожар. Но трудности лишь закалили Луи-Франсуа. В 1858 году, через шесть лет после переезда в Пале-Рояль, он пошел на еще больший риск. Узнав, что мсье Гийон, 65-летний известный парижский ювелир, собирается отойти от дел, Луи-Франсуа сделал старику предложение по поводу его бизнеса.

Здание, в котором располагался магазин Гийона, было гораздо больше помещения в Пале-Рояле. Дом номер 9 на оживленном Итальянском бульваре включал в себя магазин с уличным входом, отдельный кабинет, мезонин, чердак с комнатой для служанки, подвал и имел отдельное водоснабжение. Но главное – дом был удачно расположен для розничной торговли. Один из четырех главных парижских бульваров, Итальянский, был популярен среди хорошо одетой публики. Café Anglais в доме номер 13 считался лучшим рестораном столицы – и стал настолько знаменит, что удостоился упоминания в романах Золя, Пруста, Бальзака, Флобера и Мопассана.

Аренда нового магазина Гийона стоила 8500 франков в год (около $45 000 сегодня). Луи-Франсуа договорился об аренде на 10 лет, которую, если дела пойдут, можно будет возобновить. Главным расходом, однако, был ассортимент, который, вместе с первой платой за аренду, составил 40 000 франков (около $220 000 сегодня). Это было вдвое больше, чем он заплатил в свое время Пикару, но и бизнес стал гораздо солиднее. Фирма Gillion была известна своими «бриллиантовыми кольцами, жемчужными ожерельями, всевозможными украшениями отличного вкуса». И в соответствии с предложением Картье ассортимент Гийона стал включать в себя не только украшения. «Там есть роскошные блюда и столовое серебро, которые своим блеском улучшают еду, – писал один впечатлительный журналист, – поскольку человек живет не хлебом единым, а гурман ест не только ртом, но и глазами». В 1859 году, вскоре после того, как Луи-Франсуа стал законным владельцем Gillion, он отказался от аренды в Пале-Рояль, открыв дверь в более крупный бизнес. Gillion был известен как «талант безусловного превосходства», и Луи-Франсуа назвал свою новую фирму Cartier Gillion, напечатав это имя на коробках для украшений.

Обосновавшись в новом месте, он понял, что не у всех все гладко. Более десяти лет Луи-Франсуа строил бизнес по модели, которой научился у Пикара. Как и прежний хозяин, он начинал с производства, потом переехал в место, где смог продавать вещи напрямую состоятельной публике, теперь же решил ввести в бизнес сына Альфреда. У Пикара между тем были проблемы. Столкнувшись с трудностями ведения семейного бизнеса, он был вынужден разделить компанию после внутренней борьбы между двумя сыновьями от разных браков. 1859 стал годом, когда Луи-Франсуа превзошел бывшего хозяина. В этот же год у него появился главный клиент.

Оживленный Итальянский бульвар, куда фирма Cartier переехала в 1859 году, и пример того, что Луи-Франсуа там продавал: деми-парюра из золота с эмалью. Украшения были сделаны в 1869 году мастерской Fontenay, но продавались под маркой Cartier Gillion в красной шелковой коробке

После волшебной свадьбы с украшениями «на уровне самых блестящих дворов, которые когда-либо знала Франция», императрица Евгения изменила ювелирную моду в стране. Она не только возродила манеру носить длинные нити жемчуга по вечерам. По контрасту с более суровой послереволюционной модой, она хотела, чтобы люди ее круга носили множество украшений. «У императрицы был красивый бальный зал в саду, там проходили лучшие балы, – рассказывала ее подруга – австрийская принцесса Полин Меттерних. – Я танцевала кадриль, представлявшую Четыре Стихии, и была частью группы, символизировавшей Воздух. В каждой группе было по четыре дамы. Те, кто изображал Землю, были усыпаны бриллиантами и изумрудами; группа Огня – рубинами и бриллиантами; группу Воды украшали жемчуг и бриллианты, а группу Воздуха – бирюза и бриллианты».

Луи-Франсуа не мог присутствовать на этих балах, но он знал о страсти императрицы к драгоценностям. Он стоял в толпе во время ее бракосочетания, восхищался, как все, величием ее золотой короны с изумрудами и бриллиантами на Всемирной выставке 1855 года. Поэтому, когда в 1859-м императрица Евгения переступила порог его магазина, это был поистине грандиозный момент. Луи-Франсуа Картье, сын прачки и кузнеца, принимал у себя самую важную даму Франции – и самую крупную покупательницу ювелирных украшений в мире!

Если Луи-Франсуа надеялся, что императрица пришла к нему за драгоценностями, то пришлось разочароваться. Она купила у него серебряный чайный сервиз. И ничего больше. Тем не менее сам факт ее появления был своего рода оценкой – значительно более важной, чем сумма счета. По ее стопам придут другие высокопоставленные клиенты, и, к удовольствию Луи-Франсуа, за ними последуют покупатели из других стран.

На следующий год путешествующий русский князь Салтыков посетил магазин на Итальянском бульваре; он купил браслет с изумрудами и столовые приборы с черной эмалью. Покупка была скромной, но русский клиент – это важно. После Первой мировой войны американцы разбогатеют и станут источником новой клиентуры, но в XIX веке Россия сосредоточила в себе бóльшую часть мирового богатства и многих потребителей роскоши. Браслет, купленный Салтыковым, был первым свидетельством доверия от страны, которая сыграет огромную роль в будущем ювелирной компании. Но Луи-Франсуа об этом еще не знал.

Слава Парижа

В восемь часов вечера каждый третий четверг месяца Луи-Франсуа с коллегами посещал собрания Chambre Syndicale de la Bijouterie – гильдии ювелиров. Приходили туда и Фредерик Бушерон, и Алексис Фализ, и Жан-Франсуа Меллерио. Был там и молодой человек по имени Теодуль Бурдье, который со временем будет тесно связан с семьей Картье. Профессиональные и человеческие связи всегда были важны для Луи-Франсуа, и гильдия, секретарем которой он являлся, была тесно сплоченной группой. Коллег объединяла страстная любовь к профессии и чувство, что, работая вместе, они добьются большего.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Существует представление, что ювелиры всегда соперничали, но это не так. Семья Картье старалась ладить с коллегами. Видите ли, мы были в одной лодке – продавали украшения важным клиентам. Конечно, мы ничем не делились (идеи будущих коллекций хранились в строгом секрете), но достаточно заглянуть в адресную книгу и переписку моего отца, чтобы увидеть, сколько ювелиров были его друзьями. Там есть и Фаберже, и Ван Клифы, и Чарльз Мур из Тиффани.

Но профессиональное общение с парижским ювелирным сообществом было лишь частью работы Луи-Франсуа. Он прекрасно понимал необходимость выделиться из общего круга. В 1864 году, услышав, что город Байон планирует большую выставку по случаю открытия железнодорожной линии Париж – Мадрид, он собрал несколько сундуков украшений и отправился туда, чтобы показать украшения новой аудитории. К счастью, парижские коллеги до этого не додумались. Выставку посетили десятки тысяч человек, включая императора и испанских королей, но для Луи-Франсуа самым важным было присутствие прессы. В Париже ему приходилось биться за то, чтобы попасть в газеты, а в провинции журналисты были готовы рассказать читателям о великолепных украшениях из столицы.

Один обозреватель, ошибочно называя Луи-Франсуа «мсье Картье-Гийон», говорил о его «прекрасных украшениях, сделанных с личным и необычным вкусом», отмечая, что «бриллианты очень хорошо закреплены». Художественный журнал L’Artiste отмечал многофункциональность корсажного украшения, сделанного в виде букета из пяти бриллиантовых цветов в серебре: «Обладательница этого украшения должна быть вдвойне счастлива, поскольку его можно менять до бесконечности; из этого роскошного букета можно сделать пять прелестных брошей, удивительный гребень, красивую диадему и восхитительный браслет; все эти метаморфозы производятся в считаные минуты, без ущерба для украшений».

По мере того как имя Cartier распространялось все шире, а Луи-Франсуа все чаще называли «одним из чудес Парижа», шло продвижение и по социальной лестнице. Он не только поставлял серебряные и золотые пуговицы Charvet лучшему производителю сорочек во Франции, но и сам носил эти рубашки. А также мог позволить себе вести жизнь представителя среднего класса: пить хорошие вина, путешествовать (Англия, Швейцария, Германия) и вкладывать деньги в недвижимость. В 1865 году, когда его 19-летняя дочь Камилла готовилась к свадьбе, он с гордостью дал ей приданое в 40 000 франков (около $215 000 сегодня).

Свадьба, однако, была омрачена печалью. Когда Камилла Картье шла по проходу церкви с 31-летним Луи Проспером Леконтом в 1865 году, в рядах гостей было пустующее место. Пьер Картье, 78-летний дедушка Камиллы, умер за три месяца до свадьбы. Смерть отца заставила Луи-Франсуа еще больше стремиться к превращению Cartier в успешную семейную компанию. Он предложил своему новоиспеченному зятю место в фирме. Луи Проспер имел собственный успешный магазин на улице Лафайетт, поэтому согласился не сразу. Но его время придет.

Золотые монеты

С того времени, как Луи-Франсуа переехал на Итальянский бульвар, в бизнесе ему помогал сын. Альфреду было чуть больше 20, он научился заполнять торговые квитанции, делая быстрые зарисовки каждой проданной вещи. Научили его разбираться и в финансах. Одетый во фрак и сорочку Charvet, он был неизменно обходителен с клиентами. Но настоящий талант проявился в знании камней. Довольно быстро Альфред стал известен своим острым глазом и безошибочным чутьем на подделки.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Альфред очень хорошо знал камни. У него был собственный прием, который он использовал, делая покупки у дилеров. Решив, какие камни ему нужны, он начинал обсуждать цену, поигрывая золотыми монетами – чтобы напомнить дилеру, что сделка с Cartier означает немедленную оплату. Это было необычным для того времени, и посредники распространяли информацию о том, что господин Картье платит сразу. Они с удовольствием шли к Картье, отбирая для него лучшие камни.

Когда Альфред присоединился к делу отца, Париж кипел, жизнь улучшалась. Луи-Франсуа было около сорока, за это время население Парижа удвоилось. Наполеон Третий приказал префекту Сены, Жоржу-Юджину Османну, перепланировать город. С 1853 года перенаселенные средневековые районы стали заменяться широкими проспектами, ухоженными парками и элегантными площадями. Новый акведук увеличил поступление чистой воды, город получил современные очистные сооружения. Километры железных дорог связали столицу с другими городами. Когда город очистился от строительных лесов, он вновь превратился в обожаемый всеми Ville Lumiere – Город Света, как его называли в век Просвещения. В 1860-х годах парижские бульвары впервые были освещены газовыми фонарями.

В 1866-м, когда Наполеон Третий был на пике власти, доходы Cartier за год достигли 48 244 франков (около $250 000 сегодня). В следующем году, когда состоялась Всемирная выставка, в столицу приехало рекордное число гостей: 15 миллионов. Для ювелиров это было лучшее время и лучшее место. Десятилетие для семьи Картье закончилось успешно. Луи-Франсуа к этому времени стал дедом двух внучек, дочерей Камиллы, и работал бок о бок с сыном. И хотя его фирма не была столь известна и почитаема, как Mellerio или Vever, она удостоилась чести получить звание почетного коммерсанта и королевский патент от принцессы Матильды.

В 1869 году Альфред переплыл Ла-Манш с ценным грузом, чтобы продать его в Лондоне. Для 29-летнего юноши было сложно ворваться на новый рынок, но Луи-Франсуа всегда готов был дать совет: «Иди и купи сигары в магазине Обердорферз, 54 Риджент-стрит. Хозяин любит французов. Если почует скидку, то сможет посоветовать, где и как продать твои украшения». Сначала клиенты были слегка разочарованы, не увидев привычного продавца («Мадам Берджес немного сердится на меня за то, что я сам не приехал в Лондон»), но Альфреду быстро удалось завоевать их доверие и симпатии.

Среди самых высокопоставленных клиентов Cartier в Великобритании были лорд и леди Дадли. 50-летний граф, эксперт в области драгоценностей, незадолго до этого был председателем жюри в классе ювелирных украшений на Всемирной выставке 1867 года. Он также был известен как знающий покупатель драгоценностей – особенно после второго брака со знаменитой красавицей Джорджианой Элизабет Монкрифф, чья «прелесть была совершенно невероятной». Леди Дадли была на 30 лет моложе мужа и стала своего рода знаменитостью – и дома, и за границей. Даже императрица Евгения и ее двор были «вынуждены признать, что она их затмила». Эта пара, заказавшая кольцо у Cartier в 1869 году, была наилучшей посланницей марки.

Пока Альфред помогал продвижению имени Картье, Луи-Франсуа был настроен оптимистично. Он был уверен, что построил стабильный бизнес, который можно передать следующим поколениям, и Альфред находится на своем месте. Начал подумывать о том, чтобы отойти от дел. Увы, оптимизм его продлился недолго.

Париж опустел

В июле 1870 года Наполеон Третий втянул свою страну в плохо подготовленную и разрушительную войну с Пруссией. 62-летний больной император провел войска через череду поражений. К августу прусские войска окружили две французские армии, включая ту, которой командовал император, и падение империи стало неизбежным. Императрица Евгения сбежала в Англию, прихватив с собой всего одно украшение – медальон, который ей пришлось отдать леди Бургойн, жене владельца судна, доставившего ее в Райд. Ее подруга принцесса Меттерних, недавно танцевавшая на балах императрицы, организовала благополучную перевозку королевских драгоценностей в австрийское посольство в Лондоне. Жемчуг и бриллианты, которые некогда были символом высшей власти, стали главной страховкой от неясного будущего.

Париж превратился в военный лагерь: французские войска внутри, прусские снаружи. Осада города длилась пять месяцев. Сначала исчезла роскошь, затем предметы первой необходимости. Еды не хватало; парижане, шокированные мыслью о том, что придется есть конину, вскоре должны были смириться с гораздо худшей пищей. Активность в экономике замерла. «Бизнес во Франции повсеместно разрушен, – писал журналист в лондонской The Times, – треть страны лежит в руинах».

В январе 1871 года, когда затянувшаяся война нанесла слишком большой урон прусской экономике, канцлер Пруссии Отто фон Бисмарк дал приказ о бомбардировке французской столицы. Парижане бросились на защиту своего национального достояния. Памятники и статуи прятали под землей, Лувр и другие исторические здания были закрыты мешками с песком. Бомбардировка города стала самой страшной в истории Парижа. За 23 ночи пруссакам удалось сломить дух французов и вынудить город капитулировать. Бисмарк отдал дань уважения защитникам, послав в город продукты, но настоял на том, чтобы прусский гарнизон остался в Париже. Тысячи французов бежали из страны или планировали это сделать: «Париж пуст и опустеет еще больше, – писал Теодор Дюре в мае 1871 года художнику Камилю Писсарро. – Можно подумать, что в Париже никогда не было художников».

На фоне хаоса и запустения любой бизнес становился практически невозможным, и фирма Луи-Франсуа находилась у последней черты. В отчаянии он спрятал украшения в надежном месте и бежал в Сан-Себастьян, написав сыну, что не может выносить «зрелище пруссаков, марширующих по бульварам прямо перед моим окном». Оставшийся в Париже Альфред, с трудом выживавший на «конине, собаках и крысах», некоторое время не двигался с места. Даже после того, как Cartier окончательно закрыл свои двери, он находил возможности для бизнеса в осажденном городе и получил репутацию надежного покупателя драгоценностей среди людей, желающих превратить свои ценности в деньги. Осенью 1870 года он получил известие о смерти известной куртизанки Джулии Баруччи. Во времена Парижской коммуны она оказалась запертой в своем доме на Рю де Бен, где ее буквально съел туберкулез. После нее остались драгоценности стоимостью в сотни тысяч франков. Ее наследники, простые итальянские крестьяне, хотели монетизировать свое наследство и согласились на предложение Альфреда стать их агентом. За комиссию в пять процентов он обещал переправить украшения через Ла-Манш и продать их англичанам. В 1871 году, крепко сжимая ручку чемодана с драгоценностями, Альфред покинул Париж и сел на корабль, отплывающий в Англию. Прибыв в Лондон, нашел жилье на улице Аргилл в пансионе г-на Стамвитца, богатого портного, эмигрировавшего из Пруссии и создавшего сильный и уважаемый бизнес в Лондоне. Луи-Франсуа, тяжело переживавший разлуку с единственным сыном, понимал, что без бизнеса за границей Cartier не пережить тяжелые времена. «Мне не надо говорить тебе, как я жажду твоего возвращения, – писал он сыну. – Мы с тобой неразделимы, поэтому мне больно, что тебе приходится оставаться в Лондоне… так долго, как тебе потребуется, чтобы бизнес принес максимальную отдачу».

Венера Милосская

Баруччи, вернее ее драгоценности, помогли Cartier выплыть из трясины блокады. Они были великолепны – и несли с собой блеск славы. Темноглазая итальянка с золотистой кожей была известна далеко за пределами Парижа. Она стала знаменитой куртизанкой в то время, когда кокотки нередко обладали бóльшей властью и богатством, чем их «уважаемые» подруги. Звезды своего времени, они появлялись в лучших ресторанах и в опере «в шикарных туалетах», усыпанные драгоценностями, – и вовсе не считали себя ниже своих аристократических любовников. Женщины полусвета принимали своих поклонников, как писал тогдашний хроникер граф де Моньи, «с достоинством и грацией посольских жен». Баруччи считалась «главной кокоткой» своего поколения. «Je souis (sic) le Venus de Milo, Je souis (sic) la premiere putain de Paris’» – «Я – Венера Милосская, я – первая шлюха Парижа», – говорила она с сильным итальянским акцентом. Только самые богатые мужчины могли позволить себе роскошь увидеть ее обнаженной. Ее красивый дом номер 124 на Елисейских Полях, со слугами в ливреях и белым ковром на лестнице, был свидетельством власти над модным Парижем. Она коллекционировала украшения и визитные карточки многочисленных поклонников. Украшения, стоимость которых, по слухам, составляла миллион франков, были гордо выставлены в кабинете, перед глазами восхищенных посетителей. Визитные карточки приближенных ко двору, членов императорской семьи, многочисленных европейских дипломатических работников хранились в китайской вазе на камине.

Когда герцог де Грамон-Кадерусс попросил ее встретиться с принцем Уэльским (будущим королем Эдуардом VII), ей было предписано прийти вовремя и вести себя вежливо. Она опоздала на 45 минут, явилась усыпанная бриллиантами – и ее представили разъяренному принцу как «самую непунктуальную женщину Франции». Безо всякого чувства вины она повернулась и молча скинула платье. Когда герцог впоследствии попенял ей на это, она воскликнула: «Разве вы не сказали мне вести себя вежливо по отношению к Его Высочеству? Я показала ему лучшее, что у меня есть. Притом – бесплатно!»

К тому времени, когда Альфред прибыл в Лондон с украшениями Баруччи, новости о ее смерти достигли ушей принца Уэльского: ему сообщил об этом ее брат, который пытался шантажировать будущего короля. Он нашел в вещах сестры интимную и компрометирующую переписку с «Его Высочеством» и требовал 1200 фунтов стерлингов (около $145 000 сегодня), чтобы она не была предана огласке. В конце концов дело решил личный секретарь принца, который, убедившись, что письма подлинные, смог получить их обратно за четверть запрошенной суммы. Принц испытал чувство облегчения, но советники были вынуждены тактично попросить его быть более осмотрительным.

Среди украшений куртизанки, которые доверили продать Альфреду, было десятирядное жемчужное колье и множество драгоценных предметов, находившихся в ее знаменитом сундучке. Прибыв из экономически парализованного города, он был счастлив обнаружить множество заинтересованных покупателей. По контрасту со многими коллегами, которые отреагировали на осаду и взятие Парижа пруссаками закрытием своих магазинов, путешествие Альфреда через пролив принесло 800 000 франков (около $4,2 миллиона сегодня). Он получил немалую солидную комиссию в 40 000.

В последующие два года Альфред проводил больше времени в Лондоне, чем в родном городе. Он стал посредником между французскими изгнанниками, которые вынуждены были продавать свои драгоценности, и английской аристократией, сословные требования которой диктовали перемену украшений к каждому ужину. И хотя некоторые богатые французы предпочитали продавать вещи через аукционы (императрица Евгения выбрала господ Кристи и Вудса для продажи «нескольких выдающихся украшений, принадлежавших даме с титулом»), другие, менее известные, полагались на мсье Картье. Он уже не был никому не известным ювелиром в незнакомом городе: успешная продажа украшений Баруччи и покровительство таких клиентов, как лорд и леди Дадли, повысили его репутацию и среди французских продавцов, и среди английских покупателей. Довольно скоро он заработал для Cartier звание официального поставщика Сент-Джеймского двора.

Следуя завету отца – всегда быть добрым с людьми, Альфред завязал дружеские отношения со многими изгнанниками в Лондоне, вне зависимости от положения и обстоятельств. В некоторых случаях это принесло пользу. Французская куртизанка Леонида Леблан, выступившая на сценах нескольких английских театров с благотворительными концертами в пользу французских военнопленных, была благодарна Альфреду за поддержку. Вернувшись во Францию, она стала любовницей герцога д’Омаль и одной из самых важных клиенток Cartier. (Герцог был самым богатым сыном короля Луи-Филиппа и ключевой фигурой парижского высшего света.) Однажды Леблан ехала в поезде в замок своего любовника в Шантийи и услышала, как три светские дамы по соседству рассказывали друг другу, насколько близко они знакомы с герцогом. «Я обедаю с герцогом завтра», – хвасталась одна. Вторая сообщила, что обедает с ним на следующей неделе, а третья – что они с мужем остановятся в его замке в следующем месяце. Леблан не проронила ни слова до тех пор, пока поезд не прибыл на станцию, и вот тут ее прорвало. Мило улыбнувшись, она произнесла: «А я, дамы, сегодня буду спать с герцогом».

Передача правления

Когда пруссаки оставили город, Луи-Франсуа Картье вернулся в Париж и снова открыл магазин. Альфред был по-прежнему далеко, и 54-летнему хозяину помогал его зять Проспер Леконт, чей собственный бизнес не уцелел под оккупацией. Луи-Франсуа был счастлив осознать, что Cartier все больше становится семейным делом, и предложил Просперу, Камилле и их детям переехать в квартиру, которая располагалась на Итальянском бульваре. В 1873 году они расположились в квартире, а служанка жила в комнате на чердаке.

«Проспер делает наброски в журнале продаж… как ты бы делал», – писал Луи-Франсуа Альфреду в конце августа 1873 года, терпеливо ожидая возвращения сына и размышляя о будущем семьи. У него были внуки от дочери, но он хотел наследника Картье – и понимал выгоду от брака сына с богатой девушкой. Строительство фирмы с нуля было делом трудным. И хотя за прошедшие годы Cartier привлекла нескольких важных клиентов, чаще покупатели приходили сюда за незначительными вещами. Для сына Луи-Франсуа хотел большего.

Удержав свой бизнес на плаву в годы революции и войны, основатель Cartier Луи-Франсуа Картье вышел на пенсию и посвятил оставшиеся годы самообразованию. Круг его интересов был необычайно широк: от Античной Греции до инвестиций на фондовой бирже

Осенью 1873 года, вскоре после возвращения сына в Париж, Луи-Франсуа официально отошел от дел. Но он не просто передал дело Альфреду. Веря в то, что сын будет больше ценить семейный бизнес, если заплатит за него, Луи-Франсуа продал ему Cartier за 143 000 франков (около $640 000 сегодня). В эту цену входил практически весь товар – от колец, серег и колье до подсвечников и серебряных чайников, что составило львиную долю стоимости. Цена самой фирмы («клиенты» плюс «оборудование магазина») составила треть общей суммы.

Как в свое время Пикар, предоставивший ему рассрочку на покупку фирмы, Луи-Франсуа предложил Альфреду разделить оплату на 10 частей с 5-процентным повышением в год.

Контракт, однако, показывал, что даже у доверия отца к сыну были свои пределы: Альфред «не имел права продать бизнес или сдать его в аренду до тех пор, пока не выплатит всю сумму». Не забывая о своем счастливом избавлении от огня, Луи-Франсуа добавил в договор и такую строчку: покупатель «должен сделать все необходимое для страховки от пожаров». Только теперь, когда сын встал во главе семейной компании, Луи-Франсуа ушел на пенсию, о которой мечтал годами. Он хотел путешествовать, выучить языки и влиться в живую среду парижских художников.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

«Кровь – не водица» – считали в клане Картье. И подчеркивали, что никому нельзя верить так, как членам семьи. Но и ответственность не может даваться просто так – ее нужно заслужить. Отец научил меня этому, заставив работать целое лето в конюшне перед тем, как я получил свою лошадь.

Свадьба по расчету

К тому времени, как Альфред стал владельцем магазина Cartier, у Луи-Франсуа уже была кандидатура будущей невестки. Алиса Гриффей была младшей дочерью покойного Жозефа Гриффея, дилера ценных металлов из Оверни, оставившего семье состояние около миллиона франков (около $5,3 миллиона сегодня). В январе 1872 года единственная сестра Алисы, Мари, вышла замуж за Теодуля Бурдье – 48-летнего ювелира, которого Луи-Франсуа знал долгие годы.

Бизнес Бурдье был значительно более известным в парижском ювелирном мире, нежели Картье, несмотря на то, что был создан почти на 15 лет позже. В 1872 году его оценивали в 360 000 франков (около $1,7 миллионов сегодня) – вдвое дороже, чем стоимость Cartier год спустя. Бурдье поведал Луи-Франсуа, что собирается использовать приданое жены для дальнейшего расширения. Заинтригованный Луи-Франсуа навел справки о незамужней младшей сестре Мари. Когда он узнал, что вдова, мадам Гриффей, хочет выдать вторую дочь за молодого человека с похожими перспективами, то направил все усилия на то, чтобы финансовое положение его сына прошло «ценз». (Одна из причин скорой продажи бизнеса сыну.)

После нескольких раундов переговоров было решено, что Альфред и Алиса поженятся. Несмотря на то что это был договорной союз, жених, стремящийся к процветанию только что приобретенной фирмы, был счастлив откликнуться на предложение отца. Окончательный размер приданого был установлен в 100 000 франков (около $430 000 сегодня), и Альфред, чьим вкладом в женитьбу была фирма Cartier, мог рассчитывать на двойное увеличение ее стоимости. Всего через неделю после подписания брачного контракта пара сочеталась браком в той же церкви, где 21 год назад крестили Алису. Но, в отличие от отца, Альфреду не пришлось переезжать в семью невесты. Молодожены поселились в красивом высоком доме, который Луи-Франсуа построил незадолго до этого на улице де Прони, 14. Этот район на правом берегу Сены был частью обширного проекта реновации города, которая длилась уже 20 лет. 17-й округ Парижа, один из восьми новых районов, построенных Османном, считался его идеальным творением. К тому времени, как Альфред и Алиса въехали в свой новый дом, район был заселен представителями высшего класса. Дома «очень хорошо содержались» и, как писал Эмиль Золя, «имели привратника, напудренного консьержа, массивную лестницу, обширную прихожую, диваны, кресла и цветы». Недалеко от дома был парк Монсо – оазис спокойствия, привлекавший аристократов и художников ухоженными дорожками, мостом, скопированным с Риальто в Венеции, прекрасными садами и узорными воротами.

За два поколения семья Картье прошла большой путь. Мать Луи-Франсуа была прачкой, а его невестка вышла из семьи богатого купца. На фото: Альфред в зрелые годы и Алиса Гриффей накануне свадьбы

Через 11 месяцев после свадьбы Алиса родила Альфреду наследника. Получивший имя обоих дедушек, Луи-Жозеф Картье родился дома в воскресенье 6 июня 1875 года, в восемь часов вечера. Его появление на свет было радостью для семьи, которая пережила перед этим несколько ужасных недель. В апреле умерла племянница Альфреда, трехлетняя дочь Камиллы Жанна. Эта трагедия глубоко потрясла 56-летнего Луи-Франсуа. В день смерти внучки он купил кусок земли на кладбище Пер-Лашез под семейный склеп. Склеп, находящийся там до сих пор, был не только способом дать любимым упокоение, которого они заслуживали, но и символом того, как далеко продвинулась семья Картье. Его отец, Пьер, не смог бы воздвигнуть такой памятник. Как только было закончено строительство склепа, Луи-Франсуа перенес туда останки маленькой Жанны и отца.

Отец высокой моды

Для Альфреда период после рождения сына был непростым. Стабильность деловой жизни при Наполеоне Третьем была давно в прошлом. После поражения во франко-прусской войне Францию обязали выплатить Германии 200 миллионов фунтов стерлингов (более $24 миллиардов сегодня) в качестве репараций, что стало тяжелейшей ношей для страны. Приход к власти Третьей республики привел к столкновениям роялистов и республиканцев; финансовый крах 1873 года в Америке вызвал длительную депрессию по обе стороны Атлантики. Европе пришлось сражаться с великими трудностями. Уныние, казалось, проникло даже в сферы творчества. По контрасту с блистательным двором императрицы Евгении «вдохновение и вкус, казалось, покинули французских ювелиров». В 1875 году, когда Альфред пытался выплатить долг отцу, доходы Cartier резко сократились.

Альфред был не из тех людей, которые сидели сложа руки. Как и во время захвата Парижа, он покупал украшения у тех, кто отчаянно нуждался. Однако находились и другие возможности. Уже некоторое время Картье замечали, не без нотки ревности, что богатые дамы предпочитают платья украшениям. Видя, сколько денег идет на модные туалеты, в том числе от зарубежных клиентов, Картье решили сделать коммерческое предложение одному из самых знаменитых столичных модных домов.

Чарльз-Фредерик Ворт (Charles Frederick Worth) был первым международно признанным модельером – задолго до Chanel, Dior и Yves Saint Laurent. «Отец haute couture», Ворт совершил революцию в индустрии моды. В своем магазине на престижной Рю де ла Пэ он первым ввел кринолины и турнюры – платья с пышным украшением сзади. Он был первым стилистом, использовавшим живых моделей, и первым дизайнером, устроившим показ мод.

И Луи-Франсуа, и Чарльз-Фредерик Ворт начинали простыми рабочими, но прогресс Ворта был просто космическим. Он приехал в Париж из Англии в 1845 году, когда ему было 20 – без единого слова по-французски и с пятью фунтами в кармане. Знание текстиля, полученное во время ученичества в Лондоне, помогло ему найти работу; спустя 10 лет его уникальный талант в области конструирования платьев был отмечен призами Всемирной выставки 1855 года. Три года спустя – перед тем, как Луи-Франсуа купил Gillion, – Чарльз-Фредерик открыл собственный Дом моды. И когда принцесса Меттерних появилась в Тюильри в платье Ворта перед императрицей Евгенией, будущее его было определено. «Ворт получил покровительство, а со мной было покончено, – вспоминала позднее принцесса. – Ни одно платье дешевле 300 франков не увидело больше дневного света».

В случае Ворта покровительство императрицы было значительно более заметным, чем купленный у Картье чайный сервиз. Вместе с шикарными платьями его слава распространилась среди дам двора, затем – среди аристократов за пределами Франции. В последующие десятилетия Париж стал местом покупок для принцесс, императриц, богатых наследниц – потому что там можно было купить платья Ворта. Слава модельера все возрастала.

Маркетинговая стратегия Альфреда была направлена на расширение аудитории путем рекламных объявлений в American Register. Вверху – рекламное объявление 1878 года, внизу – 1884-го

Когда Альфред пришел к Ворту в 1870-х годах, то хотел просить его выставить несколько украшений в витринах на Рю де ла Пэ за небольшую комиссию. Ворт согласился, и Картье получил доступ к огромным состояниям тех, кто часто приезжал в Париж, особенно – американцев. Построившие свой бизнес с нуля промышленники и банкиры из-за Атлантики имели состояния, готовые поспорить со «старыми деньгами» европейских аристократов. И у Альфреда появилась идея: рекламировать свою фирму в англоязычных газетах. В период с мая 1878 года по январь 1884-го он опубликовал более 100 рекламных объявлений Cartier Gillion в субботнем приложении к American Register, первой американской газете в Париже.

Вспышки гнева

Начало жизни Луи Картье ничем не напоминало детство его дедушки. По контрасту с перенаселенным домом Гермонпре, юный Луи имел достаточно места, чтобы бегать и играть, и слуг, которые заботились о его нуждах. Он даже мог играть с другими хорошо одетыми мальчиками на стриженых газонах соседнего парка Монсо, где в то время Клод Моне писал свои первые гениальные картины.

Но в доме Картье не было покоя. Алиса порой чувствовала себя несчастной в роли матери. Когда Альфред предложил ей с двухлетним сыном провести лето за пределами Парижа, она была недовольна. «Мне пришлось пожертвовать собой, принимая семейную жизнь, которая привязала меня на все лето», – писала она мужу, раздраженная тем, что пришлось оказаться в изоляции в приморском городке Трепор на севере Франции, вдали от столицы. Это были трудные годы для Алисы. В ноябре 1875 года, когда Луи было всего несколько месяцев, ее горячо любимая мать внезапно умерла в возрасте 48 лет. «Я часто думаю о маме – ее невозможно заменить; потеря настолько велика, насколько эта женщина была совершенна». Пять месяцев спустя, как бы повторяя трагическую смерть маленькой Жанны, умирает трехлетняя дочь сестры Алисы, Марта Бурдье. Печаль Алисы можно было понять, но Альфред начал подозревать, что она склонна к повышенной эмоциональности. «Сегодня все говорит о печали, – писала она, беременная вторым ребенком, – и… мне очень трудно удерживаться от рыданий».

Двухлетний Луи был столь же упрям, как и мать. «Твой сын имел страшную вспышку раздражения после обеда по поводу мясного салата, который я ему не дала. Он съел яичницу и немного курицы, так что был вполне сыт, но он становится очень жадным». Алиса отказывалась поощрять такие привычки сына, требуя от него хороших манер: «Поскольку он не попросил у меня прощения, то отправился в кровать без десерта». Женщина сильной воли, она требовала серьезного и уважительного отношения к себе: «Когда ты замужем и являешься матерью семейства, тебе нужна власть; я не отступлю ни на шаг». И все же, несмотря на усталость и жалобы, она любила Альфреда. В конце писем всегда стояло «большой поцелуй от твоей маленькой жены»; у пары родились еще трое детей. Второму суждено было появиться, когда Луи было три года. Пьер-Камиль, второй сын, названный в честь деда Альфреда и его сестры, родился в марте 1878 года.

К концу 1880-х Альфред надеялся, что тяжелые времена заканчиваются. Банки снова стали давать кредиты, появились новые компании. Семья Картье, осторожничавшая после пережитой нестабильности, решила не делать долгов, но внимательно следила за тем, как остальные пускают в дело легко достающиеся наличные деньги. В 1883 году доходы Cartier составили более 90 000 франков – вдвое больше, чем семь лет назад, – благодаря притоку богатых клиентов, готовых тратить деньги на роскошь. Альфред увеличил ассортимент, закупая более разнообразные и экспериментальные вещи. Семейные записи говорят о том, что он проявлял особый интерес к изделиям из платины, в основном – к простым маленьким предметам типа булавок и пуговиц.

Но как только жизнь стала налаживаться, семью постиг новый удар. Деверь Альфреда Проспер Леконт неожиданно умер во сне в возрасте 47 лет. Это была огромная потеря для семьи и для фирмы, где Проспер был правой рукой Альфреда. Камилла осталась вдовой с четырьмя детьми в квартире над шоурумом Cartier. Луи-Франсуа обещал помогать им материально, но было решено, что на Итальянском бульваре должна жить семья Альфреда. Камилла с детьми переехала в дом, которым владел ее отец, – в городок Аснер-сюр-Сен.

У Альфреда и Алисы родились еще двое детей. В 1884 году у девятилетнего Луи и шестилетнего Пьера появился младший брат. Жак-Теодуль получил имя в честь дяди и крестного отца Теодуля Бурдье – но с отсылкой к знаменитому французскому исследователю, открывшему Канаду. Год спустя, в 1885-м, на свет появилась Сюзанн – обожаемая младшая сестра трех братьев.

«Без короны не бывает короля»

Подъем в Париже не продлился долго. В 1882 году рухнул банк Union Generale, что привело к краху на бирже и многочисленным банкротствам. Несмотря на то что очень осторожные в плане финансов Картье остались на плаву, зарабатывать стало труднее. Альфред держал фирму, продавая недорогие вещи, но выручка была мала: за три года доход Cartier упал на 30 процентов.

В следующем году Париж стал свидетелем крайне противоречивых торгов. Продажа французских королевских украшений с аукциона велась в течение двенадцати исторических дней в мае 1887 года. Зрители толпились в Лувре, чтобы вблизи увидеть великолепные драгоценности. Чувства публики разделились на диаметрально противоположные. Поборники продажи говорили, что демократия должна избавляться от фривольных предметов роскоши, «лишенных моральной ценности». Их целью было уничтожение роялистских настроений в обществе и сведение к минимуму опасности переворота: «без короны король не нужен». Другие в ужасе смотрели на то, как уничтожаются символы их страны – принцесса Матильда впоследствии подвергала остракизму женщин, которые осмеливались носить в ее присутствии украшения, купленные на аукционе. За украшения бились Tiffany, Bapst, Aucoc, Bourdier и Boucheron. Cartier среди них не было – Альфред не мог рисковать фирмой, взяв большой кредит. Следующее поколение Cartier будет принимать участие во всех исторических аукционах мира – и даже купит некоторые знаменитые украшения. Но в тот момент они были в стороне от большой игры.

Голова в облаках

Летом 1889 года Альфред с семьей, несмотря на необычайные для этого времени года грозы, отважились посетить самую крупную на то время Всемирную выставку. После долгих лет нестабильности французская экономика снова была на подъеме, который на этот раз продлится несколько десятилетий. Выставка была призвана укрепить позиции Парижа как столицы культурного мира. Приняв рекордные 32 миллиона посетителей, она проводилась в столетнюю годовщину взятия Бастилии. Самое высокое строение в мире, Эйфелева башня, была возведена к этому событию, утвердив положение Франции как самой прогрессивной страны.

Ювелирный отдел выставки возглавлял бриллиант «Империал», найденный пять лет назад в Индии. Весивший 400 карат до огранки, он считался самым большим алмазом в мире. Бурдье получил золотую медаль жюри выставки, но на этот раз на высшую ступень встал Boucheron вместе с Vever. Талант Бушерона был удостоен самого престижного приза – Grand Prix за украшения с драгоценными камнями. Cartier, будучи скорее продавцом, а не ювелиром со своим стилем, предпочел не брать стенд на выставке, но в шоуруме на Итальянском бульваре можно было купить памятные сувениры, например, маленькие подвески в виде Эйфелевой башни.

В категории «кутюр» Гран-при получил Ворт – за вечернюю накидку с изображением голландских тюльпанов (сегодня она находится в музее Метрополитен в Нью-Йорке). Жюри отметило, что работа с шелком в этой вещи превзошла все, что было ранее. К этому времени к 64-летнему Чарльзу Фредерику присоединились в бизнесе сыновья: Жан-Филипп и Гастон. Их творения на выставке, как это было принято у Ворта, не просто висели на манекенах, но демонстрировались на живых моделях, среди которых была восьмилетняя дочь Жана-Филиппа. Андре-Каролина была плодом любви ее отца и одной из моделей дома Ворта. Будущее девочки могло пострадать из-за внебрачного происхождения, но ее отец, у которого не было других детей, поклялся вырастить ее членом семьи Вортов. Когда Альфред увидел девочку, которая была на шесть лет моложе его старшего сына, зародилась идея. А что, если бы между семьями возник настоящий союз – брачный?

Для Луи Картье, 14-летнего самоуверенного подростка, посещение выставки с отцом стало источником воспоминаний на всю жизнь. Любознательный от природы, он пропадал в просторной Галерее механизмов – самом большом крытом павильоне в мире, разглядывая новые изобретения и необычные строения: локомотивы и ацтекские храмы. В католической школе Stanislas его ругали за отсутствие усердия в учебе, но высокий интеллект мальчика никогда не подвергался сомнению.

Любопытный и творческий по натуре, молодой Луи Картье (внизу: студенческое удостоверение 1895 года) интересовался всем: от новейших изобретений и древних цивилизаций до науки и дизайна. Его отец тем временем был занят устройством его будущего брака с Андре-Каролиной Ворт (вверху: в возрасте восьми лет, демонстрирующая одно из знаменитых платьев деда в 1889 году)

Все три брата Картье получили привилегированное образование, о котором их дед мечтал в детстве, хотя Альфред высказывал опасения, что старший сын воспринимает это как должное. «У него доброе сердце, но нередко он выглядит суровым, – говорилось в одном из школьных отчетов. – Не уделяет должного внимания замечаниям о собственном характере». Луи получил девять низших оценок в тот год – больше, чем кто-либо в его возрастной группе. Единственный предмет, в котором он превосходил всех, было рисование. Учителя видели его творческую натуру и признавали, что у мальчика хорошие мозги, но были в отчаянии от его неуправляемости. Он был слишком мечтательным: «Его голова всегда в облаках». По иронии судьбы именно эти качества – выдающееся воображение Луи и его отказ следовать общим правилам – вознесли Cartier на недосягаемую высоту.

В защиту Луи можно сказать, что жизнь дома не была гладкой. Альфред беспокоился о здоровье жены. Понятно, что с четырьмя детьми она иногда чувствовала себя усталой, но со временем он стал бояться, что было и нечто большее. Лишь позднее ее нездоровье связали с наступлением менопаузы. А пока ее поместили в больницу, и Альфред остался дома с четырьмя детьми. К счастью, Луи-Франсуа, расставшийся к этому времени с женой и живший в большой квартире на авеню Опера, помогал сыну с детьми. Внуки часто вспоминали о времени, проведенном в обществе деда, и его рассказы о детстве, сильно отличавшемся от их собственного.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Все три брата были очень близки с отцом. И с дедом. Конечно, это уважение к старшим, но я думаю, и нечто большее. Они были готовы сделать друг для друга все. Это не значит, что они никогда не дрались, но всегда быстро мирились. Семья – это главное.

Прекрасная Эпоха

Каждый раз, когда в двери дома номер 9 по Итальянскому бульвару входил новый клиент, Картье праздновали это как маленькую победу. В конце XIX века клиентская база фирмы включала в себя видных аристократов: принц и принцесса Ваграм, принц Педро Бразильский и принц Саксе-Кобург. Луи-Франсуа гордился успехами сына.

Альфред же мечтал о большем. Клиенты приходили к Cartier за мелкими вещами, предпочитая делать более крупные покупки в других местах. И если Бурдье прославился на весь мир, представив императрице России покрытое эмалью яйцо с букетом бриллиантовых фиалок внутри, то высшим достижением Cartier был контракт на изготовление бронзовых медальонов для города Бордо. Это было хорошо для бизнеса с точки зрения финансовых поступлений – но очень далеко от престижной работы, которая могла бы превратить Cartier в известную марку. Альфред смотрел на успех своего деверя в России с нескрываемой завистью.

Тем временем ювелирная индустрия получила толчок в результате неожиданного открытия. С тех пор как сын крестьянина нашел сверкающий камень на берегу Оранжевой реки в жаркой пустыне на севере Южной Африки, алмазный бизнес резко пошел в гору. Тот камень, найденный в марте 1867 года, стал первым алмазом южноафриканского происхождения. Он весил 21,25 карата и впоследствии получил название «Алмаз Эврика». Эта находка привела к открытию крупных месторождений алмазов в последующие десятилетия и образованию алмазодобывающей компании De Beers во главе с Сесилом Роудсом. До этого бриллианты находили в небольших количествах в Индии и Бразилии и ценились гораздо выше жемчуга. Теперь же, когда они стали более доступными, цены на жемчуг и бриллианты поменялись местами: натуральный жемчуг стал самым дорогим материалом в мире.

Увеличившаяся доступность бриллиантов совпала с желанием нуворишей разных стран завоевать свое место в бизнесе с помощью роскошных украшений. Банкиры, промышленники и спекулянты из Америки, Германии и Англии стали покупать камни, затмевавшие украшения императрицы Евгении и принцессы Матильды. Мир аристократии расширился за счет тех, кто мог себе позволить платить за антураж. В последнее десятилетие позапрошлого века браки между заграничными деньгами и «голубой кровью» случались все более часто. Когда разорившийся аристократ Бонифаций (Бони) де Кастеллан женился на богатейшей американской наследнице Анне Гульд, роскошные праздники, которые они устраивали, стали символом экстравагантности Прекрасной эпохи. В Англии наследница железнодорожной империи Консуэло Вандербильт вышла замуж за герцога Мальборо – и стала первой в веренице «долларовых принцесс», присланных из Нью-Йорка, чтобы улучшить финансовые дела аристократических землевладельцев.

С прибытием американских наследниц в Европу приплыли их драгоценности, но возникла и потребность в новых. Консуэло Вандербильт привезла с собой нити жемчуга, принадлежавшие Екатерине Великой и императрице Евгении. Несмотря на то что ее бриллиантовая тиара «неизбежно вызывала головную боль», она подняла планку среди покупателей ювелирных украшений в Европе. И хотя размер камней по-прежнему был главным параметром, появлялось все больше хорошо информированных покупателей из Северной и Южной Америки, которые ценили качество работы.

В этих обстоятельствах знания Альфреда сослужили ему хорошую службу. Даже если Cartier пока не была известной компанией среди долларовых принцесс, само окружение, в котором вырос интерес к драгоценным камням, было благоприятно для бизнеса. Альфред двадцать лет строил здание на фундаменте, заложенном его отцом. И теперь надеялся подняться на следующий уровень.

Карта

Подсчитывая дневную выручку в шоуруме, в котором он практически вырос, Альфред слышал голоса сыновей наверху. Луи, 18-летний чрезвычайно самоуверенный молодой человек, хотел поговорить с братьями о чем-то важном. 15-летний Пьер, разумный и готовый угождать, был рад подчиниться. Жак, взрослый для своих 9 лет, был просто рад, что его позвали. Братья говорили о разделении и завоевании, как будто играли в войну, – но здесь не было фишек и игрушечных солдат. И это не было игрой.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Братья очень рано поняли, что хотят распространить бизнес за пределы Парижа. Отец рассказывал мне, как Луи взял карандаш и поделил карту мира между ними. Итак, Луи – старший и главный среди братьев – взял себе Париж, главный офис; также он хотел отвечать за Европу и всех важных правящих персон. Пьеру достались Америки – Северная и Южная. А моему отцу отвели Англию – звучало не очень значительно, но туда входили все британские колонии. А Индия была особенно важна в плане камней.

Сидя в своей спальне, окна которой выходили на шумный Итальянский бульвар, братья склонились над картой мира. Они знали, что придет их время возглавить семейный бизнес, и больше всего на свете хотели добиться, чтобы дед и отец гордились ими. «Никогда не забывай нашу мечту – создать крупнейшую ювелирную фирму в мире!» – писали они друг другу.

Всемирная выставка 1889 года и приток иностранных гостей в Париж в последующее десятилетие вывели Cartier за пределы Франции. Даже старый Луи-Франсуа, которого нелегко было удивить, был ошарашен богатством, хлынувшим из-за границы. И братья начали осознавать, что у них было нечто, чего их отец и дед были лишены. Их было трое, они могли выйти на другой уровень и вывести Cartier за рамки Парижа. Вывести в мир.

Часть II

Разделяй и властвуй

(1898–1919)

«Ты знаешь, что братья для меня – все. Только вместе мы сможем исполнить мечту и привести наш Дом во все четыре стороны света».

– Из письма Пьера Картье Жаку Картье, 1915

2

Луи (1898–1919)

Весенняя свадьба

30 апреля 1898 года. В Париже весна. У церкви Мадлен неподалеку от Елисейского дворца собралась толпа в надежде увидеть хоть одним глазком 16-летнюю невесту, прибывшую в сопровождении отца. Разглядывая туалеты друг друга и пытаясь занять место получше, гости жаждали увидеть, во что будет одета внучка известнейшего в мире модельера в самый важный день своей жизни.

Стоя у алтаря, 23-летний жених приятной наружности чувствовал себя неловко. Как правило, Луи Картье любил быть в центре внимания, особенно в окружении сливок парижского общества. Но этот день не был обычным. Луи поглядывал на отца, ища поддержки, в то время как тот приветствовал сотни гостей, съезжавшихся к церкви. Зарождался союз двух великих семей. Великой пока была лишь одна семья – Вортов, вторая же только стремилась к величию.

За несколько дней до свадьбы Луи пришел к отцу в полном отчаянии. Он уверял, что не может жениться на этой девушке. Она ему не подходит. Он понимал, что союз будет полезен для бизнеса, но как же личная жизнь? Она сделает его несчастным. Она не похожа на других девушек: ее настроение меняется за минуту – от угрюмости до истерики. Его 14-летний брат Жак тоже это заметил: «Я провел несколько часов наедине с ней и был потрясен ее странностью и меланхолией; я чувствовал, что она не совсем в себе».

Позднее Жак будет вспоминать, как вскоре после знакомства Андре-Каролина заставила его прочитать несколько странных книг, выбор которых удивил его, учитывая ее юный возраст. Пока он читал, она «сидела молча в течение нескольких часов с отсутствующим видом. Но иногда вдруг становилась слишком веселой без каких-либо причин». Он был вынужден признать ее «душевнобольной». Он знал, о чем говорит. «Я и раньше был свидетелем нервных кризисов». Он имел в виду свою мать, Алису.

Луи умолял отменить свадьбу. Альфред, который сам женился по расчету два десятка лет назад, не хотел и слышать об этом. Разговор закончился сильнейшей ссорой. Жак, которого брат попросил присутствовать при разговоре, был потрясен силой реакции отца: «Я стал свидетелем сцены, когда отец буквально заставлял брата жениться, схватив его за руки и высказывая озабоченность будущим семьи и бизнеса… если бы не обязательства, сковывавшие брата, я уверен, что он разорвал бы помолвку».

Слева – Луи Картье в возрасте 23 лет в 1898 году; справа – 13-летняя Андре-Каролина Ворт в 1894 году. Обе фотографии сделаны Надаром

Но выхода не было. Пока Луи стоял у алтаря, внимание всех присутствующих было приковано к дверям церкви, где появился силуэт Андре-Каролины в сопровождении отца. Луи пытался справиться с внутренним дискомфортом. Подняв вуаль, он увидел знакомое отсутствующее выражение в глазах невесты. Она выполняла свадебные ритуалы «в бессознательном состоянии». Жак, стоявший у алтаря рядом с братом, позднее вспоминал «отсутствующее выражение, потрясшее меня… я был уверен в том, что она больна, молодая девушка… для которой идея гармонии не имела никакой ценности».

Если это и было так, газеты оставались в полном неведении. Парижские журналисты с восторгом писали о толпе, собравшейся на ступенях величественной церкви, похожей на греческий храм, чтобы увидеть «прелестную невесту в блеске молодости». Больше всего их занимала ее семья. В конце концов, она была внучкой самого великого мсье Чарльза-Фредерика Ворта, оказавшего «великую услугу Франции, развивая индустрию роскоши». Комментарии журналистов по поводу Ворта и французской роскоши могли бы затронуть и Cartier как фирму, занятую ювелирными продажами, однако ни семья Картье, ни фирма не были упомянуты. Молодой Луи Картье был настолько не известен публике, что Le Figaro дважды пришлось пояснить, кто же стал женихом Андре-Каролины.

Именно поэтому Альфред был настойчив и велел старшему сыну выполнять его указания. Договорные браки были нередки во Франции; этот союз должен был создать прочную связь между мало известными за пределами Парижа Картье и всемирно признанными Вортами. Когда в 1895 году Чарльз-Фредерик Ворт умер, его дело перешло к сыновьям Гастону и Жан-Филиппу. В нормальной ситуации Картье пришлось бы побороться, чтобы войти в семью Вортов, но поскольку на Андре-Каролине лежала печать незаконнорожденной дочери, она не могла выйти замуж за аристократа. Жан-Филипп, желавший, чтобы его дочь вышла замуж за уважаемого человека, приветствовал предложение Альфреда от лица его старшего сына. И так же, как Луи-Франсуа обсуждал брачный контракт своего сына с семьей Гриффей два десятилетия назад, Альфред договаривался о будущем союзе своего сына.

Условия контракта были выгодными для Картье. Луи, женившийся на любимой дочери Жан-Филиппа, получал не только очень приличное приданое в 720 000 франков (около $3,85 миллиона сегодня), но и доступ к лучшим потребителям роскоши в мире. Когда Дж. П. Морган услышал, что внучка его покойного друга Чарльза-Фредерика Ворта собирается замуж за Луи, он нанес тому визит, пообещав покровительство – и тут же купил украшений на 50 тысяч.

Когда Альфред впервые озвучил сыну идею этого брака, тот оказался не против, поскольку любил быть на авансцене. На Андре-Каролину было приятно смотреть (в пору ухаживания он прозвал ее Хорошенькая), и он прекрасно понимал, как этот союз поможет семейному бизнесу. Но чем больше времени он проводил с будущей женой, тем серьезнее были сомнения. К тому времени, когда состоялась стычка с отцом накануне свадьбы, он уже принял решение. Он пойдет под венец только в том случае, если отец согласится на развод, если брак будет несчастливым. Альфред, страстно желавший, чтобы его договоренности с Жан-Филиппом не были нарушены, согласился с единственным условием сына, но выдвинул встречное требование: если развод произойдет по инициативе Луи, то не ранее чем после 10 лет брака. Это давало Картье достаточно времени, чтобы получить выгоду от союза с Домом Ворта.

Дом 13 по Рю де ла Пэ

С детства братья Картье мечтали построить семейный бизнес, который превратится в самую известную в мире ювелирную фирму. К 1898 году, когда Луи присоединился к отцу в шоуруме на Итальянском бульваре, у Cartier была надежная клиентская база и несколько постоянных покупателей из-за рубежа, но до известности вне Франции еще было далеко. Они жаждали заполучить американских гранд-дам, образ жизни которых воплощала Элис Рузвельт Лонгворт. Вашингтонская пресса писала о том, как они «покупали наряды в Париже, возвращались домой, может быть, пускались в короткое путешествие вверх по реке, потом посещали Ньюпорт, потом опять по реке; Нью-Йорк на Рождество, затем снова Париж и покупка новых платьев, потом Лондон. Это была жизнь, похожая на бесконечную рождественскую пьесу».

Примыкающая к Вандомской площади, Рю де ла Пэ была первой точкой, куда устремлялись любители роскоши в Париже. Магазин Ворта находился в доме номер 7, ювелир Меллерио – в доме 9, отель Westminster в доме 11–13; вся улица была заполнена стильными дамами и их богатыми ухажерами. Луи-Франсуа и Альфред всегда знали, что местоположение – это главное; теперь и Луи понял это. Благодаря приданому жены он мог позволить себе такой шаг. Когда часть отеля Westminster была выставлена на продажу в 1899 году, Cartier купил магазин в доме 13, вторую часть дома купила бельевая фирма. Расширение до магазина с большими витринами (занявшего весь дом 11–13 на Рю де ла Пэ) произойдет спустя десятилетие, в 1912 году. Но в тот момент половина нижнего этажа дома была вполне достаточна. Новый магазин оборудовали новейшей техникой, в том числе – электричеством и телефоном. Был и собственный автомобиль для доставки товаров.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Число 13 всегда было счастливым для Картье. Я не уверен, родилось ли это суеверие до или после того, как Альфред и Луи перевели фирму в дом номер 13 по Рю де ла Пэ. Может, именно поэтому они должны были его заполучить! В любом случае, ко времени моего рождения это было именно так.

На Итальянском бульваре Cartier продавали украшения и другие декоративные предметы, купленные в разных мастерских или у индивидуальных клиентов. Теперь у Луи появилась возможность перевернуть старую бизнес-модель. Он не видел будущего в продаже чужих вещей. Если семейной фирме суждено было выделиться, то это должны были быть уникальные вещи стиля Cartier.

Луи начал собирать команду людей, способных думать по-новому. В школе его ругали за то, что он «витал в облаках», но перед чистым холстом его богатое воображение было огромным преимуществом. Существующие украшения казались ему скучными, и он не хотел нанимать в Cartier уже работающих дизайнеров. Луи мечтал найти «изобретателей» – и вскоре новаторская группа была собрана. Производители кружев, скульпторы и создатели тканей сидели в студии бок о бок с дизайнерами интерьеров, архитекторами и кузнецами.

57-летний Альфред, двигавший компанию с 1870-х годов, оставался в бизнесе до конца жизни. Но с приходом Луи в фирму как будто влилась новая кровь, старые пути были отрезаны и появилась надежда на будущее. Альфред был счастлив дать сыну возможность создать свою марку, и в августе 1898 года была зарегистрирована новая компания: Cartier et Fils – «Картье и сын». И все же он опасался давать Луи слишком много ответственности. Сын сначала должен был проявить себя (лишь через пять лет, в 1903 году, Луи получил право доступа к банковскому счету компании). Его это не обескуражило и не остановило. Он был переполнен идеями, мечтал модернизировать все стороны жизни компании, даже если это приводило к стычкам с отцом.

Мадам Рико была первой женщиной, работавшей в Cartier. Альфред нанял ее низальщицей жемчуга примерно в то же время, когда Луи начал работать в фирме, с одним условием: она не имела права входить в дом номер 13 по Рю де ла Пэ. Она была очень умелой работницей, но поскольку принадлежала к «слабому полу», Альфред отказывал ей в праве присутствия в мужском коллективе, запирая в собственном офисе, находившемся в доме напротив. Результатом этого странного решения было то, что бесценные жемчужные нити постоянно курсировали взад-вперед, из здания в здание. Луи это совсем не нравилось. Перейдя улицу, он поговорил с мадам Рико и попросил ее тайно работать в доме 13. «Мы не скажем об этом отцу», подчеркнул он, и ей пришлось низать жемчуг в маленькой комнатушке под лестницей. У мадам Рико не было другого выхода: она рисковала вызвать гнев либо отца, либо сына.

Какое-то время это работало, пока однажды мадам Рико не покинула свою дыру в поисках стакана воды. Альфред, пришедший навестить сына, услышал шелест юбок. Заинтересовавшись, он последовал за звуком и, поймав бедную даму, яростно потребовал объяснений. В ужасе от перспективы потери работы, заплаканная низальщица жемчуга пыталась деликатно объяснить, что мсье Луи попросил ее работать здесь. Альфред бросился вверх по лестнице в офис сына и разразился такой бранью, что его крики были слышны во всем здании. Луи, до сих пор страдавший от того, что его силой принудили к несчастливому браку, не был готов во всем подчиняться отцу. Тем более, когда считал себя правым. Через некоторое время Альфред спустился к дрожащей мадам Рико и сказал ей, что она может остаться. Луи победил.

Ювелирная революция

Через два года после того, как Луи присоединился к отцу в ведении семейного бизнеса, марка Cartier не только оказалась на одной из самых известных торговых улиц мира, но начала получать известность за свои уникальные украшения.

В то время артистический мир был взбудоражен подъемом ар-нуво – стиля декоративного искусства, который черпал вдохновение в свободных текучих формах природы. Такие ювелиры, как Лалик, Вевер и Фуке, использовали полудрагоценные камни, формованное стекло и эмаль, создавая украшения, которые ценились за оригинальность и дизайн больше, чем за стоимость материалов. Но Луи не интересовало то, что делали современники, и не нравился ар-нуво. Он хотел делать вечные вещи. Поэтому посылал своих дизайнеров на прогулки по Парижу, настаивая, чтобы они смотрели по сторонам, а не заглядывали в витрины конкурентов. В качестве источника вдохновения его более всего привлекал образ Франции XVIII века; он призывал своих художников внимательно изучать детали исторической архитектуры: украшения над дверями, гирлянды фруктов в Малом Трианоне и балконы с коваными решетками в виде венков. Луи интересовала оригинальная среда прошлого века, а не ее современные интерпретации; альбомы его команды постепенно заполнялись набросками. Именно они, дополненные более детальным изучением книг с орнаментами XVIII века, легли в основу стиля «гирлянда» Cartier. Парижские чугунные балконы с декоративными венками и возвышением в центре превратились в тиары. «В его глазах, – писал впоследствии внук Луи, – XVIII век означал блестящее прошлое и влиятельность Франции». Он хотел возродить в своих изделиях дух прошлых дней и блеск версальского двора.

Королева Бельгии Елизавета в тиаре 1910 года из платины с бриллиантами

Но вдохновение было только частью создания украшений. Главной проблемой стиля «гирлянда» стала легкость и воздушность – как в металле, так и в драгоценных камнях. Золото и серебро, традиционные металлы для закрепления бриллиантов, выглядели слишком тяжелыми для воплощения замысла Луи: он хотел, чтобы «играли» только бриллианты. И, экспериментируя, начал пробовать другие металлы.

Платина в то время использовалась в основном для промышленных целей и была практически недоступна для ювелиров, поскольку им требовалось совсем небольшое количество. И, как позже отметил Луи, «было непросто превратить тонкий металл в оправу для драгоценных камней». В конце концов, никому не нужна прекрасная тиара, бриллианты из которой падают в суп. Чтобы адаптировать металл для использования в ювелирном деле, Луи пришлось хорошенько посмотреть по сторонам. Решение нашлось в самом непредсказуемом месте – под железнодорожным вагоном. «Только когда мы изучили механику пружин и соединений спального вагона, смогли приспособить металл к своим целям».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Луи был очень творческим и любознательным человеком, способным к самообучению. Всегда хотел знать, что, как и почему. Большинство людей с радостью наблюдают за сменой времен года. Дядя Луи был из тех, кто хотел знать, почему и как она происходит. Когда я был маленьким, у него всегда находился для меня новый научный факт.

Вскоре Cartier совершил революцию в ювелирном деле, используя этот яркий и прочный металл. «Толстые крепления из золота и серебра, а также тяжелые бусы, известные на протяжении веков, были ювелирными доспехами, – объяснял он. – Применение платины – как вышивка, придуманная нами революционная инновация». В действительности платина использовалась в качестве эксперимента в ювелирном деле с XVIII века, но совсем не в том объеме, в каком это сделал Луи. Он покупал ее напрямую на платиновых шахтах в России; под его руководством она превращалась в идеально легкую и гибкую основу для закрепления бриллиантов. Таким образом, создавались изящные вещицы, отличавшиеся от громоздких золотых и серебряных украшений.

Позднее Cartier произведет собственный сплав твердой платины, добавив никель и иридий, и завоюет репутацию производителя самой яркой платины. Посетители дома 13 по Рю де ла Пэ – от членов королевских семей до банкиров – были в восторге. Соломон Джоэл, британский финансист, сделавший капитал на бриллиантовых копях Южной Африки, заказал Cartier украшения, которые показали бы камни в наилучшем свете. В результате получилась корсажная брошь с 34-каратным бриллиантом в форме груши. Эта вещь 1912 года до сих пор остается примером совершенной работы и уникального дизайна. В 2019 году она была продана более чем за 10 миллионов долларов.

Итак, использование платины, придуманное Луи, стало подлинным триумфом ювелирного дела. Это было поистине великое достижение, открывавшее широкую дорогу. Крепость, легкость и гибкость металла позволяла создавать изящные кружевные украшения. В тонких сетчатых колье-ошейниках платиновые нити становились невидимой поддержкой множеству бриллиантов; создавалось впечатление, что камни магическим образом «плавают» на коже. Одно из таких колье купила королева Александра в 1904 году.

Но еще более важным было то, что уникальные украшения из платины с бриллиантами ознаменовали собой особый «стиль Cartier». Как и было задумано, компания перестала продавать вещи, похожие на тысячи других. Теперь здесь создавались поистине произведения искусства от Cartier. Среди поклонников стиля «гирлянда» были короли, аристократы и богатые наследницы. Тиары были особенно популярны: в них блистали не только при британском дворе, но и во французской столице по вечерам понедельника и пятницы, когда дамы собирались на представление в парижской Опере, следуя затем на ужин – ужин в диадемах. Среди важных клиентов, полюбивших тиары в стиле «гирлянда», были Анна Гульд, миссис Кеппель (любовница Эдуарда VII), принцесса Мари Бонапарт и леди Астор.

Безусловно, Cartier не всегда будет использовать XVIII век в качестве источника вдохновения, но принцип Луи, его философия останутся неизменными: возвращение к истокам, глубокое понимание времени и его эстетики. Это и останется в веках как стиль Cartier.

Дочь

В профессиональном плане Луи успешно создавал себе имя, однако семейная его жизнь была далеко не гладкой. Вместе с Андре-Каролиной они переехали в дом на престижной авеню Монтень, принадлежавший ее отцу. И хотя окружающим они казались счастливой парой, вместе посещавшей балы и устраивавшей домашние приемы, Луи признался брату, что по-прежнему беспокоится по поводу поведения жены.

Зимой 1899 года 17-летняя Андре-Каролина объявила, что беременна. Если Луи надеялся на наследника, то ему пришлось разочароваться. В 4:40 утра 9 августа 1900 года на свет появилась Анна-Мари, первая из следующего поколения Картье. После родов Андре-Каролина стала еще более хрупкой. 25-летний Луи чувствовал себя в ловушке из-за ребенка и болезненной жены, поэтому проводил все больше времени вне дома. Его семья это не одобряла: «Какой стыд, что Луи, с его умом, не обладает силой воли», – писал брат Пьер брату Жаку. Но их критика была напрасной. У Луи был сильный характер, и братья прекрасно понимали, что «ему не нравится менять свои поступки или мнения». Поэтому вместо того, чтобы влиять на Луи, семья Картье попыталась помочь, сконцентрировавшись на маленькой Анне-Мари. 22-летний Пьер, 16-летний Жак и 15-летняя Сюзанн были поглощены племянницей, а Альфред – внучкой; они всегда защищали девочку.

Положительной стороной трудного брака было то, что семья жены по-прежнему открывала двери в высшее парижское общество. Луи посещал приемы, где блистали яркие личности: графиня Греффуль, знаменитая красавица и самопровозглашенная царица салонов Сен-Жермен, принц и принцесса де Полиньяк – наследница состояния хозяина фабрики швейных машин Singer. Он вступил в престижные клубы, такие как недавно образованный парижский теннисный клуб, куда его пригласил кузен Жак Ворт (в дальнейшем он дважды победил в парных соревнованиях Roland Garros). К 1907 году Луи стал членом Cercle Hoche – старейшего фехтовального клуба Франции, по рекомендации герцога Деказа и Бернара Десуше, промышленника, ставшего затем хорошим другом.

Помимо бесценных социальных связей, щедрое приданое жены помогало семейной лодке удержаться на плаву. В дополнение к 200 000 франков, полученных Луи в день свадьбы, Жан-Филипп обещал зятю выплачивать 50 000 в год (плюс проценты) в течение 10 лет – начиная с 1 апреля 1901 года. Номинально Луи оставался женатым человеком, но старался проводить дома как можно меньше времени; вскоре он стал известен как завсегдатай парижской ночной жизни.

Второй офис

В ресторане Maxim’s Луи Картье был как дома. Знаменитый своим красным диваном и множеством красивых женщин, модный ресторан на улице Руаяль считался социальным и кулинарным сердцем Парижа. Поход туда составлял для Луи приятную 10-минутную прогулку от Рю де ла Пэ – по иронии судьбы мимо церкви Мадлен, где он венчался.

Луи вырос в квартире над магазином Cartier, его пути пересекались со всеми богатыми и знаменитыми людьми Парижа – и ему всегда хотелось быть среди них, а не по другую сторону прилавка. Оскорбленный тем, что «голубая кровь» Парижа отвергала его семью как «торговцев», он наслаждался смешанным обществом в ресторане Maxim’s, где художники, бизнесмены и герцоги объединялись в пристрастии к прославленному рыбному филе и послеобеденным ликерам.

Настоящими звездами, однако, были куртизанки. Хозяин заведения Юджин Корнюш заявлял: «Пустой зал? Никогда! В каждом окне у меня сидит красотка, видная с улицы». Они появлялись в ресторане под руку с любовниками, разодетые в пух и прах – в попытке превзойти соперниц. Украшения, естественно, были важнейшей частью наряда: они должны были показать потенциальным воздыхателям, какова цена красоты и очарования. Некоторые дамы полусвета настолько перебарщивали с украшениями, что, как говорят, Кокто прокомментировал: «Это было средоточие бархата, кружев, лент, бриллиантов и всего того, что я не в силах описать. Раздеть такую женщину – все равно что выйти в свет с предварительным оповещением об этом за три недели. Это просто ходячий дом!»

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Дядя Луи, безусловно, был дамским угодником. И имел успех, поскольку был хорош собой и очарователен. Не думаю, что дедушка это одобрял, он был религиозен, как и два других его сына; но он позволял Луи многое – пока это не влияло на бизнес.

Пробираясь между столиками Maxim’s, Луи не мог не обращать внимания на собственные колье и корсажные броши, украшавшие дам. Если во времена Альфреда после франко-прусской войны Cartier поддержала куртизанка Леонида Леблан, купившая несколько безделушек, то сейчас Луи и его отец уже играли в высшей лиге: дамы приходили в дом 13 на Рю де ла Пэ не за мелочами. Испанская кокотка и актриса Каролина Отеро славилась любовью к украшениям. Эта самая желанная женщина Европы имела очередь из впечатляющих поклонников: от кайзера Вильгельма Второго до короля Испании, персидского шаха и череды русских великих князей, способных удовлетворить ее страсть к бриллиантам. В 1903 году она заказала Cartier «поразительное с технической точки зрения» колье, которое может считаться выдающимся даже сегодня. Камни для колье она предоставила сама, выпоров их из жакета-болеро, который для нее сделал ювелир Поль Хамелен.

Хьюго, знаменитый метрдотель ресторана Maxim’s, знавший всех и вся, описал типичную сцену экстравагантного соперничества между Отеро и Лианой де Пужи, одной из самых красивых ее соперниц:

В один из вечеров разыгрывался приз, когда появилась испанка Отеро, увешанная браслетами, колье, кольцами и тиарой с эгретом. Что за роскошь… Она была очень оживлена, килограммы рубинов, сапфиров, изумрудов и бриллиантов сверкали и переливались на ней. Столик мадам де Пужи оставался пустым. В конце концов появилась она – в простом черном платье, безо всяких украшений. Свои украшения она надела… на служанку, которая стояла рядом, усыпанная бриллиантами. Все в зале были шокированы! Мадам де Пужи победила. Мадам Отеро бросилась наружу, не удержалась и, остановившись у столика мадам де Пужи, страшно выругалась по-испански.

Для Луи, страдавшего от неудачного брака, вечера в Maxim’s были облегчением. Но предположение, что его вечера в городе были заполнены времяпрепровождением с прекрасным полом, было бы несправедливым. Он называл Клуб «своим вторым офисом», и этот офис приносил прибыль. Maxim’s был местом, где богатые женатые мужчины встречались с любовницами, поэтому перспективы ювелирных заказов возрастали. И почти каждый мужчина покупал как минимум две вещи: бриллиантовое колье для любовницы и продиктованную чувством вины тиару для ничего не подозревающей или огорченной жены.

Иногда это вызывало проблемы. Однажды, в самом начале пути, продавец Cartier совершил грубую ошибку, спросив у жены клиента (она забежала на Рю де ла Пэ, чтобы отдать в ремонт тиару), как ей понравилось новое бриллиантовое ожерелье. Когда она ответила, что никакого колье не получала и, видимо, муж купил его кому-то другому, до смерти испуганный продавец попытался выкрутиться, но было поздно. Мужу пришлось предстать перед гневом жены, а Луи потерял покупателя. После этого он поменял систему учета клиентов. Тайна в этом бизнесе – главное.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Вместо того чтобы заводить карточку на клиента, покупающего украшения, стали заводить отдельные карточки и на тех, кому предназначены подарки. Таким образом, продавцы не делали ошибок.

Клиентские карты Cartier, как говорили, опирались на секретную зеленую записную книжку Хьюго, в которой содержалась информация о куртизанках. Правда, не известно, кто из них был первым. Обязанностью продавца в Cartier было знать множество фактов о клиенте: от дня рождения жены до последней любовницы, от количества детей до его успехов на теннисном корте. Даже его любимый напиток указывался на секретной клиентской карте рядом с последним заказом.

Сантос

Одним из известнейших парижских клиентов был бразилец. Пилот Альберто Сантос-Дюмон, сын кофейного магната из Сан-Паулу, взял французскую столицу штурмом, переехав туда в 1892 году. Принимая участие в аэрогонках по всему миру, он радовал поклонников прогнозами: в один прекрасный день люди будут передвигаться по городу на воздушных аппаратах. Сам он так и делал: будто в футуристическом фильме, курсировал от одного парижского ресторана к другому на легком самолетике, привязывая его к фонарям у входа. Baladeuse (Странник), как Сантос-Дюмон назвал его, был самым маленьким из его летательных аппаратов и предназначался для передвижения по городу. Он напоминал мяч для игры в регби, когда летел в небе над Парижем.

Завороженный идеей летательных аппаратов, Луи вступил в аристократический Аэроклуб Франции – общество «по продвижению аэроперелетов», образованное Сантос-Дюмоном вместе с Жюлем Верном и Анри Дойчем де ла Мертом. Проходило множество соревнований: от гонок на приз Дойча де ла Мерта, за который боролись легчайшие дирижабли, до Кубка Гордона Беннетта – для летальных аппаратов с фиксированными крыльями. Луи познакомился с Сантосом и стал завсегдатаем вечеринок для узкого круга. Они хорошо ладили, восхищаясь инновационными идеями друг друга.

Альберто Сантос-Дюмон в одной из своих летающих машин. Бразильский авиатор был знаменитостью в Париже. Он предсказывал, что в один прекрасный день все будут летать на собственных аэропланах

Ужины в доме Сантос-Дюмона на Елисейских Полях были настоящей легендой. Здесь можно было оказаться за одним столом с дочерью последнего императора Бразилии или с Эдмоном де Ротшильдом: Сантос познакомился с ним, когда один из его аэропланов врезался в старый каштан в саду банкира. Желая предложить гостям опыт воздушных полетов, Сантос экспериментировал с подвешенными стульями и столом… на потолке. То, что было нормально для него и его малого веса (меньше 50 кг), с более крупными гостями не удалось – потолок рухнул. Позднее он заказал специальные стулья на очень высоких ножках (залезать на них нужно было по лестнице) и высокий стол – чтобы у гостей создавалось впечатление, что они обедают на небе. Проворные официанты должны были подниматься и спускаться по лестницам.

Однажды, когда Луи и Сантос ужинали в ресторане Maxim’s, пилот упомянул о трудности, с которой столкнулся во время гонки на приз Дойча де ла Мерта. Соревнование заключалось в том, чтобы пролететь 11 миль – от парижского парка де Сент-Клод до Эйфелевой башни и обратно – за 30 минут. Одна из попыток Сантоса летом 1901 года чуть было не закончилась катастрофой: его дирижабль начал терять водород. К ужасу поклонников, наблюдавших за ним снизу, Сантос врезался в здание отеля Trocadero; оттуда его снимала пожарная бригада. К счастью, на пилоте не было ни царапины, но дирижабль был безнадежно испорчен. Сантос немедленно заказал строительство следующего, чтобы попробовать еще раз; осенью того же года попытка увенчалась успехом. Проблема на этот раз, как он объяснил Луи, была в том, что гонка проводилась на время, а контролировать время в ходе полета невозможно: чтобы посмотреть на карманные часы, нужно оторвать руки от штурвала. Он просто не мог так рисковать, особенно после недавней аварии.

Карманные часы Cartier были популярны среди столичных французских модников. Плоские, хороших пропорций, они удобно размещались в жилетном кармане и приятной тяжестью ложились в руку. Услышав признание своего друга, Луи задумался о чем-то более удобном. Если соединить циферблат меньшего диаметра с элегантным ремешком на руку, пилоту не надо будет отнимать руки от штурвала.

Несколько недель спустя, как гласит легенда, Луи подарил другу первые мужские наручные часы. Украшенные драгоценными камнями часы-браслеты издавна были популярны у женщин, желающих привлечь внимание к своим бледным запястьям; королева Елизавета носила такие часы еще в XVI веке. Но это было чисто женское украшение: маленькие, ненадежные часики, обрамленные круглой, овальной или квадратной бриллиантовой рамкой и прикреплявшиеся к запястью с помощью черной муаровой ленты или экстравагантного браслета. Cartier уже давно производил их для своих клиенток, и они стали своего рода статусной вещью.

Предположить, что великий Альберто Сантос-Дюмон станет носить что-то подобное дамским украшениям, было абсурдом. Луи пришлось засесть за эскизы. Во время франко-прусской войны солдаты сажали карманные часы на ремешки для удобства, чтобы сделать их наручными, но Луи вряд ли захотел бы поставить имя Cartier на столь примитивные изделия. Он хотел сделать вещь одновременно удобную и элегантную. У него получился квадратный циферблат в золоте, с удобными ушками сверху и снизу, при помощи которых часы прикреплялись к кожаному ремню. Единственным напоминанием о ювелирном их происхождении был небольшой сапфир на заводной головке.

Часы были простыми и, как показало время, вечными. Но в начале ХХ века создать для мужчин нечто, считающееся женским украшением, было смелым шагом. Луи предстояло полностью поменять представление публики о наручных часах. К счастью, у него был лучший посол бренда в городе. Сантос оказался очень выгодным вложением Cartier! Авиатор был мировой знаменитостью. Его фотографии бесконечно печатали в газетах, его портреты были повсюду: на сигарных коробках, спичечных коробкáх и даже на тарелках.

Когда интерес к элегантному аксессуару Сантос-Дюмона распространился по Парижу, Луи распорядился сделать еще несколько экземпляров. Работа держалась в секрете. Лишь в 1911 году он решил, что настало время для более широкого запуска. Луи предвидел будущее часового производства; это, как и использование платины в ювелирном деле, поможет Cartier выделиться на фоне коллег. Возможно, у Луи не было достаточных технических знаний, которые позволили бы производить собственные часы, но это его не остановило. Одним из его безусловных талантов было умение признавать талант других.

С 1903 года 45-летний часовщик и изобретатель Эдмунд Джагер специализировался в сверхплоских часовых корпусах в партнерстве с Lecoultre, ведущим швейцарским производителем часовых механизмов. Cartier стал главным клиентом Джагера, скрепив соглашение эксклюзивным контрактом. Это сотрудничество много лет спустя позволит Cartier «произвести серию выдающихся часов, которые остаются классикой в истории часового мастерства».

Когда в 1911 году Луи выпустил на рынок свой новый аксессуар, ему дали блестящее имя – Сантос. Он не только сделал приятное другу; его модные клиенты не могли устоять перед творением, вдохновленным иконой стиля. Пройдет еще много лет, прежде чем наручные часы завоюют популярность среди мужчин (война сыграет в этом свою роль), но часы Santos сделали Cartier автором лучших изделий для стильных мужчин и их дам.

Смерть великого ювелира

Давно будучи на пенсии, уважаемый Луи-Франсуа оставался мудрым патриархом семьи Картье. Когда основанная им фирма вступила в ХХ век, Париж был на взлете. Его внуки, очутившиеся в индустрии роскоши в эпоху создания баснословных состояний, оказались в правильном бизнесе в правильное время. Но они прекрасно понимали, что основа для осуществления их мечты о превращении Cartier в ведущую мировую ювелирную фирму была заложена их дедом много лет назад.

Даже в восьмидесятилетнем возрасте Луи-Франсуа был очень занятым человеком. Может, он и не был вовлечен в каждодневное управление фирмой, но вел активную социальную жизнь. Воскресными вечерами, к примеру, он встречался со своими товарищами по клубу Cercle Volney за хорошей едой и тонкими винами. Каждую неделю эксцентричный президент Поль-Проспер Тилье – известный художник, изображавший красивых женщин разной степени раздетости, – вел оживленные дебаты о парижской художественной сцене; члены клуба давали свои оценки молодым талантливым живописцам, которых планировалось включить в следующую выставку.

В воскресенье, 15 мая 1904 года 85-летний Луи-Франсуа, как обычно, отправился на оживленную встречу. Когда она закончилась, примерно в 11 часов вечера, попрощался с друзьями и пошел домой, на авеню Опера; обычно этот путь занимал 10 минут. Два часа спустя его соседка возвращалась после вечеринки. Ей показалось странным, что лифт стоит на последнем этаже, и она его вызвала. Пока лифт спускался, ее волнение росло. Когда, наконец, лифт достиг первого этажа, она распахнула двери – внутри лежал седовласый господин в пальто и шляпе. Тут же вызвали врача, но было поздно. Луи-Франсуа разбил удар, как только он вошел в лифт и нажал кнопку пятого этажа. Смерть наступила в 11:30 вечера.

По контрасту со скромной свадьбой много лет назад, на похоронах Луи-Франсуа церковь была переполнена. Его упокоят в фамильном склепе, который он построил на кладбище Пер-Лашез для своей рано ушедшей внучки – 29 лет назад, в тот год, когда родился Луи. В течение следующей недели после похорон газеты поместили некрологи о Луи-Франсуа Картье, «основателе великого ювелирного Дома на Рю де ла Пэ». Семье эти слова казались вполне заслуженными. Она объединилась в общем горе.

Часы, сделанные из тайны

Окрыленный успехом, Луи начал уделять больше внимания созданию часов. В 1911 году он привлек Мориса Куэ из семьи уважаемых парижских часовщиков к работе в Cartier. Вместе они создали множество настольных предметов с инновационными деталями, которые выглядят стильно и современно: имеют указатели дней недели и месяцев, вращающиеся циферблаты и бриллиантовые звезды, обозначающие часы и минуты. Но Луи не собирался на этом останавливаться. Он хотел сенсации; мечтал о таинственных часах – чтобы было не понятно, как они работают.

«Тайна», которую они придумали с Куэ, было создание прозрачного циферблата, на котором стрелки часов выглядели так, будто висят в воздухе, показывая время непонятным образом. Вдохновленные трюками иллюзиониста Робер-Гудена, первые «таинственные» часы Cartier делались целый год. Никто, кроме мастеров и членов семьи Картье, не знал, как они работали. Даже продавцы были в неведении, и их изумление передавалось озадаченному клиенту.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Дядя Луи очень хотел сделать «таинственные» часы. Мастера говорили, что сделать то, что он хочет, практически невозможно. Но для Луи такие утверждения были что красная тряпка для быка. Если они говорят, что это невозможно, Луи докажет, что они неправы. Таким уж он был человеком. Первые часы делали год; а год – это большой срок для бизнеса! Луи отсылал их в мастерскую снова и снова. Секрет заключался в том, что рабочая часть была спрятана в основании, но даже когда механизм был доведен до совершенства, работа продолжалась: изделие должно быть красивым. Ох, как же его боялись в мастерских, Луи был таким требовательным! Но он сделал это.

Банкир Дж. П. Морган-младший был одним из немногих, кто мог позволить себе такую вещь; он купил одну из самых ранних моделей, известную как Model А, в 1913 году. Недавно одна такая модель вышла на аукцион. Сделанная из горного хрусталя, оникса, эмали и бриллиантов, вещь принадлежала племяннице Консуэло Вандербильт. Аукционная цена на часы достигла более полумиллиона долларов.

Высокопоставленные клиенты

Репутация Cartier, подстегиваемая творческим ви́дением и высокими требованиями Луи к качеству, быстро росла. В 1902 году его брат Пьер открыл шоурум в Лондоне, и два года спустя фирма получила первый заказ от короля Эдуарда VII. Высочайшее одобрение одного короля послужило толчком для других: последовали заказы из Испании и Португалии. В 1907 году принцесса Мари Бонапарт, внучатая племянница императора Наполеона, выбрала украшения Cartier для своей свадьбы с принцем Георгом Греческим. Фирма была столь горда этим, что даже устроила выставку украшений в магазине. Основным экспонатом стала тиара с изумрудами и бриллиантами в виде оливкового венка в стиле греческих богинь.

Самыми важными с точки зрения покупательской способности были представители русской аристократии. Императорская семья Романовых сочетала страсть ко всему самому крупному и самому лучшему с ресурсами, на которые это можно было купить. Царь был самым богатым человеком в мире, действительным хозяином своей страны. Его ежегодный доход был 20 миллионов рублей (около $260 миллионов сегодня), и этого иногда не хватало. Он нередко запускал руку в государственную казну. Его дети тоже не бедствовали. Великие князья – дети и внуки – ежегодно получали огромные суммы после своего двадцатого дня рождения; приданое великих княжон оценивалось в один миллион рублей (около $13 миллионов сегодня).

В 1899 году великий князь Алексей, адмирал российского флота, известный своей любовью к быстрым женщинам и медленным кораблям, первым посетил магазин Cartier на Рю де ла Пэ. В 1900 году настала очередь его невестки Марии Павловны, супруги великого князя Владимира, которая обожала драгоценности, имела высочайший статус в Санкт-Петербурге – и стала идеальной клиенткой. В 1901 году Луи принимал и великого князя Павла, младшего брата Алексея, незадолго до его морганатического брака и последовавшей ссылки из России. Отверженная пара, поселившаяся в Париже в 1902 году, часто навещала салон в доме номер 13 по Рю де ла Пэ. В дневниках жены великого князя Павла графини фон Гогенфельзен, которые удивительным образом сохранились в российском государственном архиве, есть описания походов по магазинам на Вандомской площади, где упоминаются посещения магазинов Worth и Cartier по несколько раз в день.

Довольно скоро магазин Cartier принял целый поток посетителей из России: от невероятно богатой княгини Веры Лобановой-Ростовской (поменявшей дом в Москве на отель Ranelagh в Париже после смерти мужа) до дочери вдовствующей императрицы – великий княгини Ксении. И наконец, в 1907 году Луи приветствовал в своем магазине саму вдовствующую императрицу Марию Федоровну. Вдова императора Александра Третьего и мать правящего императора Николая Второго слыла очень влиятельной персоной. Она была младшей сестрой британской королевы Александры, которая, скорее всего, и рекомендовала ей Cartier: сестры иногда одевались одинаково и делились друг с другом адресами модных ювелиров.

Возможно, вдовствующая императрица, подобно другим важным клиенткам, была направлена на Рю де ла Пэ из Дома Ворта, расположенного в двух шагах. Она была верной клиенткой Ворта в течение многих лет – и слыла музой для самого Чарльза-Фредерика. Когда его спросили, почему он не может делать для других такие же платья, какие каждую неделю шил для императрицы, он ответил: «Приведите ко мне любую женщину из Европы: королеву, актрису или простую мещанку. Если она сможет вдохновить меня так, как ее величество, я буду делать для нее наряды бесплатно, пока жив».

Увеличившийся клиентский поток в Cartier потребовал расширения штата. Альфред, давно восхищавшийся размахом дела у Ворта, предложил посоветоваться с тестем Луи. Бизнес Ворта по-прежнему был гораздо крупнее, чем у Картье, с бóльшим числом талантливых работников, и Жан-Филипп Ворт, заинтересованный в процветании зятя, предложил ему нескольких недавно обученных сотрудников. При согласии своего босса, «очень талантливый» администратор Рене Приер (ставший секретарем Луи в 1901 году) и продавцы, включая Поля Муффа, который принес в Cartier знания о камнях, почерпнутые у отца, оставили кринолины и корсеты ради бриллиантов и жемчуга. Но главное – привели своих лучших клиентов. Луи был требовательным, авторитарным и зачастую очень тяжелым боссом. Но в то же время он вдохновлял и мотивировал своих сотрудников, добиваясь от них выдающихся результатов.

Несмотря на успехи Луи, начало ХХ века не было легким плаванием. Американский финансовый кризис 1907 года сказался и на французской индустрии роскоши. Как вспоминал один из соперников Cartier, всего за один год резко упал спрос на «самые разные предметы: украшения, картины, туалетные принадлежности, любопытные вещицы, антиквариат и так далее, потому что мы никогда не должны забывать, что Америка, страна, где постоянно создается богатство, является главным клиентом Европы в покупке предметов роскоши». Когда Луи-Франсуа и Альфред столкнулись с экономической нестабильностью в 1870-е годы, они стали рассматривать Англию для расширения возможностей. Теперь, когда большая часть Европы и Америка боролись за выживание, они сосредоточились на стране, где любящая роскошь элита была настолько богата, что экономическая депрессия была ей не страшна. Эта страна называлась Россия.

Операция «Россия»

Примерно в то время, когда вдовствующая императрица Мария Федоровна впервые посетила дом номер 13 по Рю де ла Пэ в 1907 году, семья Картье решила запустить операцию «Россия» на полную мощность. Альфред и Луи наняли Франсуа Дезире Сарда, двуязычного русско-французского бизнесмена, чтобы он сформулировал стратегию экспансии в страну Романовых. Первым заданием Сарда было выяснить, какие бумаги требуются для получения статуса поставщика императорского двора. Человек, говорящий по-русски и понимающий все тонкости, очень помог им, и довольно скоро имя Cartier вошло в список поставщиков императорского двора. Луи поместил свидетельство об этом в рамочку и повесил на стене в качестве подтверждения растущего статуса фирмы.

Следующей обязанностью Сарда было создание российской клиентской базы. Он понимал: чтобы закрепиться на русском рынке, Cartier необходимо открыть филиал в Санкт-Петербурге. Семья Картье воспротивилась этому, возражая, что такой шаг потребует слишком больших инвестиций и будет очень рискованным, поскольку они не понимали правил и законов России. Вместо этого Сарда было предложено протестировать рынок, устроив выездную ювелирную продажу в Санкт-Петербурге. В 1907 году Сарда снял номер в Гранд-отеле «Европа» и выставил там украшения Cartier. Но, как он и предвидел, выездная торговля не имела того успеха, на какой рассчитывала семья. Он осмелился объяснить ситуацию Альфреду и его сыновьям: «За пределами своей страны русский человек может легко потратить 90 процентов своего состояния всего за три месяца. В России, напротив, он недоверчив и покупает что-то лишь после третьего визита». Романовы с радостью тратили деньги, находясь в Париже, но, как оказалось, покупка иностранных вещей в родном городе была совсем иным делом.

Разочарованные Пьер и Луи предприняли еще один шаг. Когда в 1907 году рецессия на Западе стала более ощутимой, было решено внедриться в российскую среду богачей. Сарда был очень полезен для установления контактов, но нужен был кто-то с большими связями. Они наняли Поля Шейруза, парижского эксперта по жемчугу, который консультировал французское правительство в налаживании торговли жемчугом с Таити. Он приступил к своим обязанностям в Cartier в качестве консультанта, принеся с собой маленькую черную книжечку с лучшими адресами в России. «Я свой в правительстве, в полиции, на таможне, в службе иммиграции, с хозяевами… со всеми!» – хвастался он.

В начале 1908 года Шейруз написал вдовствующей императрице напрямую, напомнив ей, что она купила у него гобеленовый портрет несколько лет назад, и выражая соболезнования по поводу кончины ее мужа Александра Третьего, с которым он имел удовольствие работать. Далее он представлял своих новых работодателей: «Сегодня я сотрудничаю, – писал он, – с впечатляющим ювелирным Домом Cartier, который Ваше Величество уже знает. Вскоре я буду в России по делу с главой Дома, г-ном Пьером Картье, и Ваше Величество оказало бы мне огромную честь, согласившись принять нас».

Без представления Шейруза Картье были лишь коммивояжерами в России. Да, у них было царское свидетельство, но такое же было у бесчисленных флористов, пекарей и производителей шоколада. Это не давало им права на встречу с Романовыми. С помощью Шейруза двери начали открываться. По рекомендации вдовствующей императрицы он даже удостоился аудиенции у царя и царицы. В конечном счете они не купили ничего существенного (царица, не столь увлеченная роскошными украшениями, как другие члены великой семьи, считала своим долгом поощрять местных ювелиров), но даже одна выбранная ими брошь была важным шагом вперед.

Перед Рождеством 1908 года Картье решили устроить более значительную продажу в Санкт-Петербурге. На этот раз они не стали снимать номер в отеле, а арендовали помещение у одной из самых важных своих клиенток: великой княгини Марии Павловны, жены великого князя Владимира. Прекрасно расположенное здание на берегу Невы с пятью окнами, выходящими на набережную, обошлось в 900 рублей за два месяца (около $10,400 сегодня), но внутри убранство было очень простым. Сотрудники Cartier во главе с бывшим продавцом Ворта Полем Муффа приехали за несколько недель до открытия, чтобы превратить помещение в блистательный салон, достойный могущественных Романовых. Днем они занимались покраской стен и украшением комнат, а ночью спали там же на походных кроватях, завернувшись от страшного русского холода в ковры. В конце концов 9 декабря имя Cartier было написано красивыми черными буквами над окнами. Магазин открылся.

Для рекламы этого события было разослано более 500 личных писем с приглашениями. Посыльному дали четкие инструкции: он должен быть чисто одет и умен, а конверт вручать привратнику так, чтобы тот не видел остальных писем. Это было сделано для того, чтобы создалось впечатление, что он пришел специально с этой целью. Эта тактика оправдала себя, и временный магазин Cartier принес им несколько новых клиентов. Украшения понравились, заказы были оплачены и отправлены в Париж. Но в целом затраты превысили выручку и мероприятие оказалось убыточным. Частично это произошло потому, что именно в это время Мария Павловна проводила рождественский базар, и многие клиенты, которых Картье надеялись заполучить, отправились туда. К тому же было трудно выполнить заказы за несколько недель (их исполняли в Париже и потом доставляли в Россию). Сарда вновь напомнил Альфреду и Луи: чтобы преуспеть в России, Картье должны открыть там постоянное отделение. Парижский соперник Cartier, Boucheron, открыл магазин в Москве в 1897 году и прекрасно торговал, но, как подчеркивал Сарда, в Санкт-Петербурге место для французского ювелира высокого уровня было свободно.

Альфред и Луи снова отказались. Помимо опасений насчет высоких фиксированных цен и неведомых законов, Альфред был очень озабочен тем, что каждый филиал должен управляться членом семьи. Три сына означали три филиала. Младший брат Луи Пьер недавно открыл новый шоурум в Лондоне, так что оставалось только одно место – для третьего брата. Идея российского филиала, особенно если для этого надо было отказаться от американского, казалась не слишком привлекательной. Вместо этого Альфред полагал, что они смогут достичь большего успеха, делая выездные продажи пару раз в году, а Сарда будет представлять интересы фирмы все остальное время.

Проблемы дома

Десять лет брака между Луи и Андре-Каролиной показали, как и предсказывал Альфред, что союз двух семей очень выгоден для Cartier. В реальности же супруги все больше отдалялись друг от друга.

Семья Картье не была удивлена. Письма свидетельствуют, что хотя перепады настроения Андре-Каролины делали жизнь с ней весьма трудной, Луи тоже был не подарок. Уверенный, обаятельный и харизматичный на публике, в личной жизни он страдал припадками ярости и нетерпения. И хотя он был не прочь стратегически использовать связи жены или ее приданое, но проявлял мало энтузиазма в строительстве здоровых взаимоотношений в браке. Он нередко оставлял жену и дочь в Проментуа, прекрасном замке Вортов на озере в Швейцарии, и вел практически холостяцкую жизнь в Париже. Пьер и Жак понимали, что их старший брат «не всегда обладает чувством ответственности», но ничего не могли ему сказать. У Луи был сложный характер, и все были заинтересованы в том, чтобы он пребывал в хорошем настроении. Когда Луи «весел», писал позднее Жак Пьеру, «это хорошо для бизнеса!». Обратное тоже было правдой.

Тем временем связи между семьями Картье и Вортов становились крепче. В 1907 году Луи был свидетелем на свадьбе своей 22-летней сестры Сюзанн и кузена Андре-Каролины Жака Ворта. Другим свидетелем на свадьбе был Жак Лемуан – ювелир, чья мастерская находилась на Рю Кастильоне, в двух шагах от Рю де ла Пэ. Он был женат на сестре жениха, Рене Ворт. Лемуаны были известными парижскими ювелирами еще со времен Наполеона. Картье быстро поняли, какие возможности открывались при помощи расширившейся семьи. В мае следующего года Лемуан написал своим клиентам, что его бизнес вливается в Cartier.

Несколько месяцев спустя, дождливым днем в конце сентября 1908 года, Луи решил отправиться в короткое загородное путешествие с парочкой друзей. Он взял с собой шофера, но поскольку сам любил водить и был без ума от автомобилей, настоял на том, чтобы сесть за руль. Наслаждаясь скоростью, он катил по узким дорожкам вокруг леса Фонтенбло. Ситуация изменилась за секунду. Он сбил трех велосипедистов, один из которых пролетел 50 футов по воздуху. Пассажиры автомобиля уцелели, но так повезло не всем. Судя по сообщению в газете, один из велосипедистов впоследствии умер от ран.

Луи доставили в больницу с переломом ноги в трех местах. Он еще долго не мог нормально ходить. Это было тяжелое время для него, но при помощи умелых и говорливых адвокатов добился полного оправдания. Через два месяца он снова попал в газеты – на этот раз жена потребовала развода. Андре-Каролина, доведенная до отчаяния невниманием мужа, решила покончить с их браком. Развод вступил в силу в следующем марте. При том, что вклад обеих сторон в общее богатство был значителен, постановление суда стало неприятной неожиданностью для Андре-Каролины: она должна была получать всего 300 франков (около $1300 сегодня) ежемесячно на содержание дочери.

Альфред, сам десятилетиями состоявший в договорном браке с Алисой Гриффой, даже когда она стала выказывать признаки душевного расстройства, был разочарован. Но хотел, чтобы его дети были счастливы после его смерти. И, к счастью, связи с Вортом могли продолжаться через брак его дочери Сюзанн с Жаком Вортом. Альфред лишь настаивал, чтобы Луи достойно вел себя в отношении восьмилетней дочери и бывшей жены. После смерти Луи-Франсуа Альфред считал своим долгом следить за тем, чтобы никто не мог бросить тень на репутацию Cartier.

Семейная фирма по-прежнему была главным делом его жизни. Он работал каждый день, отвечал за наем новых сотрудников, его часто приглашали как эксперта. В 1909 году, когда турецкое правительство захотело оценить содержимое сокровищницы отстраненного от власти султана Абдулхамида, Альфреда пригласили в качестве консультанта. По возвращении он был атакован прессой, жаждавшей узнать подробности о сокровищах, – говорили, что их стоимость 5 миллионов франков (около $22 миллионов сегодня), и о вероятности аукциона. Понимая, что интервью продвинет Cartier дома и за границей, Альфред театральным жестом приложил палец к губам и просто сказал: «Я не могу говорить. Мой отчет принадлежит правительству Турции».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Дедушка хорошо ладил с сыновьями, но Луи считал себя номером один, и иногда ему приходилось напоминать, кто в доме хозяин. Приведу пример. Луи часто заходил в замечательный антикварный магазинчик по пути домой из офиса. Он стал таким хорошим клиентом, что хозяин магазина шутил – если Луи надумает переехать, магазину придется переехать вместе с ним. Иногда он покупал там какие-то вещи и записывал их на счет Cartier, порой забывая заплатить, – Луи был безнадежен по части финансов. Однажды, спустя несколько месяцев, когда оплаты по-прежнему не было, владелец магазина пришел к моему деду и сообщил об этом. Альфред был в ярости. Он потратил свою жизнь на создание имени Cartier и не мог позволить сыну вредить семейной репутации. Картье всегда должны вовремя платить по счетам. Не думаю, что дядя Луи хоть раз повторил свою ошибку!

Сходство умов

После развода Луи последовал совету отца и с головой ушел в работу. Он жил теперь по адресу 32 авеню Марсо в 8 округе Парижа, между Триумфальной аркой и Эйфелевой башней. У него начался невероятно творческий период, в немалой степени обусловленный встречей с одаренным человеком, который станет главным сотрудником фирмы. Никогда не следовавший общепринятым нормам, Луи нашел своего величайшего дизайнера на лестнице.

Однажды он прогуливался по широкому бульвару Распай и увидел очень красивый балкон, который ставили на здание. Его авангардный геометрический стиль и чувство пропорции так поразили Луи, что он подозвал рабочих и спросил, кто дизайнер. Один из них крикнул сверху, что это работа их компаньона; в тот день он был на строительной площадке и следил за процессом. Луи попросил молодого человека ненадолго спуститься. 24-летний Шарль Жако, недовольный тем, что его оторвали от работы, спустился, чтобы поговорить с настойчивым прохожим.

Луи представился главой ювелирной фирмы Cartier и, чтобы не тянуть резину, тут же пригласил удивленного Жако на интервью, поскольку сразу оценил его способность создавать красивые вещи – хоть и в чугунном балконе. И ему страшно интересно, как молодой человек сможет работать в области ювелирного дизайна. Жако учился в знаменитой парижской школе искусства, Ecole des Arts Decoratifs, и слышал о Cartier от одного из товарищей, Александра Генай, работавшего там старшим дизайнером. Предложение Луи застало его врасплох. Он специализировался на крупных металлических конструкциях, а не на маленьких украшениях. И не знал, с чего начать.

Луи был старше, гораздо увереннее в себе и не привык принимать отказы. Он развил свою мысль, объяснив, что ювелирное дело – одна из форм работы с металлом, а Жако, очевидно, не только обладал талантом, но и не боялся экспериментировать с новыми идеями. То есть был именно тем сотрудником, который сегодня нужен Картье. Жако, мечтавший вернуться к установке балкона, ответил, что у него нет времени. Он связан контрактом на ближайшие два месяца и не может бросить все лишь потому, что какой-то ювелир увидел его на лестнице. Луи оставил свою визитную карточку и предложил молодому человеку все же заглянуть на Рю де ла Пэ после того, как закончится его контракт.

Шарль Жако в пожилом возрасте и страницы из его ранних альбомов с набросками

Через пару месяцев, когда Жако вошел в Cartier, обрадованный Луи буквально втолкнул его в офис и немедленно начал интервью. Он положил перед Жако лист бумаги, карандаш и три кучки камней: рубины, сапфиры и бриллианты. «Придумай мне украшение», – сказал он, объяснив, что тот может использовать любой из камней или все вместе. С этими словами он вышел, чтобы оставить Жако наедине с его воображением. Но Жако сказал, что, скорее всего, не сможет выполнить задание мсье Луи. Потому что сама идея – ошибочна.

Удивленный Луи спросил, что его беспокоит. «А если вы меня просто проверяете? – ответил Жако. – Хотите оставить в комнате с драгоценными камнями, чтобы потом сказать, что я украл один из них. Потом донесете на меня, и я попаду в тюрьму. Я не так наивен, как вам кажется». Луи расхохотался; он доверял молодому человеку с самого начала, но если Жако будет чувствовать себя комфортнее, он с удовольствием посидит рядом во время его работы. Жако успокоился и сел за стол, сосредоточившись на задании. Его рисунок был потрясающим! Луи, довольный тем, что интуиция не подвела, тут же предложил молодому человеку работу. И Жако, заинтригованный новыми перспективами и восхищенный возможностью сотрудничества с известной фирмой и ее блестящим боссом, согласился.

Мир цвета

Достать билеты на премьеру «Шехеразады» «Русских балетов» 1910 года было непросто, но Луи это удалось. Год назад первый сезон известной труппы в Париже стал сенсацией, и о Дягилеве говорил весь город. Современный танец, естественные декорации, провокационные костюмы, смелая музыка – все это настолько отличалось от традиционных и предсказуемых балетных постановок!

Когда Луи занял свое место рядом с Шарлем Жако, напряжение в Опера Гарнье достигло наивысшей точки. Аудитория, состоявшая из творческих людей: от Кокто до Родена и Шанель, жаждала увидеть, что придумал Дягилев на этот раз. Когда поднялся занавес, открыв яркие декорации Леона Бакста, зрители не были разочарованы. Зеленые занавеси обрамляли роскошный дворец; люстры и стены, украшенные керамической плиткой, будили мысли о восточной экзотике «Тысячи и одной ночи», которая легла в основу постановки.

Смелая хореография Михаила Фокина и авангардная музыка Римского-Корсакова захватили и шокировали аудиторию. На Луи и Жако сильнейшее впечатление произвели костюмы Бакста: шаровары с ярким орнаментом, короткие яркие топы, обнажающие животы танцовщиц, длинные нити жемчуга повсюду. Перфекционист Дягилев настоял на том, чтобы каждый наряд был выполнен в точности по задумке художника. Как и Луи, он был известен своей требовательностью; как у Луи, работы его были великолепны. «Выдающиеся декорации, еще более выдающиеся костюмы, потрясающие цветовые сочетания, – писал Tatler, – разбивают вдребезги все наши прежние представления об искусстве балета и пантомимы».

Неизменно одетый с иголочки, в своем знаменитом пальто с меховым воротником, Дягилев, будучи в Париже, всегда забегал в Cartier. Иногда он соблазнялся новой жемчужной заколкой для себя, в другой раз – кольцом с сапфиром для любовника и главного танцора Вацлава Нижинского. Скоро они с Луи стали друзьями. В Париже, плавильном котле искусства и новых идей, они были людьми своего времени: оба отчаянно пытались раздвинуть границы моды, оба были требовательными эстетами, оба не боялись привлекать художников-новаторов, оба обладали «странным инстинктом предсказывать новейшие тенденции».

Как мотыльки на огонь, Луи и Жако снова и снова возвращались на спектакли «Русских балетов» – с альбомами и карандашами, в поисках новых идей. Бакст, известный использованием драматических цветовых комбинаций, описал, как в «Шехеразаде» «против ядовитой зелени я положил синий, полный отчаяния, как это ни парадоксально». Вскоре Жако отразил это в своих набросках. Он писал в своем дневнике, как его радовала возможность создавать драгоценности: «Мсье Луи, нанявший меня для создания драгоценных предметов искусства, теперь думает, что я мог бы отличиться и в создании ювелирных украшений; он попросил меня сделать несколько эскизов. Это намного интереснее, чем работа с восьмеркой других дизайнеров». Для Жако было смелым шагом порвать с модой на монохромные украшения, но его решение разместить синий и зеленый рядом друг с другом в украшениях – как это делал Бакст в своих костюмах – сразу привлекли законодателей моды. Среди них был и сам Бакст, который выбрал кольцо с изумрудом и сапфиром.

Луи особенно нравился персидский стиль «Шехеразады». Коллекционер персидских миниатюр, он ценил влияние Востока; драгоценности Cartier в полной мере отражали его страсть к экзотике. Классические бриллиантовые платиновые украшения в стиле «гирлянда» оставались популярными среди его клиентов с традиционным вкусом в украшениях, но теперь он добавил к ним вспышки яркого цвета. В 1913 году была изготовлена брошь из маленьких рубиновых и изумрудных фруктов на блюде из оникса и рубина, которую продали великому князю Павлу. Прямоугольная брошь, в которой смешались изумруды, бриллианты, жемчуг, нефрит и бирюза, была куплена через шесть лет бароном Анри де Ротшильдом.

Картье был не единственным, кто попал под обаяние «Русских балетов». Жизнь – по крайней мере в Париже – стала отражением искусства. Костюмы «Русских балетов» обозначили начало новой современной эпохи. Свободные наряды в стиле «Арабских ночей», столь отличные от тесных корсетов, типичных для Прекрасной эпохи, заставили кутюрье полностью изменить традиционное платье.

Во время промоакции французский дизайнер Поль Пуаре устроил роскошную вечеринку «Тысяча и вторая ночь», которая имела такой бурный успех, что за ней последовал поток восточных тематических балов. Графиня Айнар де Шабрийян подняла эту идею на новый уровень, пригласив «почти всех, кто что-то значил в парижском обществе» в свою парижскую резиденцию, где Леон Бакст разрисовал двор фресками персидского дворца. Ага-Хан и махараджа Капурталы были среди 1200 гостей в экстравагантных костюмах и экзотических драгоценностях; принцесса д’Аренберг прибыла на слоне, усыпанном драгоценными камнями.

Но, столь привлекательные для общества в целом, новые тенденции рубежа ХХ века для некоторых были слишком экспериментальными. Например, Ворт так и не смог приспособиться к «ветру перемен», который Дягилев пронес через Европу; по мере того как дизайнеры Пуаре и Шанель создавали свои новые марки, звезда Ворта начала угасать. Луи, напротив, был полон решимости не почивать на лаврах. Движимый желанием продолжать инновации в Париже, он был уверен и в том, что зарекомендовавшая уже себя компания Cartier должна продолжать развиваться за рубежом. С этими мыслями, на волне успеха и вдохновленный «Русскими балетами», в декабре 1910 года он отправился в Россию. Поездка, однако, пошла не по плану.

Санкт-Петербург, Рождество 1910

Несмотря на чудесный зимний вид за окном, Луи был вне себя от беспокойства. Гранд-отель «Европа» в Санкт-Петербурге, с его просторными номерами, шикарным рестораном и выдающейся клиентурой, должен был подойти тридцатипятилетнему Луи во всем. Но ситуация, в которой он оказался, была далека от нормальной. «Все, – писал он в отчаянии отцу, – было против моей работы и спокойного состояния ума».

Всего несколько дней назад Луи прибыл из Парижа с чемоданами, наполненными изящными тиарами, часами и другими драгоценными предметами, которые можно было продать в рождественский сезон. Поездка началась хорошо: с личного приглашения нанести визит верному клиенту – великой княгине Марии Павловне. Глава петербургской общественной сцены, княгиня была известна тем, что могла как построить, так и сломать карьеру артисту. Дягилев, который извлек выгоду из финансирования «Русских балетов», когда великий князь Владимир возглавлял художественный комитет, обнаружил, что спонсорство неожиданно было вырвано из-под танцующих ног его труппы. Это случилось в 1909 году, когда великая княгиня пришла на смену покойному мужу.

К счастью для Луи, Мария Павловна обожала драгоценности. Алмазы и жемчуг, ее украшавшие, стали политическим инструментом, мощным способом выделиться из толпы. На ее свадьбе в 1875 году американский гость Томас У. Нокс заметил: «Многие мужчины захотят обременить себя принцессой хотя бы ради бриллиантов… На сокровища этой женщины, которая, вероятно, никогда не заработала и шести пенсов, можно было бы построить первоклассный отель».

Но это было только начало. Будучи невестой, великая княгиня могла лишь изредка наслаждаться украшениями, но, когда стала признанным лидером общества, ее уже было не остановить. Великий князь не слишком одобрял ее траты на украшения с сапфирами и изумрудами, но после его смерти в 1908 году ей досталось огромное состояние в миллион франков (около $5 миллионов сегодня), и никто уже не мог сдерживать ее траты на собственное удовольствие. Когда Консуэло Вандербильт, вышедшую замуж за герцога Мальборо, пригласили во дворец великой княгини, после обеда ей был устроен показ драгоценностей. У герцогини не было недостатка в драгоценных камнях или предметах роскоши, но даже она была потрясена. Из содержавшихся в идеальном порядке шкафчиков в гардеробе великой княгини на нее смотрели «бесконечные парюры из алмазов, изумрудов, рубинов и жемчуга, не говоря уже о полудрагоценных камнях, таких как бирюза, турмалины, кошачий глаз и аквамарины».

Луи был особенно взволнован тем, что ему предоставили частную аудиенцию с великой княгиней: из-за ее страстной любви к драгоценностям и положения при царском дворе. Встреча прошла лучше, чем он смел надеяться: княгиня предложила Картье место на ежегодном благотворительном рождественском базаре. Луи разрешили выбрать место для своего киоска. Более того, княгиня предложила, чтобы две русские княжны работали продавцами на его стенде в течение четырех дней.

Рождественская распродажа 1908 года, которую Картье провел в арендованном доме на набережной, не смогла привлечь желаемое число высокопоставленных посетителей, потому что совпала именно с этим мероприятием. Теперь же, когда Cartier было обещано лучшее место на знаменитом базаре, он был настроен оптимистически. Все, в чем участвовала великая княгиня, было обречено на успех: на ее мероприятиях, вспоминал один из гостей, «вы встречали самых красивых и умных женщин, самых выдающихся мужчин».

Великая княгиня Мария Павловна, жена великого князя Владимира, в костюме для бала 1903 года в Зимнем дворце Санкт-Петербурга. В ее головном уборе виден знаменитый набор романовских изумрудов

На следующий день в гостиничный номер Луи постучали. Открыв дверь, он оказался лицом к лицу с несколькими служивыми, требующими его паспорт. Игнорируя его просьбу об объяснении, они устремились прямо к сумкам с фирменными красными шкатулками для драгоценностей. Возмущенный Луи снова потребовал объяснений, но незваные гости просто собрали драгоценности и приказали ему следовать за ними на таможню. Там они сообщили, что есть основания полагать, что он незаконно ввез драгоценные предметы в Россию, не задекларировав их должным образом. По их словам, он был преступником, поэтому будет подвергнут длительному допросу. Маловероятно, что он и его драгоценности успеют к рождественскому базару.

Несправедливость обвинений привела Луи в ярость. Он знал, что российские конкуренты возмущались его присутствием на их территории. Но прибегать к ложным обвинениям, чтобы избавиться от него, даже для них было бы слишком. Пропустить знаменитый рождественский базар после многих лет и долгой дороги в Россию – большая неприятность. Это, конечно, повредит продажам сезона, но все же останется временной неудачей. Гораздо более разрушительными были потенциальные последствия для репутации Cartier. В течение десятилетий семья использовала рекомендации клиентов, чтобы превратить свое имя в бренд, означающий высочайшее качество. Cartier стало именем, которое произносилось шепотом среди наследниц, графинь и принцесс, именем, которому можно доверять. Теперь же, писал Луи отцу, в газетах были напечатаны «слухи об этом нелепом деле – о так называемой контрабанде»; слухи, которые могли разрушить все.

Несмотря на протесты, Луи был не совсем невинен: не смог задекларировать золото при въезде в страну. Самые ценные вещи, которые он привез для продажи, были сделаны из платины и, следовательно, освобождены от пошлин – платина еще не была признана драгоценным металлом. Но было и несколько небольших золотых предметов, которые необходимо было декларировать. Возможно, это был просто недочет, но тот факт, что золото тогда облагалось налогом в 343 франка (более $1500 сегодня) за килограмм, возможно, затуманил его разум.

С помощью высокопоставленных русских друзей Луи удалось избавиться от обвинений в контрабанде.

Но, к сожалению, это был не конец. Власти, действуя в сговоре с его конкурентами, держали его в неволе и не собирались отпускать без боя. Особенно перед рождественским базаром, который должен был состояться через несколько дней. Если бы они задержали его маленькие красные коробочки в течение еще одной недели, он был бы вынужден пропустить весь сезон. «Дорогой капитан, – писал он 22 декабря капитану Савурскому, начальнику штата великой княгини Марии Павловны, – я узнал сегодня вечером, что… несмотря на благоприятное мнение таможенника, у которого мы были с вами вместе, петербургские ювелиры пытаются получить решение, запрещающее моей фирме снова торговать в России. [Я] подозреваю, что против меня вынашивается еще один закулисный заговор».

Он не ошибся. Следующим было обвинение в незаконном клеймении. Клейма (они варьировались от страны к стране) были официальными знаками, которые ставили на драгоценных металлах, и свидетельствовали об их чистоте. Картье годами ввозил драгоценности в Россию без требований ставить государственное клеймо, и вдруг оказалось, что он нарушает закон. Не желая тратить время на споры, Луи предложил немедленно оплатить любую проверку. Это должно было положить конец делу, но задержки продолжались. В ярости Луи выступил против бессмысленности ситуации: «Часть моего товара была возвращена мне, по большей части – самые дешевые вещи из золота, в то время как дорогие вещи, в основном содержащие бриллианты, были задержаны. Мне это кажется непоследовательным. Согласно закону, клеймо должно ставиться или не ставиться на все изделия». Совершенно очевидно чувствуя себя жертвой, он подытожил ситуацию: «Я могу объяснить бессмысленность настоящего решения только желанием причинить вред коллеге, который не знаком с местными законами».

Луи не сомневался в личности тех, кто стоял за обвинениями. Это был, по его словам, «заговор моих конкурентов, который они создали с самого начала». Во главе списка стоял его величайший соперник Карл Фаберже. Год назад Британская ассоциация ювелиров, подталкиваемая ревнивыми ювелирами Мэйфэр, потребовала, чтобы все находящиеся в Лондоне товары Фаберже были подчинены более строгим правилам классификации. Она постановила, что на них должна быть проставлена британская пробирная проба – для подтверждения содержания драгоценных металлов. В тот раз не было никакого снисхождения для «коллеги, незнакомого с местными законами». Весь этот опыт был очень разрушительным для лондонского бизнеса Фаберже; мысль о том, что теперь он захотел создать сложности для иностранного конкурента на своей территории, не удивляла. Битва «око за око» между ювелирами продолжалась в течение нескольких лет – до 1917 года, когда Faberge London вынужден был закрыть свои двери.

Стычки Луи с российскими властями подтвердили часто высказываемые Альфредом опасения по поводу экспансии на зарубежные рынки. С языком, который они не понимали, незнакомыми кодексами поведения и ревнивыми местными ювелирами, Россия оставалась большой проблемой. Страна быстро прогрессировала – «богатство накапливается, а средний класс сейчас обогащается», – писал Луи отцу. Но также подчеркнул: «Ленивый и ищущий удовольствий характер россиян и бесконечные административные формальности мешают развитию бизнеса. К примеру, чтобы дать вам представление, бюрократ из имперского кабинета сказал мне, что изумрудные шахты сдаются в аренду компании, которая не может получить прибыль из-за воровства: «каждый крестьянин, каждый рабочий – вор».

С другой стороны, неоднократные столкновения Картье с властями были доказательством растущего влияния фирмы в России. Не случайно сроки предъявления претензий к Луи совпали с радушным приемом, оказанным ему великой княгиней. Место, которое он выбрал для рождественской продажи, было хуже яда для русских ювелиров, привыкших к почитанию в собственной стране. «Через сто лет после Наполеона, – с горечью писали газеты, – мы видим еще одно вторжение в Россию французов».

Рождественский базар

За два дня до Рождества Луи с триумфом спускался по лестнице дворца, чтобы увидеть, как российский бомонд разглядывает его драгоценности. Наконец, он написал своей семье: «Вопрос о процессе по поводу лицензии, видимо, разрешился». Это была огромная трата времени. Он должен был посещать клиентов и поставщиков – вместо того чтобы многократно объясняться с таможенниками. Но базар великой княгини состоялся и был просто сказочным: с «обстановкой собора» и зажигательной музыкой, которая «заполнила огромные залы и, казалось, поднималась из глубин истории».

Базар проходил в течение четырех дней, с полудня до полуночи; сорок восемь часов приветствий, улыбок, продаж. И там, руководя петербургской аристократией из-за прилавка, стояла сама великая княгиня Мария Павловна. Она была отличным продавцом, «приветствуя всех, кто подходил, с одинаковой грациозной улыбкой – никогда не заставляя людей покупать, но всегда продавая больше, чем кто-либо другой».

Базар был полон гламурных покупателей с набитыми кошельками. Некоторых Луи знал по их приездам на Рю де ла Пэ, но большинство были незнакомыми. «Толпа зевак клубилась повсюду», – удивлялся он позже, и все же «свобода и порядок преобладали». На стенде Cartier были выложены около девяноста брошей, девятнадцать колье и тринадцать тиар для русских дам. Для мужчин он привез настольные и карманные часы. Киоск Луи был популярен: всего за четыре дня выручка составила 1,5 миллиона рублей (около $18 миллионов сегодня). После многолетних попыток проникнуть на российский рынок, после бесчисленных попыток конкурентов помешать ему сделать это, Cartier, наконец, вошел в ближний круг и попал в царские списки желаемых покупок. Он также смог с гордостью показать великой княгине, что ее поддержка не была напрасной, подарив ей около 25 000 рублей (около $300 000 сегодня) для помощи бедным. Итак, после долгих таможенных проблем и успешного завершения базара Луи наконец-то смог посвятить себя тому, что ему не терпелось сделать с самого приезда в Санкт-Петербург: приступить к изучению России.

«Поиск новых идей»

«Я ищу новые идеи и очень рад, что приехал сюда», – взволнованно написал Луи отцу после посещения великолепного Эрмитажа. Вскоре парижский филиал будет расширен и отремонтирован, и его визит в Россию послужит истинным источником вдохновения. «Я думаю, что наше новое помещение, чтобы быть оправданным в глазах клиентов, должно предлагать новые украшения, которые я вижу возможными только в русском или персидском стиле». Так же как «Русские балеты» привели его и Шарля Жако к экспериментам с экзотической смесью цветов, так петербургские музеи наполнили его любовью ко всему русскому.

«Пребывание здесь более благоприятно в отношении идей, чем в Париже, – объяснил Луи. – В Эрмитаже, в частной галерее, есть замечательная коллекция шкатулок, конской упряжи в бриллиантах и изумрудах, старинных пасхальных яиц, фантастических часов в шатленах – все, кроме высоких ювелирных украшений, которые хранятся у императрицы». Он даже попросил, чтобы к нему прислали Жако, потому что «это будет отличная школа для него». Жако немедленно выехал из Парижа, и уже к январю 1911 года вместе с боссом наслаждался русскими музеями и галереями. Они путешествовали по заснеженной стране в сопровождении старшего продавца Леона Фаринса, останавливаясь в Киеве и Москве, чтобы посетить мастерские и поставщиков. Жако никогда не расставался с альбомом для рисования, который он заполнял набросками увиденных чудес: блестящие коробки, украшенные драгоценными камнями, пояса и пасхальные яйца, хрустальные чаши и эмалированные рамки, солдатский шлем и золотая курица.

В то время, как Жако постигал новые художественные возможности, Луи радовался искусным русским мастерам. Десятью годами ранее, в 1900 году, на Всемирной выставке в Париже, он впервые увидел шедевры Карла Фаберже – величайшего ювелира современности. Четырнадцать изысканно украшенных драгоценными камнями пасхальных яиц, которые он привез с собой на выставку, произвели фурор. С тех пор Картье изучал перспективы, существующие в России. В 1904 году его брат Пьер отправился в Россию, чтобы встретиться с поставщиками, и Cartier начал работать с несколькими русскими мастерскими. Теперь, однако, Луи понял, что он воспользовался далеко не всеми возможностями. Лично посещая мастерские, он восхищался тончайшим мастерством, яркостью гильошированной эмали и изысканной резьбой по камню. Ко времени возвращения в Париж в начале 1911 года они с Жако были полны новых идей, связанных с русской тематикой. Маленькие птицы и животные, вырезанные из агата и дымчатого кварца, украшали окна дома 13 по Рю де ла Пэ – вместе с ручками для зонтов из розового кварца и покрытыми эмалью пудреницами. Тем, у кого было все, предлагались портсигары, ручки для трости, карандаши, перочинные ножи и флаконы для духов. Изделия были покрыты красивой эмалью, кроме того, имелась возможность персонализации в виде алмазных монограмм.

Луи продолжал свои эксперименты и с часами, создавая эмалированные корпуса с геометрическим рисунком в мерцающих розовых, синих и фиолетовых тонах. Европейскую аудиторию, пребывавшую в восторге от Романовых, творения Cartier, вдохновленные русскими мотивами соблазняли не только ассоциациями, но и красотой. Они хорошо продавались, привлекая следующих моде клиентов – таких, к примеру, как Консуэло Вандербильт: она купила часы Cartier в 1908 году.

В России звезда Cartier сияла все ярче – несмотря на опасности, предшествовавшие революции 1917 года. Во время пасхальных дней 1911 года представитель Boucheron был жестоко убит в поезде ворами, охотившимися за драгоценностями. Пять месяцев спустя премьер-министр (и хороший клиент Cartier) Петр Столыпин был убит в Киевском оперном театре левым революционером. Клиенты тем временем продолжали покупать украшения. В 1910 году великая княгиня Мария Павловна потратила 175 000 франков на корсажную брошь Cartier с бриллиантами и сапфирами и алмазное колье-ошейник. По своему обыкновению, она просила о рассрочке, и Cartier согласился, разрешая разделить платеж на четыре года, несмотря на экономическую неопределенность. В этом была известная ирония торговли предметами роскоши: самые богатые клиенты обычно платили дольше всех. Медленные платежи вредили балансовому отчету Cartier, но Альфред настаивал на том, чтобы сыновья приложили все усилия для завоевания русского рынка.

Это правило сослужило им хорошую службу, поскольку слава Cartier продолжала распространяться по России. В 1912 году их популярность достигла новой вершины: Париж, стремясь укрепить связи между двумя странами, выбрал пасхальное яйцо Cartier в качестве подарка царю Николаю II. Это был особенный момент удовлетворения для Альфреда, который многие годы пытался создать изделие, подобное эмалированному пасхальному яйцу своего покойного шурина Теодуля Бурдье, которое тот сделал для русской императрицы в 1891 году.

В следующем году, незадолго до начала войны, обширные торжества по случаю трехсотлетнего правления Романовых замаскировали отголоски конфликта. Продажи предметов роскоши росли. Платиновые вечерние сумочки Cartier были предметом ажиотажа, княгиня Юсупова приобрела несколько счастливых талисманов, а ее двоюродный брат граф Биликин выложился при покупке зрелищной изумрудной и бриллиантовой тиары с эгретом, а также жемчужного ожерелья. Великая княгиня Мария Павловна, соблазненная несколькими крупными бриллиантовыми огранки «груша» от 15 до 21 карата, держалась до начала следующего года, пока не появился бриллиант весом в 39,25 карата за 45 600 рублей (около $500 000 сегодня). Как обычно, она договорилась о выплате в рассрочку в течение трех лет.

Вплоть до революции Cartier шел в России по победной траектории. Когда Ирина, дочь великой княгини Ксении и племянница царя Николая II, вышла замуж за безумно богатого князя Юсупова в феврале 1914 года, она выбрала современную тиару Cartier из горного хрусталя. Свадьба была настолько значительным событием, что снимок невесты с ее бриллиантами был распродан до того, как Cartier смог приобрести его для своего магазина на Рю де ла Пэ. Несколько месяцев спустя Cartier (а не российские придворные ювелиры Карл Фаберже и Вильгельм Болин) получил заказ века: изготовление кольца для громкой свадьбы князя Щербатова, внука графа Строганова, и дочери покойного премьер-министра Столыпина. К 1914 году дела у французской фирмы в России шли так хорошо, что она объявила: «Теперь мы являемся ведущей фирмой в Санкт-Петербурге».

ПанПан

Годы, предшествовавшие Первой мировой войне, были для Луи особенно успешными. Небывалый профессиональный и творческий подъем, успехи фирмы – но было кое-что еще. В свои тридцать с лишним лет он считался завидным женихом: голубые глаза, русые волосы, роскошные усы. Он с радостью погрузился в шумную жизнь Парижа, совершенно не намереваясь обременять себя семьей. И вдруг, совершенно неожиданно, Луи встретил женщину, которая станет любовью всей его жизни.

Жанна Туссен также была частой гостьей ресторана Maxim’s. Иногда появлялась там с приятелем-джентльменом, в следующий раз она могла наслаждаться девичьей компанией с Коко Шанель; все – за счет щедрых любовников. Всегда безукоризненно одетая, с жемчужной нитью на шее, с темными волосами, забранными в шикарный тюрбан, Туссен была известна своим чувством стиля. Как и Шанель, она была сильной, независимой женщиной, прошедшей нелегкий жизненный путь.

Жанна выросла в Шарлеруа, промышленном городе на берегу реки Самбр, во франкоговорящем регионе южной Бельгии. Место было унылым, родители – отчаянно бедны. Отец, Виктор Эдуард, продававший спички, умер, когда девочке было семь лет, оставив мать, прачку, с пятью детьми. Жанна была самой младшей и покинула родительский дом, как только смогла. Путь девушки лежал, конечно, в Париж.

С тех пор она жила на содержании у богатых поклонников; имела во французской столице квартиры и драгоценности. Этот мир был далек от ее унылого детства и бедной юности – и устраивал Жанну. Она была рождена, чтобы жить в это время и в этом городе, и прекрасно справлялась с этой ролью. Известная как «ПанПан» Туссен, девушка вращалась среди дам полусвета – и была вполне счастлива.

Юная Жанна Туссен примерно в то время, когда встретила Луи. Она получила прозвище ПанПан из-за любви к пантерам. На фото: сафари в Африке в 1913 году

Предположительно Жанна точно знала, кем был Луи, когда он впервые представился ей. Ей было двадцать с небольшим, она была на двенадцать лет моложе учтивого ювелира; в течение последнего времени ее содержал один из французских аристократов. Граф Пьер де Куинсонас встретил Жанну, когда переехал в Бельгию в 1909 году, чтобы избежать военной службы. Они влюбились друг в друга, он пообещал показать ей мир и свозил девушку в Африку. Там Пьер и дал ей ласковое прозвище ПанПан – во время наблюдения за величественными пантерами в дикой природе.

Однако в последнее время Жанна разочаровалась в графе. Узнала, что он помолвлен с аристократкой; ей было больно, что он сам об этом не рассказал. Позже он напишет трогательное письмо с просьбой о прощении: «Дорогая моя ПанПан, я прошу прощения за всю боль, которую причинил тебе. Я не сразу понял, что ты элитная женщина. Спасибо за все замечательные вещи, которые ты сделала для меня». Жанна была обижена на Пьера, но все еще любила его. Да и финансовую поддержку нельзя было игнорировать, когда речь шла об образе жизни, к которому она привыкла. Поэтому девушка была открыта для ухаживаний харизматичного ювелира. Без сомнения, Луи успокоил ее; он был опытен в искусстве развлечения женщин и вскоре понял, что Жанна отличалась от других его спутниц.

Возможно, потому, что в молодости она страдала от серости будней и нехватки красоты, сейчас Жанна без устали искала ее. Всегда следовала определенному стилю, находя его буквально везде. Луи был очарован. У Жанны не было титула и классической красивой внешности, но она заинтриговала его. Он не просто потерял голову; он хотел видеть мир глазами любимой женщины. И несмотря на предупреждения друзей, что Луи – плейбой, который разобьет ей сердце, Жанна тоже полюбила его. Вокруг Парижа собирались политические грозовые тучи, а они все больше времени проводили вместе.

Два врага: немцы и несчастье

В душный день конца июня 1914 года до Парижа дошли новости об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жены сербскими националистами в Сараево. Месяц спустя Австро-Венгрия, а затем Германия объявили войну Сербии; в ответ Тройственный союз Антанты (Россия, Великобритания и Франция) объявил войну Германии. 2 августа во Франции, где пресса и большинство политических лидеров выступали за военные действия, была проведена всеобщая мобилизация на фоне волны патриотического рвения.

Немецкой армии не потребовалось много времени, чтобы пройти через Бельгию и продвинуться к Парижу. К первой неделе сентября немцы были уже в тридцати километрах от Нотр-Дам, и президенту Франции Раймону Пуанкаре пришлось объявить, что его правительство временно перемещается в Бордо.

Луи появился в парижском военном офисе, вооруженный своими медицинскими записями. Объяснил, что перелом правой ноги в результате автомобильной аварии шестью годами ранее лишает его возможности сражаться; ему дали работу в офисе в Бордо. После отправки четырнадцатилетней дочери Анн-Мари в швейцарский замок Ворта (поступок, подвергшийся критике со стороны семьи) он отправился на юг, чтобы начать работать на правительство. «Я остаюсь в Бордо, где помогаю министру торговли, и все правительство здесь, – написал он младшему брату. – Я веду себя как можно лучше со всеми этими шишками!» Луи нравилось близкое к власти положение, вдали от фронта. К тому же он смог обратиться к специалисту медицинского факультета в Бордо по поводу проблем с ногой.

Расстраивало только то, что он был далеко от бизнеса и от Жанны, с которой становился все ближе. Поездка обратно в Париж была не простым делом. «Для путешествия на машине документы на транспорт и удостоверения личности каждого, кто в нем находится, – объяснял он членам семьи. – Я говорю вам все это, поскольку уже с этим сталкивался и знаю. Завтра я еду в Париж на поезде, так как не думаю, что смогу уехать на машине, поскольку власти реквизируют автомобиль». Но и поездка на поезде была трудной: «Чтобы путешествовать по железной дороге, вы должны получить письменное разрешение от комиссариата полиции, поскольку места для гражданских лиц ограничены, надо купить еду и питье, так как в поезде [их нет], необходимо заказать автомобиль, чтобы забрать вас в Париже, поскольку нет ни машин, ни фонарей ночью. Это действительно осажденный город».

В результате Луи, державший руку на пульсе и находившийся в гуще событий, был вынужден отказаться от плана. От него ничего не зависело и, как он советовал братьям, «не слишком беспокойтесь об этом!». Как и большинство, Луи не мог представить, что война продлится долго. Для него было сокрушительным ударом, когда его любимого дядю, генерала Рока, возглавлявшего 10-ю дивизию на северо-востоке Франции, убили в бою. «У нас есть два врага: немцы и несчастье, – писал он невестке. – Смерть Шарля Рока – огромная потеря: как для семьи, так и для армии».

В то время как Луи был на удивление спокоен по поводу положения дел в парижском Доме, он беспокоился за свою семью. «Напиши мне о своих новостях, – писал он младшему брату Жаку в 1914 году. – Расскажи о своем здоровье, напиши подробно обо всем, что тебя интересует, достаточно ли денег?» Он считал, что, как старший брат, должен взять на себя ответственность за других членов семьи. Сочетались противоречивые черты характера: он мог быть заботливым сыном и братом, а также яростным защитником семьи, но, одновременно, безответственным и эгоистичным человеком. В письме стареющему отцу он советовал ему поехать в Бордо, чтобы они могли увидеться, а потом направиться в Лондон и проверить отделение Cartier.

Это взбесило Пьера, который в изумлении писал Жаку: «Почему Луи хочет послать отца… в Лондон проездом через Бордо? Это было бы долгое, тяжелое путешествие… Если кто-то и должен поехать в Лондон, это Луи. Он тратит время в Бордо на знакомство с министрами правительства, а должен быть с потенциальными клиентами в Лондоне. У Луи не всегда есть чувство ответственности». Со стороны Пьера в адрес брата была и другая критика: его продолжающихся отношений с Жанной Туссен. Как и отец, он не одобрял связи Луи с дамой полусвета, полагая, что это вредит их имени, на которое они так старательно работают. «А теперь он послал за своей маленькой подружкой, чтобы она приехала к нему в Бордо!» – писал он в отчаянии Жаку.

Жизнь в Париже была сложной: еда нормирована, нехватка угля сделала холодную зиму 1914 года особенно жестокой. Хотя многие магазины оставались открытыми, культурная жизнь значительно сократилась. Творцы моды пытались помочь, как могли. Ворт предложил здание 7 по Рю де ла Пэ в качестве больницы, переименовав его в «Больницу Ворта». Знаменитая пианистка и муза художников Мися Серт создала собственную бригаду скорой помощи, изобретательно реквизировав у парижских кутюрье фургоны для доставки. К ней присоединился Жан Кокто: будучи непригодным к военной службе, он участвовал в службе скорой помощи Красного Креста.

Cartier в Париже проживал войну, адаптируя свои произведения к нуждам времени. Вместо крупных драгоценных камней продавались мелкие, более доступные по цене вещи. Возник особый спрос на подвески, броши и обереги, связанные с войной; на них мелкими бриллиантами паве выкладывался красный крест и год. Затем были военные трофеи: браслеты, вырезанные из пушечных снарядов, футляры в форме военных фуражек. Но нельзя было не видеть: для бизнеса, основанного на роскоши, настали черные времена. Альфред писал в январе 1915 года сыновьям, жалуясь на то, что «бизнес в Париже, Лондоне и Нью-Йорке продолжает оставаться пустым [ужасным]».

Дом 13 по Рю де ла Пэ был призраком себя прежнего, многих сотрудников призвали на фронт. Некоторые продолжали переписываться с братьями Картье, интересуясь новостями, ностальгируя по довоенным дням. Морис Ришар, эксперт по жемчугу Cartier, писал из своего полка: «Я надеюсь, что снова увижу Рю де ла Пэ, как в старые добрые времена – спокойную и неизменную. На самом деле этот сон – моя одержимость! Простите за длинное письмо, но мне приятно думать о Рю де ла Пэ». Из оставшихся г-н Галопен отвечал за дела в Париже, а Рене Приер, личный секретарь Луи, был отправлен в Нью-Йорк, чтобы занять место продавца Поля Муффа (который был позже награжден Военным крестом за храбрость на фронте).

Посреди этой неопределенности, осенью 1914 года, Луи получил телеграмму, в которой сообщалось, что его мать, которая находилась в психиатрической больнице, скончалась.

Война помешала Луи и младшему брату Жаку присутствовать на ее похоронах; Пьер смог там быть и написал братьям и сестре: «Я был рядом с отцом, который удивительно хорошо держался. Служба была красивой и простой. Мать присматривает за нами с небес».

Война продолжалась, и Луи менял роли несколько раз. В 1915 году его мобилизовали водителем на аэродром под Парижем. «Луи наслаждается своей службой, – писал Альфред Жаку. – Он не подвергается большому риску и способен видеть разные стороны этой войны». Переезд в столицу имел дополнительное преимущество: возможность тайных встреч с Жанной Туссен. В то время Луи нарисовал для нее карандашный набросок, который сохранился по сей день: спящий котенок, свернувшийся клубочком. Простой рисунок, но эта женщина – икона стиля – сохранила его на всю жизнь. Трогательный факт для понимания их отношений.

В начале 1916 года военные подтвердили, что Луи может остаться на вспомогательной службе из-за осложнений с коленом и лодыжкой. Он написал об этом семье, друзьям и клиентам. К письму великой княгине Марии Павловне приложил несколько фотографий, «которые сделаны на фронте во время длительного пребывания в разных местах». Хотя он не сражался сам, но прокомментировал серьезные усатые лица: «Кажется, солдат больше интересует фотография, чем враги!» Позже он утверждал, что в одной из поездок на фронт ему пришла в голову идея знаковых творений Cartier – часов Tank. Весной 1917 года Луи освободили от военной службы; появилась возможность воплотить великую идею в реальность.

Украшения в фокусе: часы Tank

В декабре 1916 года французская общественность впервые увидела танки, использовавшиеся в войне, на обложке журнала L’Illustration: страшная машина нависала над солдатом. Говорили, что новые часы Cartier были вдохновлены этими мощными механизмами и вертикальные боковые планки с каждой стороны циферблата напоминали гусеницы танка. Для Луи часы были не просто прибором для измерения времени; они должны были сочетать функциональность и красоту в гармоничном целом, а инновационный дизайн позволял встроить ремешок в корпус. Таким образом, часы со светящимися римскими цифрами и сапфировым кабошоном на заводной головке стали истинным произведением искусства.

Независимо от того, явились ли военные танки основой идеи новых часов или это была эволюция более ранних часов Santos, название Tank было гениальным маркетинговым решением. Это мгновенно повлияло на настроение публики. Говорят, одни из первых часов Луи предложил легендарному американцу – генералу Джону «Блэк Джеку» Першингу, командующему американскими экспедиционными войсками на Западном фронте. Когда-то Альберто Сантос-Дюмон помог популяризировать часы, названные его именем; теперь Першинг стал идеальным международным представителем бренда для Tank.

Основная проблема Луи при продаже Tank заключалась в том, чтобы убедить клиентов обменять свои мужские карманные часы на предмет, который, хотя и в меньшем размере и украшенный камнями, считался прерогативой женщин. Простой геометрический дизайн Tank был привлекателен для мужского понимания эстетики, но Картье еще больше продвинул их, поставив мужской артикль. Во французском языке слово «часы» женского рода, la montre; Картье назвал свое творение Le Tank.

Уже более ста лет часы Tank остаются классикой, которой отдавали и отдают предпочтение наиболее стильные люди. Сверху вниз: Бони де Кастеллан, купивший одни из первых часов в 1919 году, Рудольф Валентино в фильме «Сын шейха» и Джеки Кеннеди Онассис

В Париже Бони де Кастеллан, эксцентричный денди Прекрасной эпохи, арт-дилер, бывший муж американской наследницы Анны Гульд и хороший друг Луи Картье, был первым покупателем новых часов. Он носил их, вращаясь во французском высшем обществе. Позже Жан Кокто, художник и писатель, надевал их, обедая в ресторане Maxim’s; в это время по другую сторону Атлантики Дюк Эллингтон играл в них на сцене джаз. Рудольф Валентино, актер и разбиватель сердец, настоял на ношении Tank в фильме 1926 года «Сын шейха», несмотря на вопиющий анахронизм: арабский принц, носящий французские наручные часы в пустыне. Со времени своего дебюта в Голливуде Tank не переставал появляться на серебряном экране, его носили все: от Фреда Астера до Джорджа Клуни. Джон Ф. Кеннеди, который носил Tank в течение большей части своего срока, подчеркнул: Tank Cartier был «величайшим подарком Франции Америке со времен статуи Свободы».

Со временем часы Cartier стали модными и у женщин. Герцог и герцогиня Виндзорские заказали мужскую и женскую версию; Элизабет Тейлор носила, а также дарила их всем своим мужьям; именно эти часы любила принцесса Диана. В 2017 году Tank Джеки Онассис был продан за 379 500 долларов. (Купила часы Ким Кардашьян Уэст.)

С тех пор как Луи создал первый Tank более ста лет назад, он являлся во множестве форм: от удлиненного изогнутого Tank Cintrée до азиатской модели Tank Chinoise; лично для Жан-Жака Картье были сделаны JJC – знаковые часы, вошедшие в историю искусства. Когда Энди Уорхола спросили, почему он никогда не заводит свои часы Cartier Tank, он воскликнул: «Я не ношу Tank, чтобы знать время. Я ношу Tank, потому что их нужно носить!»

Революция в России

По мере того как война во Франции затягивалась, Картье получали все более и более плохие новости из России, где один из их главных продавцов, Леон Фаринс, ездил между Санкт-Петербургом и Архангельском. Конфликт в Европе усугубил многие экономические и социальные проблемы внутри России; к февралю 1917 года недовольство режимом, беспорядки из-за дефицита продовольствия и забастовки промышленных предприятий переросли в революцию. Царское правительство было свергнуто, Николай II отрекся от престола, и в октябре большевики захватили власть. Следующим летом царя, его жену и пятерых детей расстреляли. Некоторые утверждали, что девочки продержались дольше, потому что драгоценности, спрятанные в их одежде, защищали от пуль.

Столь долго обсуждаемое в семье Картье решение не открывать филиал в Санкт-Петербурге оказалось осознанным. Великий князь Павел, который был постоянным посетителем офиса Луи Картье, ведя весьма комфортную жизнь в Париже в течение нескольких последних лет, был захвачен в плен и заключен в тюрьму вместе с четырьмя двоюродными братьями – великими князьями. Вместо жизни, наполненной банкетами, теплыми шубами и поклонницами, мужчины вели полуголодное существование, с ними обращались, как с животными. Люди были заперты в холодных одиночных камерах пять месяцев. Январским утром 1919 года их расстреляли.

Другие, включая детей великого князя Павла, Марию и Дмитрия, рисковали всем, чтобы бежать из страны, спасая часть своих накоплений путем контрабанды через границу. Дилер драгоценных камней Леонард Розенталь вспоминал эти отчаянные поездки: «Многие из них рисковали жизнями, чтобы перебраться через границу с драгоценностями – единственным, что у них осталось. Только под покровом темноты они осмеливались двигаться вдоль финской границы, скользя по снегу и сжимая в руках маленькие мешочки, в которых было целое состояние». Великая княгиня Мария Павловна была в числе последних Романовых, спасшихся из революционной России; она умерла во Франции в 1920 году.

Сотрудникам и консультантам Cartier удалось вовремя сбежать. Карл Фаберже тоже не очень хорошо себя чувствовал: все его активы конфисковали, а компанию национализировали. Он был вынужден стать оценщиком драгоценных камней для убийц его лучших клиентов царских кровей. В конце 1918 года он бежал из большевистской России, найдя убежище в Германии. Позже его сыновья, Александр и Евгений, перебрались в Париж, где основали новую ветвь Фаберже, производя те же предметы, что отец, но с меньшим успехом. Они подружатся с братьями Картье; конкуренция между семьями уйдет в историю.

Перемирие: назад к работе

Одиннадцатого ноября 1918 года было подписано перемирие и прекращение боевых действий между Германией и союзниками. Это случилось в Париже: прозвучал залп из пяти орудий – и «в мгновение ока облик города изменился. Морок четырехлетней войны свалился с плеч столицы, словно сброшенный плащ». Везде появились флаги. Позже один из солдат вспоминал эту эйфорию: «Париж без колебаний решил больше не работать в этот день… Радостная толпа хлынула вдоль Больших бульваров. Всех, кто был одет в хаки, приветствовали с энтузиазмом; искренность, с которой мирные жители пожимали им руки, их скупые слова, демонстрировали уважение и почет к людям в форме».

Толпы бродили по улицам вокруг церкви Мадлен, в которой когда-то венчался Луи, спускались вниз по улице Рояль до площади Согласия. Люди несли знамена союзников, пели «Марсельезу» и «Боже, храни короля». «Это была ночь, которая навсегда запомнится каждому, кто был ее свидетелем. Фонари и вывески, которые не использовались в течение четырех лет, сияли, и люди… дали волю всем чувствам и эмоциям. Аплодисменты отзывались эхом и рассыпались по улицам, всем было радостно. Солдаты и мирные жители обнимались с энтузиазмом, доселе не виданным в Париже. Толпа захватывала такси, грузовики и другие автомобили. Люди забирались на крыши, цеплялись за подножки и махали шляпами».

Луи не возражал против того, чтобы поднять бизнес на волне патриотизма. Его самый ценный военный контракт случился в июле 1918 года, когда Картье попросили создать памятный жезл фельдмаршала – символ власти для генерала Фоша. Результат этого заказа, «произведение искусства, предназначенное для того, чтобы стать историческим объектом», сегодня находится в парижском Музее армии, рядом с жезлом, который Cartier изготовили для Петэна. После того как перемирие было подписано, Рю де ла Пэ, 13 получил еще большую известность: в витринах были выставлены оригинальные флаги союзников, лично подписанные президентами Франции и США и премьер-министром Великобритании. Позже эти исторические сувениры были проданы с аукциона для сбора средств на борьбу с детской смертностью.

Глядя в будущее

Роман Луи с Жанной Туссен продолжался. После нескольких трудных лет она зависела от него больше, чем когда-либо. С начала войны Жанна потеряла трех близких людей. Сначала ее мать, которая жила в Лондоне, умерла от пневмонии. Затем ее бывший любовник, граф Пьер де Куинсонас, был убит в ужасной своей бессмысленностью аварии: коллега-пилот «в шутку» пролетел над ним на взлетно-посадочной полосе, но, просчитавшись, взял слишком низко. В 1919 году ее обожаемая старшая сестра Клементина скончалась от перитонита во французской больнице лондонского Сохо. Последовавшие одна за другой трагедии заставили Жанну выстроить вокруг себя защитную оболочку. Те, кто знал ее в то время, вспоминали, что она могла казаться холодной и отстраненной. Но не рядом с Луи! Твердый, независимый вид, который она демонстрировала миру, совершенно растворялся рядом с ним. Она нуждалась в нем.

Луи обожал Жанну, но опасения, высказанные ранее Коко Шанель, не были беспочвенными. Он так и не смог избавиться от ощущения, что Жанна недостаточно хороша для него. Семья подливала масла в огонь, особенно Альфред и Пьер. Они уже пережили бурный развод Луи с Андре-Каролиной, что было нелегко для католической семьи. И чем дальше, тем больше беспокоились о том, что роман Луи с этой «неуместной» женщиной может повредить репутации семьи. Пьер неоднократно выражал свое разочарование в письмах к Жаку: «Вы можете видеть, что случится с Луи – он правильно вел себя во время развода, благодаря хорошему имиджу отца, но теперь он делает много ошибок, живя с этой женщиной». Жак понимал опасения Пьера, но не во всем был с ним согласен. Он видел, каким счастливым Жанна делала его старшего брата, и считал, что они должны пожениться. Но он был младшим и не имел такого влияния, как Альфред или Пьер.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Жанна Туссен была душевным другом Луи. Мои родители считали, что ему надо было жениться на ней, поскольку она сделала его по-настоящему счастливым. Но в то время процветал снобизм. Классу и положению в обществе уделялось значительно больше внимания, чем сегодня. Дедушка и дядя Пьер думали, что Луи достоин большего. И дядя Луи тоже был немножко сноб. Ему нравилось вращаться в нужных кругах. Он считал, что она не улучшит его имидж. Но он ее любил. Это было очевидно.

Луи не переносил, когда ему указывали, что делать. Он сам отдавал приказы. Его невестка говорила о нем как об авторитарной личности: он мог заставить младшего брата залезть на дерево просто для того, чтобы проверить, не сломается ли под ним ветка. И лишь затем забирался туда сам. И хотя он хотел быть с Жанной, но понимал перспективы для своей семьи. Он видел, что связь с дамой полусвета не будет иметь успеха в королевских и аристократических кругах, на которые стремился произвести впечатление.

Наконец, Луи заверил семью, что бизнес для него на первом месте и что он прекратит отношения с Жанной. В реальности все было не так просто. Не желая разрывать связь с женщиной, которую любил, он договорился о том, чтобы Жанна была нанята на работу в отдел сумок. Она понимала в моде, и он верил, что она станет приобретением для компании. И они продолжат свой роман – вдали от чужих недобрых глаз.

На работе последствия войны чувствовались все меньше. Новой целью стала экспансия. Репутация Cartier с каждым днем укреплялась, чему немало помогали патенты правящих семей Европы: в 1919 году Картье получил королевский ордер от короля Бельгии Альберта I, а на следующий год – от короля Виктора Эммануила в Италии и князя Монако Альбера. Было крайне важно, чтобы фирма могла удовлетворить возросший спрос. У Cartier не было собственной ювелирной мастерской в Париже, но в 1919 году, вместе с Морисом Куэ, Луи основал специализированную часовую мастерскую на улице Лафайетт. В конечном итоге в ней будет около тридцати специалистов: каменщиков, граверов, токарей – команда, способная производить шедевры.

На заре 20-х годов Луи, которому было уже за сорок, приблизился к пику творческого потенциала. Когда работники фирмы вернулись с войны, он смог сосредоточиться на инновациях. В середине ноября 1919 года первые модели часов Tank были внесены в реестр товаров; было выпущено шесть экземпляров, что явилось началом новой линии. Следующим в списке был геометрический стиль в ювелирных украшениях, который Луи и Шарль Жако начали разрабатывать до начала войны. В то время они планировали показать современный дизайн на выставке Arts Décoratifs 1915 года. Выставка была отложена, но теперь, вернувшись за столы, они стремились завершить то, на чем остановились. Женщины требовали чего-то более авангардного, и Луи был уверен: новый стиль ар-деко – это путь вперед. В воздухе пахло переменами.

3

Пьер (1902–1919)

Королева Америки

Вряд ли Мэри Скотт Таунсенд знала, что ее поездка в Париж в начале ХХ века так сильно повлияет на будущее Cartier. Как и другие американские наследницы, она была частым пассажиром роскошных трансатлантических пароходов; регулярные паломничества во французскую столицу укрепляли социальное положение дома. Мало того, что она уверенно говорила о работах импрессионистов в Лувре или оперном триумфе Клода Дебюсси; она вызывала завистливые взгляды из-за своего стильного бледно-розового наряда с кринолином от Maison Worth и нитями природного жемчуга от Cartier.

Прибыв в Париж летом 1905 года, миссис Таунсенд хотела запастись новейшей роскошью. Вернувшись в общество после многих лет траура по покойному мужу, она искала пару для своей двадцатилетней дочери. Чтобы дать прекрасной Матильде шансы на успех, нужно было провести серию элегантных вечеринок. Миссис Таунсенд знала всех подходящих людей и имела идеальное место встречи: их великолепный дом в Вашингтоне был построен в стиле Малого Трианона в Версале. Денег не жалели; ведущему художнику Джону Сингеру Сардженту заказали портрет Матильды в полный рост. Она мечтала украсить залы пальмами и орхидеями, в то время как сотни богатых леди и джентльменов наслаждались бы лучшими французскими винами, танцевали котильон в бальном зале и уходили домой с зонтиками из роз. Само собой разумеется, и мать, и дочь должны были выглядеть эффектно.

После примерки платья у Ворта миссис Таунсенд шла по Рю де ла Пэ к Cartier. Хотя дебютантки традиционно носили простые украшения (Cartier рекламировал свои жемчужные ожерелья для «дочерей-дебютанток»), их матери могли быть более смелыми в выборе драгоценностей. Миссис Таунсенд, удобно расположившись напротив старшего продавца, объяснила, что ищет нечто действительно великолепное. И ничего старомодного! Продавец уверенно кивнул; новые тончайшие творения мсье Луи идеально подходили под эти запросы. Восхищенная миссис Таунсенд купила бриллиантовую тиару в классическом стиле XVIII века, которая должна была выглядеть просто невероятно на фоне ее неоклассического особняка в Вашингтоне.

В следующем году, получив множество комплиментов, она снова пришла в Cartier. На этот раз выбрала бриллиантовое колье-ошейник в виде гирлянды цветов и листьев и корсажную брошь: розы и лилии сияли в бриллиантах и платине. Когда она надевала их вместе с тиарой, эффект от сверкающих драгоценных камней на голове, шее и груди был потрясающим. Не думайте, что графиня стремилась затмить подруг – своим новым ансамблем от Cartier миссис Таунсенд соперничала с английской королевой.

Именно это было ее целью. Эдуард VII, в отличие от покойной матери королевы Виктории, привлекал богатых американцев ко двору и вместе с женой Александрой развлекал их в истинно королевском стиле. Для наследниц, которые родились без титула, было два варианта: они могли найти английского лорда, чтобы выйти замуж (к 1900 году около пятидесяти американок вышли замуж за британских пэров), или остаться дома и составить собственные правила социального статуса. Драгоценности были отличным маркером: многие светские дамы переделывали свои тиары, чтобы они напоминали европейские коронные драгоценности.

Миссис Таунсенд рассматривала для дочери оба пути. В 1906 году она похлопотала о том, чтобы отдыхать в том же городке Мариенбад на западе Чехии, что и Эдуард VII. Не полагаясь на волю случая, она позаботилась о том, чтобы король узнал о «симпатичной американской девочке» Матильде, которая каждое утро пила лечебные воды у бурлящих источников. «Очень заинтересованный» король, получив анонимное письмо о дебютантке, заглотил приманку. Три дня подряд он наблюдал за гостями на источниках. «На третье утро, – сообщала американская пресса, – он с грациозной улыбкой приподнял шляпу, приветствуя группу дам, в которой была самая очаровательная американская девушка, мисс Таунсенд». Произведенного впечатления было достаточно, чтобы король пригласил юную красавицу вместе с матерью на прогулку и обед в Карловы Вары. Поездка состоялась на его личном автомобиле. Но если миссис Таунсенд надеялась, что это откроет ее дочери путь в британское высшее общество и, возможно, приведет к предложению о браке от одного из аристократических друзей короля, ей пришлось разочароваться. Матильде (которая позже выйдет замуж за сенатора США, ставшего дипломатом) не досталось никакого титула, и она вернулась к бриллиантам, чтобы демонстрировать свое превосходство в обществе.

В течение первых шести десятилетий существования Cartier коронованные европейские особы были «строительным материалом» фирмы. Миссис Таунсенд стала доказательством того, что положение меняется. Богатство Нового Света складывалось феноменально быстро. Миллионеры, самостоятельно заработавшие свои деньги, легко соперничали с королевскими особами. Дамы американского общества, возможно, не имели королевского двора, но тридцать пять лож нью-йоркского оперного театра Метрополитен прекрасно его заменяли. Эти места в театре получили название «Алмазная подкова»: королевы общества, всегда слегка опаздывающие, боролись за то, чтобы затмить дам в соседних ложах.

С каждым визитом очередной американской наследницы или жены банкира, которая входила в двери Рю де ла Пэ, 13, Картье все больше соблазнялись перспективами бизнеса по другую сторону Атлантики. Их конкуренты могли довольствоваться приемом иностранных посетителей в парижских шоурумах, но Альфред и его сыновья мечтали о большем.

Нью-Берлингтон-стрит

В 1900 году, через год после того, как старший брат и отец переехали на Рю де ла Пэ, 13, Пьер Картье присоединился к семейной фирме. Брюнет с голубыми глазами, 22-летний молодой человек, полный энтузиазма, выглядел прекрасно, но ему не хватало харизмы брата. По мере взросления старший всегда был на шаг впереди, в школе получал лучшие оценки. Пьер работал усерднее и был более послушным, но заболел и не смог закончить образование. Кроме того, был творческий аспект: Луи родился с повышенным эстетическим чувством и способностью воплощать идеи в реальность. Пьер ценил красивые вещи, но ему не хватало художественного чутья. И в увлечениях Пьер всегда был на втором месте: ему нравилась идея полета, он был увлечен автомобилями, но именно Луи обладал самыми быстрыми аэропланами и дружил с самым известным в мире авиатором.

Пьер был близок с Луи, но никогда не ставил под сомнение семейную иерархию: Луи, старший сын, был наследником парижского магазина. Поэтому в 1902 году, через пару лет после вхождения в бизнес, Пьер вышел из тени брата и основал небольшое отделение Cartier в Лондоне. Семейный план состоял в том, что он поедет в Америку, а младший брат позаботится об английской стороне бизнеса, но Жак был слишком молод, а Cartier не могли ждать. Особо важный клиент попросил их рассмотреть возможность открытия лондонского салона к самому важному событию последнего десятилетия.

На рубеже веков король Эдуард VII был законодателем моды в Британии. Еще до того, как стать королем, он регулярно ездил в Париж, возвращаясь в Лондон не только с последними костюмами ручной работы, рубашками и ювелирными изделиями высокого класса, но и с новыми правилами моды, которым должна следовать его страна. Он изобрел куртку, популяризировал смокинг и заявил, что нижняя пуговица жилета всегда должна быть расстегнута. Проще говоря, Эдуард VII воплощал экстравагантность и стиль. Поэтому, когда он назвал Cartier «Королем ювелиров и ювелиром королей», это было наивысшей похвалой. И когда после смерти матери, королевы Виктории, в 1901 году он предложил Картье открыть магазин в Англии ко дню его коронации, они не смогли сказать «нет».

С тех пор как Альфред посетил Лондон, его мечтой было иметь постоянную базу в английской столице. На протяжении многих лет Картье курсировали туда-сюда, устраивая выставки в отелях Mayfair и встречаясь с высокопоставленными дамами в их особняках в георгианском стиле и изучая вкусы и требования англичан к драгоценностям. В своих воспоминаниях о времени, когда «кинозвезда еще не затмила герцогиню», герцогиня Мальборо рассказала о королевском приеме в Бленхеймском дворце в 1896 году, где дамам приходилось менять туалеты несколько раз за день: шелковое или бархатное платье – к завтраку, твид – для встречи с мужчинами в охотничьем домике во время обеда, изысканное платье для чая во второй половине дня, атласное или парчовое – к ужину. Конечно, каждая смена платья требовала своих украшений: натуральный жемчуг – для завтрака, корсажная брошь и даже тиара – к вечерней трапезе. Для французского ювелира, стремящегося к признанию за рубежом, такой уровень спроса на украшения был большим соблазном. Да и поддержка будущего короля еще никогда никому не вредила.

Когда Пьер отправился в Лондон в поисках магазина для аренды, отец дал ему твердые указания. Чтобы привлечь лучшую клиентуру, семья должна расположиться в элитном районе Мэйфэр. Вместе с главным продавцом М. Буассоном (который в следующем году безуспешно попытается наладить бизнес Cartier в Германии) Пьер первоначально использовал модный отель Cecil на набережной. Здесь он встречался с клиентами и обсуждал с ними заказы к предстоящей коронации, одновременно прочесывая Вест-Энд в поисках подходящего места. В этом ему помогала Алиса Кеппел, влиятельная дама британского общества и давняя любовница короля Эдуарда VII.

Нью-Берлингтон-стрит – одна из самых узких улиц в Мэйфэр, проходящая с востока на запад от Сэвил-роу до Риджент-стрит. Не такая впечатляющая и величественная, как Бонд-стрит, она тем не менее смотрелась вполне респектабельным стартом для французского ювелира, завоевывающего новую аудиторию. Когда три этажа по адресу Нью-Берлингтон-стрит, 4 были выставлены в аренду, Пьер сначала отклонил это предложение как слишком дорогое для лондонского отделения. Отец дал понять, что пока они не должны вкладывать слишком много денег в английское предприятие; начинать надо с малого. Но услышав о потенциальной возможности, Альфред предложил вариант, который сделал бы это помещение и доступным для Cartier, и притягательным для новых клиентов.

После свадьбы Луи с Андре-Каролиной четыре года назад Ворт сыграл важную роль в поддержке Картье в Париже. Теперь у отца и дяди Андре-Каролины, Жан-Филиппа и Гастона Ворта, было желание открыть отделение в Великобритании, на родине их покойного отца. Объединив силы, Ворт и Картье осилят аренду здания на Нью-Берлингтон-стрит. Ворт мог бы взять на себя львиную долю пространства и арендной платы; Картье же выиграет от близости к самому известному портному в мире. В марте 1902 года, после нескольких месяцев ремонта, здание было открыто для бизнеса. Вывеска Worth of Paris, написанная огромными буквами, растянулась по всей его ширине. Буквы A. Cartier & Sons на маленькой золотой табличке рядом со входом были почти невидимы, но это не имело значения. Картье знали, что Ворт был главной достопримечательностью. Вход в модный дом осуществлялся через боковую дверь на первом этаже, поэтому невозможно было подняться наверх для примерки платья и не бросить взгляд в витрины Cartier.

Пьер собрал небольшую команду для работы в новом магазине. Некоторых сотрудников он привез с собой из Парижа – Люсьена Сенсибля и Виктора Дотремона; другие, в том числе приветливый продавец Артур Фрейзер, были наняты в Англии. Фрейзер ценил настойчивость Cartier в области качества и деликатного отношения к клиентам и с удовольствием посвятил фирме остаток жизни. Удивительный факт: до того, как присоединиться к Cartier, он был торговцем навозом.

Пьер Картье (вверху) открыл первый шоурум Cartier в Лондоне в 1902 году по адресу Нью-Берлингтон-стрит, 4 (внизу) – в здании, которое фирма делила с парижским модным домом Ворта. Cartier располагался на первом этаже

К тому времени, как Cartier переехал в новое лондонское помещение, у фирмы уже был большой список заказов на драгоценности, которые нужно было изготовить для коронации и связанных с ней торжеств. Даму Нелли Мелбу, известную австралийскую оперную певицу, попросили спеть на концерте в Альберт-Холле в июне, в рамках празднования. В процессе подготовки она посетила Cartier в апреле 1902 года и купила платиновое колье с бриллиантами (изготовление которого, как она гордо сказала сестре, заняло шесть лет, и «он [Картье] говорит, что ни у одной королевы или императрицы нет такого»); также она заказала два корсажных украшения. Одно из них, алмазно-жемчужное, которое можно было носить и в качестве ожерелья, привлекло всеобщее внимание, когда она пела государственный гимн страны.

Пьер был в восторге от растущей известности, в том числе среди знаменитостей. Мелба была одной из них; она передвигалась между роскошными арендованными виллами и гламурными отелями в облаке мехов, драгоценных камней и модных нарядов, в окружении помощников и поклонников. Она была идеальным послом для нового лондонского отделения, и Пьер, поклонник оперы, продолжал одалживать ей драгоценности для концертов. Дива с удовольствием блистала драгоценностями Cartier перед восхищенными зрителями и при этом была очень требовательной. Говорят, Виктору Дотремону, продавцу Cartier, которому было поручено лично доставлять драгоценности к каждому выступлению, было предложено носить их под одеждой – чтобы они были теплыми, прежде чем коснутся ее нежной кожи.

По мере приближения коронации Эдуарда VII количество ювелирных украшений, созданных в парижских мастерских для отправки в Лондон, умножилось; ныне оно включало двадцать семь тиар. Герцог Портлендский принес в фирму великолепный прямоугольный фамильный алмаз XIX века и попросил, чтобы его превратили в центральную часть тиары, которую его жена наденет на коронацию. 9 августа 1902 года, во время коронации Эдуарда VII в Вестминстерском аббатстве, Портлендская тиара, как ее назвали, выглядела поистине восхитительно. Высокая, с тонкой талией и красивым лицом, герцогиня Портлендская всегда была заметна в любом окружении, но на этом мероприятии она и ее тиара оказались в центре всеобщего внимания.

«После однообразия, охватившего Лондон в последние годы викторианского правления, – заметил позднее Сесил Битон, – последовало короткое десятилетие ослепительных сезонов». Требование короля Эдуарда VII к Cartier открыть британский форпост ко времени его коронации послужило стимулом для работы на Нью-Берлингтон-стрит. Но и после торжеств заказы продолжали прибывать. И если Франция столетием ранее потеряла свою церемониальную придворную жизнь, то для элитарных кругов Британии оставалось немало возможностей носить экстравагантные драгоценности. Спустя годы внук Эдуарда VII, будущий герцог Виндзорский, вспоминал о детских рождественских праздниках в Сандрингеме как «о Диккенсе в декорациях Cartier». Как и сама королевская семья, многие из окружения ценили легкий и современный стиль платиновой оправы, которую Луи придумал в Париже. Писательница Вита Саквилль-Уэст, которая впоследствии станет подругой Жака Картье, написала в своем романе «Эдвардианцы» о герцогине Шеврон, которая «отдала Cartier в переделку фамильные драгоценности, предпочитая моду дня тяжелым золотым украшениям времени Виктории». И даже графиня Уорик, которая пренебрежительно отзывалась обо «всех этих глупых женщинах… умственная жизнь которых ограничена, с одной стороны, Вортом и Картье, с другой – двором Эдуарда VII», была счастлива носить изумрудную тиару Cartier.

Первопроходцами высшего общества в лондонском отделении были вдовствующая герцогиня Манчестерская, чья тиара 1903 года с мотивом пламенеющего сердца и завитками (для которой она сама предоставила более тысячи бриллиантов) с гордостью хранится сегодня в Музее Виктории и Альберта, и ее крестница Консуэло Вандербильт. Свидетельством того, насколько высока была репутация Cartier со времен Итальянского бульвара, стал тот факт, что Вандербильт, американская «долларовая принцесса», которая с момента вступления в брак с герцогом Мальборо в 1895 году «покорила общество своей красотой, умом и живостью», стала патронессой магазина.

Посол за рубежом

Луи находил счастье в творчестве, ему нравилось обсуждать новые идеи с дизайнерами, у Пьера был дар, как теперь принято говорить, нетворкинга. Обученный отцом делу покупки и продажи, он вспоминал, что это было трудное время: «Меня иногда жестко критиковал отец, которому было нелегко угодить, и я охотно признавал свои ошибки. Я даже благодарил его за ценные наблюдения, поскольку они помогали мне совершенствоваться». Пьер понял, что первое впечатление клиента о фирме начинается именно с него, поэтому всегда был «одет так тщательно, как девушка, собирающаяся на свой первый бал». Он носил крахмальную белую рубашку, черный галстук, свежий василек в петлице и брюки, которые были так тщательно отглажены, что «стрелкой можно было разрезать масло».

Каждый божий день Пьер выглядел так, будто собирался на свадьбу, – таким образом он демонстрировал уважение клиентам и подчеркивал, что Cartier олицетворяет элегантность. Но исключительным был и сам подход к продажам. Как вспоминал один из коллег, его техника ведения переговоров, скажем, о продаже жемчужного ожерелья, отличалась от того, что большинство людей могло бы себе представить. «Пьер никогда не говорил: «Это отличная покупка, ожерелье из X жемчужин весом Y гран, идеально подобранное и стоящее Z долларов». Он рассказывал о художниках XVII века, которые рисовали прекрасных дам с жемчужными ожерельями, или описывал богатые цвета желтого и розового жемчуга, из которого были подобраны ожерелья, или обсуждал сложность подбора жемчуга, или вспоминал об Индии и ее любви к красоте и драгоценностям». Он интуитивно чувствовал мотивы людей, решившихся на дорогую покупку.

Пьер мог быть хорошим приобретением для фирмы в Англии, но не хотел находиться там все время. Он арендовал квартиру на Сеймур-стрит в Мэрилбоне, чтобы использовать ее как загородный дом, но регулярно возвращался оттуда в Париж. Не было никаких сомнений в том, что Рю де ла Пэ, 13 по-прежнему была главной сценой Cartier, и Пьеру не нравилось находиться слишком далеко от места основного действия. Однако он добровольно вызвался совершать поездки в другие страны. В 1903 году Пьер впервые посетил Америку, в 1904-м отправился в Россию, где встретился с возможными поставщиками и попытался развить местный бизнес.

В 1906 году Cartier et Fils («Картье и сын») стали называться Cartier Freres («Братья Картье») – 65-летний Альфред решил, что Пьер способен взять на себя его роль совладельца фирмы. На самом деле Альфред будет оставаться патриархом семьи и фирмы вплоть до своей смерти, но изменение структуры компании было необходимо для налогового планирования и защиты будущего компании. Имя Cartier Freres первоначально означало только Луи и Пьера – Жак только что присоединился к работе, и ему еще не хватало опыта. Не желая конфликтов между сыновьями, Альфред включил пункт об урегулировании споров в учредительные документы фирмы. Если между Луи и Пьером возникли разногласия, вопрос должен решать либо Альфред, либо тесть Луи – Жан-Филипп Ворт.

Летом 1906 года, когда миссис Таунсенд запасалась драгоценностями в Париже, 28-летний Пьер сел на корабль, идущий из Саутгемптона в Америку. Альфред желал знать, настало ли время для экспансии в Нью-Йорке; оценить ситуацию должен был член семьи. Луи был больше заинтересован генерировать новые дизайнерские идеи в Париже, чем путешествовать за границу; Пьер, который с детства мечтал заниматься бизнесом в Америке, с радостью отправился выполнять поручение отца. Он путешествовал с Виктором Дотремоном, продавцом из лондонского филиала, который ранее жил в Нью-Йорке; его семья по-прежнему обитала на Манхэттене и могла помочь.

Они провели три недели в Америке, изучая состояние рынка предметов роскоши. Если Картье собирались открыть там филиал, нужно было иметь представление о конкуренции, рынке аренды помещений для розничной торговли и американских аппетитах в отношении французских драгоценностей. Дни были заполнены встречами с клиентами: обсуждением последних моделей тиар с Дж. П. Морганом в его новой библиотеке или беседой с миссис Корнелиус Вандербильт III в ее доме на 57-й улице Манхэттена.

Пьер Картье в санях во время раннего визита в Россию, 1904 год

Пьеру нравилось встречаться с людьми, он был рад взять на себя роль представителя семейной фирмы. Cartier был не так хорошо известен в Нью-Йорке, как в Париже, но среди избранных это имя открывало двери. Тем не менее американский бизнес оказался более медленным, чем ожидалось. Фондовый рынок – «барометр ювелира», как позже скажет его младший брат, – некоторое время шел по нисходящей, и ситуация становилась все хуже. К следующему году широко распространившаяся паника на Уолл-стрит привела к осаде банков: отчаявшиеся работники боялись потерять заработанные деньги. В конце концов вмешался Дж. П. Морган. В той же недавно построенной библиотеке, где встречался с Пьером, он созвал собрание коллег-банкиров и, как гласит легенда, запер двери, чтобы никто не ушел, пока не будет найдено решение. Ему удалось убедить всех последовать своему примеру, вложив большую сумму собственных средств для поддержки финансовой системы. Бедствие было предотвращено, но рынок, ранее пребывавший в состоянии эйфории, испытал шок. Потребуется много месяцев, чтобы ситуация нормализовалась.

Для семьи Картье, столь желавшей «завоевать» Америку, страна стала менее привлекательной. Финансовая осторожность Cartier всегда помогала пережить тяжелые времена. Вот и на этот раз с наступлением 1907 года и усилением финансового кризиса в Америке Пьер не мог игнорировать тот факт, что риски нью-йоркского предприятия могут перевесить выгоды. Все изменила случайная встреча.

Счастливая случайность

Весной 1907 года Эльма Рамси, 33-летняя состоятельная американка со Среднего Запада, приехала с матерью на сезон в Париж. Однажды она решила отправиться на прогулку по романтическим улочкам, но начался ливень. Некоторое время дама продолжала идти, а дождь не прекращался. Промокнув насквозь, она была вынуждена искать укрытия в ближайшем магазине. Это был магазин по адресу Рю де ла Пэ, 13. Продавцы Cartier, полагая, что растрепанная дама, оставляющая мокрые следы в их храме роскоши, вряд ли совершит покупку, проигнорировали ее. Пьер, который краем глаза видел это, был потрясен. Отец учил: каждый, кто вошел в Cartier, заслуживает уважения, поэтому он бросился ей навстречу сам.

Предлагая свою помощь, Пьер не мог не заметить, что мисс Рамси была красивой – с каштановыми волосами, прекрасными темными глазами и тонкими губами. Она тоже обратила внимание на учтивого француза с приятными манерами. Как позже она призналась одному журналисту, это была любовь с первого взгляда.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Эльма была очень милой, очень теплой. Она никогда не заботилась о своей внешности так сильно, как Пьер, поэтому я могу себе представить, что в тот день, когда они встретились, в ней не было ничего особенного, хотя она из гораздо более богатой семьи, чем Картье.

Эльма Рамси была второй из четырех детей, рожденных в семье магната из Сент-Луиса Моисея Рамси-младшего, который заработал свое состояние на водопроводных, железнодорожных и литейных поставках. Хотя дети Рамси никогда ни в чем не нуждались, они видели, как усердно работал их отец, и не были испорченными детками богатых родителей. Об Эльме и двух ее сестрах местная пресса писала, как о «необычайно симпатичных девушках», которые «гордятся своей оригинальностью и презрительно отказываются быть такими, как того требуют модные картинки». Жизнь в Сент-Луисе, вдали от светской истерии Нью-Йорка, возможно, сделала Эльму приземленнее и проще большинства американских клиентов Cartier. Ей было не понять того значения, которое уделялось в Европе аристократическим титулам. «Лично я слишком американка, чтобы не восхищаться тем, что может сделать человек, – писала она, – но здесь [во Франции] любое старое животное, [как только] вытаскивает имя из могилы какого-то титулованного старого предка, имеет успех у дам, и американские леди падки на это, как и все остальные».

В 1894 году, за тринадцать лет до знакомства с Пьером, Эльма и ее старшая сестра Марион были увезены матерью в Европу. Намереваясь сделать из дочерей путешествующих молодых леди, г-жа Рамси хотела, чтобы ее дочери также получили хорошее образование в области искусства, музыки и языков. Эльма, которой было девятнадцать лет, впитала в себя все это, особенно – музыку.

К тому времени, когда она встретила Пьера, обе ее сестры были замужем, она была тридцатитрехлетней старой девой, а отец уже умер. Ее мать надеялась, что еще одна поездка в Европу поможет дочери найти мужа; так девушка оказалась во французской столице, вооруженная визитными карточками и рекомендациями в зажиточные семьи. Эльма была миллионершей, но миссис Рамси не оставляла надежды, что найдется тот, кто по-настоящему полюбит ее дочь, а не деньги.

Все лето, после их случайной встречи в доме 13, Рю де ла Пэ, Пьер провел с Эльмой. Он даже пригласил ее с матерью на свадьбу младшей сестры Сюзанн. Миссис Рамси одобряла эти отношения. Ее дочь и ювелир, казалось, разделяли одни и те же взгляды: важность семьи, необходимость усердно трудиться для достижения успеха и признание того, что с богатством приходит ответственность. Прежде чем Эльма села на корабль, идущий обратно в Америку, Пьер преподнес ей особый подарок. Можно было ожидать, что это будет алмазный браслет, но, зная ее любовь к архитектуре, он заказал уникальное издание книги о французских замках – с личным посвящением на первой странице.

Осенью Пьер отправился в Америку под предлогом бизнеса. Ему надлежало встретиться с потенциальными клиентами и лично проверить экономическую ситуацию: отец хотел знать, действительно ли все так ужасно, как писали в прессе. Находясь там, он общался с журналистами, возможно, думая об Эльме и хваля стиль американских женщин: «Их вкус в ювелирных украшениях и способ ношения – это то, что я бы назвал совершенством. С точки зрения ювелира, хотелось бы, чтобы они носили больше украшений, но я должен поклониться их вкусам… Они не надевают слишком много вещей за один раз». Но главная цель поездки Пьера не была связана с работой. Наряду с драгоценностями, которые он доставил американским клиентам Cartier, он вез коробочку с особым кольцом.

К декабрю того же года пресса по обе стороны Атлантики объявила о помолвке Пьера и Эльмы. «Ну, я не знаю, как его описать, – говорила невеста в интервью о помолвке. – У него голубые глаза и темные волосы, гладкое лицо. Сколько ему лет? Не знаю точно, но меньше тридцати. Он высокий, выше меня». Тем временем The New York Times приподняла статус семьи Картье в своей статье: «Наследница выходит замуж за иностранца… Будущий жених, хоть и без титула, принадлежит к старой и уважаемой французской семье».

Пара запланировала небольшую свадьбу в родном городе Эльмы следующей весной, предполагая, что Пьер сможет оторваться от работы. Но он не смог. Луи был связан бизнесом в России, Жак – в Лондоне, поэтому Пьер был нужен в Париже. Возможно, думали молодые люди, он приедет летом, чтобы пожениться в «Совах» – загородном доме Рамси на острове Нантакет. Но этот план тоже прожил недолго. Работы было очень много, и Пьер не мог тратить время на поездки. В конце концов они устроили тихое семейное бракосочетание в церкви Сент-Оноре д’Эйлау в Париже летом 1908 года. Эльма приехала с матерью и сестрами, к Пьеру присоединились отец и братья.

Пьер (справа) и Эльма (в центре) на прогулке в Булонском лесу напротив их парижского дома. Иногда к ним присоединялся младший брат Пьера Жак (слева)

Молодожены решили поселиться в Париже. У графа Рене Шандона де Бриаля купили большой дом с половиной гектара земли в шикарном районе Нейи-сюр-Сен, к западу от столицы. С видом на Булонский лес, дом был идеально расположен для ранней утренней прогулки – и достаточно близко к центру города, чтобы Пьер мог ездить на работу. В «Нашем доме», как они назвали усадьбу, с множеством слуг, все – от еды до картин на стенах – было свидетельством требовательности Пьера к высоким стандартам. Многие уважаемые гости восхищались зданием и обстановкой, а американский журналист О. О. Макинтайр восхвалял его как «единственную частную резиденцию, которую я когда-либо мечтал иметь».

Выход патриарха

Альфред был в восторге от союза сына и наследницы Рамси. Он очень хорошо ладил с Эльмой, которая с самого начала называла его «дорогой папа». Но он также не забывал о выгоде, которую Эльма принесла бизнесу. Брак Луи с семьей Ворта помог парижскому отделению; теперь Альфред надеялся, что его американская невестка поможет экспансии через Атлантику. Имея это в виду, в ноябре 1908 года 67-летний патриарх решил сам отправиться в Нью-Йорк с разведывательной миссией. Поскольку Луи все еще восстанавливался после автомобильной аварии в Париже, Пьер был занят подготовкой к предстоящему рождественскому сезону, а Жак находился в Лондоне, Альфред отправился в путь с секретарем Луи Рене Приером.

Сойдя с трансатлантического пассажирского лайнера «Оушианик» на промерзшую американскую почву, Альфред был ошеломлен масштабом окружающей жизни. «Кажется, все так хорошо продумано, – писал он позже из своего номера на семнадцатом этаже роскошного отеля Plaza, – но я вижу это издалека – с такой высоты, будто живу в Эйфелевой башне!» Альфред провел свое исследование: Plaza – это именно то место, где нужно обосноваться, она была построена всего лишь годом ранее за беспрецедентные для того времени 12,5 миллиона долларов. Несмотря на это, номера стоили всего 2,5 доллара за ночь (около $70 сегодня).

Альфред и Рене не тратили время зря в поисках подходящего места для американского отделения. Оно не должно быть большим, просто «одна или две элегантные комнаты и мастерская для ремонта». Как и во всех филиалах Cartier, наиболее важным требованием было местоположение. Они поселились на Пятой авеню, которая прежде была жилой, а ныне здесь открывались элитные магазины. «Чем богатая западная семья будет удовлетворена больше, чем отметкой Fifth Avenue на своих заказах?» – заметила The New York Times в следующем году. «Надо быть слепым, чтобы не заметить стремления наших крупнейших и лучших торговых домов обосноваться [там]».

Из всех предложенных в аренду помещений, которые осмотрел Альфред, он выделил одно, рядом с отелем Plaza. Дом по Пятой авеню, номер 712, находился в двух шагах от Центрального парка и был «самым французским по виду, в стиле Людовика XVI, и облицован камнем». Картье снял один этаж, деля здание с художественной галереей на первом этаже и известными франко-американскими декораторами Lucien Alavoine & Co. этажом выше. Также было решено, что Alavoine поставит деревянные панели для ремонта Cartier и позже – стол Пьера, чтобы сохранить магазину французский стиль. Пятая авеню может быть в двухнедельной поездке от Рю де ла Пэ, но клиент Cartier в Нью-Йорке должен чувствовать, что он идет в тот же Cartier, которому доверял в Европе.

К следующему лету Cartier New York был готов открыть двери. Первоначально Пьер не управлял нью-йоркским магазином, но планировал быть там несколько месяцев в году, и отправился на открытие. «Несколько лет назад мы открыли магазин в Лондоне, – объяснил он The New York Times, вступив в новую должность, – и теперь появился отличный шанс сделать то же самое в Нью-Йорке; наша работа существенно отличается от того, что делают нью-йоркские ювелиры… Мы – первая французская ювелирная фирма, отправившаяся в Америку». Париж не только повсеместно был признан столицей художественного мира; опыт французских мастеров считался непревзойденным. С самого начала Пьер думал, что именно «французскость» фирмы будет выделять Cartier, но оказалось, что в этом направлении еще надо много работать. Имя Cartier все еще было не известно за Атлантикой. С помощью прессы пришлось просвещать американцев о статусе и престиже фирмы в мире. «Многие из самых известных ювелирных украшений, которыми владеют коронованные головы Европы, лидеры американского бизнеса и знаменитые актрисы, пришли от Cartier», – с волнением сообщила The New York Times читателям, поведав, что «Рю де ла Пэ переезжает на Пятую авеню».

Картье изначально планировали, что новый филиал будет импортировать товар из Парижа, а в Нью-Йорке будет только небольшая мастерская по ремонту. Но когда поняли, что придется платить разрушительный 60-процентный налог на импорт дорогих ювелирных изделий, пришлось изменить планы. Поднимать розничные цены на драгоценности, чтобы компенсировать высокие налоги, было нецелесообразно. Если они собираются расширяться в новой стране, цена должна быть адекватной: «Поскольку Дом Cartier призван стать лидером в мире ювелирных изделий, мы должны предоставить нашим клиентам наилучшее соотношение цены и качества».

Был также еще один минус в импорте товара: американские фирмы, такие как Dreicer & Co., расположенные рядом, могли делать менее дорогие некачественные копии последних парижских моделей Cartier и выставлять их в своих витринах еще до того, как корабль, везущий оригиналы, покинет Францию. Чтобы не проиграть американским соперникам, нужна мастерская на месте. Сделать это оказалось сложно. Нельзя найти команду опытных дизайнеров, закрепщиков, монтировщиков и граверов за одну ночь. Особенно в Америке, где ювелирное дело было менее развито, чем во Франции. Потребовалось бы много лет, чтобы обучить учеников высоким стандартам Cartier.

К 1910 году Картье нашли решение. Они по-прежнему делали большую часть сложной работы в Париже, и Пьер импортировал в Америку драгоценности, разобранные на составные части (незакрепленные драгоценные камни, эскизы, формы и оправы). В Нью-Йорке он нанял команду закрепщиков камней, которая могла бы собрать их в мастерской Дома, таким образом обойдя импортные пошлины на готовые украшения. Вместе с Виктором Дотремоном, который теперь являлся управляющим в Нью-Йорке, Пьер также привез из Парижа небольшую команду продавцов, дизайнеров и мастеров. Это было крайне важно для поддержания французского духа в Нью-Йорке. Когда одна продавщица, нанятая в конкурирующую фирму, с гордостью объявила, что пытается избавиться от французского акцента, ей сказали оставить его: это хорошо для бизнеса.

Среди ключевых сотрудников, которые в те ранние годы сменили Рю де ла Пэ на Пятую авеню, были продавцы Поль Муффа и Жюль Гленцер. Они не только говорили по-английски, но и зарекомендовали себя в других странах. Эксперт по драгоценным камням, Муффа курировал за год до этого рождественские продажи в Санкт-Петербурге, а весельчак Гленцер совершил поездку по Азии, где показал бриллиантовые ожерелья королю Сиама и его «маленьким принцессам», и разыскал интригующие сокровища (ярко-синие перья зимородка, которые он нашел в Китае, найдут свое место в часах Cartier). Кроме того, переехать через Атлантику попросили мастера Пьера Буке, который возглавил небольшую мастерскую, и друзей дизайнера Жако, братьев Александра и Жоржа Женай. Хотя им была поручена работа по созданию украшений для американской аудитории, они принесли с собой опыт и любовь к Франции, что имело решающее значение для поддержания стиля Cartier. «Чтобы создавать художественные модели, нужно дышать воздухом Франции, – объяснил Пьер. – Париж своей архитектурой развивает чувство пропорций, которое невозможно получить в Нью-Йорке. Например, в зданиях Вандомской площади есть пропорциональная симметрия, в то время как в Соединенных Штатах очень низкие здания стоят вплотную к небоскребам; этот контраст не помогает человеку сохранить чувство пропорции».

Распространение новостей

Итак, ювелирные украшения были в шоуруме, французские продавцы готовы к работе. Единственное, чего не хватало в доме 712 на Пятой авеню, был постоянный поток клиентов, к которым Картье привыкли в Париже. И тут Пьер был на своем месте. Пригласив всех американских клиентов, которые посетили Cartier в Европе, на открытие нью-йоркского филиала, он переключил свое внимание на тех, кто никогда не слышал о компании. Джон Пьерпонт Морган был одним из самых богатых людей, которых он знал в Нью-Йорке; Пьер попросил своего адвоката собрать данные о других крупных нью-йоркских банкирах и написал каждому из них лично, предположив, что им и их женам будет интересно увидеть новейшую коллекцию ювелира, который нравится европейским королевским особам.

Когда новости о парижских ювелирах распространились по Манхэттену, к женам банкиров присоединились законодатели мод. Среди них – известная суфражистка и жена финансиста Клэренса Маккея Кэтрин Дуер Маккей и «самая живописная женщина Америки» миссис Рита Лидиг. Необыкновенно богатая благодаря первому браку с мультимиллионером Уильямом Эрлом Доджем Стоуксом (который отвечал за строительство большей части Верхнего Вестсайда в Нью-Йорке), Рита была известна тем, что каждый год появлялась в отеле Ritz в Париже в сопровождении парикмахера, массажистки, шофера, секретаря, горничной и сорока сундуков Louis Vuitton.

Однако, пожалуй, самым известным из клиентов «Золотого века» была миссис Стайвесант Фиш. Известная как Мейми, миссис Фиш была женой американского бизнесмена, чей большой дом на углу Грэмерси-Парк-Саут и Ирвинг-Плейс считался центром нью-йоркской светской жизни. Мейми не любила следовать правилам; она была известна своими прямолинейными высказываниями, особенно – незваным гостям: «Чувствуйте себя как дома, и, поверьте мне, нет никого, кто желал бы вам этого более сердечно, чем я!» Когда она произвела революцию в стандартном формате званого обеда, сократив его с нескольких часов до пятидесяти минут, остальная часть нью-йоркского высшего общества последовала ее примеру.

Эта небольшая группа дам высшего света была идеальной рекламой для Cartier в Америке. Когда они надевали новое ожерелье или брошь Cartier, их окружение спешило сделать то же: творения парижского ювелира стали символом статуса на Манхэттене. Когда писательница Элинор Глин опубликовала роман «Элизабет едет в Америку» – в тот год, когда Пьер открыл свое отделение, – она так описала двадцать женщин на дамском бранче в нью-йоркском особняке: «Все они были одеты в самые дорогие, роскошные платья из Парижа, их запястья украшали прекрасные часы Cartier с драгоценными камнями». Пьер вырос с убеждением, что лучшая реклама – сарафанное радио; здесь, как и в Лондоне, он еще раз убедился в этом. Иногда соперничество происходило даже в одной семье. Вандербильты были одной из самых богатых семей в Америке благодаря состоянию, нажитому Корнелиусом на судоходстве и железных дорогах. Его многочисленные наследники, чрезвычайно заметные в нью-йоркском обществе, владели несколькими домами на Пятой авеню. В 1910 году жена Уильяма Вандербильта-старшего купила у Картье écharpe – большую ленту царственного вида из алмазов и жемчуга. Прикрепленная к плечу и пересекающая грудь, она производила неизгладимое впечатление. Дама заказала себе еще одну, на этот раз – в бриллиантах, в числе которых были пять огромных камней огранки «груша»; это породило что-то вроде соревнования среди остальных дам семьи Вандербильт. Консуэло Вандербильт, супруги Уильяма Вандербильта II и Уильяма Вандербильта III и до этого были страстными поклонницами и клиентками Cartier, но после того, как жена Уильяма появилась в своем écharpe, остальные дамы ринулись в Cartier и заказали свои экстравагантные версии украшенной драгоценными камнями ленты через плечо.

Поскольку многие из самых богатых семей Нью-Йорка уже были его клиентами, Пьер переключился на приезжих из глубинки. Полагая, что они не слышали о парижском ювелире по имени Картье и о филиале в Нью-Йорке, он связался с компанией, которая производила карточки с нужными телефонами для модных отелей, и добился, чтобы строчку «Ювелир: Cartier, 712 Пятая авеню» добавили в список местных номеров. Пьер предполагал, что пара, живущая в отеле Plaza, может захотеть приобрести небольшой сувенир на память о своем пребывании на Манхэттене; или, возможно, дама, проживающая в «Вальдорф-Астории», оставила свою алмазную тиару дома и срочно нуждалась в такой же, чтобы отправиться в оперу. Быстрый взгляд на карточку рядом с телефоном в их номере с видом на Центральный парк – и они узнают, кому звонить. Пьер развил эту идею: привратники хороших отелей и официанты в модных ресторанах получали хорошие чаевые в обмен на сведения об особо романтичных парах. Курьеры, доставляющие цветы, и продавцы первоклассного шоколада были вознаграждены, когда информировали Cartier о возможных значимых заказах. Как только поступала информация, в отель сразу же отправлялся продавец, чтобы встретиться с потенциальным клиентом.

Но лучшим в арсенале маркетинговых инструментов Пьера была Эльма. Ее статус помог поднять Пьера над положением «лавочника-иностранца», желающего заработать на принявшей его стране. «Человек, который «держал магазин», был исключен из приличного общества в первоначальных тринадцати штатах, и это исполнялось гораздо строже, чем чем в постреволюционной Франции», – вспоминает Эдит Уортон в автобиографии, приводя пример парижского продавца книг, чей магазин в Филадельфии был местом встречи «для собратьев-эмигрантов самых голубых кровей», но он ни разу не удостоился приглашения на важные мероприятия. В отличие от продавца книг, мистер и миссис Пьер Картье не уставали принимать приглашения. И когда они звали друзей в свой номер в Plaza, то могли быть уверены, что все гости прибудут. Высокомерные политики, дипломаты и бизнесмены, которые не привыкли делить трапезу с простым торговцем ювелирными украшениями, любезно приходили на ужин с наследницей миллионера и ее новым мужем.

По мере появления все более престижных клиентов Пьер настаивал на том, чтобы фирма оставалась верной первоначальной цели: «Мы не должны терять свою репутацию; другими словами, надо продавать только крупные драгоценности». В 1910 году он вложил немалые средства в драгоценный камень, настолько большой и важный, что это представляло огромный риск. Если бы он не смог продать его, у Cartier образовалась бы дыра в денежном потоке, которая серьезно повредила бы фирме. И все же Пьер не сомневался в том, что на риск стоит пойти. Как он понял, в Америке слава и размер бриллианта – главное.

Алмаз «Хоуп»

Иногда драгоценности несут собой историю их владельцев. Проклятый 45-каратный синий алмаз «Хоуп», когда-то известный как «Синий азмаз Тавернье», был одним из них. С тех пор как в XVII веке французский торговец драгоценными камнями Жан-Батист Тавернье нашел камень на руднике Коллур в Индии, многих из тех, кто владел или даже находился рядом с алмазом, настигал рок судьбы. Если верить рассказам, перечень ужасных смертей включал в себя разрывание дикими собаками в Константинополе, расстрел на сцене и, в случае Марии-Антуанетты и Людовика XVI, – гильотина времен Французской революции.

Через несколько месяцев после того, как Пьер открыл нью-йоркский филиал, Cartier купили в Париже алмаз «Хоуп». За последние месяцы драгоценный камень несколько раз переходил из рук в руки. От Саймона Франкеля, торговца алмазами в Нью-Йорке, он попал к коллекционеру в Турции (по сообщениям, алмаз был куплен по поручению султана Хамида в Османской империи до его свержения); затем, пройдя через несколько рук, попал к французскому дилеру Розенау, у которого Картье приобрел его за 500 000 франков (около $ 2,2 миллиона сегодня). Хотя драгоценный камень великолепен, трудно было найти клиента: очень богатого, фанатично относящегося к алмазам, мечтающего о большом синем камне и достаточно храброго, чтобы игнорировать проклятие. Франкель не мог найти покупателя в течение семи лет, после чего его финансы оказались в таком ужасном состоянии, что он был вынужден продать его по низкой цене.

Именно тогда Cartier с его многочисленными филиалами и все более впечатляющим глобальным списком клиентов вступил в свои права. Братья купили камень в Париже, осторожно распространяя информацию о своей новой покупке за границей. Они прекрасно понимали, что какой-нибудь американской наследнице понравится идея продемонстрировать уникальную драгоценность из шикарной французской столицы перед подругами на родине. В случае алмаза «Хоуп» Картье были уверены, что продадут его, ибо их не остановит предупреждение в прессе 1908 года: «Есть те, кто говорит, что [торговцы алмазами] никогда не вернут себе прежнюю позицию превосходства в их деле до тех пор, пока алмаз «Хоуп» остается в их собственности». Пьер, ничуть не напуганный проклятием, считал, что печальная известность камня пойдет ему на пользу. Он знал клиентку, которая может соблазниться покупкой.

Американской наследнице Эвалин Уолш Маклин всегда казалось, что драгоценностей много не бывает. Она была необычайно богата благодаря своему отцу, который буквально доставал золото из земли на одной из крупнейших золотых шахт в Америке. В 1908 году, в возрасте двадцати двух лет, Эвалин вышла замуж за девятнадцатилетнего Неда Маклина из известной семьи владельцев Washington Post. В обществе говорили, что молодая пара имела гораздо больше денег, чем смысла. «Никто не должен упрекать меня за любовь к драгоценностям. Я ничего не могу поделать, если у меня к ним страсть, – признавалась Эвалин. – Они заставляют меня чувствовать себя счастливой. А когда я отказываюсь носить драгоценности, проницательные члены моей семьи обращаются к врачам: это признак того, что заболеваю».

Эвалин уже бывала в парижском бутике Cartier в 1908 году во время свадебного путешествия. В доме номер 13 по Рю де ла Пэ она увидела ожерелье с большой жемчужиной, изумрудом гексагональной формы весом 34 карата («вещь, в которую я сразу влюбилась») и предмет, которому было невозможно сопротивляться: грушевидный формы алмаз «Звезда Востока» весом 94,8 карат. Он стоил 600 000 франков (около 2,6 миллиона сегодня). Эвалин не колебалась ни минуты. «Мы подписали чек, – рассказывает она в своих мемуарах, – и Cartier отпустил нас в мир вместе со «Звездой Востока».

В 1910 году, когда Эвалин и Нед вернулись во французскую столицу, Пьер назначил встречу в их отеле. Помня, что драгоценности, которые они искали, были большими и значительными, Пьер надеялся, что супруги набросятся на алмаз «Хоуп» как голодные волки. «Его манера была восхитительно таинственна, – вспоминает Эвалин, когда он поставил перед ними интригующе выглядящую упаковку, скрепленную восковыми печатями. – Я полагаю, что парижский торговец драгоценностями, который общается со сверхбогатыми людьми, должен быть немного актером». Пьер, как всегда, был идеально одет: «Его шелковая шляпа, которую он снял, приветствуя нас, блестела так, что казалось, будто он заполучил ее за минуту до того, как переступил порог. Его брюки с острыми стрелками, сюртук-визитка, ухоженные руки – все это было адресовано лично мне, мадам Маклин, и казалось одним большим французским комплиментом».

Пьер рассказал зачарованной паре знаменитую историю драгоценного камня: начиная с его выдающегося места среди французских коронных драгоценностей на протяжении более ста лет, до лондонского лорда и турецкого султана, а теперь – до их гостиничного номера в Париже. К тому времени, когда он достал знаменитый камень, супруги уже еле могли усидеть на месте. К сожалению, сделка не состоялась. То ли потому, что молодой паре не понравилась оправа, или были опасения по поводу проклятия, или просто кончились деньги на подобные покупки к концу поездки, но Эвалин и Нед ушли с пустыми руками.

Разочарованный, но уверенный, что инстинкт не подвел, и Маклины – идеальные клиенты для «Хоуп», Пьер перешел к плану Б. Он отправил драгоценный камень в Америку, изменив оправу на овальную из более мелких алмазов, которая усилила синий цвет в центре. И снова показал это Эвалин, которая заинтересовалась, но все еще не была убеждена. Зная ее слабость в отношении драгоценных камней, Пьер предложил даме несколько дней подержать ожерелье у себя, подозревая, что для нее будет почти невозможно вернуть его. Она привыкла получать вещи, а не отдавать их. Эвалин заглотнула наживку – и вечером, перед тем как лечь спать, положила алмаз на свой комод. «В течение многих часов этот драгоценный камень смотрел на меня, и в какой-то момент, глубокой ночью, я действительно захотела эту вещь. Затем я надела ожерелье на шею и положилась на волю судьбы – к добру или ко злу».

На следующий день Пьер получил известие, что Маклины купят «Хоуп». Цена составляла 180 000 долларов США (около $5 миллионов сегодня), первый взнос – 40 000. Картье вздохнули с облегчением. Но процесс продажи не был простым. Через несколько недель после того, как контракт был подписан и Маклины завладели драгоценным камнем, Пьер еще не получил ни цента в качестве оплаты. По просьбе клиентов он даже включил в контракт оговорку, чтобы смягчить их страхи, связанные с проклятием («привилегия покупателя обмениваться товарами в случае гибели»), но Эвалин все равно откладывала оплату. Однажды она попыталась отправить «Хоуп» обратно в Cartier. Пьер отказался принять его: ожерелье было возвращено владельцу вместе с повторным требованием оплаты. К марту 1911 года, через два месяца после того, как была достигнута договоренность о продаже, после бесконечной череды задержек, братья Картье подали на Маклинов в суд. Пьер, всегда крайне осмотрительный, отказывался говорить с прессой. Газета The New York Times сообщила, что «похоже, были предприняты крайние меры предосторожности, чтобы защитить г-на Картье от нежданных посетителей».

Наконец, осознав, что законного выхода из сделки не существует, Эвалин сменила тактику. Дама решила: если придется покупать драгоценный камень, нужно, по крайней мере, освятить его в церкви. Она не была уверена, что верит в проклятие, но Мэй Йохе, бывшая жена Томаса Хоупа и предыдущая обладательница бриллианта, публично предупредила ее об этом; Эвалин испугалась. Благословение произошло в церкви Рассел Монсиньор. Бриллиант ждал своего часа на бархатной подушке, как вдруг полыхнула молния и гром сотряс здание. Многие, возможно, восприняли бы это как знак к отступлению, но не Эвалин. «С того самого дня, – говорила она позже, – я носила свой бриллиант как талисман». Продажа была окончательно завершена в начале 1912 года, когда Маклин продал изумруд из кулона «Звезда Востока», который они купили пару лет назад, чтобы заплатить за «Хоуп».

С финансовой точки зрения продажа алмаза не была позитивной для Картье: после судебных издержек фирма понесла убытки. В протоколе заседания правления было указано: «После проверки наших юридических расходов… мы решили быть более сдержанными. В будущем придется как следует подумать, прежде чем обращаться к адвокатам. Мы будем избегать этого, насколько возможно». И все же у Пьера не было сомнений, что дело того стоило: благодаря этой сделке Cartier стала «своей» маркой в Нью-Йорке. В конце концов, кто не был тайно очарован подвигами богатых и расточительных Маклинов? Добавьте к этому таинственное проклятие – и колонки сплетен озолотили газеты. Братья Картье уклонялись от рекламы в первые годы, но были вполне счастливы, что их имя упоминалось в прессе рядом с фотографиями и новостями из светской жизни клиентов. И Эвалин Маклин, которой нравилась известность камня, не упускала возможности выставить напоказ сверкающий «Хоуп». Она вешала бриллиант на шею своей собаки, датского дога Майка, или устраивала роскошные вечеринки в саду, где прятала его в кустах и настаивала на том, чтобы гости присоединились к ее любимой игре: «Найди «Надежду» (Hope).

Эвалин Уолш Маклин с «проклятым» бриллиантом «Хоуп», который она купила у Cartier в 1912 году. Зафиксирована договорная сумма 180 000 долларов

Эвалин держалась за «Хоуп» всю жизнь, за исключением короткого периода Депрессии, когда была вынуждена заложить его за 37 500 долларов в попытке избежать потери дома. В тот день, когда договорилась его выкупить, она села на поезд из Вашингтона в Нью-Йорк и оказалась в ломбарде Уильяма Симпсона совершенно одна. Без телохранителя и даже без сумки. Сунула бриллиант вместе с несколькими другими драгоценными камнями в бюстгальтер и отправилась в центр города на встречу с друзьями. Засидевшись за обедом, дама бросилась на поезд и бежала «через станцию так быстро, что думала, что камни будут выпадать из моей груди на каждом шагу». Это весьма далеко от уровня систем безопасности Смитсоновского института, где сегодня «Хоуп» благополучно покоится на крутящейся подставке в стеклянном шкафу, привлекая более семи миллионов посетителей в год. В настоящее время камень оценивается примерно в 350 миллионов долларов.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

«Когда я был в школе-интернате, помню, мальчишки издевались надо мной в связи с «Хоуп». Они читали о проклятии в журналах и знали, что алмаз был в нашей семье. Меня это беспокоило, и я написал отцу. Он ответил, что история проклятия – хороший сюжет для журнала, но было бы глупо верить в то, что камень может принести несчастье».

«Не думаешь ли ты, что Пьер придумал или преувеличил историю о проклятии?» – спросила я дедушку.

«Нет, он никогда бы не стал такое придумывать, это было не в его натуре. Он был честным. Но могу ли я представить себе, как он рассказывает об этом клиенту? Да, это возможно. Дядя Пьер был потрясающим продавцом, который смог бы продать лед эскимосам. Он всегда знал, что нужно сказать каждому клиенту, чтобы увлечь его без нажима».

В течение десятилетий, пока Эвалин владела алмазом «Хоуп», камень периодически отправляли обратно в Cartier для чистки. Однажды, когда молодой служащий нес его по задней лестнице на подносе, покрытым зеленым фетром, он случайно споткнулся. И в ужасе увидел, как алмаз упал с подноса, с душераздирающим звуком приземлился на мраморную ступеньку и, будто в замедленном кино, запрыгал вниз. Удивительным образом камень остался невредимым, так что «Хоуп» оказался скорее заколдованным, чем проклятым.

Однако в семье Маклин проклятие всегда оставалось предметом обсуждения. Хотя Эвалин не верила в это, ей в жизни не везло. Ее муж Нед сбежал с другой женщиной и позже умер в психиатрической больнице; семейная газета The Washington Post обанкротилась; ее сын погиб в автомобильной аварии, а дочь умерла от передозировки наркотиков. Причуды жизни – достаточные, чтобы поддержать печальную славу «Хоуп».

За исключением судебных баталий годы до Первой мировой войны были благоприятны для магазина Cartier в Нью-Йорке: продажи выросли благодаря значительному интересу к крупным драгоценным камням. Зеленый колумбийский изумруд, полученный от Эвалин Маклин в качестве частичного платежа за «Хоуп», быстро купила Ева Стотсбери, жена первого помощника Дж. П. Моргана в Филадельфии. Она объединила камень, названный «Изумруд Стотсбери», с другими драгоценными камнями в комплекте украшений. (В апреле 2017 года, на аукционе Sotheby’s, «Изумруд Стотсбери» был продан почти за 1 миллион долларов.)

14 апреля 1911 года Эльма родила дочь в отеле Plaza, который стал домом для пары в Нью-Йорке. Пьер и Эльма хотели иметь много детей, но это оказалось не так легко. Когда на свет появилась маленькая Марион (названная в честь матери и сестры Эльмы), радость супругов была безграничной. Пресса сообщила об этой новости на следующий день, описав Эльму как дочь покойного Моисея Рамси и сестру миссис Брайсон Делаван. Между тем Пьера называли «богатым французом» и «членом старой и уважаемой французской семьи». Упоминаний о ювелирной фирме не было; это означало, что имя Cartier все еще было неизвестно в Нью-Йорке.

Вскоре после рождения дочери Пьер, Эльма и Марион вернулись в Париж. Частые пассажиры на огромных океанских лайнерах, они с ужасом услышали об утонувшем «Титанике» в первый день рождения Марион – в апреле 1912 года, и все же у них не было другого выбора, кроме как регулярно совершать трансатлантические путешествия. Каждую зиму они проводили в Нью-Йорке, но их главный дом оставался во французской столице. Они даже расширили его, купив соседний участок, чтобы предоставить дочке больше места для игр.

Пьер, которому нравилось находиться в Париже, не был застрахован от растущего бремени ответственности нью-йоркского отделения. Он доверял своей команде на Пятой авеню и ценил то, что важные клиенты предпочитали иметь дело с самим «мсье Картье». Не желая переезжать в Америку насовсем, в начале 1913 года Пьер попросил младшего брата Жака помочь в управлении офисом в Нью-Йорке. С момента официального вступления в должность главы лондонского филиала семь лет назад двадцатидевятилетний Жак перемещался между английской и французской столицами. Он попробовал себя в ювелирном дизайне и отделе закупок и знал больше, чем кто-либо из братьев, о драгоценных камнях. Пьер предположил, что работа в быстро растущем нью-йоркском филиале будет не только полезна для обучения, но и разовьет навыки младшего брата. И был прав. Как он и предполагал, Жак станет большим приобретением для американского отделения.

Способность братьев Картье быть в трех местах одновременно была решающим фактором дальнейшего успеха. Не зря в число деловых кумиров Пьера входила семья Ротшильдов: члены семьи зарабатывали деньги в финансовых центрах по всему миру. В дни, когда мгновенное общение еще не было изобретено, они могли обмениваться информацией быстрее, чем правительства.

Пьер и его братья не просто сосредоточились на финансовой информации; присутствие в разных финансовых столицах дало им представление о положении вещей, которого не хватало парижским коллегам. Это также означало, что они могли обмениваться драгоценными камнями, дизайнами, клиентами и даже сотрудниками. Однажды Пьер подарил другу книгу «История Ротшильдов», объяснив, что считает Cartier их коллегами. «Мы, братья, очень близки, – добавил он. – В этом наша сила».

Танцев нет

В апреле 1914 года, когда дочери исполнилось три года, Пьер получил повестку в армию – его ждал пехотный полк во Франции. Несмотря на то, что женился на американке и начал бизнес в Нью-Йорке, он был обязан служить своей стране. Но и во время службы Пьер чувствовал ответственность перед семейной фирмой. Опасаясь, что его отправят на фронт и это поставит под удар общую мечту братьев, он написал несколько писем тем, кто находился на руководящих постах, с просьбой о более безопасной военной работе. Пьер предложил свой дом в Нейи и угодья вокруг для военных нужд и пожертвовал свой Mercedes-Benz, объяснив, что больше не хочет водить немецкую машину. У Пьера было собрание лучших автомобилей в Париже, он был отличным водителем. Возможно, он мог бы быть шофером одного из генералов.

Его предложения были приняты. Дом стал местом отдыха медсестер и врачей, работающих в соседнем американском госпитале. Пьер был назначен шофером и специальным помощником полковника (позднее генерала) Понсара. Оставив жену и дочь с отцом в Париже, он направился на свою позицию в Шербур-Октевиль, примерно в 350 километрах. Эльма, которая не могла вынести разлуки, последовала за ним, но муж отправил ее обратно, беспокоясь о безопасности. Эльма писала Жаку: «Я разочарована тем, что не провела с ним и нескольких дней, но готова путешествовать без конца ради взгляда любимого человека».

К концу августа 1914 года Париж уже не чувствовал себя в безопасности. Волнуясь за Эльму и Марион, Пьер настоял на их отъезде в Америку. Эльма отказалась, не желая оставлять мужа и пожилого свекра. Но признавала, что военная Франция – не место для маленького ребенка; и тогда она приняла непростое решение отправить Марион к своей сестре в Нью-Йорк. В знак того, насколько Пьер доверял своему главному продавцу, Жюлю Гленцеру, он попросил его сопровождать трехлетнюю Марион, «самую большую нашу драгоценность», через Атлантику и обеспечить ее благополучное прибытие, передав дяде и тете Делаванам.

С маленькой Марион в Нью-Йорке и Пьером в Шербуре Эльма занялась заботой об Альфреде в Париже. «Наша драгоценная маленькая дочь уплыла 2 августа на пароходе «Франция», – написала она своей невестке. – Мы с Пьером решили, что это мудрее, так что я могу остаться, понаблюдать за здоровьем папы и составить ему компанию… Конечно, никто не может пережить сильное землетрясение, чтобы оно не оставило свои отметины… это именно то, через что мы прошли. Я прохожу километры, чтобы хоть немного спать по ночам, и папа много ходит по той же причине».

Вскоре стало ясно, что они также должны покинуть столицу Франции, пока это еще возможно. Линия фронта быстро приближалась к Парижу, обстрелы немецкой авиацией и артиллерией становились все чаще. Вместе с невесткой Сюзанн, многочисленными племянниками и племянницами Эльма согласилась с предложением Альфреда отправиться в его родовой дом – отдаленную деревню в Оверни в шести сотнях километров от Парижа. «Мы уехали из Парижа вечером 30 августа. Папа, Сюзанн, ее трое детей, Рене, ее горничная и я – восемь человек в купе второго класса… Толпы стремились из Парижа, нужно было охранять двери поезда, иначе нас бы раздавили… поездка была кошмаром». В деревне было скучно. Эльма, которая не могла бездействовать, пока другие страдали, вызвалась работать в соседнем военном госпитале. Раньше это была летняя гостиница, ныне заполненная ранеными военнослужащими. У нее не было никаких навыков, но она вооружилась книгой по оказанию первой помощи Красного Креста, взяла ножницы для перевязки у своего зятя, доктора Делавана.

Когда семья оказалась в относительной безопасности, мысли Пьера вновь обратились к бизнесу. Он постоянно думал о будущем, сравнивая работу домов в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. До войны он видел Париж как центральный узел, но недавние события изменили точку зрения. Той осенью он написал Жаку о своих новых планах сосредоточения на Америке: «Я думал о последствиях. После войны намерен продолжать работу в Нью-Йорке, где, как мне кажется, у нас больше всего шансов заработать. Это мой план, но когда я смогу его осуществить?»

Пьер встретился с Луи и Альфредом в Париже, чтобы обсудить стратегию военного времени. Увидеть Жака было сложнее: сначала он выздоравливал в швейцарском санатории, затем сражался на фронте; Пьер писал ему бесконечные письма. Некоторые из них касались бизнеса, другие были более эмоциональными: «Я хочу, чтобы твоя жизнь была очень насыщенной. Я испытываю к тебе огромную привязанность. У тебя есть все качества, которых у меня, наверное, нет. На данный момент битва все ближе. Мужества, дорогой старина Жак». Обычно он был оптимистичен и позитивен, поднимал дух брата, с оптимизмом говорил о будущем, но иногда случались «грустные моменты». Тогда он обращался к семье, чтобы выйти из уныния: «У меня больше не хватает смелости, последние события сильно напугали. Нам нужен план против немцев».

Все три ветви Картье потеряли людей с призывом на фронт. Большинство выжили, но за четыре года войны было несколько потерь. «Смерть Буке очень сильно меня поразила, – написал Пьер Жаку в 1915 году о мягком, талантливом французе, который возглавлял мастерскую Картье в Нью-Йорке. – Повлияло ли это и на тебя тоже?» Оставшихся сотрудников постоянно перемещали между филиалами. Поскольку Париж и Лондон работали на минимальной мощности, именно Нью-Йорку нужно было больше всего рук: «[Рене] Приер и Робинсон отправятся в Нью-Йорк 21-го, Приер займет место Муффа, Робинсон будет продавцом, и я надеюсь сделать там больше важных продаж, несмотря на войну. Приер – очень способный юноша и отлично подойдет для фирмы». Даже на войне Пьер работал круглосуточно, наблюдая за всем – от судебных процессов до кадровых перестановок.

До известия о войне американские заказы поступали быстрее, чем могли быть выполнены, и Пьер считал, что филиал в Нью-Йорке должен расширяться. Некоторое время он думал о больших помещениях, возможно, о нескольких элегантных комнатах для демонстрации коллекций, встреч с клиентами, о пространстве для мастерской.

Гленцеру поручили искать подходящие помещения и сообщать обо всех возможностях. Сам Пьер скоро вернется, заверил он главного помощника, предсказав в одном из писем 1914 года, что война закончится к следующему июлю.

Но конфликт затянулся, число жертв было гораздо больше, чем предсказывалось. После того как войска союзников остановили наступление Германии в первой битве на Марне и предприняли успешную контратаку, захватчики были отброшены к северу от реки Эна. Обе стороны зарылись в окопы, и Западный фронт стал местом адской войны на истощение, которая продолжалась более трех лет. Друзья и члены семьи, в частности Жан-Чарльз Ворт, были ранены («к счастью, поверхностно – осколками шрапнели в плечо»); другие, включая Жака Лемуана, зятя Сюзанн, оказались в плену.

Хотя Пьер не был в непосредственной опасности, его здоровье ухудшалось. В конце 1914 года ему поставили диагноз «острый аппендицит», на несколько недель он вышел из строя. Эльма, ужасно обеспокоенная состоянием мужа, настояла на том, чтобы навестить его. «Путешествовать так тяжело, у меня до сих пор болит шея, – писала она невестке о своей поездке и делилась советом о том, как нужно путешествовать через разорванную войной Францию: «Возьми с собой подушки и коврики. Не касайся спинок сидений, можно заразиться – я знаю, о чем говорю! Я чувствую, что мы живем на вулкане, мы не знаем, куда Пьера отправят дальше. Я не сообщаю все печальные новости, потому что не хочу, чтобы вы дрожали от страха». Как только Пьер вернулся на свой пост, Эльма сумела остаться рядом с ним, устроившись в местную больницу Hopital de la Gare Maritime. Пьер, хотя и оправился от аппендицита, еще был слаб и все больше беспокоился о будущем. «Мы не можем позволить концу года пройти без разговоров о событиях и о том, как они могут повлиять на нашу фирму, – писал он Жаку. – Война продолжается дольше, чем ожидалось; если она продлится еще дольше, нам нужен будет план действий… Ситуация с деньгами не очень хорошая… у нас нет ничего, чтобы продолжать деятельность. Извините, что огорчаю вас этими нерадостными новостями, но лучше, чтобы не было иллюзий».

Эльма тоже была напугана, но больше из-за ухудшения здоровья мужа. «Я разрываюсь от тревоги, – поделилась она с Жаком. – Не хочу, чтобы любимый стал инвалидом, которого надо кормить с рук до конца жизни». По фотографии Пьера, сделанной примерно в это время, становится понятно, почему жена была обеспокоена. Он сидит в машине, на голове – водительский шлем; лицо его распухло до такой степени, что почти не узнать. Вскоре после того, как была сделана фотография, его срочно отправили в больницу. Лихорадка продолжала нарастать, головная боль была невыносимой, но, что самое страшное, он не мог нормально дышать. Врачи диагностировали дифтерию – бактериальную инфекцию, поражающую горло и нос. Обычно это не угрожало жизни, но сейчас были далеко не идеальные условия: лекарства в дефиците, больничные койки переполнены.

К счастью, Пьеру повезло. Получив необходимое лечение, он начал поправляться. Рядом с ним Эльма сама была больна, страдала от рожи – кожного заболевания, вызывающего огненно-красную сыпь. После выписки Пьера супруги выздоровливали вместе в доме Альфреда в Париже: «Я превратился в развалину, но медленно прихожу в себя, – писал Пьер Жаку. – Очень благодарен за любовь отцу, Луи и тебе. Сейчас я поправляюсь в доме отца, в твоей комнате. Слышу игру на пианино, но там нет танцев. Вид пустой – как на море. Эльма очень устала, ей тоже нужен отдых. И она ужасно скучает по нашей дочери и мечтает о путешествии в Америку».

В конце концов в Америку вернулись оба. Из-за дифтерии Пьера временно признали непригодным для службы, и они решили провести отпуск в Нью-Йорке. «Я думаю, что болезнь Пьера – замаскированное благословение нашего небесного отца», – с облегчением написала Эльма зятю. Они отправились в путь в сентябре 1915 года, путешествие было рискованным. Всего четыре месяца назад пароход «Лузитания» был подбит немецкой торпедой у побережья Ирландии, погибли 1198 пассажиров, путешествующих из Нью-Йорка. Некоторые были знакомы Картье. Леди Маргарита Аллан выжила, как и ее тиара Cartier с жемчугом и бриллиантами (чудесным образом спасенная служанкой), но, что ужасно, ее пятнадцатилетняя и шестнадцатилетняя дочери утонули.

С наступлением 1916 года война становилась все более жестокой. В битве при Вердене, которая длилась большую часть года, немецкие и французские войска потеряли около миллиона человек. Когда мрачные новости достигли Америки, Пьер и Эльма писали письма, полные любви и оптимизма, чтобы поддержать дух семьи, оставшейся во Франции. «Эта война, безусловно, скоро закончится, и мы снова сможем быть вместе». При нормальных обстоятельствах Пьер должен был вернуться на фронт после восстановления, но к декабрю французское консульство подтвердило его непригодность для дальнейшей службы. Причиной была указана неврастеническая меланхолия, результат истощения центральной нервной системы. Зять Эльмы в Нью-Йорке, выдающийся хирург доктор Делаван, возможно, оказался полезным при вынесении вердикта о болезни. Вернувшись в Нью-Йорк, Пьер и Эльма вместе с дочерью переехали в гостиницу St. Regis на Пятой авеню. В апреле, на пятый день рождения Марион, они устроили детский праздник в библиотеке отеля, который попал в газеты. Тридцать детей были приглашены на просмотр французского немого фильма «Золушка», а затем на «чай и шалости».

Но при всей радости от того, что он снова был в безопасности и рядом с обожаемой дочерью, мысли Пьера никогда не уходили далеко от войны. Он занялся благотворительностью, сначала передавая средства Союзу искусств, затем став его секретарем. Организация, основанная в Париже знаменитой актрисой Рэйчел Бойер, изначально была создана для помощи нуждающимся актерам и художникам во Франции. Когда началась война, она переключилась на финансирование полевых кухонь в Париже, но собирать деньги становилось все труднее.

По просьбе г-жи Бойер Пьер вступил в Союз искусств осенью 1916 года и помог создать Нью-Йоркский комитет по сбору средств. С помощью подписок, благотворительных мероприятий и продажи брелоков и браслетов они собрали значительные суммы для отправки во Францию. Тот факт, что это привело к более тесному контакту с «великими и щедрыми» – с маркизом де Полиньяком и миссис Дж. Уэст Рузвельт, двоюродной сестрой Теодора Рузвельта, был приятным бонусом. Общение с нужными людьми было важно и для самого Пьера, и для бизнеса, и для поддержания чувства собственного достоинства. Выросший в обществе, где правили аристократы, он, как и Луи, был разочарован тем, что большая часть высшего общества смотрела на его семью свысока. В какой-то момент Пьер даже нанял специалиста по генеалогии, чтобы доказать свои «благородные» корни. Здесь, увы, его ждала неудача.

Нитка жемчуга

Пьер писал Жаку через несколько месяцев после возвращения в Нью-Йорк: «Я благодарю Небеса за обстоятельства, позволившие вернуться, потому что без моего присутствия наши интересы могли бы пострадать». Люди, которых Пьер оставил ответственными в свое отсутствие, в том числе Жюль Гленцер и Виктор Дотремон, спокойно вращали колесо бизнеса, но без впечатляющих продаж. Секретарь Приер, которого братья решили отправить из Франции во время войны, немного увеличил продажи, но им не хватало Муффа – он был на фронте и получил серьезное ранение в шею.

Для Пьера были два приоритетных вопроса: найти бóльшее помещение и спасти колеблющийся денежный поток, продав некоторые ценные предметы в шоуруме. К счастью, прямо за углом находился клиент, который решил обе проблемы.

В начале ХХ века идеальная жемчужина считалась самым ценным объектом в мире. Когда одну из них находили в Персидском заливе, это становилось событием и могло привести мировой финансовый рынок в состояние повышенной готовности, снизив ценность всего остального. Альфреду и его сыновьям не потребовалось много времени, чтобы понять силу маленьких переливающихся сокровищ. Самые богатые женщины покупали жемчуг Cartier, но из всех сделок с жемчугом одна была особенно значимой для фирмы. В ней участвовала избалованная молодая женщина Мейси Плант и обожающий ее пожилой муж Мортон Плант, железнодорожный и пароходный магнат, председатель престижного нью-йоркского яхт-клуба.

В 1916 году Пьер Картье выставил в нью-йоркском шоуруме то, что считал самым дорогим ожерельем в мире. Две нити из пятидесяти пяти и семидесяти трех безупречных жемчужин стоили более миллиона долларов (около $24 миллионов сегодня) – и за одну ночь стали сенсацией. Многие специально приезжали, чтобы увидеть колье, но тридцатилетней Мейси Плант этого было мало – она хотела им обладать.

На фото: Мейси Плант (вверху) в жемчужном колье Cartier, за которое ее муж, Мортон Плант, отдал свой дом на Пятой авеню (внизу) в 1916 году. После значительных преобразований дом станет штаб-квартирой Cartier New York

Однажды вечером Мейси Плант и Пьер Картье сидели рядом за обедом. Она восхваляла красоту жемчужного ожерелья Cartier, но была уверена, что не сможет себе его позволить. Пьер знал, что 60-летний Мортон Плант одурманен молодой женой и сделает все, чтобы исполнить желания Мейси. Пьер также знал, что Плант рассматривает возможность продажи своего особняка в стиле ренессанс на углу Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы. Поскольку и пятиэтажный дом, и жемчужное ожерелье были оценены в миллион долларов, Пьер предложил мистеру Планту: «Дайте мне свой дом, и я дам вам ожерелье». К счастью для Мэйси, ее муж принял предложение. Жемчужное ожерелье было обменено на ключи от дома. Cartier переехал в особняк.

Новый дом: 651–53 на Пятой авеню

«Новое здание преобразуется. Перегородки в комнате сносятся, потолок дырявый, лестница завалена штукатуркой, но мне начинает здесь нравиться. Теперь мы можем принести французскую роскошь в Нью-Йорк!» – писал Пьер Жаку, вкладывая все силы и средства в ремонт дома. Сознавая, что в Европе все еще бушует война, он чувствовал, что сосредоточиться на бизнесе – лучшее, что можно сделать. При том, что продажи в Париже и Лондоне были на самом низком уровне, нужно сосредоточиться на получении будущих доходов в Америке.

Пьер присматривался к архитекторам. Он попросил совета у Луи и своей невестки (ее отец превратил жилой дом на Вандомской площади Парижа в банк). Но в итоге выбрал известного американца. Уильяму Уэллсу Босворту, который впоследствии станет другом семьи, было поручено создать магазин, достойный выдающейся клиентуры Cartier, сохранив ощущение частного дома. В результате, по замыслу Пьера, получится магазин, который будет привлекательным для американских клиентов, оставаясь схожим с оригинальным магазином на Рю де ла Пэ. Там должен быть дух Cartier.

У Босворта не было недостатка в идеях, но все же это было королевство Пьера. Каждая деталь – от выбора ковра до деревянных дверей и стола – посылалась ему для одобрения. Cartier мог быть известен большими драгоценными камнями, но прежде всего это был дом творчества и дизайна: с первого момента клиент должен понять, что попал в место безупречного вкуса. Пьеру, возможно, не хватало творческого гения Луи, но он был эстетом с чувством стиля. Через несколько месяцев после завершения ремонта Ассоциация Пятой авеню наградила дом золотой медалью за лучшее преобразование здания в Нью-Йорке.

После нескольких месяцев ремонтных работ, утром 1 октября 1917 года, Пьер отправил нескольких сотрудников вперед, чтобы заранее подготовиться к прибытию. Эдвард Белл, его помощник, проехал небольшое расстояние между старым местом и новым зданием в фургоне Cartier, зажатый между двумя полицейскими детективами на переднем сиденье и ящиками с драгоценностями – на заднем. Жюль Гленцер тем временем вел маленький автомобиль, в который чудесным образом запихнул тяжелую витрину. Они прибыли по указанному адресу, где несколько сотрудников офиса ждали, чтобы помочь им разгрузить вещи. Вскоре драгоценный груз был свален на тротуаре возле нового магазина.

Проблема, как обнаружилось, заключалась в том, что ни у кого не было ключей. У каждого в группе было впечатление, что они есть у другого; на самом же деле строители по забывчивости ушли с ними накануне. Всей группе пришлось ждать рядом с маленькими красными коробочками, заполненными рубинами, изумрудами и бриллиантами, пока один из служащих пытался найти ключи. Гленцер руководил ситуацией с характерным театральным чутьем. Офисным дамам с их широкими юбками было приказано встать в круг, окружив драгоценный груз. Сам Жюль, пытаясь казаться беспечным, стоял на страже, горячо надеясь, что его друзья из высшего общества не пройдут мимо. Продавец Cartier Эдвард Белл позже вспоминал: «Чувство облегчения, когда все оказались в безопасности внутри… Теперь мы перешли к эффективной организации; мсье Пьер в восторге от места, где, безусловно, приятно работать, и я не могу не чувствовать, что удовлетворение мсье Пьера является результатом бесконечных трудностей, которые успешно преодолены».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Дядя Пьер провел великую сделку с жемчужным колье в обмен на здание, это не было столь абсурдным, как выглядит сегодня. Здания, в конце концов, можно строить и перестраивать, а поиски идеальной натуральной жемчужины могут занять многие месяцы и даже годы. Найти же достаточное количество жемчуга хорошего качества и идеально подобранного – на это могут уйти десятилетия.

В 1916 году, когда был произведен обмен здания на колье Cartier, японцы получили патент на революционную технику культивирования жемчуга, но для ее коммерчского использования потребуется более десяти лет. Когда культивированный жемчуг наполнил рынок, стоимость натурального резко упала.

После смерти Мэйси в 1957 году ее ожерелье за миллион долларов было продано всего за 151 000. И наоборот: здание Cartier будет объявлено достопримечательностью Нью-Йорка в 1970-х годах; и сегодня оно остается штаб-квартирой фирмы в Америке. Эта единственная хитрая сделка Пьера сделала для бренда больше, чем все предыдущие действия.

Американский Дом

Хотя за Атлантикой шла война, в 1917 году новое здание Cartier открыло свои двери для американских покупателей. Клиенты, заходящие в магазин, могли заметить королевские гербы, расположенные так, чтобы посетители чувствовали себя немного королями. Швейцар в безупречной форме уважительно приветствовал их; дотрагиваясь до шляпы и слегка кланяясь, он придерживал дверь, приглашая в прекрасную, украшенную деревянными панелями галерею. Один посетитель магазина позже вспоминал: «Продавцы были одеты и причесаны, как высокопоставленные дипломаты, и сидели за маленькими столиками, будто они были частью сценической обстановки». Драгоценности не были выставлены, но после разговора с клиентом, определяющего его желания и бюджет, продавец кивал помощникам, одетым в темно-синие костюмы, и те быстро приносили поднос с браслетами, кольцами или ожерельями, всегда накрытый серой тканью. «В этом заведении, – объяснил Пьер, – правит осмотрительность, поскольку ювелирный бизнес основан именно на ней».

Личный кабинет Пьера не был большим – это создавало атмосферу близости, а не отстраненного величия. Он хотел, чтобы клиенты испытывали не только восторг, но и комфорт. Здесь, как и везде в здании, демонстрировались связи Дома с Францией. Например, письменный стол Людовика XV в форме почки был сделан из редкого французского дерева Алавойном – модным французским декоратором, с которым Картье делил предыдущее здание на Пятой авеню. На двух верхних этажах работали дизайнеры и мастера. Собственная мастерская Cartier в Нью-Йорке получила название American Art Works. Она была относительно небольшой – многие французские мастера все еще находились на фронте. Те, кто работал в Нью-Йорке, были в основном французами, освобожденными от войны из-за возраста или состояния здоровья. Сигаретный дым висел в воздухе; женщины – офисные секретари или низальщицы жемчуга – держались подальше от любопытных глаз очаровательных французов.

American Art Works, мастерская в Нью-Йорке, в первые дни своего существования

Когда война подошла к концу, Пьер уже считал Америку домом. Он и Эльма, только что отпраздновавшие десятую годовщину свадьбы, прекрасно жили в отеле Plaza на Манхэттене. Они также недавно арендовали коттедж в Нью-Лондоне, штат Коннектикут. Воздух там был более свежим, особенно в летние месяцы, когда городская жара была невыносимой, и семилетняя Марион любила играть на пляже. Популярное место среди нью-йоркской элиты, оно имело дополнительное преимущество: было удачным для развития бизнеса. Пьер писал Жаку, что у предыдущих владельцев особняка Cartier, Мортона и Мейси Плант, был невероятный дом для отдыха прямо за углом: «Чтобы дать вам представление о его размерах – до войны у него работали 65 садовников!»

Пара Картье бесконечно общалась; с каждым обедом, который они устраивали, или оперой, на которой присутствовали, они становились ближе к светскому обществу. «Меня приняли в члены нью-йоркского яхт-клуба, – гордо написал Пьер брату. – Два человека, которые меня рекомендовали: Мортон Ф. Плант и В. К. Вандербильт. Я получил очень лестный прием для нашего дома и моего скромного эго». Поскольку европейская экономика была в депрессии из-за четырехлетней разрушительной войны, он, как никогда, мечтал встроить семейную фирму во всемирную историю успеха. «Америка создаст нас», – писал он братьям.

Первая мировая война жестоко выкосила сотрудников в Cartier New York, так как многие из них были отозваны в родную Францию. С объявлением мира появилась возможность снова создать команду. Вернулись лучшие сотрудники: Муффа, Геней и Розье. Во время войны Пьер часто писал им на фронт или в военные госпитали, делясь новостями из Нью-Йорка и предлагая поддержку. Когда нужно было оплачивать медицинские счета тех, кто был ранен, он предложил сделать это. Работники вернулись с большей любовью к своей фирме; Cartier стал похож на разросшуюся семью. Не только дизайнеры, ремесленники и продавцы сблизились, но и их жены и дети. И на протяжении многих лет для нескольких поколений одной семьи стало вполне обычным работать в Cartier.

Окруженный отличной командой, Пьер стремился превратить Cartier New York в отдельную организацию, а не просто в иностранное отделение главного парижского офиса. Он рассказал братьям о своих планах относительно бизнеса: «Не бойтесь критиковать их, я доверяю вашему суждению». Объяснил, что хочет сделать нью-йоркский филиал компанией, отдельной от Парижа. Это не только предоставит больше возможностей для обхода некоторых налоговых законов, недавно введенных в Америке, но и даст компании больше независимости.

Пьер, озабоченный тем, что уход из французской столицы и парижского отделения может ухудшить его положение в семейной фирме, пришел к выводу, что сделал правильный шаг, переместившись в Америку. В годы войны, когда отделение на улице Рю де ла Пэ практически закрылось, офис Cartier New York показал, что может жить самостоятельно. Каждое бриллиантовое колье, продаваемое в шоуруме на Пятой авеню, было тому свидетельством. Но если он собирался продолжать вкладываться в нью-йоркское предприятие, то хотел быть уверен, что у него остается право на перемены.

Семья согласилась с его предложением об отдельной компании. В начале декабря 1919 года нью-йоркский филиал был зарегистрирован в Олбани, штат Нью-Йорк, под названием Cartier Inc., а Пьер стал его председателем. Президентом назначили Джозефа Хартнетта, друга семьи – ранее он помогал руководить компанией отца Эльмы в Сент-Луисе. Двумя директорами были Виктор Дотремон, который приезжал с Пьером в Нью-Йорк в 1906 году, и Джордж ван Туйл, основатель Metropolitan Trust Company. Поль Розье, житель Нью-Йорка, который присоединился к фирме в 1912 году, стал секретарем компании.

В конце декабря 1919 года в газете The New York Times появилось объявление о том, что Cartier Inc. собирает средства для расширения американского бизнеса. Отмечалось, что «Cartier – это известные ювелиры с магазинами в Лондоне, Париже и Нью-Йорке с агентами в Индии и России». Наряду с сорока тысячами акций с правом голоса Cartier Inc., принадлежащих семье, компания (под наблюдением Metropolitan Trust Company) предлагала до сорока тысяч привилегированных акций без права голоса по 100 долларов каждая (что составляло 4 миллиона долларов) с годовым дивидендом в 7 процентов. Пьер объявил, что размещение и внедрение Cartier в Нью-Йорке было сделано «с целью стать американским учреждением». При очевидном дефиците скромности, именно этот путь выбрала фирма Cartier.

4

Жак (1906–1919)

Осенью 1906 года Жак Картье прибыл в Англию. Ему было двадцать два года, и он впервые вышел из тени семьи. Первоначально в Лондоне оказался его отец, Альфред, затем – брат Пьер, который проложил путь через Ла-Манш. И вот теперь Жаку доверили управление лондонским шоурумом Cartier. Достав из кармана одну из крепких турецких сигарет Abdullah, он вытащил небольшую карту Лондона, которую Пьер оставил в квартире, и внимательно изучил ее. Моторизованные такси только что были завезены в столицу, но Жак, если не опаздывал, предпочитал ходить пешком. Он любил погружаться в гущу жизни.

Высокий, с темными волосами, зачесанными на сторону, с аккуратными усиками и самым длинным из носов Картье, Жак был скорее элегантен, чем классически красив. Он понимал, что касаемо внешности он уступал своему старшему брату Луи, но редко об этом задумывался. Гораздо больше его интересовали чудеса света, его пытливые серые глаза смотрели на новые места с детским удивлением. Прогуливаясь по Гайд-парку, он удивлялся красоте Мраморной арки Джона Нэша. Сотрудники ожидали его на утреннем собрании, но он тем не менее находил время на то, чтобы достать из верхнего кармана карандаш и миниатюрный блокнот и быстро сделать наброски. Он не хотел забыть изгиб каменной арки, напоминающий Триумфальную в родном городе. И был уверен, что Лондон подойдет ему: вдохновляющее окружение, развивающийся бизнес, который нуждался в его поддержке, возможность принимать собственные решения.

Во Франции Жак не мог действовать самостоятельно, когда дело касалось бизнеса. Это не особенно его беспокоило. Если бы у него изначально был выбор, он бы не присоединился к семейной фирме. С юношеских лет Жак больше интересовался религией, чем алмазами, и горячо надеялся стать католическим священником. Но этого не произошло. «Никогда не забывай о своих обязанностях», – напоминали ему в письмах братья. И настояли, чтобы он стал частью их братского триумвирата вместо того, чтобы служить Отцу, Сыну и Святому Духу. «Ты – часть троицы, – писал Пьер. – Мы нуждаемся в тебе».

Третий из четырех сыновей Картье, Жак вырос как бы на заднем плане, наблюдая за семейными драмами издалека. Ко времени его подросткового возраста мать уже начала проявлять признаки психической нестабильности, которая изводила ее всю оставшуюся жизнь. Отец был замечательным, когда рядом; но слишком часто занят работой; братья – заботливыми и защищали его в школе, но все же разница в возрасте была велика. Ближайшим компаньоном Жака была его сестра Сюзанн. Между ними был всего год разницы, и они часто играли вместе, в то время как отец уже учил Луи секретам ремесла. И хотя, став старше, Жак сблизился с братьями, пройдет много лет, прежде чем они будут относиться к нему как к равному.

Отложив мечты о церкви и уступив чувству семейного долга, Жак присоединился к бизнесу в феврале 1906 года. Как и братья, провел три года на военной службе, в кавалерии, прежде чем начал ученичество в Париже. Первые несколько месяцев на Рю де ла Пэ были очень активными. В то время как Пьер готовился к визиту в Нью-Йорк, а Луи был занят созданием украшений для новых важных клиентов – таких как Романовы – Жак переходил из отдела в отдел, постигая разные аспекты профессии. Он узнавал о жемчуге от эксперта компании Мориса Ришара; слушал советы хитрого Жюля Гленцера по вопросам продаж; проводил долгие часы, кропотливо сортируя рубины, сапфиры, изумруды и бриллианты по цвету, качеству и размеру.

Его любимое место было в отделе дизайна, где он учился у Александра Женайя, Анри Шено и даже у непокладистого мсье Ролиня, который часто имел стычки с Луи. В отличие от прямолинейного старшего брата, Жаку слегка не хватало силы духа. Возможно, он не мог следовать католическому призванию в повседневной работе, но поклялся жить в соответствии с принципами христианства; служащие компании отнеслись к нему тепло и доброжелательно. Альфред был впечатлен успехами, достигнутыми младшим сыном, особенно – в области изучения драгоценных камней. И спустя девять месяцев Жака сочли готовым к поездке в Лондон.

К 1906 году шоурум Cartier на Нью-Берлингтон-стрит уже был на пути к тому, чтобы обрести вес в высшем британском обществе. Да и в самом воздухе ощущался оптимизм, что способствовало бизнесу. Поскольку Британия управляла четвертью мира, было «почти ощутимое чувство удовлетворения от того, что состояние страны было если не идеальным, то настолько близким к этому, насколько это мог сделать Бог». Но были и проблемы. Несколько клиентов жаловались на задержки с доставкой товаров из Парижа. В некоторых случаях гипсовые модели, необходимые для утверждения оправы и размера, ломались в пути, раздражая нетерпеливых женщин, вынужденных томиться в ожидании. В других случаях были проблемы с ремонтом и подгонкой по размеру. Британские клиенты – к примеру, известный финансист и друг короля Эдуарда VII сэр Эрнест Кассель, не без оснований ожидали, что драгоценности, которые они купили в Париже, будут подогнаны или отремонтированы в Лондоне. В конце 1903 года Кассель купил в Cartier Paris две броши в виде листьев папоротника из платины с бриллиантами в подарок своей сестре в Англии. Они были типичны для изобретательского гения Луи: их можно было носить разными способами, чтобы сформировать корсажную брошь, ожерелье или тиару; к ним даже прилагалась небольшая отвертка, чтобы делать эти превращения. Но когда Кассель привез красную коробку через Канал и преподнес ее Бобби, как он любовно звал свою сестру, подарок подошел не полностью. Она нанесла визит в Cartier London, чтобы изменить размер диадемы, и, хотя это была относительно простая работа, ее делали недопустимо долго из-за того, что не хватало опытных мастеров. Кроме того, была проблема места. Положение в доме на нижнем этаже под Вортом было хорошо для бизнеса, но для шоурума Cartier маловато, и существовал риск того, что несчастливый брак Луи может в какой-то момент привести к охлаждению чувств между семьями. Имея все это в виду, Альфред предложил младшему сыну поискать более просторное лондонское помещение, независимое от Ворта, с местом для мастерской. Еще рано было делать собственные драгоценности в Англии – Париж все еще оставался центром творческой части бизнеса, – но у них должно быть несколько специалистов для ремонта и изменения размеров. Альфред настаивал: новый шоурум должен остаться в Мэйфэр, недалеко от нынешнего филиала. Потребовалось время, чтобы найти идеальное место, и в конце концов оно оказалось всего в пяти минутах ходьбы. Номер 175–176 по Нью-Бонд-стрит был арендован художественной галереей, когда Жак впервые справился о нем. К 1909 году он взял его в аренду.

Жак Картье (вверху) перенес Cartier London по новому адресу: 175–176 Нью-Бонд-стрит (внизу) в 1909 году

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

У моего отца было глубокое внутреннее понимание дизайна. Ему нравилось расставлять предметы декора как отдельно, так и комбинировать их между собой. Когда отец украшал дом или ремонтировал магазин, результат всегда был потрясающим. Он мог поставить китайский поднос на индийский стол и все вместе – на персидский ковер. Он сочетал несочетаемое! Его сосредоточенность на деталях была феноменальной. В итоге мать научилась доверять ему все вопросы по декору – вплоть до ткани для занавесок!

Вместе с Альфредом, который хотел участвовать в ремонтных работах так же, как в парижском и нью-йоркском магазинах, двадцатипятилетний Жак превратил первый этаж нового здания в украшенные панелями шоурумы: главный салон, комната Людовика XVI и белая гостиная. Идея заключалась в том, что в новом помещении можно поставить гораздо больше витрин с ювелирными изделиями, а также выделить приватное пространство, где особые клиенты могли бы встречаться с продавцами. Снаружи здание было заново украшено полированным красным и черным гранитом, чтобы впечатлять с первого взгляда.

Когда магазин открылся 3 ноября 1909 года, он не привлек большого внимания; о событии было вскользь упомянуто в газете Morning Post. Гораздо больше газеты писали о тех случаях, когда магазин принимал королевских особ – таких, к примеру, как король Португалии, который посетил его три недели спустя с маркизом Совералом, португальским дипломатом и другом Эдуарда VII. Но для англичан высшего сословия одного расположения было достаточно, чтобы привлечь внимание. Дамы из больших домов Мэйфэр не могли не заглядывать в окна Cartier во время утренней прогулки по окрестностям с друзьями, в то время как те, кто жил в загородных поместьях, останавливались у витрин, когда делали покупки в городе.

В магазине на Нью-Бонд-стрит, возможно, не хватало полноценной мастерской, но он обещал клиентам высокий уровень послепродажного обслуживания. Можно было перенизать жемчужное ожерелье (рекомендовалось делать это как минимум два раза в год), отполировать бриллиантовый браслет или поменять застежку – без необходимости отправлять предмет в Париж. И хотя эти услуги были относительно недороги, они сыграли решающую роль в формировании лояльности клиентов. Большинство женщин не планировали покупать драгоценности каждые несколько месяцев, но если у них был повод заскочить в Cartier, чтобы забрать перенизанное ожерелье или отремонтированные часы, они быстро налаживали отношения со своим продавцом.

Дизайнерские альбомы с Рю де ла Пэ показывают, что ювелирные изделия, предназначенные для Лондона, были проще и доступнее по цене, чем предметы, продаваемые в Париже. Например, считалось, что вместо модного тогда чокера с бриллиантами и жемчугом британцы могут предпочесть вариант, который можно завязать на шее с помощью недорогой муаровой ленты. Иногда Жак принимал участие в процессе дизайна украшений, встречаясь с клиентами, чтобы обсудить их требования, прежде чем отправлять запросы в Париж. Например, писательница Вита Саквилль-Вест написала Жаку в благодарность за «красивую булавку для шляпы», которую он для нее придумал: «Это чудо, и я сказала мужу (который также благодарит вас за то, что вы сделали меня такой счастливой), что я бы обменяла все свои подарки на эту булавку. Так что вы можете видеть, как я счастлива; все будут ею восхищаться!»

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Понимаешь, в те времена ювелирные украшения были частью повседневной жизни женщины. Не так, как сегодня, когда их берегут для особых случаев. Это было время, когда женщина не выходила из дома без колье, браслетов, брошей, корсажных украшений или булавок для шляпы. А вечером украшений было еще больше: тиары, бриллиантовые колье, нити жемчуга. Они не всегда покупали новые драгоценности, но часто переделывали свои. У ювелиров тогда было много работы.

В мае 1910 года, через девять лет после смерти матери, нездоровый образ жизни сломил Эдуарда VII. В течение десятилетий он выкуривал по двадцать сигарет и двенадцать сигар в день – и скончался от смертельной смеси рака, бронхита и сердечных болезней. Конечно, семью Картье огорчила новость о кончине их великого покровителя, но было мало времени зацикливаться на этом. Конец одного царствования означал новую коронацию, а вместе с ней – ювелирные заказы со всего мира. Принцессам, махараджам, великим княгиням и наследницам понадобятся выдающиеся украшения, чтобы отдать дань уважения новым монархам: королю Георгу V и королеве Марии. В течение месяцев, предшествовавших коронации июня 1911 года, парижские мастерские работали сверхурочно: создавали, переделывали и ремонтировали украшения, чтобы успеть к сроку.

Жак, который в то время находился в Лондоне, предложил извлечь выгоду из большого события. К его удивлению, соперник Картье, Фаберже, взял в аренду здание на 173 Нью-Бонд-стрит, по соседству. Желая, чтобы в центре внимания была его фирма, а не русские ювелиры, также любимые королевской семьей, Жак обратился к нескольким выдающимся дамам британского общества: не захотят ли они одолжить Cartier диадемы, которые планировали надеть на коронацию? В прошлом году брат королевы Марии, принц Фрэнсис Текский, умер после операции. Все доходы от выставки тиар Cartier пойдут в благотворительный фонд, созданный в его память для поддержания больницы Мидлсекса. Мало кто мог отказаться от предложения помочь столь доброму делу. И в апреле 1911 года Жак смог продемонстрировать коллекцию из девятнадцати тиар, принадлежавших гостям коронации из высшего общества: герцогине Мальборо, маркизе Холмонделей и леди Гранар.

Англия с ее формальной придворной жизнью долгое время считалась домом тиары, и новости о легендарной выставке распространились моментально. Тысячи посетителей были счастливы расстаться с гинеей – немалой суммой в то время, – чтобы увидеть те самые диадемы, которые через два месяца станут свидетелями коронации нового монарха в Вестминстерском аббатстве. Американская газета The New York Times сообщила, что тиары, представленные на выставке Cartier в Лондоне, являли собой «одну из самых интересных коллекций ювелирных изделий из когда-либо собранных», и оценила их общую стоимость в 1,25 миллиона долларов (около $34 миллиона сегодня).

Пятидневное мероприятие было блестящим маркетинговым ходом, играющим на чувстве соперничества среди британской элиты. Фирма Cartier выдвинулась на авансцену – как в глазах клиентуры, так и публики. Этот вид скрытой рекламы продолжил ранние усилия Луи и Пьера. Луи позаботился о том, чтобы его первые наручные часы «вышли» на публику через их выдающегося владельца Альберто Сантос-Дюмона; Пьер продвинул Cartier New York в прессу с печально известным Алмазом «Хоуп». Ныне их младший брат следил за тем, чтобы Cartier London попала в заголовки газет через благотворительную акцию. В дальнейшем Жак будет регулярно связывать имя Cartier с именами различных благотворительных организаций. Иногда он устраивал выставки, иногда одалживал или даже отдавал драгоценности в пользу хорошего дела. Например, на балу в мае 1912 года в помощь Вестминстерскому собору великолепная бриллиантовая брошь Cartier стала широко разрекламированным призом победителю; подвеска с бриллиантами и эмалью Фаберже была вручена обладателю второго места.

Летом 1911 года, после успешной выставки тиар и коронационных заказов, Жак вернулся в Париж, в свою старую комнату в доме отца на Рю де Померо, радуясь возможности снова оказаться в семье. Его сестра Сюзанн и ее муж Жак Ворт жили на улице Ла-Боэти, в 8-м округе, с двумя детьми. Пьер и Эльма, недавно вернувшиеся из Нью-Йорка с дочкой Марион, с радостью поселились в Нейи и очень хотели, чтобы Жак увидел свою племянницу. А недавно разведенный Луи усердно трудился и наслаждался образом жизни холостяка (ходили даже слухи о его незаконнорожденном ребенке).

Жак был более сосредоточен на работе, чем на женщинах. Луи пытался отвезти его в ресторан Maxim’s, но это была не его история. Он вполне смирился с жизнью холостяка – вплоть до того дня, когда его попросили навестить семью Харджес на бульваре Малешерб. Ему сообщили, что одна из дочерей хотела бы обсудить новый заказ на ювелирные украшения.

Просто торговля

Строго говоря, Нелли Харджес и Жак не должны были стать успешной парой. Она была громкой и общительной тридцатитрехлетней разведенной протестанткой из богатой американской банковской семьи; он – скрытным набожным католиком, преданным работе. Если бы они не встретились в доме ее семьи и не обнаружили, что у них есть общий приятель, вполне могли бы никогда больше не взглянуть друг на друга.

Сестра Нелли, Луиза, была замужем за Чарльзом Мессенджером Муром – американцем, который управлял парижским отделением Tiffany с 1880-х годов. Когда она спросила очаровательного мсье Жака, знает ли он ее зятя, тот улыбнулся. Хотя официально они были конкурентами, ювелиры, как правило, держались вместе. Луи-Франсуа Картье твердо верил в то, что должен работать вместе с коллегами, а не против них, и это был урок, передававшийся из поколения в поколение. Мур был старым другом отца, объяснил Жак, он знал его много лет.

Как только началось общение, между Жаком и Нелли проскочила искра. Он оценил ее искренний интерес к искусству и нашел ее забавной и честной. Она была просто очарована им и его скромными манерами. Как Пьер и Эльма четыре года назад, оба почти сразу поняли, что встретили партнера, с которым хотели бы провести остаток жизни. Проблема, как скоро узнает Жак, заключалась в том, чтобы убедить отца Нелли.

Джон Генри Харджес эмигрировал с родителями из немецкого Бремена в Балтимор в 1849 году. Без какой-либо квалификации, но решительно настроенный работать в сфере финансов, девятнадцатилетний молодой человек взялся за первую работу, какую смог найти: заполнение чернильниц в местном банке. К 1853 году он основал собственную фирму Harjes Brothers в Филадельфии и вскоре привлек внимание одного из выдающихся банкиров страны – Энтони Дж. Дрексела, наставника Дж. П. Моргана. Дрексел был настолько впечатлен энергией немецкого иммигранта, что попросил молодого человека стать его партнером, чтобы открыть банковскую фирму во Франции.

Джон вместе с женой-немкой Амелией и двумя маленькими детьми снова пересек Атлантику. В мае 1868 года он с гордостью представил Drexel, Harjes & Co. на парижской Рю Скриб. К сожалению, время было совсем не подходящим. Франко-прусская война 1870 года и осада Парижа нанесли урон городу; банку удалось удержаться, но бизнеса не было. Вместо этого Джон Харджес обратил внимание на благотворительную деятельность, а также помог организовать значительный военный заем в 10 миллионов фунтов стерлингов (более $1 миллиарда сегодня) французскому правительству от очень богатого американца Джуниуса Моргана. Когда миллионы из Америки прибыли в виде золотых слитков в порт Гавр, Джону и его жене было доверено погрузить их на гужевую повозку и доставить французскому правительству в Париж. Испугавшись, что их поймают при пересечении оккупированной Пруссией Нормандии, Амелия спрятала золотые слитки под своими огромными юбками, пытаясь удержать невинное выражение лица. Удивительно, но прусские солдаты ничего не заподозрили, и миссия удалась. Эта сделка связала Морганов, Дрекселей и Харджеса партнерством, которое продлилось десятилетия. Следующим летом, в 1871 году, сын Джуниуса, 34-летний Джон Пьерпонт Морган, присоединился к Дрекселям и основал в Нью-Йорке скромный торговый банк под названием Drexel, Morgan & Co. Позже он станет известен всему миру как Дж. П. Морган.

В 1878 году Джон и Амелия Харджес праздновали рождение своего шестого и последнего ребенка в их уютном доме на авеню Анри Мартен. Анна Маргарета Нелли, или Нелли, как ее будут называть, родилась холодным февралем того же года, той же зимой, когда ее будущий деверь Пьер появился на свет в нескольких кварталах от их дома. Во многих отношениях Нелли с детства была сильной личностью, больше похожей на отца, чем на мать. Она росла хорошо образованной, знала два языка и, несмотря на огромное богатство семьи, была достаточно прагматичной.

Летом 1901 года было решено, что Нелли, «очень привлекательная молодая женщина» двадцати трех лет, проведет сезон в Америке. Дрексели, давние друзья семьи, предложили принять ее в своем доме на Лонг-Айленде. Именно здесь, на званом обеде, она встретила своего первого мужа. Лайон Гардинер был двадцатидвухлетним выпускником Принстона из семьи, которая владела островом Гардинер площадью три тысячи акров у восточной оконечности Лонг-Айленда. Стоивший несколько миллионов, остров оказался выгодным вложением для Гардинеров. В 1639 году они купили его у Вьянданча, лидера племени индейцев монтаукетт, отдав за него большую черную собаку, небольшое количество пороха и несколько одеял.

Нелли и Лайон были помолвлены к августу и поженились осенью, всего через несколько месяцев после встречи; возможно, слишком рано для того, чтобы юная Нелли оценила истинный характер мужа. Два года спустя у них родился единственный ребенок, Дороти, но Лайон уже с трудом справлялся с семейной жизнью. Попав в долги, он стал игроком, пьяницей и драчуном. Нелли было стыдно, и она скрыла правду от своей семьи в Париже, делясь лишь со старшей сестрой Милли. После одного ужасающего случая Милли рассказала все отцу. В ярости Джон Харджес отправился на первом корабле в Америку, чтобы доставить свою дочь и маленькую внучку домой в Париж.

Спустя почти десять лет после возвращения в Париж Нелли встретила Жака. После того как отец ее спас, она вернулась в родительский дом и развелась с Лайоном в 1908 году. Окунувшись снова в парижскую светскую жизнь, она обнаружила, что потенциальных женихов у нее в избытке, но отец пристально следил за ней. Частично это было вызвано его защитной реакцией; увидев, что дочь обижена человеком, который женился на ней из-за ее денег, он опасался, что это случится снова. Другая часть тем не менее была связана с фамилией. Когда Нелли вернулась из Америки в качестве матери-одиночки, злые языки уже болтали о ней, и развод был своего рода клеймом. Джон Харджес ненавидел мысль о том, что его семья может быть предметом пустых сплетен. Для человека, который построил бизнес, основывавшийся на доверии и осмотрительности, репутация значила очень много.

Поэтому, когда в 1911 году Нелли сказала отцу, что ее интересует молодой французский ювелир, восьмидесятилетний Джон Харджес не был впечатлен. И когда Жак пришел, чтобы попросить руку его дочери, старик ему отказал. Он боялся еще одного искателя состояния семьи. Его сын Герман не смог помочь сестре в этом деле. Рассматривая семью Картье как лавочников или «просто торговцев», он считал, что Жак слишком уступает имени Harjes с его высокой репутацией в банковских кругах.

Нелли умоляла отца пересмотреть решение. В итоге Джон Харджес пришел к компромиссу. Он настоял, чтобы Жак доказал свою любовь, подождав год, прежде чем снова увидеть Нелли. Если в конце двенадцати месяцев они все еще будут убеждены, что хотят быть вместе, то отец одобрит их союз. Жак, чувствуя искреннюю заботу мсье Харджеса о дочери, согласился на это условие. Что такое год, сказал он Нелли, на фоне остальной жизни? Альфред, Луи и Пьер отнеслись к этому иначе. Возмущенные тем, что член семьи Картье не считается достойным для этого брака, они раздумывали, стоит ли Жаку идти на поводу у старика. Но понимали выгоду женитьбы на даме из семьи Харджес, поэтому не возражали.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Моя мама была сердита на своего брата Германа за то, что он назвал моего отца торговцем. Как будто он торговал, говорила она! Лучший ювелир в мире! Мама не разговаривала с братом, пока тот не оказался на смертном одре. Он был смертельно ранен в результате несчастного случая во время игры в поло, и только тогда она пошла к нему. Но и это —по просьбе моего отца. На самом деле, обижаться должен был именно он, но отец умел прощать – в отличие от матери.

Путешествие на Восток

К счастью, у Жака впереди было несколько месяцев напряженной работы, чтобы он мог не думать о возможной потере Нелли. За коронацией Георга V в Вестминстерском аббатстве должен был последовать еще один столь же великолепный праздник. На этот раз торжества по случаю коронации нового короля будут проходить в Индии, жемчужине Британской короны. Запланированный на декабрь 1911 года Дели Дурбар (Дурбар – общее народное собрание в Индии. – Прим. перев.) соберет все правящие индийские семьи в их полной красе. Драгоценности окажутся в центре внимания не только в качестве украшений для высоких гостей, но и как подарки новому королю. Альфред и Луи решили, что это нельзя пропустить. Ранее Картье отправлял в Индию продавцов, в том числе Гленцера; но нынешний визит, в котором участвовали новый король и королева Англии, был слишком важен, чтобы доверять это кому-то за пределами семьи. Жак, который уже встречался с несколькими индийскими правителями во время визитов в Лондон, был идеальным представителем семейной фирмы.

Картье были не одиноки в признании огромных возможностей, исходящих с Востока. Когда индийские правящие семьи приезжали в Лондон или Париж, они не просто останавливались в лучших отелях, но занимали целые этажи. Прибывая в лондонский отель Savoy, махараджа Патиалы настаивал на кавалькаде «роллс-ройсов»; в Париже низам Хайдарабада был известен тем, что покупал витрины с драгоценностями целиком. В Мадриде махараджа Капурталы влюбился в красивую испанскую танцовщицу и ухаживал за ней с помощью цветов, бриллиантов и романтических ужинов, пока девушка не согласилась стать одной из его жен.

Если верить слухам, в собственной стране махараджи вели себя еще более экстравагантно, наполняя бассейны шампанским и организовывая пышные свадьбы для своих питомцев. «Они разбрасывали жемчуг как конфетти, они играли в камушки изумрудами размером с глаза пантеры… Они помещали рубины в пупок, а в нос – алмазы». У слонов в Бароде были браслеты из чистого золота, махараджа Ранджит Сингх украсил сбрую своего жеребца изумрудами. «Провидение, – как писал Редьярд Киплинг в 1886 году, – создало махараджей, чтобы предложить человечеству зрелище».

Дамы из общества, устраивающие гламурную вечеринку в Европе, готовы были вывернуться наизнанку, чтобы принять индийского правителя за своим столом. Забудьте о желании иметь в качестве гостьи прекрасную герцогиню – махараджи играли в другой лиге. Их жизнь была предметом сказок. Для Cartier идея создания профессиональных отношений с индийскими правителями была не просто ювелирными заказами, но возможностью связать свое имя с восточным блеском.

Итак, холодным утром середины октября 1911 года 27-летний Жак, считавший дни до встречи с Нелли, сел на «Полинезию» для двухнедельного путешествия на Восток. Он ехал вместе с экспертом Cartier по жемчугу Морисом Ришаром, который уже бывал в Индии в поисках драгоценных камней. Они везли с собой несколько серьезно застрахованных чемоданов украшений, чтобы соблазнить индийских правителей. Была там и одна поистине великолепная жемчужина, которая, как они надеялись, заставит могущественных махараджей передраться друг с другом.

Не зная, чего ожидать от путешествия, Жак был захвачен прекрасными пейзажами. Корабль остановился в «пустынном и примитивном» Йемене и «наполовину европейском, наполовину экзотическом» Порт-Саиде, прежде чем двинуться через 190-километровый Суэцкий канал и через Берберский залив. В то время, как Ришар был рад расслабиться, Жак принимал участие в различных играх, организуемых каждый день после чая; в итоге он встретил интересную группу людей. «Если бы я не очень хотел увидеть Индию и начать свою работу, – писал он в дневнике, – я был бы почти раздражен тем, что оставил “Полинезию”». Несколько пассажиров были каким-то образом связаны с различными индийскими правителями. Мистер Триггс, английский архитектор, который провел последние пятнадцать лет в Индоре, однажды за ужином рассказал, что принц Бхопала любит торговаться, но махараджа Индора, вероятно, будет большим клиентом. В другой день во время игры в шахматы г-н Корнальба, который работал на Геквада, махараджу Бароды, заявил, что правитель нанял двадцать три человека для содержания и восстановления королевских сокровищ его штата.

Восемнадцать дней спустя после отплытия жарким душным утром в начале ноября Жак, наконец, заметил на горизонте очертания южного индийского города Бомбея. Прибрежный мегаполис появился на горизонте, как «леди в вуали», едва различимый сквозь дымку. «Издалека кажется, что большая полоса дыма над городом никогда не исчезает; издалека кажется, что затопляет его… и кажется странным, как солнце проходит сквозь него, как сквозь сверхлегкую марлю. Действительно, когда ты в городе, небо – чистейшего голубого цвета».

Жак и Ришар поселились в отеле Taj Mahal Palace – недавно построенном роскошном дворце с видом на Аравийское море. Оба рвались в бой, но пришлось ждать. Их чемоданы были задержаны таможней, для их освобождения потребовалось несколько долгих дней бюрократии. Пока Ришар занимался бумажными делами, Жак отправился на встречи с клиентами и принялся прочесывать местные базары.

Перед отъездом младшего брата Луи, давно очарованный Востоком, попросил его присмотреться к прекрасным индийским предметам, которыми можно украсить витрины на Рю де ла Пэ. В Бомбее Жак был разочарован, но позже, на других рынках страны, нашел то, что вызвало интерес. Часто это были предметы небольшой ценности, но прекрасного дизайна, необычных цветовых сочетаний, из уникальных материалов. В Патиале он обнаружил три ожерелья из хлопка с мотивами желудя, которые представил «очень красивыми в жемчуге и бриллиантах». В Хайдарабаде купил мечи, старинные книги, серебряные шкатулки и уздечку для лошади. Иногда его покупкам суждено было стать подарками. Когда он отправил коробку с некоторыми предметами в Париж, то вложил туда записку, в которой говорилось, что одиннадцатилетняя дочь Луи, Анн-Мари, могла выбрать брелок для себя, а индийская миниатюра куплена Эльме. Он также написал, что будет рад, если братьям или отцу что-то понравится. Этот обмен идеями и находками через океаны будет иметь решающее значение для развития стиля Cartier. Луи, вдохновленный Персией с тех пор, как в прошлом году «Русские балеты» показали «Шехеразаду», мечтал услышать рассказы Жака о «настоящей Индии». Со временем он интерпретировал некоторые идеи брата в своих творениях.

Праздник под солнцем Индии

Крепко держа в руках чемоданы с драгоценностями, Жак и Ришар высадились из поезда в Дели. Масштаб приготовлений к великому празднику – Дурбару превзошел их ожидания. «Офицер встречал нас на станции. Сумки уехали в военных машинах. В отеле нас встречает капитан, который отвечает за отель. Двое стражников охраняют дверь, носильщик – сержант, и все они настолько естественны, что возникает ощущение, что они делали эту работу всю свою жизнь».

У каждого правящего принца была своя обширная территория, состоящая из множества шатров и изысканных садов. «Красивые проспекты, освещенные электричеством по вечерам», специально построенная железная дорога и повсюду – множество автомобилей, лошадей и пешеходов.

Главным событием Дурбара значилась церемония 12 декабря, на которой короля и королеву объявляли императором и императрицей Индии. Все индийские правители должны были подойти к своим суверенам, выразить почтение и предложить подарки. Позднее сын одного из махараджей вспоминал о великолепии драгоценных камней. «Сначала был низам, который подарил королю ожерелье из рубинов, каждый – размером с голубиное яйцо. Затем последовали другие князья: Барода, Гвалиор, Майсур, Кашмир; каждый подарил королю драгоценности, которые, возможно, лежали в сундуках на протяжении веков, но были извлечены и оживлены для этого великого случая».

Будучи одним из двенадцати тысяч посетителей Дурбара, Жак не особенно следил за церемонией. Для него девятидневное мероприятие было посвящено общению с потенциальными клиентами. Послеобеденный матч поло оказался идеальным местом для встречи с людьми в спокойной обстановке. «В первый день, – заметил он, – я сидел рядом с Геквадом Бароды, и мы долго разговаривали». Геквад упомянул, что у него есть некоторые драгоценности, которые он хотел бы переделать, и спросил, сможет ли Жак выделить время после Дурбара и приехать в Бароду. Жак сразу же согласился, радостно сообщив об этом в письме семье.

Со многими важными гостями в Дурбаре, однако, оказалось труднее встретиться; для этого Жак заручился помощью уважаемого ювелирного и арт-дилера Имре Швайгера, с которым познакомился прошлым летом в Европе. Венгр, живший в Индии много лет, Швайгер знал всех лучших покупателей ювелирных изделий в стране. Обладавший блестящими связями и осмотрительный, он часто был первым контактным лицом для махараджей, которые хотели продать свои драгоценные камни, не давая понять остальным, что им нужны деньги. У него был «чудесный магазин» возле Кашмирских ворот в Дели, но он проводил бóльшую часть времени, путешествуя по дворцам, покупая и продавая.

Швайгер, надеясь на дальнейшую работу с Cartier, предложил представить Жака клиентам и дать ему место в своей галерее. «Сегодня у нас сначала была супруга вице-короля, которая, как только Швайгер рассказал ей о нас, сразу же пришла, – писал Жак 1 декабря братьям. – Естественно, она была очарована большой жемчужиной и пообещала привести мужа, чтобы он мог ее увидеть. После нее были капитан Спенсер Клэй и его жена (сестра Вальдорфа Астора), которые купили браслет для вице-короля, а также пять или шесть других посетителей… Мы даем ему [Швайгеру] комиссию в размере 10 процентов от всего, что продаем в его магазине». Кроме пары других европейских ювелиров, включая Garrard, у магазина Швайгера не было никакой реальной конкуренции. Местные ювелиры казались Жаку похожими на ломбарды или комиссионки. Под впечатлением от того, как Швайгеру удалось привлечь внушительных клиентов, Жак подумал о том, чтобы поработать с ним в будущем: «У меня в голове есть идея одолжить немного лондонских товаров Швайгеру следующим летом».

Магазин Швайгера был магнитом для богатых европейцев в Индии, но правители страны ожидали, что торговцы придут к ним сами. Это было довольно трудно: Жак не мог прийти без предупреждения, а правитель редко назначал встречу без предварительных знаний о продавце. К счастью, Швайгер снова смог помочь. С его личным рекомендательным письмом, отправленным вместе с представлением Жака и образцом его товаров (в частности, карманных часов Cartier), встречу, как правило, удавалось провести. Оказавшись в лагере раджи в назначенное время, Жак открывал чемоданы с драгоценностями, чтобы показать ценные вещи, которые привез из Парижа.

Следующая проблема, как вскоре выяснилось, заключалась в том, что у индийских покупателей были другие вкусы, чем у аристократической европейской клиентуры. В Париже и Лондоне украшения носили женщины. На Востоке мужчины покупали для себя; им не нужны были скромные маленькие браслеты, ожерелья или крошечные бриллиантовые часы для коктейля. Они хотели либо украшения, достойные принца, либо те же простые аксессуары, которые покупали шикарные парижские мужчины. Фактически, как удивленный Жак написал братьям, серебряные карманные часы, которые он послал вместе с ознакомительным письмом, оказались самыми востребованными.

Исчезающий махараджа

Дурбар открыл для Cartier мир индийских правителей. Жак много путешествовал, чтобы встретиться с ними: от Калькутты до Бароды, от Индора до Патиалы. Расстояния между дворцами были очень большими, поездки оказались нелегкими, но потенциальная выгода – велика.

Солнечным декабрьским утром Жак и Ришар сошли с поезда в северо-индийском городе Патиала, в двухстах километрах от Дели. Они приехали по приглашению махараджи Патиалы Бхупиндера Сингха, которому понравилась большая жемчужина, показанная во время Дурбара, и он хотел увидеть ее снова. Сопровождающий из дворца встретил их на станции и, сообщив, что встреча с махараджей состоится на следующий день, провел их в спартанское бунгало, где они должны были разместиться. Жак признал, что это не совсем то, чего они ожидали. «Помещение 6 х 6 и высотой 10 метров – во Франции это называют сараем, и если бы не дымоход и кровать, то я бы тоже так подумал о нашей спальне. Нет постельных принадлежностей. Никаких полотенец, ничего». Еда не была включена, и вместо автомобиля им дали неудобную телегу, которую едва тянула старая лошадь. Жак пообещал, что в следующий раз привезет свой автомобиль в Индию.

После плохого сна и прогулки по местным базарам Жак прибыл в назначенное время во дворец для встречи с махараджей. Это было, писал он, действительно великолепно. Дели был очень оживленным городом, здесь же – тихий оазис. Прошло около двух с половиной часов, пока он терпеливо ждал хозяина, когда визг автомобильных шин стряхнул с него дрему. Обернувшись, Жак увидел, что к нему на опасной скорости приближается Rolls-Royce, за рулем которого сидел человек, одетый в белую одежду для крикета; одна рука небрежно лежала на руле, а сам он высовывался из машины. В водителе-сорвиголове Жак сразу узнал самого махараджу Бхупиндера Сингха. Резко затормозив и выпрыгнув из Rolls-Royce – одного из многих, которыми владел, – он отрывисто приветствовал парижского ювелира и велел ему следовать за ним в дзенану, женскую половину дворца. Сопровождающий был в шоке: он никогда не видел, чтобы мужчины, кроме его правителя или охранников, входили в эту часть дворца.

Жак последовал за махараджей по бесконечным коридорам через красивые внешние дворики. Шесть чиновников с шестью ключами были уже там – чтобы открыть сундуки с сокровищами и подготовить комнату. Войдя вслед за правителем, Жак оказался в сказке. Всюду лежали драгоценности: сверкающие бриллианты, нити жемчуга, яркие изумруды, экзотические украшения для тюрбанов. Махараджа гордо прошел в конец комнаты, где стоял похожий на алтарь стол, на котором были навалены самые фантастические камни. Это была его личная коллекция. Он знал, что цена жемчужины составляет 40 000 фунтов стерлингов (более $5 миллионов сегодня), и хотел добавить ее в свои сокровища. Но сначала предложил Жаку купить некоторые драгоценности.

Ошеломленный коллекцией, Жак немедленно решил купить несколько предметов. Он хотел показать братьям великолепный сарпеш – украшение для тюрбана – в виде большого пера «длиной не менее десяти дюймов, сделанного из бриллиантов. По краю украшения шла кайма из огромных грушевидных изумрудов, каждый из которых почти бесценен». Но у махараджи не было желания продавать его. Вместо этого он предложил изумруд меньшей стоимости. Жак вежливо отказался, но, понимая, что надо налаживать хорошие отношения, согласился купить несколько камней по завышенной цене в 14 400 фунтов стерлингов (около $1,85 миллиона сегодня).

С драгоценностями, которые Жак согласился купить, вычтенными из стоимости большой жемчужины, у махараджи остался счет на 25 600 фунтов стерлингов. Он надеялся, что правитель сможет заплатить ему наличными, прежде чем отдаст жемчужину, но обнаружил, что бизнес в Индии не был столь простым. Махараджа Патиалы признался, что у него не было наличных денег, потому что Дурбар стоил ему 100 000 фунтов и пришлось занимать деньги для строительства железных дорог. Поэтому попросил рассрочку, собираясь заплатить 14 000 фунтов стерлингов, а остаток – в марте. «Естественно, – писал Жак в дневнике, – мы вежливо отказались. Он предложил подумать об этом, пока встретится со своими банкирами, а также попросил дать ему жемчужину, чтобы показать своим женщинам. Меня это раздражало, но я позволил ему взять жемчужину. Завтра мы встретимся в 2 часа дня. Первый акт сыгран».

На следующий день Жак вернулся во дворец в назначенное время и обнаружил, что махараджи там нет и он не сможет увидеть его до следующего дня. Вместо этого он велел другому европейскому ювелиру встретиться с Жаком, чтобы сказать ему, что его жемчужина переоценена. Слегка раздраженный, но не удивленный, Жак вернулся в свое спартанское жилище, где «казалось, что я пленник государства».

Он вернулся во дворец на следующий день. И снова махараджи не было. На этот раз Жаку сообщили, что он уехал на охоту и не вернется до конца недели. Игра продолжалась. Каждый раз находилось новое оправдание. Наконец на месте махараджи появился премьер-министр штата Патиала, чтобы поговорить со взбешенным Жаком. «После четырех дней тщетных заявлений о встрече с раджой мы встретились с премьер-министром. Он сказал нам, что ему поручили контроль над переговорами о покупке жемчужины. Мы сказали ему, что условия уже обсуждались и не будут изменены. Он ответил, что может заплатить наличными, но жемчужина должна быть вначале оценена его экспертом в Бомбее. Поскольку невозможно было обсуждать это разумно, мы отказались. Он сказал, что передаст все радже и сообщит нам в тот же вечер. Естественно, вечер прошел без новостей. На следующий день мы пошли к нему. Как выяснилось, он еще вчера уехал в Калькутту».

К этому моменту обычно терпеливый Жак стал нервничать и злиться. Он оставил надежду, что махараджа Патиалы купит жемчужину, но были и другие встречи в Индии, на которые нельзя опаздывать. Нужно было продолжить путь, но он хотел вернуть свою драгоценную жемчужину. Размышляя об этом затруднительном положении, Жак придумал план. Послал конфиденциальную телеграмму своим братьям, прося их ответить ему тем же образом, прислав телеграмму во дворец – с просьбой немедленно вернуться с жемчужиной в Париж. Это сработало. После того как дворец получил срочную телеграмму из штаб-квартиры Cartier, махараджа согласился вернуть жемчужину. Жак заплатил за вещи, которые обещал купить по завышенным ценам, и покинул Патиалу, отправившись на следующие встречи в Калькутте и Бароде.

Барода и ревнивые ювелиры

Когда Жак появился в Лакшми Виласе, великолепном дворце Бароды, построенном в качестве подарка от Геквада Сараджирао III его первой жене Чимнабай в 1890 году, его приветствовала вторая жена Геквада, Чимнабай II. Во время Дурбара, когда Жак показывал свои драгоценности, махарани оставались на втором плане, но в Бароде он имел возможность поговорить с Чимнабай II напрямую. Она сразу понравилась ему, и Жак написал домой, что она «превосходная женщина», умная и вдумчивая, которая с самого начала пыталась сделать так, чтобы он почувствовал себя в огромном дворце как дома.

Начав жизнь на ферме, Геквад Сараджирао III был избран будущим правителем Бароды, когда штат остался без наследника. Вероятно, звездами ему было предписано править людьми – он войдет в учебники истории как прогрессивный и справедливый правитель, пример для других. Геквад построил школы, колледжи, библиотеки, открыл уникальный музей на территории дворца – для благосостояния и образования подданных. Он даже предложил женщинам (начиная с собственной жены) возможность получить образование.

Геквад полагал, что часть воспитания человека должна заключаться в изучении различных стран и культур; он игнорировал веру в то, что набожные индусы потеряют касту из-за контакта с неиндуистами за пределами страны. В 1887 году он и его жена впервые отправились в Европу. Они побывали всюду: от дворцов до канализационных сооружений. Индийский правитель по пути делал заметки, которые пригодились бы дома.

Как и Жак, Геквад ценил искусство и классический дизайн. Его дом, в четыре раза превышающий Букингемский дворец, имел широкие коридоры, просторные внутренние дворики, сложные каменные резные орнаменты и открытую решетку, через которую проходил свет. Внутри все было подобрано с пониманием гармонии. Пышные зеленые растения окружали прохладные бассейны, в углах стояли мраморные статуи и старинные часы, а стены украшали портреты махараджей.

В своем дневнике Жак сделал прекрасные зарисовки украшений Бароды в натуральную величину. Гекваду было всего двенадцать лет, когда он принял свою царственную роль, он носил эти украшения во время государственного визита в Индию Эдуарда, принца Уэльского (позже Эдуарда VII), в 1875 году. Тогда «Маленький Геквад из Бароды», как вспоминал принц, ослепил своих зрителей: «Он был увешан: голова, шея, грудь и руки, пальцы и лодыжки – таким количеством чудесных огромных бриллиантов, изумрудов, рубинов и жемчуга, что это могло бы составить состояние богатого города». Теперь Жака попросили сделать опись этих сказочных драгоценных камней, чтобы он предложил, как переставить их в современные платиновые оправы. Ошеломленный качеством камней, он делал заметки вместе с набросками: «У него есть красивый бриллиант «Звезда Юга». Он используется в качестве подвески на колье, состоящем из трех рядов алмазов, каждый камень весом от тридцати до сорока карат. Все это стоит 250 000 фунтов стерлингов. У него также есть ожерелье, состоящее из пяти рядов жемчужин, которые по размеру и цвету абсолютно бесподобны».

Жак впервые посетил дворец Лакшми Вилас в княжестве Барода (вверху) в 1911 году. Геквад попросил его сделать наброски для переделки своих украшений, и Жак нарисовал их, чтобы иметь образцы по возвращении в Европу. Это его быстрый карандашный набросок бриллиантового эгрета

Несмотря на то, что Жак проводил дни и ночи, дорабатывая дизайн для переделки коронных драгоценностей Бароды, он так и не смог получить заветный заказ в этой поездке. Повторилось то же, что с Луи в России годом ранее: подозрительные местные бизнесмены на каждом шагу осложняли жизнь. Даже Геквад не ожидал такой силы негативных чувств от придворных ювелиров. Они были настолько напуганы, что этот европеец украдет их бизнес, что спровоцировали скандал, фактически вытеснив Жака из своего штата. Жак, который очень хорошо понимал ситуацию, решил не жаловаться и оставаться максимально нейтральным. «Как и при всех дворах, здесь есть свои группировки… Каждый раз, когда со мной консультируются, я соглашаюсь со всеми, в то же время – держу сторону махарани, которая является главой… Именно она дергает за веревочки в этом спектакле канатоходцев».

Подход Жака оказался правильным. Перед тем как он покинул Бароду, махарани Чимнабай II доверила ему самое большое ожерелье и несколько других предметов для переделки. Это был не большой заказ, о котором он мечтал, но и 30 000 франков совсем не помешали. Покидая Бароду, Жак был рад, что ему удалось провести время с королевской парой, которую очень ценил. Их союз и уважение друг к другу напомнили ему о Нелли, о том, как сильно он скучает. Однако прежде, чем вернуться в Париж, предстояла еще одна важная миссия.

Жемчуг Персидского залива

После четырех месяцев в Индии Жак и Ришар отправились к Персидскому заливу. «Мой дорогой Луи, – писал Жак домой, – если я правильно понял, самая важная миссия, возложенная на меня в этой поездке на Восток, состоит в том, чтобы исследовать рынок жемчуга и сообщить о наиболее эффективном для нас пути его покупки». Как хорошо знали Картье, натуральный жемчуг был настоящим магнитом для самых богатых женщин мира. Со времени открытия алмазных рудников в Южной Африке цены на жемчуг сильно выросли. В первое десятилетие XX века одна жемчужина хорошего качества, ценившаяся за круглую форму больше, чем за блеск, стоила в четыре раза дороже, чем бриллиант; жемчужное ожерелье оценивалось выше, чем картина Рембрандта. Совершенные жемчужины было практически невозможно найти; лучшие, полагали Картье, были из Персидского залива.

За двадцать пять лет объемы экспорта жемчуга из Персидского залива увеличились в четыре раза. (За десять лет – с 1894 по 1904 год – экспорт жемчуга из Бахрейна вырос с 3,7 миллиона до 10,3 миллиона рупий.) И все же основную прибыль получали не шейхи, а посредники. Они покупали жемчуг в Персидском заливе, отправляли его в Бомбей, сортировали и измеряли, а затем продавали международным ювелирам, включая Cartier, с огромной наценкой. До сих пор только один парижский ювелир, Rosenthal Freres, сумел исключить посредников из процесса, покупая напрямую в странах Персидского залива; в результате он стал чрезвычайно богатым человеком. The New York Times оценила состояние Леонарда Розенталя в 1914 году в 100 миллионов долларов (около $2,6 миллиарда сегодня). С завистью наблюдая за Розенталями со стороны, Луи, Пьер и Жак решили, что тоже хотят принять участие в битве.

Как и в семье Картье, сила Розенталей заключалась в том, что они были братьями, способными находиться в нескольких местах одновременно. В 1905 году младший брат Виктор отправился в Персидский залив и вернулся с жемчугом на сумму 187 000 рупий (около $1 миллиона сегодня). В следующем году сумма удвоилась. Это производило впечатление, но казалось недостаточным его старшему брату. У Леонарда был хваткий деловой ум, и он хотел доминировать на рынке. С помощью знаний Виктора о жемчужных шейхах и их стремлении к безопасности он придумал план, чтобы они всегда продавали ему самые лучшие жемчужины.

В 1907 году, наряду с финансовым спадом, который отложил экспансию Cartier в Америке, произошел и жемчужный кризис. В то время, когда большинство ювелиров боялись вносить авансовые платежи, Леонард Розенталь ухватился за эту возможность. Убедив банкира одолжить ему несколько миллионов франков, он перевел всю сумму в миллионы серебряных монет по полфранка. Затем отправил их за моря к брату, ждавшему в Персидском заливе. В день прибытия корабля ошеломленные арабы наблюдали, как бесконечная процессия ослов, нагруженных мешками с блестящими монетами, везла деньги из порта в дом Виктора. Диковинная схема убедила жемчужных шейхов в том, что Розентали несравненно богаты. С тех пор все лучшие жемчужины были их! И, как выяснил Жак, было нелегко убедить их переключиться на сотрудничество с Cartier.

Жак провел в Персидском заливе с дилерами жемчуга несколько дней, ел с ними «съедобные, но не аппетитные» блюда, сидя на больших персидских коврах и обсуждая торговлю жемчугом. Они общались через парса Сетну, специалиста по жемчужинам, которого Жак нанял в качестве переводчика в Индии: «Разговор был не очень быстрым, потому что я говорил фразу на английском языке, Сетна переводил его на хиндустани, слегка усилив, затем шейх Юсеф переводил ее на арабский язык для главного шейха, также добавив свои комментарии. Таким образом, обсуждение пятидесяти слов занимало полчаса. Ответ шел по той же цепочке, поэтому беседа продолжалась довольно долго».

Жак в Персидском заливе в 1912 году с дилерами жемчуга. На верхнем снимке (слева направо): Абдулрахман аль-Ибрагим, Мугбил бин-Абдулрахман аль-Тукаир, Жак Картье, Салман бин-Хуссейн Маттар и Юсиф бин-Ахмед Каноо. Более поздние снимки этого путешествия, включая выезд Жака на лодке с ловцами жемчуга, дадут возможность братьям Картье заявить о фирме как о крупнейшем импортере жемчуга (внизу)

Жак хотел сам увидеть процесс сбора жемчуга. Не каждый европейский ювелир побывал в Персидском заливе, и братья хотели показать клиентам, что Cartier знает процесс изнутри. Отправляясь в путешествие на рыбацкой лодке с ловцами жемчуга, он с тревогой наблюдал, как дайверы нагружают себя ведрами с камнями, чтобы иметь возможность оставаться на морском дне как можно дольше, собирая раковины. Позднее Картье использовал изображение ловца жемчуга как часть своей рекламы, а подпись утверждала, что это была лодка «Cartier». Все это помогло укрепить репутацию фирмы как «поставщика жемчуга» – так Картье называл себя на бланке и счетах. Реальность, однако, состояла в том, что Жак так и не смог заключить специального соглашения о торговле жемчугом напрямую с шейхами. Розентали добрались туда первыми, и было бы слишком сложно выбить их с лидерской позиции.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Отец рассказывал нам истории о ловцах жемчуга. Ужасная работа – невероятно опасная и почти неоплачиваемая. Однажды отец провел на лодке все утро под палящим солнцем, они подняли около ста раковин – и ни одной жемчужины в них не оказалось! Даже плохой. Можете себе представить? Такая работа – и никаких результатов. Вот почему натуральный жемчуг был так дорог.

Возвращение в Европу

Сидя в парижском офисе Луи в апреле 1912 года, Жак рассказывал брату и отцу подробности своего путешествия и показывал индийские сокровища. Он с оптимизмом смотрел на будущие отношения с индийскими клиентами, даже если заказы пока не были значительными. Индия – это страна, где потребуется время, чтобы завоевать доверие. Например, Геквад из Бароды хотел оставаться на связи и даже попросил Жака помочь ему лучше понять европейский ювелирный рынок. Ему было интересно все: от «заработной платы мастеров» до «изготовления и восстановления ювелирных изделий» – чтобы учиться у лучших. Луи был доволен. Он спросил, было ли знаменитое ожерелье Бароды столь же чудесным, как гласит легенда. Да, ответил Жак, оно действительно выдающееся. Семь рядов идеально подобранного жемчуга. Но он видел столько фантастических драгоценностей! Когда дело дошло до жемчуга, который был любимым камнем в Индии, понял, что одной из лучших была коллекция махараджи Дхольпура. У него было ожерелье, доходившее почти до колен, и состояло из пяти жемчужных нитей, в которых через промежутки были вставлены жемчужины огромных размеров.

Альфред хотел знать о новом низаме Хайдарабада. Будет ли он столь же хорошим клиентом, как его отец, который сделал состояние многих людей? Жак рассказал отцу о долгой поездке, которую он совершил в Хайдарабад, где его игнорировали в течение пяти дней. Он встретил низама лишь во время Дурбара. В отличие от других правителей, низам решил арендовать дом, а также лагерь, чтобы разместить свой огромный гарем. И при этом захотел только два самых маленьких предмета, которые привез Жак: карманные часы и портсигар. Альфред был разочарован. Он считал предыдущего низама лучшим покупателем ювелирных изделий в мире: «Когда он заходил в магазин, не нужно было ничего показывать или говорить. Своей тростью он указывал на целую стену витрин и говорил: «ceci est pour moi» [я возьму это] – и платил наличными». Жак был уверен, что следующая поездка будет лучше – индийским клиентам нужно время, чтобы довериться иностранным ювелирам, возможности там огромны. «Они платят наличными, – отметил он с волнением. – Для нас было бы выгодно посещать их ежегодно».

Разговаривая с отцом и братом, Жак объяснил, почему он твердо убежден, что в Индии должен быть открыт филиал Cartier: не только для продажи драгоценностей, но и для их покупки. Хотя он нашел несколько высококачественных драгоценных камней в той поездке, в целом процесс был сложным. Жак был вынужден покупать целые партии драгоценных камней, бóльшая часть которых низкого качества. «Так как мы должны брать эти огромные партии целиком, а мусор (самая большая часть) не продается в Cartier… надо избавиться от этого в Бомбее. Лучше всего иметь здесь офис, где Морис Ришар или кто-то еще будет проводить четыре месяца в году (с сентября по декабрь включительно); в остальное время мы оставим там одного или двух местных жителей, которые будут отправлять нам отчеты о состоянии рынка».

У Жака были хорошие контакты, с ним работали такие профессионалы, как Швайгер и Сетна; Cartier просто нужно было отправить одного представителя из Парижа – того, кто действительно понимал бы внутреннюю жизнь и дух их Дома. Но так же, как в свое время Альфред отверг идею петербургского филиала, предложение Жака было отклонено. По мнению Альфреда, не имело смысла так раскидывать сыновей по миру. Жак мог регулярно путешествовать на Восток, проводить выставки-продажи в Индии и в других местах. Можно создать временный филиал в Дели со Швайгером или продавать из магазина Швайгера. Но они не собирались вкладывать большие суммы и рисковать столь далеким бизнесом без наблюдения за процессом.

Жак поначалу злился. Он понимал склонность семьи к финансовой осторожности и нежеланию брать на себя долги, но был уверен в преимуществах индийского отделения. Он написал Пьеру в отчаянии, объясняя, как он перенес «nuit blanche» (бессонную ночь) после того, как его предложение было отклонено, но пришлось уступить. В свои двадцать восемь он все еще стоял ниже братьев в структуре фирмы. Но пока ему придется вернуться в Лондон и распространять информацию об Индии оттуда.

Утром 28 мая 1912 года 175 Нью-Бонд-стрит открыла свои двери для первой выставки Cartier в Лондоне, вдохновленной Индией. Это не было просто попыткой продать драгоценности; Жак мечтал показать европейским клиентам чудеса Востока. Выставив крохотный образец индийских сокровищ, чтобы разжечь их энтузиазм, он взволнованно рассказывал журналисту, что открыл невообразимые чудеса. «Среди коллекций я обнаружил предметы, которые превосходят все, что можно найти в мире».

Выставка под названием «Восточные драгоценности и предметы искусства, недавно собранные в Индии» имела ошеломляющий успех. Задолго до того, как путешествия на Восток стали модными среди элиты, мсье Картье пересек моря и привез сокровища, достойные королей и принцев. Резные изумруды, крупный жемчуг и нефрит Великих Моголов восхищали людей, которые слышали о богатстве этой страны и мечтали его увидеть. Но не только драгоценные камни были экзотическими; дизайн, включавший цветы лотоса, мифических монстров и слонов, очень отличался от западных мотивов. Лишь через десять лет индийское влияние зримо отразится на Cartier – Первая мировая война обозначит длительный перерыв между поездками. Но выставка Жака стала значительным шагом, связавшим имя фирмы со сказочным таинственным Востоком.

Свадьба

Ожидание закончилось. Воодушевленный успехом индийской выставки, Жак вернулся в Париж к своей будущей жене. Сначала он должен был встретиться с отцом Нелли. По дороге к дому Харджесов нервничал. Безусловно, г-н Харджес был человеком слова, но ему хотелось, чтобы семья Нелли искренне приняла его.

Джон Харджес внимательно выслушал просьбу ювелира. Жак дал ему слово, что всегда будет обеспечивать и защищать Нелли и ее маленькую дочь Дороти. И чтобы доказать, что им движет только любовь, поклялся никогда не трогать ни цента из денег Нелли. Признавая разницу в религии, обещал жениться на ней в протестантской церкви и воспитывать детей как протестантов, а не в своей католической вере. Жак чувствовал, что это была величайшая жертва, которую он когда-либо приносил, знак самоотверженной любви. Спустя годы, когда дети выросли, а он приближался к концу жизни, он спросил Нелли, согласится ли она на повторный брак в католической церкви. Нелли охотно согласилась, и с души свалился большой груз.

Итак, Джон Харджес принял предложение молодого человека. Его сын, Герман, снова был в ярости, все еще полагая, что Картье не были достойны присоединиться к семье Харджесов, но отец Нелли дал слово и не собирался нарушать его. Семья Жака была очень рада услышать о помолвке. Для Альфреда это было важно: еще один сын женился на представительнице американской элиты. Им нравилась Нелли, она была веселой, искрометной – и выявила лучшие качества в Жаке. Он был более амбициозен с тех пор, как встретил ее, полон решимости преуспеть. За неделю до свадьбы, 20 декабря 1912 года, Луи организовал домашний обед для новобрачных, чтобы семьи могли познакомиться. После недоброжелательности, которую ее родственники демонстрировали Жаку, Нелли была особенно благодарна за безоговорочный прием в семью Картье. С этого момента она всегда будет называть Луи и Пьера «братьями».

Свершилось! 26 декабря 1912 года, на следующий день после Рождества, Нелли и Жак произнесли свои обеты перед паствой. Они не хотели большой свадьбы. Для Нелли это был второй брак (в мире, где дамы из высшего общества обычно выходили из комнаты при одном упоминании о разводе), и молодожены хотели держать личные дела в секрете. Они выбрали американскую церковь в Париже на улице Берри, где службу вел священник из Огайо. Подружкой невесты была дочь Нелли, Дороти, которой в то время исполнилось девять лет.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Отец моей матери должен был вести ее к алтарю, но за пару дней до свадьбы он телеграфировал, что чувствует себя плохо и не сможет приехать. Она была ужасно расстроена, ибо подозревала, что на самом деле он не болен, но чванливый братец Герман убедил его держаться подальше. Но на помощь пришла ее сестра Луиза Мур, которая была замужем за главой парижского отделения Tiff any. Они устроили свадебный завтрак в своем большом доме на улице Помпе. Я не знаю, были ли какие-нибудь фотографии, сделанные в тот день, но моя мать хранила меню до конца жизни!

После свадебного завтрака, состоявшего из фуа-гра, форели, панированных бараньих котлет а-ля Маршаль и эльзасского мороженого, Жак и Нелли попрощались с гостями и отправились в короткий медовый месяц. Они провели несколько блаженных дней в Шайи-Ан-Бьер, маленькой деревушке на окраине Фонтенбло с волшебным замком и внушительными лесами («наши леса», как позже называла их Нелли). И через несколько дней после возвращения на работу женатым человеком Жак обратился к отцу и братьям с просьбой официально принять его в основной парижский бизнес. Имея жену и падчерицу, думая о будущих детях, он чувствовал, что нуждается в безопасности. Альфред, Луи и Пьер, которые все больше и больше полагались на Жака, согласились. Они все еще смотрели на него как на младшего и наименее опытного в семье, но за последний год Жак блестяще показал себя и на Востоке, и на выставке в Лондоне. И вот теперь удачно женился. В январе 1913 года Луи подписал бумаги, окончательно признав младшего брата членом сообщества Cartier Freres.

Нью-Йорк

Нелли и Эльма сразу поладили. Обе – откровенные американки, с пылким темпераментом, они обожали сплетничать об общих друзьях за Атлантикой, ностальгически вспоминать обеды в Colony Club и представления в Метрополитен-опера. Это заронило в голову Пьера идею. Возможно, Жак мог бы помочь с отделением на Пятой авеню, а также в Лондоне. Нью-Йорк должен был сыграть решающую роль в будущем успехе Cartier, лондонский филиал не нуждался в нем постоянно: изделия все еще производили в Париже. И если бы мсье Жаку Картье удалось проводить хотя бы несколько месяцев в Нью-Йорке, это дало бы возможность мсье Пьеру Картье проводить это время в Париже. Хотя Пьер и Эльма были счастливы каждый год проводить сезон в Нью-Йорке, они все еще считали Париж своим домом.

Итак, через девять месяцев после свадьбы Жак и беременная Нелли прибыли в Америку с десятилетней Дороти. Шел сентябрь 1913 года; Жаку предстояло составить представление о нью-йоркском бизнесе, прежде чем весной они все вернутся в Европу. После недолгого пребывания в Plaza семья переехала в арендованный дом номер 131 по Восточной семьдесят первой улице. Нелли ценила близость со своими старыми друзьями, а для Жака была приятной двадцатиминутная прогулка по восточной стороне Центрального парка до магазина на Пятой авеню. Он начал с того, что в ноябре организовал еще одну выставку на индийскую тематику.

Это был счастливый период. Первая дочь Жака и Нелли, Жаклин, родилась всего через несколько недель после их приезда – в начале октября. Альфред не мог скрыть своего разочарования в еще одной девочке; прошло уже тринадцать лет с тех пор, как у него родилась первая внучка, и до сих пор нет внуков, продолжащих имя Картье. Но Жаку было все равно. С момента рождения он обожал свою маленькую дочку – тезку. По мере взросления Жаклин становилась трудноуправляемой и упрямой, часто доводя мать до отчаяния. Жак проявлял чудеса терпения. Когда жена приходила в ярость, он спокойно выслушивал ее точку зрения, затем обсуждал проблему. Он был единственным, кто действительно понимал ее, и дочь обожала его.

К марту семья настолько привыкла к жизни в Америке, что собиралась принять предложение Пьера остаться там подольше. Сначала Нелли хотела вернуться во Францию, чтобы быть ближе к больному отцу, но после того, как в феврале он скончался, она больше не чувствовала тяги к дому. Нелли нашла неподалеку дом, выставленный на продажу, – на северной стороне шестьдесят девятой улицы, к западу от Мэдисон-авеню. Жак уже собирался подписать бумаги, но его остановило письмо из Франции. Война выглядела все более вероятной. Братья советовали им как можно быстрее вернуться во Францию.

От тиар до траншей

Из трех братьев Картье Жак был единственным, кто сражался на фронте. Пока Пьер разъезжал со своим командиром по Шербуру, а Луи водил дружбу с правительством в Бордо, Жак был офицером кавалерии. Братья были в ярости из-за того, что он рисковал жизнью: «Иди и подай заявление в Лозанну на работу, не связанную непосредственно с войной!» – приказал Луи, но Жак отказался, считая своим долгом быть плечом к плечу с соотечественниками. Это был один из немногих случаев, когда он не ставил желания братьев выше собственных. Даже когда его давний клиент и друг, премьер-министр Асквит, написал ему с Даунинг-стрит, предлагая место в Англии, он отказался из соображений патриотизма. На Пьера это не произвело впечатления: «Луи рассказал мне о предложении, которое ты получил от мистера Асквита занять любое место в английской военной кампании. Ты, кажется, отверг его, не приняв во внимание множество преимуществ, главное – твое здоровье. Я понимаю и восхищаюсь твоим патриотизмом – однако, учитывая твое здоровье и обязанности в отношении семьи, думаю, тебе следует пересмотреть свое решение».

Пьер был не единственным, кто беспокоился о здоровье Жака. За несколько недель, предшествовавших войне, Нелли заметила, что муж худеет, сильно кашляет и выглядит измученным. Жак все скрывал. Он не хотел, чтобы жена волновалась, особенно в таком состоянии. В августе 1914 года, за несколько дней до того, как он присоединился к своему полку в Люсоне, Нелли поделилась с ним подозрениями, что, возможно, снова беременна. Это было горько-сладкое известие: радость ожидания еще одного ребенка смешивалась со страхом за будущее. Поэтому Жак продемонстрировал храбрость, несмотря на боль в груди, достал армейскую форму и поцеловал Нелли, Дороти и маленькую Жаклин на прощанье – с обещаниями писать и заверениями, что скоро они увидятся.

Но он так и не добрался до фронта. Как только прибыл в западный город Люсон, начал кашлять кровью. Врач импровизированного армейского госпиталя заподозрил туберкулез. Болезнь была заразной и зачастую смертельной; Жака, возможно, придется поместить в карантин. Вероятно, он уже некоторое время был носителем болезни – возможно, после поездки в Индию. Он никогда не смог бы получить справку о непригодности для участия в боевых действиях, поскольку проверка солдат на туберкулез в Первую мировую войну опиралась на осмотр грудной клетки, а не на рентген, который стали использовать позже. Болезнь оставалась незамеченной в тысячах людей, которые, сами того не ведая, ее распространяли.

Жак был готов отдать свою жизнь в бою, но никак не собирался умирать в карантинном отделении армейского госпиталя. Он написал частному врачу в Женеву, доктору Андре, описывая свои симптомы и прося совета, как выздороветь как можно быстрее. Врач ответил, что Жак должен немедленно отправиться в горы Швейцарии, где персонал больницы обучен диагностике и лечению легочных заболеваний, а высота над уровнем моря помогает дышать.

Так через месяц после отъезда из Парижа по призыву в армию Жак оказался в госпитале в Арозе, Швейцария. И только в этот момент он написал жене, чтобы сообщить эту новость. Из ее ежедневных писем он знал, что она борется: «Я должна попытаться избавиться от черной полосы. О Жак, дорогой мой, как я считаю дни!.. Не прошло и месяца, как ты все еще был со мной… Ты не думаешь о том, что могло бы быть?»

Не желая усугублять ее бремя, он старался сохранять бодрость в письмах, признавая, что находится в Арозе из-за заболевания легких, но преуменьшая серьезность положения. С братьями Жак был более откровенен, признав, что ему «грустно». «Бедный старина Жак! – ответил Луи. – Муки, которые ты претерпел из-за своего патриотизма!» Но Жак не нуждался в сочувствии. Он хотел вылечиться и вернуться на фронт. Пьер писал ему со смесью нежности и раздражения. Он не мог понять, как младший брат рисковал жизнью, когда его ждало семейное дело: «Ты ошибаешься, когда говоришь, что не являешься незаменимым в Доме. Ты самый молодой и не имеешь права отказываться от работы, для которой предназначен. Теперь ты должен сосредоточиться на восстановлении. У нас впереди много прекрасных дней, чтобы жить вместе. Даже после того, как рабочая жизнь закончится, останутся дни для того, чтобы наслаждаться Средиземным морем и игрой в гольф! Жак, я рассчитываю на тебя и нуждаюсь в тебе – со всей моей братской любовью».

В начале 1915 года Жак начал пятый месяц лечения в Швейцарии. Никто, кроме близких родственников, не знал, что он там. Туберкулез был своего рода клеймом, и братья не хотели слухов о том, что молодой мсье Картье борется за жизнь. Тем временем Нелли, находившаяся более чем в тысяче километров оттуда, в относительной безопасности загородного дома, построенного ее отцом в приморском городке Ульгейт, вступила в последнюю стадию беременности. Врачи советовали отдохнуть, и Нелли не понимала, почему бы им не сделать это вместе. Она предложила присоединиться к Жаку в Арозе и родить ребенка там. Здесь безопаснее, чем во Франции, рассуждала она, а ей невыносимо находиться в разлуке со своим «Мсье дорогушей». Жак согласился. Братья, опасавшиеся, что визит Нелли помешает его выздоровлению, были против.

Луи, в свойственной ему сдержанной и интеллигентной манере, писал Нелли и Жаку, используя разные тактики, чтобы попытаться отговорить каждого из них от выполнения «плана Арозы». «Я рад, что ты поправляешься, – писал он из Бордо, – но не проси Нелли приехать в Швейцарию… Для нее было бы гораздо лучше остаться в Ульгейте, откуда она могла бы сбежать, если понадобится… Я знаю, как тяжело быть разлученным с семьей, но не искушай судьбу: Нелли в безопасности лишь там, где она сейчас».

Луи взывал к здравому смыслу Нелли, говоря, что если бы она действительно любила мужа, то дала бы ему спокойно выздороветь: «Я постоянно общаюсь с Жаком… ему лучше, но он еще далек от исцеления. Не забывайте, что хотя он и благороден, его положение необычно, поэтому мы просим его не играть с Богом. Я знаю тебя, Нелли, ты умна и уравновешенна; ты поймешь, как серьезно нужно относиться к здоровью Жака и к вашей безопасности».

В конце концов Нелли вызвали на семейный совет с Альфредом и Луи в Париже, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Она стояла на своем и в конце концов получила их благословение на поездку к Жаку, при одном условии. Семья боялась, что сплетники, услышав о том, что Жак проводит время в Швейцарии с женой, могут подумать, что он уклоняется от участия в военных действиях. Поэтому он должен получить официальное письменное подтверждение очевидного: «что ты не в состоянии вернуться в армию и не был в состоянии путешествовать во время мобилизации». Выполнив это условие, Луи помог Нелли организовать поездку через охваченную войной Францию в Швейцарию. Жак забронировал ей номер в отеле «Александра» в Арозе; именно здесь, в начале марта 1915 года, всего через несколько недель после приезда, она родила их второго ребенка, Алису. «Все еще жду внука, уже 15 лет!» – разочарованно телеграфировал Альфред.

В бой

Жак недолго наслаждался новорожденной дочерью и близостью семьи. Достаточно окрепший, чтобы выписаться из клиники, он телеграфировал командиру, что скоро сможет присоединиться к полку в Эльзасе.

Было решено, что Нелли и дети отправятся в прибрежную деревушку Сен-Жан-де-Люз на юго-западе Франции, где, надеялся Жак, качество жизни во время войны будет лучше, чем в больших городах. Когда супруги снова расстались, Эльма сочувственно написала Нелли: «За это [чувство долга] я люблю его еще больше, но сочувствую тебе, Нелли, из-за твоего одиночества; жаль, что не могу быть рядом, чтобы обнять тебя и выразить сочувствие».

Как оказалось, время Жака на фронте было недолгим. Всего через несколько дней после того, как он занял место в окопах под Верденом в марте 1915 года, его полк подвергся ужасной атаке: горчичный газ сопровождался разрывом вражеских снарядов. Жак был одним из выживших, но его и без того слабые легкие с трудом справлялись, и он не мог продолжать сражаться. Его отправили в армейский госпиталь в Люсоне, где врач опасался возобновления туберкулеза и приказал ему отдыхать. Пройдет целых три месяца, прежде чем он будет признан достаточно здоровым, чтобы вернуться в полк.

Прикованный к больничной койке во второй раз за время войны, Жак вкладывал в работу те немногие силы, что оставались. Он писал тем, кто отвечал за филиалы на Нью-Бонд-стрит и Пятой авеню, спрашивая о новостях. «Дела идут очень плохо, – последовал ответ от продавца из-за Атлантики. – В Нью-Йорке все жалуются. Люди приходят только ради ремонта украшений». Многие письма, которые он получал, были от Пьера, который неоднократно подчеркивал, как сильно он нуждался в помощи младшего брата после войны: «У меня нет никаких секретов от тебя – ты знаешь, как работает парижский дом, американский должен быть продолжением. Развитие Cartier в Америке будет твоей работой, ты понимаешь огромную важность завоевания этой страны. Это вопрос жизни и смерти для нас».

Из Лондона Артур Фрейзер сообщил ему о делах в Мейфэре: «После объявления войны все пошло наперекосяк, но теперь – гладко». В результате мобилизации Cartier на Нью-Бонд-стрит потерял много людей, оказавшихся как во французской, так и в английской армиях, и продажи ювелирных изделий были бы в полном застое, «если бы не американцы, застрявшие в Лондоне в ожидании отправки домой». С тех пор многие уехали, и дела шли неважно. Клиенты почти ничего не покупали, те, кто покупал до войны в рассрочку, еще не расплатились. Нэнси Астор, известная своими «сокровищами Али-Бабы», попросила Cartier вставить исторический 55,23-каратный бриллиант «Санси» в тиару всего за год до начала войны. Это был крупный и престижный заказ (шестьдесят пять лет спустя бриллиант «Санси» был продан Лувру за миллион долларов), но далеко не единственный. «Когда она была разодета в пух и прах для какого-нибудь торжества, – вспоминала горничная, – то поворачивалась ко мне и спрашивала: «Как я выгляжу, Роза?» – Быстрый, как вспышка, ответ пришел ко мне: «Cartier, миледи!» И все же, к сожалению, как объяснил Фрейзер Жаку, банк не пожелал обналичить последний крупный чек миссис Астор в условиях экономической неопределенности. Жак предложил отправить чек в Америку в надежде, что там он будет оплачен.

Иногда Жак писал клиентам напрямую. Марго Асквит, жена премьер-министра, была одной из немногих, кто ответил: «Спасибо за вашу любезную телеграмму. К сожалению, один из моих сыновей нездоров, и я живу в постоянном страхе, что другого убьют во Фландрии. Вы должны подумать о каком-нибудь красивом простом ордене или медали в память об этой ужасной войне, которые мужчины и женщины могли бы носить на цепочках для часов». Она закончила это письмо постскриптумом: «Я благодарна Вам за корректировку моего счета. Мне очень тяжело, и это помогло».

До того, как в 1908 году премьер-министром стал Г. Х. Асквит, его семья жила в огромном доме на Кавендиш-сквер, где было четырнадцать слуг. В течение следующих двух десятилетий, вовсе не из-за Марго и ее трат, их финансовое положение ухудшилось настолько, что она была вынуждена заложить свой жемчуг. Позже все наладится, но она никогда не забудет доброту, которую Жак проявил к ней в трудные времена; с годами они станут близкими друзьями.

К июню 1915 года Жак достаточно оправился, чтобы выйти из больничной палаты и осмотреть город: «Ты взволновал Эльму длинным письмом о вашей жизни в Люсоне, мы любим слушать об этом», – писал Пьер. В следующем месяце он получил «чистую» справку о состоянии здоровья, которую так долго ждал, и вернулся в полк. Драгуны, все еще находившиеся в Эльзасе на Западном фронте, были ответственны за опасную работу по захвату траншей Бернхаупта и сопротивлению атакам противника на близлежащий город Бельфор.

Жарким летом Жак занял свое место на передовой, а к осени полк переместился в Шампань, чтобы сыграть свою роль в лесной битве при Тру Брико. Хотя они проявили похвальное мужество, и Жак получил Военный крест за храбрость в бою, прорвать оборону врага так и не удалось.

В течение следующего года Жак прошел подготовку на атлантическом побережье и сражался в Люсоне, Лотарингии и Вердене. Но его мысли были заняты и бизнесом. Проезжая через Реймс и осматривая большой собор, который теперь лежал в руинах после того, как взрывы и пожар уничтожили его в 1914 году, он писал старшему брату: «Дорогой Луи, я думаю, тебе следует послать кого-нибудь в Реймс, чтобы купить все витражи собора. Кроме маленьких осколков, которые могли бы содержать узнаваемый сюжет: голова ангела или святого – эти кусочки имеют прекрасные цвета и могли бы стать привлекательными украшениями, которые американцы хватали бы после войны. Архиепископ или священник могут продать их напрямую. Кусочки стекла можно было бы вставить в украшения – поскольку это особый случай, не думаю, что нам придется беспокоиться о том, что они слишком просты. А ты как думаешь?» Эта идея повторного использования красивых символических предметов (иногда совершенно не связанных с драгоценностями) останется особенностью творческого почерка Cartier. Осколки витражного стекла попадут в ювелирные изделия, сделанные в 1920-х годах.

Летом 1916 года Жак был произведен в лейтенанты и командовал отрядом из двадцати всадников и нескольких автомобилей. После четырехмесячного отпуска в 1917-м, во время которого было отпраздновано его тридцатидвухлетие с семьей в Сен-Жан-де-Люз, он вернулся на Западный фронт еще на год. А затем, в мае 1918 года, к большому облегчению семьи, Жак оставил фронт, получив престижную должность военного преподавателя в Сомюре. Знаменитая городская школа верховой езды была преобразована американцами в Сомюрскую полевую артиллерийскую школу. Жак, свободно владевший английским, опытный в бою и искусный в верховой езде, был назначен армейским инструктором по верховой езде для американских солдат. Это было относительно безопасное и удобное место для жизни, и Нелли с детьми присоединились к нему.

Жак с дочерьми в Сомюре, 1918 год. Нелли – на заднем плане

Воссоединившись в доме, который Нелли снимала на Лиможской набережной в Сомюре, семья была снова счастлива. А для Жака обучение американской армии оказалось неожиданно полезным. «Мы говорили, – писали ему Пьер и Эльма, – что даже если бы ты последовал своему первому призванию – церкви, оно не принесло бы тебе столько пользы и интереса, сколько ты нашел в «гражданской» жизни». В свободное время Жак без устали играл со своими девочками, которые представляли себе, что они его капитаны в армии. Палки, собранные в саду, стали воображаемым оружием. Иногда он просто сидел с Нелли в тени маленькой армейской палатки в тишине. Она вязала, он изучал армейские бумаги или читал. Война еще не закончилась, но худшее было позади. После травм последних нескольких лет пребывание в Сомюре было периодом спокойного отдыха.

Новая глава

Жарким июльским днем 1919 года недавно демобилизованный Жак с тревогой ждал в саду семейного дома Сен-Жан-де-Люз. Наверху рожала его жена. Очень скоро он узнает, родили ли они единственного наследника Картье по мужской линии или еще одну дочь. В любом случае, он счастлив. Месяцем ранее был подписан Версальский мирный договор, ознаменовавший формальное окончание войны. Выйти из нее живым было благословением, и он считал, что обязан этим своим соотечественникам.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Мой отец рисовал картину в саду Кампосены, когда я родился. Медсестра выбежала из комнаты матери, чтобы сказать ему, что я появился на свет, но он попросил разрешения еще несколько минут посидеть у мольберта, прежде чем подняться наверх. Свет, видите ли, вот-вот должен был измениться, и он хотел поймать его. В конце концов, я был третьим ребенком, и он уже знал, чего ожидать… Я даже не представляю, какое впечатление это произвело на мою мать! Но понимаю, что нужно было поймать свет. Я думаю, что поступил бы точно так же.

Жак и Нелли назвали сына Жан-Жаком. Посыпались телеграммы. Луи был в восторге: «Наконец-то мальчик! – писал Пьер из Парижа. – Эльма, отец и я в восторге от ваших новостей – передай Нелли мою любовь, надо бы написать новости в светской колонке». Даже конкурирующие фирмы вроде Van Cleef & Arpels прислали письменные поздравления Жаку и Нелли с новым наследником, продолжающим династию Cartier.

Двумя неделями ранее Жак с одобрения братьев поручил мистеру Фрейзеру, ныне управляющему лондонским отделением, подать заявку на создание отдельной британской компании Cartier. До тех пор салон Cartier в Мэйфэре был частью более крупной парижской фирмы, но летом 1919 года Cartier Ltd. был создан «для того, чтобы взять на себя работу ювелиров, золотых и серебряных дел мастеров, а также часовщиков, которую теперь ведут Луи Жозеф Картье и Пьер-Камиль Картье на 175/6 Нью-Бонд-стрит».

Опыт Жака за последние несколько лет изменил его – как лично, так и в глазах семьи. Через Индию, Персидский залив, Париж, Лондон и Нью-Йорк он доказал, что может крепко стоять на ногах: собирая выгодных клиентов, поставляя высококачественные драгоценные камни и управляя эффективной командой. Его поездки за границу дали ему уверенность в собственном творческом потенциале. Даже Луи, известный своей требовательностью, вынужден был признать, что великолепные идеи младшего брата, вдохновленные Индией, были продуктивными. А потом началась война. Хотя Луи и Пьер агитировали Жака избегать фронта, они были счастливы сообщить клиентам, что их младший брат награжден престижным Военным крестом за храбрость. Репутация была важна; репутация Жака была безупречна.

И все же, несмотря на его успехи, и после лоббирования создания Cartier Ltd. должно было пройти некоторое время, прежде чем Жак получит такую же долю в семейной фирме, как братья. В 1919 году лондонский бизнес, хотя и был официально отделен от парижского, по-прежнему контролировался и принадлежал Луи и Пьеру; Жак был лишь одним из пяти директоров. Эта ситуация в конечном счете окажется несостоятельной на фоне растущих способностей Жака и чувства несправедливости, которое испытывала его жена по поводу того, что муж недостаточно оценен; пока же он был доволен. И рад оказаться дома – в безопасности, воссоединившись с любовью своей жизни и детьми. Но мысли были заняты другим: Пьер хотел, чтобы брат вернулся в Америку. Пришло время следующего этапа.

Часть III

Никогда не копировать, только создавать

(1920–1939)

Если бы наша эпоха не стала свидетелем беспрецедентной череды потрясающих событий, такие драгоценные камни нельзя было бы купить ни за какие деньги.

– Жак Картье – о бриллиантовом колье 1931 года, заказанном махараджей Наванагара

5

Камни – Париж: начало 1920-х

Воссоединение семьи

Летом 1922 года семья Картье собралась для воссоединения в маленькой французской рыбацкой деревушке Сен-Жан-де-Люз. Три поколения, приехавшие издалека, разместились в доме для отдыха Жака и Нелли в Кампосене. Расположенный в верхней части деревни, он предлагал захватывающий вид на море и столь необходимый бриз в жаркие месяцы. Кроме того, это было удобно для маленьких детей, дом был всего в пятнадцати минутах ходьбы от пляжа. Мимо булочной, где пахнет свежим багетом, мимо местных жителей, которые завтракают в кафе и едят круассаны на маленьких столиках в тени деревенской площади, мимо площадок для баскской игры в пелоту с непрерывным ударом мяча, рикошетом отскакивающего от оранжевой стены. Обратный путь по крутому склону холма, песчаному и соленому под палящим полуденным солнцем, был более трудным, но он того стоил ради вкусных обедов, ожидавших на большой террасе. Белые скатерти, свежевыловленная рыба, домашние бобы, большие красные помидоры и миски сладкой клубники на десерт. А у дедушки Альфреда всегда был в кармане засахаренный миндаль, если ты хорошо себя вел.

Для взрослых отдых на юго-западе был таким же райским. В течение жизни три из четырех отпрысков Картье, Луи, Жак и Сюзанн, будут иметь дома в баскском регионе. Но эта поездка была не просто отдыхом. В дни, предшествовавшие воздушным путешествиям, проблема ведения международного бизнеса заключалась в том, что Луи, Пьеру, Жаку и Альфреду было совершенно невозможно находиться в одном месте в одно время. Им нужно было обсудить стратегию своего бизнеса и наметить планы на будущее.

После сиесты, пока дамы пили чай под зонтиками в саду, мужчины позировали для общего фото. Они были счастливы быть вместе, им было легко в обществе друг друга, и они были благодарны за то, что темные годы остались позади. С тех пор как братья присоединились к отцу в семейной фирме, они стали свидетелями огромных перемен в мире. Четыре года войны нарушили баланс общества, а вместе с ним и ключевых клиентов Cartier. Франция, еще недавно считавшаяся чуть ли не центром мира, хотя и одержала победу над Германией, теперь была отягощена государственным долгом, инфляцией и высоким уровнем безработицы. Россия, где раньше жили лучшие клиенты Cartier, теперь стала коммунистической. Другие царствующие семьи, наряду с Романовыми, лишились своих тронов, включая Габсбургов в Австро-Венгрии и Гогенцоллернов в Германии. Османская империя была разрушена, что привело к концу исторической власти султанов. А европейские короли и королевы, которые все еще оставались, оказались, как метко выразился король Испании Альфонсо XIII, «новыми бедными». Вместо них американские нувориши по ту сторону Атлантики с каждым днем становились все более влиятельными.

Альфред и его сыновья давно знали, как важно для Cartier расширяться географически, и их решение открыть американское отделение задолго до парижских конкурентов было прозорливым. После войны, когда стало очевидно, что европейская фирма роскоши должна следовать за деньгами через Атлантику, были и другие, кто пытался открыть магазин в Нью-Йорке, но к тому времени Cartier уже имел впечатляющую фору. И, конечно же, связи Cartier с Америкой и американской элитой к этому времени еще более укрепились благодаря двум очень выгодным и счастливым бракам.

Нелли и Эльма болтали за чаем и наблюдали за своими мужчинами, которые находились в свете прожекторов. Фотография Луи, Пьера, Жака и Альфреда, сделанная в тот день, вошла в бесчисленное число книг о Cartier на десятилетия вперед. И все же женщины, которые годами тихо поддерживали мужчин Картье, оставались в тени. Алиса, покойная жена Альфреда, предоставила средства для расширения фирмы в девятнадцатом веке. Андре-Каролина позволила Луи присоседиться к гигантскому успеху Ворта, чтобы примкнуть к высшей лиге в Париже и Лондоне. А теперь Нелли и Эльма спокойно играли свою роль. Если они действительно хотят преуспеть, в чем всегда был уверен Альфред, Картье должны быть прагматичными. Удачный брак был почти частью бизнес-плана.

Когда фотосессия закончилась, Альфред попросил фотографа сделать снимок с его единственным внуком. Служанку послали в огород, чтобы оторвать трехлетнего Жан-Жака от игры в прятки с сестрами. Его привели к деду, который улыбнулся юному кудрявому светловолосому наследнику. Жак вошел в кадр и осторожно повернул сына в сторону камеры. Но вокруг было слишком много всего, и Жан-Жак отвлекся на мать и тетю. Альфред указал на камеру, показывая, куда должен смотреть его внук. Под большим черным куском ткани разгоряченный фотограф запечатлел этот момент. Три поколения семьи были увековечены.

В тот жаркий день 1922 года возникло ощущение, что вся семья собралась вместе, чтобы заглянуть вперед. Ощущение, что пришло время старшему поколению освободить место для младших на фотографии. Мужчины недавно обновили структуру компании, чтобы она могла выжить после них. Первоначально лондонский и нью-йоркский филиалы были задуманы как небольшие аванпосты, и поэтому подчинялись головному бизнесу Cartier Frères, базирующемуся во Франции. С тех пор они были официально зарегистрированы как отдельные компании: Cartier Ltd. и Cartier Inc.; а Cartier Frères в 1921 году заменена на Cartier S.A. (фактически Cartier Paris).

Тот факт, что каждый брат имел финансовую долю в других филиалах, был мощным стимулом. Каждый из них помогал другим продать важный драгоценный камень или часы, потому что все они выигрывали от комиссионных. Братья также делили имя и репутацию поровну, так что блестящий репортаж в прессе, скажем, о выставке Cartier в Нью-Йорке или благотворительном мероприятии Cartier в Лондоне тоже положительно отразился бы на парижской фирме. Как говорил Альфред, их сила – в их связи. Чтобы осуществить свою мечту и стать ведущей ювелирной фирмой в мире, они должны были работать вместе.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Соглашение, которое семья заключила после Первой мировой войны, чтобы официально разделить филиалы на отдельные компании, но сохранить для каждого брата финансовую долю в других филиалах, было исключительно важным для их успеха. Это означало, что каждый брат мог быть королем в своем собственном королевстве, но они также были объединены. И не только потому, что они любили друг друга, но и потому, что в случае успеха компаний других братьев им полагалось материальное вознаграждение.

Когда братья разъезжались, как это часто бывало, они поддерживали связь письмами и телеграммами. Телеграммы были испещрены шифрами, начиная с имен братьев: Луи – Лутье, Пьер – Капикар, Жак – Жактье, заканчивая названиями филиалов: Париж – Камни, Нью-Йорк – Мой Картье, Лондон – Драгоценный. В 20-е – 30-е годы телеграммы были намного дешевле, чем междугородние телефонные звонки, и намного быстрее, чем почтовая служба, но им не хватало секретности. Братья должны были делиться информацией о клиентах, драгоценностях и ценах между собой и несколькими старшими сотрудниками, не допуская утечки информации. К примеру, если конкуренты поймут, что Cartier планирует новый сезон украшений с сапфирами, тут же начнут скупать сапфиры, завышая цену и не давая Дому собрать коллекцию. Коды также были способом защиты частной жизни клиентов. Компания вполне могла быть посвящена в очень личную информацию, например когда важный джентльмен собирался сделать предложение руки и сердца, или завел новую любовницу, или был вынужден продать фамильные ценности из-за финансовых трудностей. Для бизнеса, который гордился своей осмотрительностью и тактичностью, было крайне важно, чтобы это было абсолютно скрыто от внешнего мира.

Фирма Cartier росла быстрее, чем Альфред мог себе представить, но он продолжал настаивать на том, что не должно быть никаких дополнительных филиалов, если ими не управляет член семьи. Они просто не могут доверять чужакам настолько. Хотя он и его сыновья пересмотрели юридическую структуру, чтобы фирма могла жить и после третьего поколения, ни у кого из них не было сомнений, что она должна остаться в семье после их смерти. До сих пор только Жак подарил Альфреду внука, но были и другие способы сохранить фамильный бизнес. Анна-Мария недавно вышла замуж, и Луи возлагал большие надежды на своего нового зятя.

Рене Ревийон

Анна-Мария впервые встретилась с Рене Ревийоном на обеде, устроенном ее дядей Пьером и тетей Эльмой в их доме в Нейи-сюр-Сен на окраине Парижа. Это было летом 1920 года, ей было девятнадцать лет, и она была взволнована открывающимися перспективами. Сидя рядом с красивым и уверенным в себе Рене, она оживленно болтала, излучая почти детский энтузиазм к жизни. Рене, который был старше ее на двенадцать лет, был сражен наповал. «Ее необыкновенная живость духа, ее простота и тонкость чувств таковы, как вы мне описали», – писал он с восторгом Пьеру после обеда.

На самом деле званый обед был подстроен. В течение нескольких лет Рене работал в Нью-Йорке в американском филиале семейной фирмы Revillon Frères. Точно так же, как Ворт был известен во всем мире своими платьями, так и Revillon почитался за свои меха – в то время торговля мехами означала большой, глобальный бизнес. Основанная в 1723 году, она была одной из немногих семейных фирм, которыми Картье искренне восхищались. Молодой Рене, вице-президент Revillon Frères, был тем, на кого, по мнению Пьера, определенно стоило потратить время. Приглашая его в гости на обед, Картье приняли Рене в свою семью, и вскоре Пьер стал чем-то вроде наставника для молодого человека. Как в бизнесе роскоши, так и по части общих клиентов они будут информировать друг друга о соответствующих событиях в своем секторе. Тем временем Эльма взяла на себя роль радушной тетушки, а Марион – младшей сестренки, чья «милая натура и восхитительные прелестные манеры покорили меня навсегда». Нью-Йоркские Картье фактически заменяли ему опекунов вне дома. «Благодарю вас за то, что вы помогли мне, – писал он в одном из писем к Эльме в июле 1920 года, – вы были больше, чем доверенным лицом».

Картье и Ревийоны действовали в одних и тех же кругах, но не было сомнений, кто одержал верх: Ревийон намного опередил Картье. Фирма существовала дольше, была более известна и имела более широкий международный охват. Отчасти это было результатом генетики. В то время как Картье пришлось ждать третьего поколения, чтобы появились три брата, у основателя Revillon, Луи Виктора Ревийона, были брат и четверо сыновей, которые смогли начать распространять свою фамилию по миру с середины XIX века.

К 1871 году Revillon расширился за пределы Парижа, открыв бутик на Риджент-стрит в Лондоне, а к 1880 году и в Нью-Йорке. В 1889 году, когда Луи-Франсуа и Альфред сочли Cartier слишком маленькой фирмой, чтобы выставляться на Всемирной выставке в Париже, Revillon был удостоен ее знаменитого главного приза выставки. К 1900 году Revillon Frères была крупнейшей меховой торговой компанией в мире с капиталом в 30 миллионов франков (около $150 миллионов сегодня), офисами в Монреале и Москве и тремя тысячами сотрудников на своих парижских фабриках.

Но это было еще не все. Ревийоны также обладали аристократическим происхождением, вызывающим зависть: Рене Ревийон происходил от графа Ревийона д’Апреваля, который был министром при Людовике XV. Неудивительно, что Картье смотрели на Ревийонов так же, как и на Вортов, видя в них многообещающий материал для брака. А поскольку его собственная дочь была еще слишком молода для замужества, Пьер решил выдать замуж племянницу Анну-Марию, что было вполне уместно. Они с Жаком были очень близки с девочкой с самого ее детства, так как Луи не всегда относился к своей роли отца настолько серьезно, как мог бы. Во время войны, например, именно Эльма предложила присмотреть за Анной-Марией и увезти ее в безопасное место в Овернь, когда Луи был слишком занят «жизнью с другой женщиной» в Бордо. Точно так же Жак и Нелли, видя, как Анне-Марии нравится быть частью большой семьи, и беспокоясь, что ей может быть одиноко, регулярно приглашали ее погостить.

Анна-Мария Картье и Рене Ревийон в начале медового месяца в апреле 1921 года

Ужин Пьера со сватовством удался, и Анна-Мария влюбилась в Рене не меньше, чем он в нее. В конце лета молодой человек отправился на работу в Нью-Йорк, но в начале 1921 года вернулся в Париж, чтобы просить у Луи руки дочери. Луи с радостью согласился. Его дочь казалась влюбленной, а его внутренний прагматик радовался тому, что у него вдруг появился зять, обладающий самыми лучшими познаниями в международной роскоши. Дата свадьбы была назначена, приглашения с гордостью разосланы. В полдень тринадцатого апреля Анна-Мария Картье и Рене Ревийон произнесли свои обеты в Римско-католической церкви Сен-Пьер-де-Шайо в 16 округе. Газеты объявили, что это было главное событие парижского светского сезона. В обществе, куда входили ключевые фигуры из мира роскоши, это было похоже на свадьбу Луи с матерью Анны-Марии двадцать три года назад. Но это был куда более счастливый случай. Этот союз мог быть организован каким-нибудь закулисным дядюшкой, но пара, которая на этот раз шла по проходу церкви, любила друг друга.

После свадьбы Луи предложил своему новому зятю присоединиться к нему в семейном бизнесе Cartier. Рене поддался искушению. Несмотря на лояльность к своей семейной фирме, он опасался, что его карьерный рост там ограничен: Рене был старшим по возрасту, но его двоюродные братья, будучи более близкими родственниками основателя фирмы, скорее всего займут первые места в будущем. Существовал также вопрос о снижении маржи, вредящей зарплатам; Revillon вложил значительные средства в Россию до войны и теперь ощущал последствия. Отправляясь в апреле 1921 года в свадебное путешествие в Америку на пароходе «Франция», Рене пообещал Луи, что подумает над его предложением.

То, что Париж забрать не может

Для творческого духа Луи Париж 1920-х годов был наиболее подходящей средой. В отличие от довоенных времен, когда французская столица привлекала великих княгинь, наследниц состояний и европейских королевских особ, теперь она стала еще более сильным магнитом для ищущих развлечений экспатов и художников. Американские солдаты задержались в Париже и писали своим друзьям, что этот город – самое подходящее место, тем более что низкая стоимость франка по отношению к доллару делает жилье и еду доступными для иностранцев. Художники и интеллектуалы мигрировали в Город Света, обретая свободу существования и радость мысли, непохожие ни на что в мире. «Франция дает вам не так уж много, – сказала американская писательница Гертруда Стайн, жившая тогда на улице Флер. – Важно то, что она не забирает».

Район Монпарнас в Париже особенно привлекал писателей, художников и музыкантов les années folles (безумных лет). Коммуна Ла-Рюш компенсировала отсутствие водопровода, крысиные нашествия и сырые, холодные студии обещанием низкой арендной платы и возможностью общения с творческими личностями. В воздухе витала энергия, границы творчества раздвигались, люди чувствовали себя в нужном месте в нужное время. Хемингуэй встречался с Фицджеральдом поздно вечером в баре Le Dingo на улице Деламбр. За углом, в кафе Le Dôme, где за доллар можно было купить довольно хорошую тулузскую сардельку и картофельное пюре, завсегдатаями были У. Б. Йейтс и Эзра Паунд. Тот факт, что столь многие из самых свободомыслящих умов города не имели денег, был почти знаком чести; бедность была, как заметил Кокто, «роскошью на Монпарнасе». В кафе Rotonda, которое часто посещали Пикассо и Модильяни, владелец, Виктор Либион, отводил глаза, когда голодающие художники отламывали горбушки багета в хлебнице. Он также принимал картины в качестве залога за горячую еду (возвращая их, как только художник находил деньги), так что кафе становилось чем-то вроде постоянно меняющейся художественной галереи.

Для парижан, подобных Луи, присутствие всех этих великих умов на его родине служило доказательством того, что их городу суждено вернуться к мировому культурному лидерству, к цивилизационной миссии, которую Виктор Гюго провозгласил пятьдесят лет назад. Они делали это вместе, бунтуя против условностей и питаясь смелыми новыми идеями друг друга. По мере того как современные картины отклонялись от импрессионизма в сторону кубизма, творения Cartier мигрировали от романтического стиля «гирлянда» к более геометрическим формам ар-деко. Им помогли изменения в драгоценных камнях: новая прямоугольная «багетная» огранка бриллиантов, вошедшая в моду в 1920-х, открывала совершенно новые возможности, когда дело касалось дизайна более геометрических украшений. Мода менялась с феноменальной скоростью; ювелиры, «рабы портных», не должны были отставать. В конце концов, Луи задал сакраментальный вопрос: «Разве мы создаем дизайн для раздетой женщины?» До 1914 года многие клиенты Cartier жили, чтобы развлекать, развлекаться и выглядеть привлекательно. Во время войны, когда женщины ухаживали за ранеными солдатами в импровизированных госпиталях, были секретаршами генералов или работали на заводах, они находили себе цель вне своего маленького круга. Эльма и Нелли были всего лишь двумя из тысяч тех, кто сбросил свои дорогие платья и отказался от профессионально уложенных волос ради более простого внешнего вида и более практичной одежды. Для многих это было откровением, поскольку за пределами их прежнего существования открылся новый мир возможностей.

По мере того как менялись взгляды и ожидания, дизайнеры – от Коко Шанель до Жанны Ланвен – создавали новые модели одежды, которые лучше отражали современную женщину. Платья стали короче, талия исчезла, а волосы коротко подстрижены. Черпая вдохновение из мужской одежды, такой как матросские костюмы, Шанель создала мальчишескую одежду для женщин, и появилось платье с карманами. Исчезли многие эдвардианские ограничения двора, и, соответственно, ювелиры могли быть более смелыми в своих творениях. На смену тяжелым высоким диадемам, которые сидели поверх зачесанных волос (добавляя владелице роста и важности), пришли более сдержанные бандо, которые носили на лбу, – они хорошо смотрелись с более короткими волосами. Корсажные броши, которые крепились к плотным корсетам, уже не подходили к новым платьям из более легкой ткани, в то время как большие ожерелья и чокеры, которые украшали шею и декольте, уступили место сотуарам (длинным ожерельям), подчеркивавшим более вытянутый силуэт.

Наряду с Луи, Шарль Жако принял вызов нового времени в Cartier, выпуская потрясающие модели одну за другой. Луи набрасывал идеи драгоценностей в маленьких блокнотах, которые носил с собой. Он мог придумать несколько заколок для волос, портсигаров или ожерелий, в основу которых положены древняя китайская тарелка, резьба по камню или картина в Лувре. Он передавал свои незаконченные идеи Жако, который рисовал их в натуральную величину в красивых замысловатых деталях. Каждую среду, на совещании по дизайну в доме 13 на Рю де ла Пэ, Луи выбирал, какие проекты воплотить, а какие следует отложить в сторону. Те, что выходили за пределы комнаты дизайнеров, были помечены буквами «À Ex», т. е. «À Exécuter» – «К действию!» – и инициалами старшего дизайнера. Жако был любимцем Луи. И не без оснований.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Каждая вещь была уникальна. Так что дизайнер был страшно занят. Не то чтобы он нарисовал дизайн, а потом мы сделали тысячу предметов, основанных на этом рисунке. Нет, обычно по одному рисунку делалась одна вещь, будь то брошь, кольцо или портсигар.

Жако разделял эстетическое чувство своего босса. Его творения были произведениями искусства сами по себе, демонстрируя его внутреннее понимание симметрии, пропорций и цвета. Как и Луи, он не боялся нарушить условности и отойти от того, что было в моде в то время. Он знал, как сохранить ощущение вечности, и его творения – от изумрудного ожерелья до бриллиантовой заколки для волос – выдержат испытание проходящей модой. Они с Луи были мощной командой, обменивающейся искрометными идеями, и оба не желали идти на компромиссы – им нужно было только самое лучшее. Они понимали друг друга с полуслова, и, хотя их отношения были четко определены – это были отношения босса и служащего – уважение было взаимным. Луи мог быть деспотичным главой Дома, склонным к вспышкам гнева по пустякам, но между ним и Жако редко пролетало сердитое слово. Он просто слишком им восхищался.

Начало Возрождения

Луи организовал несколько выставок, чтобы представить авангардный взгляд Cartier на аксессуары. Для одной из них сразу после войны он консультировался с иллюстратором Жоржем Барбье по поводу дизайна приглашения. Он хотел, чтобы оно отражало современную женщину, молодую, свежую и беззаботную, мир, отделенный от старомодных царственных фигур, утопающих в бриллиантах. Позже арт-дилер Рене Гимпель вспоминал, как был очарован, получив его: «Я, конечно, пойду к Cartier… Они поручили Барбье завлечь меня, прислав одну из его очаровательных репродукций – шикарную парижанку в короткой синей юбке, украшенной крупными розовыми цветами… Выйдя от Cartier, она скромно демонстрирует свои восхитительные изделия: на руки, поверх длинных замшевых перчаток, надела два красных и черных браслета… Длинное ожерелье из зеленых бусин, завершенное зеленой камеей из твердого прямоугольного камня, спускается с ее шеи. Длинные серьги, тоже зеленые, обрамляют ее лицо. Так что эта парижанка отвезет меня к Cartier… это начало ренессанса в ювелирном искусстве. Cartier назначил день».

Королевские посетители дома 13 по Рю де ла Пэ часто привлекали толпы. В 1922 году король Испании Альфонсо XIII был застигнут врасплох на пороге магазина, а визит принца Уэльского (будущего герцога Виндзорского), запечатленный художником из хроники, вызвал не меньший ажиотаж

Но Луи обновлял для послевоенного мира не только драгоценности. Под его руководством Жанна Туссен создавала маленькие сумочки для дня и вечера. Луи не потерял своих чувств к Жанне, но продолжал пытаться держать их отношения в тайне. Альфред все еще верил, что романтическая связь между его старшим сыном и женщиной, ранее известной как дама полусвета, может серьезно повредить доброму имени Картье. И Луи, зная, как много принес в жертву его отец и как много он трудился, чтобы создать себе такую репутацию, не хотел его расстраивать. Он смирился с мыслью, что отношения с Жанной никогда ни к чему не приведут. И что это надо держать в секрете.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Когда Туссен начинала работать в Cartier, Луи поместил ее в отдел сумок, потому что она хорошо разбиралась в тканях. На Рю де ла Пэ она была известна тем, что могла почти чудесным образом превратить один кусок старинной парчи или шелка в две сумки. Она могла разрезать его самым экономным способом, чтобы не потерять ни дюйма. Луи восхищался ею.

Жанна, как и Луи, вращалась в художественных кругах. Далеко не у всех были деньги, чтобы купить крупные украшения, но когда Жанна Ланвен приобрела ожерелье Cartier и несколько очков с мотивом лотоса, или Коко Шанель выбрала кольцо с сапфиром и изумрудом, это было важным свидетельством для Луи, что коллеги-новаторы одобрили его работу. Когда Рене Гимпель искал подарок для Марселя Пруста, чтобы поздравить его с присуждением ордена Почетного легиона в 1920 году, он тоже отправился в Cartier, где купил маленький крестик с бриллиантами и рубинами.

Пруст, упомянувший о стильных часах Cartier в своей монументальной работе À la recherche du temps perdu («В поисках утраченного времени»), начатой одиннадцать лет назад, в 1909 году, был очарован. Он написал своему другу – арт-дилеру пространное любезное объяснение, почему его благодарность запоздала: «Позавчера… фирма Cartier запросила мой новый адрес, поскольку должна была сделать доставку… Я послал за этим предметом сестру моей горничной… После полуторачасовых поисков Cartier заявил, что произошла ошибка и для меня ничего нет. Я запросил вновь, и утром мне принесли восхитительную вещь, которая волнует больше, чем могу описать… Где я спрячу твой восхитительный крест? Не смогу его показать, поскольку не хожу на официальные приемы. Буду смотреть на него тайком. Умоляю тебя найти в этих строках самое нежное выражение моих чувств. Марсель Пруст».

Луи не волновало, что его родная французская публика не имела средств для более значительных творений Cartier. Cartier был и о стиле, и о сути. Минималистский дизайн необходим, чтобы опередить конкурентов в Париже. В любом другом месте в мире клиентская база Дома могла позволить себе крупные, безупречные бриллианты и нити идеально подобранного исторического жемчуга. Во время войны, учитывая неопределенность, Луи был вынужден воздержаться от покупки драгоценных камней, но сейчас – рад снова окунуться в них. К счастью, недостатка в снабжении не было; катастрофический финансовый упадок последних нескольких лет потряс установленный порядок подобно землетрясению, выбросив на поверхность драгоценные семейные реликвии.

Тайные тоннели и спрятанные бриллианты

До войны Cartier зависела от российских клиентов, которые делали самые крупные заказы. К 1920-м годам Луи полагался на тех же самых покупателей, которые теперь снабжали его драгоценными камнями. «Искусство ювелира, – говорил он позднее, – это не только роскошь, но и необходимость, и драгоценный камень – символ конвертируемого богатства, так же как платиновое кольцо – символ брака». После революции из России в Европу были вывезены драгоценности на миллионы франков. Когда-то они были символами власти, престижа и любви, а теперь стали «конвертируемым богатством», с помощью которого их владельцы пытались восстановить свою жизнь вдали от дома. «Сегодня знак любви, который русский дворянин подарил своей невесте 20 лет назад, – объяснял Луи, – возможно, спас им жизнь, когда они бежали к чужим берегам». Беглые русские прятали свои драгоценности в роскошных прическах и зашивали их в одежду. Другие даже в отчаянии глотали их (желудок был «единственным тайником, который нельзя было открыть»), предоставляя камням выйти естественным путем, как только беглецы добирались до безопасного места.

Однако не всегда можно было взять с собой драгоценности, убегая в безопасное место. Особенно, если их было много. Великая княгиня Мария Павловна, бывшая покровительница Луи и королева петербургской светской жизни, была среди тех, кому пришлось оставить свои многочисленные сокровища. Желая, чтобы они не попали в руки большевиков, княгиня позже обратилась за помощью к своему старому другу Берти Стопфорду, дав ему точные указания, как найти их, не вызывая подозрений дворцовой стражи. Во время ограбления в стиле Джеймса Бонда Стопфорд пробрался по тайным туннелям к ее будуару, отпер сейф и убежал с двумя саквояжами «Гладстон», набитыми драгоценностями.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна также сумела удержать свои драгоценности подальше от большевиков. Заключенная в тюрьму во дворце Дюльбер в Крыму вместе со своей многочисленной семьей, она обнаружила, что гвардейцы, странным образом придерживаясь российского династического закона, людей, не принадлежавших к королевской крови, не преследовали. Это позволяло ее дочери, великой княгине Ольге, которая развелась с первым мужем, чтобы выйти замуж за его адъютанта, полковника Куликовского, приезжать и уезжать, когда заблагорассудится. Ольга предложила тайком вывезти драгоценности матери из дворцовой тюрьмы в маленьких жестянках из-под какао. Не имея возможности спрятать их в надежном месте, она отнесла их на пляж и засунула банки с бриллиантами и сапфирами, которые когда-то блестели при свечах придворных балов, в скалистые расщелины пляжа. В 1919 году, когда вдовствующая императрица окончательно уступила требованиям своей сестры, вдовствующей королевы Великобритании Александры, покинуть Россию, она нашла зарытые сокровища и бежала сначала в Англию. Точно так же, как полвека назад, когда императрица Евгения бежала от осады Парижа, подальше от дома и экстравагантной жизни, эти драгоценности стали ее пенсией.

В течение 1920-х годов Картье пользовались доверием со стороны Романовых, которое было бы невозможно, если бы они не посещали их семейные дома до революции. В результате они часто первыми узнавали о том, что изгнанные русские продают свои императорские драгоценности, и это было фантастическим преимуществом перед остальными коллегами. Но не все российские драгоценности, поступавшие на рынок, продавались их прежними владельцами. Помимо драгоценностей, вывезенных контрабандой из России, оставалось еще много других, захваченных большевиками. Огромное их количество появится на рынке в Лондоне и Париже. Однажды торговец драгоценными камнями Розенталь рассматривал нитку изумрудов и заметил прядь светлых волос в застежке. «Я не сомневался, – воскликнул он позже, – что чья-то жестокая рука сорвала ожерелье с шеи жертвы».

С таким наплывом значительных драгоценных камней на европейских ювелирных рынках можно было бы ожидать снижения цен. На самом деле все было наоборот. Как показал аукцион чрезвычайно важной коллекции украшений княгини Лобановой-Ростовской в 1920 году, после войны спрос на значительные драгоценности был огромным. И этот единственный аукцион был событием, которое задаст тон на следующее десятилетие.

Драгоценная княгиня

В 1920 году Луи был назван одним из трех ювелиров-экспертов в завещании княгини Веры Лобановой-Ростовской. Урожденная княжна Долгорукая, она вышла замуж в другой княжеский род и к сорока годам после смерти мужа стала обладательницей огромного состояния. Ее дворец в Москве, который она называла «маленьким Эрмитажем», был окружен большим парком и наполнен старинной мебелью, произведениями искусства и артефактами со всего мира. Вскоре после убийства ее близкого друга великого князя Сергея в 1905 году она покинула Россию, чтобы поселиться в Европе, курсируя между великолепным домом в Париже и виллами в Ментоне и Веве в Швейцарии. Любительница драгоценностей, она стала частым и желанным гостем дома 13 по Рю де ла Пэ и покупала их в таких количествах, что некоторые могли бы это счесть самозабвением. Своим критикам она отвечала: «Это мудрые инвестиции; я ничего не растрачиваю; напротив, я строю второе состояние из первого».

В апреле 1919 года, в возрасте восьмидесяти трех лет, княгиня умерла в Швейцарии, убитая горем из-за разрушений на ее родине. Для ее обширных коллекций были организованы многочисленные аукционы, а на январь 1920 года в Лозанне, на берегу Женевского озера, была запланирована грандиозная продажа украшений. Эти торги продлятся шесть дней, и на них будет представлена одна из величайших частных коллекций, когда-либо выставлявшихся на продажу в XX веке. Торговцы, эксперты и высокопоставленные представители общества, от принца Гессенского до бывшей королевы Греции, съезжались со всего мира, чтобы своими глазами увидеть сказочные вещи, которые украшали русскую княгиню, а в некоторых случаях даже могли побывать в руках царя. Самыми яркими предметами были брошь с бриллиантом в 118 карат и ожерелье из ста семидесяти одной розовой жемчужины (весом около 2000 гран, или 130 граммов), которое император Николай I купил для своей любимой дочери, великой княгини Марии.

Оценив вещи, Луи помог решить, в каком порядке выставлять их на аукцион, и предложил, чтобы жемчужное ожерелье, которое планировал купить сам, было первым лотом. Надеялся, что если его увидят на старте с высокими ставками, то остальные последуют его примеру и ювелирный рынок начнет стремительно расти. Как оказалось, это была правильная тактика. Он купил ожерелье за 533 100 швейцарских франков (около $900 000 сегодня); аукцион, как он писал отцу, прошел с «большим успехом… Продажи достигли почти вдвое большей цифры, на которую мы рассчитывали, цены поразили воображение, и новость быстро распространилась не только по Европе, но и по всему миру».

В общей сложности аукцион выручил 3,47 миллиона швейцарских франков (более $6 миллионов сегодня), это стимулировало спрос на исторические вещи, который продлился в течение следующего десятилетия. «Я предвижу большой рост цен на драгоценные камни в ближайшее время, – говорил Луи американскому репортеру. – Жемчуг, изумруды, очень крупные рубины, сапфиры и бриллианты… будут, как и последние годы, доминировать в ювелирной моде».

Картье сыграют важную роль в бурно развивающемся рынке. Письма Пьера и Жака показывают их отчаянные попытки приобрести как можно больше русских драгоценностей, опередив конкурентов. Понимая, что продажа семейных состояний – деликатная тема, они не выставят предметы на аукцион, но будут осторожно напоминать о себе, надеясь, что именно к ним обратятся за помощью. Так и случилось. Даже когда Россия закрылась от мира, контакты с Cartier продолжились. Романовы, которые когда-то купали Cartier в своей отраженной славе, теперь вынуждены были снабдить свои драгоценности «престижным происхождением». Иностранные клиенты, особенно американцы, были счастливы платить за то, чтобы носить диадему великой княгини.

653 Пятая авеню

Новая структура Cartier, когда братья имели финансовую долю в каждом Доме, оправдала себя. У Луи появился стимул делать то, что он хорошо умел – создавать; братья искали покупателей на своих более процветающих рынках. Но это не означало, что не было споров: деньги и власть всегда влияют на отношения.

Здание на Пятой авеню принадлежало Луи и Пьеру. Через шесть лет после того, как оно было приобретено в обмен на жемчужное колье, обсуждалось, что делать дальше. Пьер чувствовал, что ему имеет смысл владеть им полностью, поскольку он был президентом нью-йоркского филиала. За свою долю он предложил Луи полмиллиона долларов, отметив, что это была бы отличная сделка: «Обменный курс [во франках] утроит капитал, который ты вложил». Опасаясь упустить возможность всплеска стоимости недвижимости, Луи колебался. Он также считал, что при расчете текущей стоимости должны учитываться расходы на ремонт в размере 900 000 долларов. Луи заявил, что готов продать Пьеру, «брату и компаньону», свою половину здания за полмиллиона долларов только в том случае, если брат согласится разделить с ним будущую прибыль: одну треть – Луи, две трети – Пьеру.

Пьер отступил, заявив, что не заинтересован в покупке бизнеса, несмотря на то, что изначально это была его идея. Возможно, он не ожидал, что не деловой брат будет столь резок: «Я предлагал купить твою долю, чтобы сделать одолжение, но ничто не было бы более приемлемым для меня, чем сохранить статус-кво». Он признал, что в то время как стоимость дома 653 по Пятой авеню могла бы увеличиться в краткосрочной перспективе, с течением времени стоимость недвижимости могла измениться, вплоть до возмутительных заявлений, что «срок службы здания в Нью-Йорке составляет всего около тридцати лет. Ему осталось жить около пятнадцати лет».

Решение так и не было найдено. Пьер не соглашался ни с цифрами Луи, ни с его утверждением, что расходы на ремонт увеличили стоимость недвижимости, считая, что «эти расходы были абсолютно необходимы для адаптации частного дома к нашему типу бизнеса». Он утверждал, что им движет в первую очередь забота о репутации американского бизнеса Cartier Inc., в котором каждый из них имел по 50 процентов акций: «Я больше думаю о Cartier Inc., в котором имею только половину [доли], чем о моих собственных личных интересах». Луи не до конца поверил ему и не согласился с утверждениями Пьера о том, что ремонт не повлиял на стоимость здания, как и с утверждением, что собственность скоро начнет снижаться в цене.

Решительные люди, привыкшие добиваться своего, Луи и Пьер зашли в тупик. Они могли рассуждать сколько угодно, но их объединяла одна и та же упрямая вера в себя и страх быть использованными в чужих интересах. Объединенные, они были мощной силой, но противопоставленные друг другу, препятствовали прогрессу. Пьер предположил, что они могут попросить отца вмешаться. Семидесятидвухлетний Альфред по-прежнему активно участвовал в бизнесе; его мнение было уважаемо как голос разума и опыта. Но пока дело было отложено. Пьеру пришлось уехать по работе в Канаду, а Луи отправился в Будапешт. Недавно он познакомился там с прекрасной графиней.

Графиня

Зимой 1921 года Луи сделал небольшой перерыв в работе, отправившись в приморский город Довиль в Нормандии. Известный как Парижская Ривьера, в двухстах километрах к западу от столицы, Довиль был фешенебельным курортом для французского высшего общества. В течение всего года состоятельные леди и джентльмены покидали город и стекались в виллы или отели, чтобы полюбоваться видом на Атлантику и насладиться пейзажем. Предстояли матчи в поло-клубе герцога де Грамона, коктейли в Le Bar du Soleil, блэкджек в Grand Casino и званые обеды в великолепных частных особняках.

Во время одного из таких обедов сорокашестилетний Луи сидел рядом с Жаклин Алмаши-Биссинген. На двадцать лет моложе его, она была, как писала пресса, настоящей красавицей: «молодая, стройная, с кожей молочно-белой, как редкая восточная жемчужина, с глазами, сверкающими, как два сапфира, и волосами, как золотой ореол». А еще она была, что немаловажно, аристократкой: дочерью графа Георга Алмаши и графини Зинаиды Зичи, родившаяся на юго-востоке Венгрии. Алмаши, как и другие аристократы, видели, как уменьшается с годами их богатство. В то время как поколение бабушек и дедушек Жаклин считало совершенно нормальным раз в неделю отправлять белье в стирку из Будапешта в Париж или заказывать свежие круассаны из Франции на завтрак, к 1920-м годам их некогда теплые, хорошо обставленные, наполненные слугами дворцы превратились в продуваемые сквозняками полупустые здания.

Подрастая, Жаклин и ее кузины проводили унылые летние каникулы в мрачном замке своей слепой бабушки. Графиня Жаклин Зичи была грозной женщиной, которая не видела причин для привязанностей или домашнего уюта. В жилах ее внуков, возможно, и текла голубая кровь, но в ее доме не подавали чай с серебряными ложечками, и в ее поместье каждый был предоставлен сам себе. Одним из немногих правил было то, что им запрещалось учить местный словацкий язык из страха, что они будут общаться с деревенскими детьми. Это не сработало; дети нашли другие способы взаимодействия, и Жаклин доказала, что она не была скромным цветочком: «Мы продолжали безжалостную вражду с ними, с палками и камнями в качестве оружия, крича во все горло, когда обнаруживали, что один из них собирает сухие ветки или грецкие орехи на участке».

Это было нетрадиционное детство, но из него вышли интересные взрослые. Одна из кузин вышла замуж за человека, которому предстояло стать президентом первой Венгерской Республики (к большому неудовольствию Жаклин, убежденной монархистки); другая стала автомобилисткой, авиатором и исследователем пустынь. Позже она станет прототипом главной героини книги «Английский пациент». Жаклин выросла самостоятельной женщиной с определенными политическими взглядами. В 1917 году она вышла замуж за венгерского аристократа, графа Карла Биссингена-Ниппенбурга, но всего через год, в возрасте двадцати трех лет, овдовела.

Сидя рядом с ней на обеде в Довиле, Луи был очарован. Жаклин была молода, красива и имела титул, но привлекательность основывалась не только на этом. Она была полной противоположностью его первой жены. Там, где Андре-Каролина была равнодушна и незаинтересована, Жаклин была красноречива и уверена в своем уме. Луи решил продлить свое пребывание в Довиле. Каждое утро, сообщала пресса, ювелир посылал графине цветы. Каждый вечер он приглашал ее на ужин в дорогой ночной клуб. Он откровенно ухаживал за ней. Хотя какая-то часть его души по-прежнему будет любить Жанну Туссен, он уже давно решил, что никогда не женится на ней. Насколько было известно всему внешнему миру, в том числе и графине, он развелся со своей первой женой тринадцать лет назад и до сих пор не влюбился снова. И как красивый, обаятельный миллионер, который прославился тем, что создал несколько самых эффектных драгоценностей в мире, он был особенно подходящим холостяком для благородной леди, вероятно, живущей не по средствам.

В Довиле Луи и Жаклин вместе пили шампанское, ели устриц и танцевали. Она мило улыбалась, без сомнения, смеялась над его шутками, но дальше этого дело не зашло. Графиня не станет его любовницей. Зрелая для своих двадцати семи лет, она знала себе цену. «Я верю в брак, – передавали газеты ее слова во время их романтического расставания, когда ее поезд отходил от станции Довиль в Венгрию, – и только в брак». Луи очень скоро последовал за ней. Остановившись в Будапеште у общего друга, принца Людвига фон Виндишграца, он продолжал ухаживать за ней и там. К весне 1922 года венгерские газеты уже сообщали об их помолвке.

Семья Луи была в восторге, узнав о предстоящей свадьбе, особенно отец, который много лет боялся, что его старший сын опозорит свою фамилию, женившись на Жанне с ее пестрым прошлым. Теперь, когда положение Картье было обеспечено, отпала необходимость жениться на деньгах, но прибавление аристократического титула к семье наполняло Альфреда гордостью. Другие менее лестно отзывались о помолвке: фраза c’est lui qui a les bijoux et elle les quartiers («у него драгоценности, у нее герб») – прижилась в высших слоях общества. Несмотря на повсеместные изменения в обществе после Первой мировой войны, в аристократических кругах сохранился врожденный снобизм. Луи, хотя и не собирался отказываться от своего предложения, был раздражен негативными отзывами и решил доказать, что его обвинители не правы. Он нанял специалиста по генеалогии, чтобы доказать свое благородное происхождение, которое, увы, доказано не было. Он даже изменил имя, чтобы подтвердить несуществующую родословную. В августе 1923 года Луи Картье официально стал «Луи Картье Де Ла Бутиер, барон де Сен-Рене».

Свадьба состоялась в Венгрии в январе 1924 года. Мать Жаклин была тяжело больна, поэтому супруги Алмаши решили, что это будет небольшое и скромное мероприятие, и Луи, который уже пережил спектакль в роли жениха на одной большой публичной свадьбе, был более чем счастлив согласиться. Только через несколько месяцев французские газеты узнали об этом, запоздало сообщив летом, что графиня Алмаши вышла замуж за «мсье Л-Ж Картье, кавалера ордена Почетного легиона». Интересно, что в статье не был использован его новый титул «барон де Сен-Рене». Это еще больше укрепило его репутацию, подчеркнув престижную награду «Почетный легион», которую он получил в 1923 году за вклад в ювелирную индустрию. Брак, как сообщалось в статье, держался в строжайшей тайне из-за недавней семейной утраты (мать Жаклин умерла в мае того же года).

Луи Картье в 1920-е годы (внизу) и его вторая жена, венгерская графиня Жаклин Алмаши (вверху)

Первые годы супружеской жизни были счастливыми. В романтическом порыве Луи купил для своей невесты дворец в Будапеште, расположенный на улице Тарнок, 5, который он восстановил и наполнил ценной мебелью и прекрасными произведениями искусства. Он поручил известному художнику Халиму написать портрет Жаки, как любовно ее называл, и с удовольствием рассказал Пьеру о прекрасной картине. Луи обещал, что супруги по нескольку месяцев в году будут жить в Будапеште. Но пока Париж оставался центром жизни, и Жаки была счастлива наслаждаться волшебством французской столицы. «Жизнь Картье в Париже была самой гламурной, – писала пресса. – Обеды, балы, приемы – и в постоянном веселье прекрасная графиня держалась со всем величием восточноевропейской аристократки». Но были не только шампанское и танцы. 1924 год стал одним из самых напряженных в трудовой жизни Луи. Нужно было подготовить выставку, воплотив в жизнь миллион идей.

Румяна и сигареты

В феврале 1924 года, через месяц после свадьбы, Луи решил выйти из совета директоров Cartier S.A. Он по-прежнему был инновационной силой, стоящей за фирмой, и оставался главным акционером наряду с Пьером, но ему не нравилось быть связанным административными функциями. Он предложил, чтобы его место в совете директоров занял его зять Рене Ревийон, который принял его предложение вступить в фирму. В возрасте тридцати шести лет Рене был назначен управляющим директором – для «найма и увольнения работников, установления заработной платы и управления всеми текущими операциями компании». До этого Альфред заботился о сотрудниках, но когда ему исполнилось восемьдесят два, решил, что нужен кто-то на его место.

Братья Луи были обеспокоены тем, что наделение Рене такой властью в столь юном возрасте может расстроить некоторых старших сотрудников фирмы, но Луи был настойчив: теперь Рене – член семьи. Его брак с Анной-Марией уже привел к рождению внука Луи. Он считал, что будет правильно, если Рене продвинется в сердце семейной империи Картье.

Перестановки в совете директоров позволили Луи сосредоточиться на более творческих проектах. В последнее время его вдохновляли некоторые азиатские антикварные вещи, которые он видел в магазинах Парижа, к примеру, принадлежащие китайскому дилеру С.Т. Лу. Позже он построил пятиэтажный магазин в виде красной античной пагоды в престижном районе парка Монсо и продавал антиквариат музеям и важным коллекционерам по всей Европе и Америке. Но не пользовался популярностью в Китае: соотечественники считали, что он грабит родную страну (позже он утверждал, что если бы не вывез драгоценные исторические объекты, они были бы уничтожены революцией). Луи, когда-то воодушевленный «Русскими балетами» на создание предметов в персидском стиле, теперь обратился за поиском идей к Азии. Например, в 1922 году был создан Tank Chinoise, вариация классических часов, вдохновленная портиками китайского храма.

Для тех, кто пережил ужасную войну, идея экзотического Востока была формой эскапизма. Точно так же, как балы с персидской тематикой были в моде в предвоенный период, в следующее десятилетие Запад сошел с ума от всего китайского. КИТАЙСКАЯ МОДА ЗАХВАТИЛА ЕВРОПУ, сообщала бруклинская газета Daily Eagle осенью 1923 года. «Вслед за русским и египетским безумием умная женщина теперь отдает предпочтение Востоку в своем гардеробе». У Лу и других азиатских торговцев Луи купил множество подносов с глянцевым черным лаком, инкрустированным переливчатыми перламутровыми изображениями классических китайских сцен. Находя их чрезвычайно красивыми, Луи имел прекрасное представление о том, как использовать их в своих творениях.

До войны женщинам не полагалось носить макияж на людях, не говоря уже о том, чтобы наносить его на глазах у публики. То же самое было и с курением: пачки табака вполне могли изображать прекрасных женщин, соблазнительно привлекательных для мужской аудитории, но до 1914 года женщину, застигнутую за курением в отеле или ресторане, вполне могли попросить уйти. К 1920-м годам восприятие в цивилизованных кругах изменилось. Курение и нанесение макияжа стали для женщин способом продемонстрировать свою независимость. Теперь им просто нужно было найти, где хранить румяна, губную помаду и сигареты. Картье быстро соображал, и те лакированные панели, которые Луи обнаружил в глубине антикварных лавок Парижа, попадут в один из самых востребованных предметов века.

Украшения в фокусе: коробочки для косметики

Туалетный столик 1920-х годов в стиле ар-деко из золота, оникса, эмали и бриллиантов.

Картье не был пионером в создании маленьких коробочек для косметики. Несессеры известны с 1720-х, тогда предметы первой необходимости прикреплялись к одежде с помощью цепочки-шатлен (chatelaine). Луи нравилось играть с ними, делать практичными и стильными. Однажды он рассказал журналисту о «зеркале, которое женщина может носить в сумочке и которое так хитро придумано, что оно позволит ей видеть не только лицо, но и затылок и даже форму шеи. Естественно, в наши дни, когда волосы коротко подстрижены, затылок так же важен для нее, как помада на губах».

Проблема несессеров заключалась в том, что они были довольно маленькими: 4 × 10 см. Когда Флоренс Гулд, жена американского железнодорожного магната, не смогла втиснуть туда самое необходимое, ей пришлось таскать с собой коробку. Так что ювелиры пошли дальше, создав минодьер – маленькую сумочку, где было место для всего: пудры, губной помады, расчески, выдвижных часов, бальной книжечки, карандаша, коробочки для пилюль и носового платка.

Шарль Жако работал над проектами для минодьеров, наслаждаясь возможностями для творчества. Однако мастера не всегда проявляли такое рвение. Для создания одного изделия требовалось много специалистов, каждая стадия должна быть идеальной. Декоративная отделка требовала различных техник: гравировки, эмалирования и закрепки камней, а также покрытия лаком, чеканки и полировки. Но и это не все. Внутренняя часть была настоящим инженерным подвигом: нужно не только установить правильную комбинацию отсеков и предметов, но и гарантировать, чтобы механизм работал идеально. Помада, например, должна бесшумно выдвигаться, как только коробка открывалась, и плавно исчезать при закрытии.

Коробочки Cartier, предшественники дамской сумочки, охватывали целый ряд тем: от традиционных китайских и японских сцен до египетских фаянсов, воплощенных в дизайне ар-деко или украшенных драгоценными камнями. В 1920 году Пьер купил гладкую черную коробочку-косметичку из оникса для Эльмы, украшенную тремя бриллиантовыми борзыми, стоящими перед двумя стилизованными изумрудными североамериканскими кедрами. Она символизировала их семью из трех человек, которую они называли «три щенка». Многие коробочки были персонализированы. Когда герцог Вестминстерский заказал одну из них для своей возлюбленной Коко Шанель, он выбрал простую монограмму «С» с черно-белым рисунком. А в 1927 году в честь дебюта в свете своей племянницы Марион Жак отправил ей золотую с кремовой эмалью косметичку, украшенную ее инициалами MC, выложенными маленькими бриллиантами.

Из косметичек Cartier востребованными сегодня остаются те, на которых изображены традиционные азиатские сцены на старинных лаковых панелях. На аукционе Bonhams в Лондоне в 2015 году одна из них, размером 8 × 5 см, была выставлена на продажу за сумму, эквивалентную 40 000 долларов. С каждой стороны изображались сюжетные сценки: китайский дворянин верхом на лошади спереди, две фигурки в пейзаже сзади; вокруг – гравированная золотая кайма с застежкой из резного изумруда с бриллинтами. Несмотря на компактность, косметичка имела держатель для губной помады, два закрытых отделения и зеркало. Идея может казаться старомодной, но это не остановило участников торгов. Маленькое произведение искусства было продано за двойную цену: 65 000 фунтов стерлингов.

Внутренняя часть косметички в китайском стиле, 1920-е годы

Наряду с зачастую замысловато украшенными коробочками-косметичками относительно простые портсигары Cartier для мужчин также становились все более популярными в 1920-х годах. В то время как в течение десятилетий курение для представителей сильного пола было практически обязательным, именно трубки и сигары, а не сигареты традиционно ассоциировались с идеей мужественности. Однако война все изменила. Сигареты в пачках были не только более удобны в траншейных условиях, но и представляли собой элемент роскоши в трудную минуту. Отправляемые на фронт в специальных посылках солдатам, они превратились в своего рода валюту: в британских окопах за две сигареты можно было подстричься. И когда примерно в то же время началась реклама сигарет, курение сигарет стало повсеместным. Луи и сам был курильщиком. Сигареты в течение дня, сигары после обеда. В конце концов, каждый раз, когда он предлагал какому-нибудь светскому человеку сигарету из своего шикарного портсигара Cartier или прикурить от золотой зажигалки, он рекламировал свою собственную продукцию.

Фрагменты луны

Иногда именно Луи придумывал идеи для творений Cartier. Но это могли быть и его дизайнеры или продавцы, а иногда – даже сами клиенты. Жан Кокто, известный писатель, поэт и художник, «для которого каждая великая поэтическая строка была восходом солнца, а каждый закат – основанием Небесного Града», был одним из них. В отличие от многих своих коллег – французских художников, Кокто родился в выдающейся французской семье. Не чуждый роскоши, он восхищался Cartier с юных лет, даже писал в свои двадцать с небольшим, что ювелир был «тонким магом, который ловит фрагменты луны на нити солнца». Тогда его слава ограничивалась небольшими литературными кругами, но вскоре она стала расти, а вместе с ней – споры вокруг него. Вдохновленный Сергеем Дягилевым и «Русскими балетами», Кокто, как и Луи Картье, был художником, отказавшимся следовать традициям. Полагая, что искусство должно обновляться, он изучал его различные формы: от поэзии и романов до эскизов и живописи, от музыки до театра и кино. Каждой новой вещью Кокто раздвигал установленные границы и вызывал общественный скандал – настолько сильный, что пропагандирующий французскую культуру и язык «Альянс Франсез» назвал его «плохим учеником», не уважающим традицию. Но в конце концов его гений победил: Кокто было 66 лет, когда «Альянс Франсез» пригласил его присоединиться к их престижному литературному сообществу. Когда он начал свою инаугурационную двухчасовую речь в 1955 году, то восхитил толпу не только остроумием и легкой поэзией, но и нарядом: на нем была мантия Lanvin, в левой руке он держал специально сделанную для него академическую шпагу Cartier. Несколько десятилетий назад имя Кокто было связано с другим творением Cartier: украшением из трех переплетенных колец. Истории, связанные с его происхождением, столь же многочисленны, как его названия: bague trois ors (тройное золотое кольцо); bague trois anneaux (тройное кольцо); катающееся кольцо, русское обручальное кольцо; совсем недавно – кольцо Trinity («Троица»). Очевидно, что вещь без единого драгоценного камня была смелым экстравагантным решением и шла против течения. Легенда гласит, что изделие было вдохновлено одним из снов Кокто, когда его любовник, молодой писатель Раймон Радиге, неожиданно умер. Возможно, под влиянием опиума Кокто сказал Луи, что представлял себе кольца вокруг Сатурна и был вдохновлен их магией. И задумался, может ли Cartier превратить их в кольцо на палец. Независимо от того, является ли эта история апокрифической (тройные кольца существовали с кельтских времен), именно Кокто сделал «Тринити» Cartier культовым. Когда «самый плохой мальчик» Парижа надел на мизинец сразу два кольца с шестью полосками, это моментально стало писком моды. В конце 1930-х годов то же кольцо было связано с его любовницей – прекрасной русской княжной Натальей Павловной Палей; позже оно было высоко оценено одним из влиятельнейших людей Европы – герцогом Виндзорским. Cartier продолжал экспериментировать с тройными аксессуарами.

Отдел S

Бриллиантовые украшения в стиле ар-деко, «таинственные» часы и уникальные коробочки для косметики, производимые под руководством Луи, были одними из красивейших вещей Cartier в межвоенные годы, но у них была ограниченная аудитория. В попытке расширить клиентскую базу в Нью-Йорке Пьер открыл собственный отдел канцелярских товаров в магазине на Пятой авеню. Его идея состояла в том, чтобы даже те, кто не мог позволить себе драгоценности, могли прийти в магазин и получить такой же высокий уровень обслуживания, заказывая визитные карточки, приглашения или высококачественную писчую бумагу цвета морской волны от Cartier. Несколько лет спустя, надеялся Пьер, когда эти покупатели либо заработают серьезные деньги, либо, возможно, удачно женятся, они будут чувствовать определенную лояльность к магазину, где заказали свою первую бумагу с личным грифом, и вернутся за более дорогими вещами.

Поначалу Луи отнесся к идее брата скептически, опасаясь, что создание более дешевого продукта подорвет репутацию Дома. Но позже он перенял эту идею в Париже, оправдав свои действия замечанием: «Если король Испании покупает здесь свои канцелярские принадлежности, а махараджа Капурталы заказывает свои визитные карточки, я вряд ли чувствую себя униженным». Безусловно, идея предложить своим клиентам что-то практичное по более низкой цене имела смысл в послевоенной обстановке. В 1923 году, оттолкнувшись от идеи канцелярских принадлежностей, Луи создал совершенно новое подразделение, отдел S, чтобы обеспечить больший ассортимент красивых, но относительно доступных и функциональных предметов. S означало «серебро», и, хотя предметы не ограничивались серебром, идея заключалась в том, что они должны быть сделаны из менее ценных материалов, чем, скажем, платина, алмазы и другие драгоценные камни, чтобы держать цены ниже.

Луи предоставил Жако полную свободу действий в новом отделе. Наслаждаясь возможностью проявить творческий подход, он придумывал дизайн необычных предметов – от ножей для открывания писем, в которые были встроены часы, и портсигаров с зажигалками до ручек с календарями на колпачке и механических карандашей со встроенными фонариками, чтобы писать в темноте. Другие письменные принадлежности включали карандаши в китайском стиле из коралла и японские ручки Намики, сделанные с использованием дорогого лака, которые в конечном итоге будут украшать стол писателя Редьярда Киплинга, а также стол самого Луи. Иногда эти инновации оказывались слишком дорогими, чтобы оставаться в более дешевом отделе S, но они были рождены с той же целью: связать функциональность с красотой.

Не все были довольны идеей отдельного творческого подразделения. Жанне Туссен не нравился тот факт, что ее работа в отделе сумок теперь подпадала под управление отдела, которым активно руководил протеже Луи. Ни для кого не было секретом, что на Рю де ла Пэ, 13 между Туссен и Жако существовало ожесточенное соперничество. Теперь оно вырвалось на поверхность. Луи по большей части занимался своими делами, предпочитая не обращать внимания на конфликты в своей команде, считая их утомительным и нежелательным отвлечением от дела. Он и так был достаточно занят и озабочен, чтобы иметь дело с недовольством в среде менеджеров. Приближалась выставка декоративно-прикладного искусства, и предложения Cartier должны были быть идеальными.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Мадемуазель Туссен завидовала Жако. Она привыкла быть номером один в глазах Луи, но на Рю де ла Пэ у нее была конкуренция. Она все же не была дизайнером, а Жако…, ну, Жако был совершенно исключительным. На свете не было никого, похожего на него. Но дело не только в этом. Он действительно понимал Луи. Эти двое заряжались идеями друг у друга, они были командой. Этого Туссен, конечно, не могла вынести. Но она была очень дипломатична и любила свою работу в Cartier. Она знала, что Луи не понравится, если она скажет что-нибудь плохое о его любимом дизайнере, поэтому придерживала язык в его присутствии. А потом ее повысили в должности. Раньше все боялись ее, потому что она была любовницей Луи, а теперь боялись, потому что она обладала реальной властью!

В 1925 году, в год выставки, он пришел к решению, которое, по крайней мере временно, остановило споры. Луи выдвинул Жанну Туссен на пост главы отдела S, удовлетворив ее творческие амбиции. Одновременно он попросил Жако сосредоточиться на более важной работе высокого класса. Таким образом, соперники были разведены по углам, а Луи мог размышлять над идеями выставки. Но беспокойство оставалось: от него требовалось все больше и больше. Настало время, когда он почувствовал, что пора уйти в тень.

Лучший вид в мире

Хотя у Луи было немало домов, вскоре после женитьбы он купил еще один. Вилла «Сан-Мартен», окна которой выходили на море в горном баскском регионе Испании, была убежищем от тягот работы и длинных рук налоговиков. Расположенный в стильном курортном городке Сан-Себастьян, дом находился рядом с границей Франции и в нескольких минутах езды от дома Жака и Нелли в Сен-Жан-де-Люз, где семья встретилась для воссоединения в 1922 году. Это было знаковое место, с «лучшим видом в мире», охватывающим обширную панораму Кантабрийского моря с береговой линией и холмами за ней. Он был настолько великолепен и настолько далек от безумного темпа трудовой жизни в Париже, что ни одно другое место, как позже напишет испанский интервьюер, не сможет «удовлетворить беспокойство мятежного духа Луи Картье, которому нужно видеть солнце Испании из своей виллы в Монте-Игельдо, чтобы быть полностью счастливым». Тем не менее даже здесь он иногда выходил из себя, однажды настолько разозлив повариху, что она выбежала из дома, хлопнув дверью. Сан-Себастьян подходил Луи. Это был не только теплый и красивый, но и процветающий космополитический город, заполненный модной толпой. В конце XIX века королева-регент Мария Кристина, мать короля Альфонсо XIII, выбрала сонную рыбацкую деревню в качестве своей летней резиденции, построив королевский дворец Мирамар в бухте Ла Конча в 1893 году. Следуя примеру королевы, туда стекались богатые люди, и отели, дворцы и виллы вскоре выросли вдоль береговой линии. К началу Первой мировой войны в Сан-Себастьяне можно было встретить императорскую семью Романовых, революционного марксиста Льва Троцкого и печально известную экзотическую танцовщицу, куртизанку и шпионку Мату Хари. Это был также город с родственными связями Картье, поскольку дед Луи провел там время в добровольном изгнании во время Франко-прусской войны 1870 года.

За пять лет до того, как Луи переехал на виллу Сан-Мартен, Cartier устроили в Сан-Себастьяне выставку в отеле Maria Cristina, названном в честь королевы-регентши. Это было настоящее шоу: с видами на ярко-синее море, конкурирующее за внимание с самым большим в мире ограненным сапфиром. Родом с Цейлона (ныне Шри-Ланка), 478,68-каратный драгоценный камень располагался в центре бриллиантового и сапфирового колье. Королева Испании Виктория Евгения примерила его, но ее муж высказался о цене в 1,25 миллиона франков: «Только нувориши могут позволить себе такую роскошь… мы, короли, новые бедняки сегодняшнего дня!»

Были они бедняками или нет, Луи все еще наслаждался общением с аристократами. Особенно теперь, когда он женился на одной из них и официально причислил себя к их племени. До второй женитьбы его постоянные попытки проникнуть в самые элитарные круги общества встречали насмешки и неприятие. Сама Коко Шанель вспоминала, что была в той же степени подвержена снобизму высшего класса, что и Картье, и отмечала, что «в обществе существовал обычай не развлекать своих торговцев». В своих мемуарах она вспоминает встречу с высоким и одетым во фрак Луи в доме барона Анри де Ротшильда, французского драматурга. Жена барона, которая помогла создать репутацию дому Chanel, пригласила Шанель посмотреть на «груды старомодных украшений». Пока она рассматривала великолепные ожерелья, разложенные на бархатной подушечке в будуаре баронессы, в комнату вошел Луи Картье. С ним, по словам Шанель, обращались не лучше, чем с домашней прислугой, как со «старшим по званию слугой».

После женитьбы счастливый Луи оказался принятым в высшие круги: важные клиенты увидели мсье Луи Картье в новом свете. К сожалению, не все чувствовали то же.

Пистолеты на рассвете?

Через несколько лет после женитьбы Луи был рад получить приглашение на прием к барону Морису де Ротшильду. Тот факт, что барон никогда прежде не оказывал ювелиру любезности, только усиливал радость Луи. Вот, наконец, доказательство того, что он перешел границу от лавочника к ровне.

Морис, «одно из самых ярких украшений невероятно богатого племени», унаследовал состояние от любящей тетушки. Он женился на другом состоянии (семья его бывшей жены владела Credit Mobilier Bank). Его владения включали в себя огромное поместье рядом с Женевой, где даже к рыбам относились как к VIP-персонам (аквариумную голубую форель ежедневно кормили свежим бычьим сердцем), и огромный парижский дом. Морис принадлежал к семье, которой всегда восхищались Картье. Он был на несколько поколений удален от легендарных братьев Ротшильдов, которые сделали свое состояние в финансах, живя в разных городах в то время, когда никто не мыслил глобально, но он все еще был частью этой чрезвычайно важной династии. Луи с нетерпением ждал встречи с ним – если не как с равным, то по крайней мере не в качестве слуги.

Картье пробыли на парижской вечеринке довольно долго, прежде чем Морис заметил Луи. Жаки к этому времени уже давно танцевала. Следующее описание встречи между хозяином и его гостем взято из газетной статьи, которая дошла до Америки:

«Что вы здесь делаете?» – хрипло спросил барон, увидев ювелира.

«Я здесь потому, что вы меня пригласили», – резко ответил мсье.

«Вы ошибаетесь», – холодно сказал барон, в то время как круг гостей с интересом прислушивался к разговору.

«Ваше приглашение было адресовано мсье и мадам Картье», – довольно горячо заявил г-н Картье.

«Ну, в любом случае, я не хочу, чтобы вы были здесь», – ответил барон и пошел прочь.

Г-н Картье, вспыхнув от гнева, позвал свою жену, которая в это время танцевала, и они покинули дом.

Непонятно, почему Луи получил приглашение, которое, как утверждал барон, он не посылал. Некоторые газеты предполагали, что Ротшильд, возможно, намеревался пригласить жену Луи, графиню, оставив ее мужа вне списка. Сама Шанель утверждала, что приглашение предназначалось бельгийскому дипломату барону Картье де Маршьену. В любом случае, это не было ошибкой Луи. Взбешенный публичным унижением, он вернулся домой в ярости.

Перебирая приглашения на каминной полке, Луи нашел то, о котором шла речь. Он был прав: оно адресовано «мсье и мадам Луи Картье». Несправедливость ситуации сводила с ума: он был унижен перед толпой, на которую отчаянно хотел произвести впечатление. Луи, по крайней мере, заслужил титул кавалера ордена Почетного легиона за свою службу Франции. А что полезного сделал барон?

Взбешенный, он позвал к себе двух друзей и говорил с ними до глубокой ночи. Объяснил, что должен отомстить за свою честь дуэлью, и позволил бы барону выбрать оружие: традиционные шпаги или смертоносные пистолеты.

Луи был готов рискнуть жизнью, но защитить свою честь. Высокий уровень признания и успеха ничего не значит, если нет уважения. Он женился на Андре-Каролине, потому что его отец сказал, что этот союз пойдет на пользу фамилии Картье; он не женился на Жанне Туссен, опасаясь того, как отразится на нем этот брак. Теперь же воплотился его худший страх, его унижали даже после того, как он женился на аристократке. К рассвету он утомил своих более разумных друзей, и они согласились быть его секундантами на дуэли.

Сразу после восхода солнца Луи отправил их в дом Ротшильдов. Разбудив ошеломленного барона и вручив ему приглашение в качестве доказательства, они объяснили решение ювелира о свершении старомодного правосудия. Барон рассмеялся им в лицо, оставив прессу в отчаянном желании узнать, что произойдет дальше: «Дело все еще не окончено, и вся верхушка парижского общества с нетерпением ждет, что же произойдет. Однако он [барон] только что покинул Париж, чтобы пройти месячное лечение в Мариенбаде, и ювелир не может ничего сделать, кроме как скрежетать зубами, пока не вернется его противник».

Ничего не выйдет из этого зубовного скрежета. Дуэль не состоится, барон так и будет считать великого ювелира простым лавочником. Но навязчивая идея произвести впечатление на высшее общество, потребность в признании всю жизнь будет мучить Луи. Этот же огонь заставил его в 1920-е годы создать лучшие драгоценности для лучших клиентов в мире. Его Дом всегда был на первом месте.

Украшения в фокусе: «таинственные» часы

Часы Model-A из оникса, горного хрусталя и бриллиантов в стиле ар-деко

«Таинственные» часы с парящими в воздухе стрелками, с которыми Луи начал экспериментировать в 1910-х годах, были серьезным испытанием. Десять лет спустя он попытался сделать еще шаг вперед. Работая с опытными часовщиками Куэ, Луи экспериментировал с различными формами, опираясь на оригинальную «модель А». Были часы, в которых шестиугольные циферблаты из горного хрусталя покоились на подставках из оникса на черных и золотых колоннах. Другие могли похвастаться прямоугольными циферблатами из резного китайского жадеита и изящными стрелками с бриллиантами огранки «роза». Там были и большие часы, выполненные в виде восточных ворот, и такие замечательные и редкие, что их сравнивали с яйцами Фаберже: «таинственные» часы в виде статуэтки.

В них, вдохновленных искусством XVIII века, когда часы устанавливались на спину животного, Луи вставлял древний артефакт: нефритовую богиню, коралловую черепаху или химеру из агата. Его команде было сказано, что конечное произведение должно быть не только надежными, работающими часами, сделанными в тесном сотрудничестве с мастерской Куэ, но и подчеркивать используемый артефакт. Например, для часов с нефритовыми карпами, сделанных в 1925 году, две рыбы из нефрита плавают в «воде» из матового горного хрусталя. Перламутровые «волны» окаймлены голубой эмалью и усыпаны маленькими изумрудными кабошонами, бриллиантовая часовая стрелка имеет форму морского конька. Идея остаться верным духу оригинального произведения – нефритовых рыб в украшенном драгоценностями море – была основополагающей для стиля Cartier. Братья были воспитаны в уважении к культуре прошлых цивилизаций и использовали древние предметы только в том случае, если они усиливали общий смысл произведения.

Луи считал, что эти сверхсложные «таинственные» часы не могли быть сделаны нигде, кроме Парижа, бесспорного центра мастерства. Но в 1920-е годы клиентов с набитыми карманами скорее всего можно было найти за границей, и Луи обратился к братьям, чтобы они помогли продать часы на своих рынках. Пьер и Жак приняли вызов. Среди американских клиентов, купивших одно из самых редких часовых творений XX века, «казалось бы, сотканного из лунных лучей», были Ганна Вальска, Анна Додж и Джордж Блюменталь. Среди поклонников из числа английской аристократии – герцогиня Вестминстерская, хотя ее «изящную вещицу, которая, казалось, действовала по волшебству», настиг довольно печальный конец во время супружеской ссоры (любовницей ее мужа, среди прочих, была Коко Шанель): «однажды ночью, во время кошмарной ссоры, часы были брошены в стену и разлетелись на тысячу кусочков». А в 1928 году Жак продал одну из самых потрясающих моделей – усыпанного драгоценными камнями нефритового слона, поддерживающего часы в форме пагоды из коралла, оникса, жемчуга и горного хрусталя – своему лучшему клиенту и хорошему другу, махарадже Наванагара.

До того как эти часы 1928 года появились на аукционе Bonhams в 2006 году, считалось, что существует лишь 12 таинственных часов Cartier с маленькими скульптурами. Эта модель стала 13-й, счастливой

Украшения как «живая реальность»

Когда весеннее солнце рассеяло последние заморозки, путешественники потянулись во французскую столицу. Выставка декоративно-прикладного искусства, неоднократно переносимая из-за войны, наконец должна была открыться. С апреля по октябрь она будет работать на огромной площади, окружающей большой павильон из стекла и железа Гран-Пале. Охватывая все – от архитектуры, мебели и дизайна интерьера до производства стекла, моды и ювелирных изделий, она обещала подчеркнуть новый современный стиль. Пятнадцать тысяч экспонентов из двадцати стран получили возможность продемонстрировать свои последние творения перед мировой аудиторией.

Тринадцать архитекторов были выбраны для проектирования тринадцати входов. Внутри французские и иностранные павильоны всех форм и размеров, каждый из которых был задуман другим архитектором, конкурировали за внимание посетителей скульптурными фризами и смелыми металлическими панелями. Японский павильон, построенный из традиционных материалов, был изготовлен в Японии, демонтирован, перевезен во Францию и восстановлен японскими рабочими на выставке. Но архитектура была лишь ее частью, так как в каждом павильоне было еще больше пиршества для глаз: изысканная лаковая отделка, австрийские модернистские скульптуры, освещенные хрустальные фонтаны Лалика и мебель Ле Корбюзье. С учетом того, что многие тысячи авангардных дизайнов в огромном диапазоне прикладного искусства были представлены впервые, это должно было стать революционным событием. Для Cartier, с его акцентом на инновации – идеальное место, чтобы произвести впечатление на международную аудиторию.

Луи, который работал над экспозицией в течение многих месяцев, гордился тем, что является вице-президентом ювелирной части выставки и членом жюри для присуждения наград. Альфред был в восторге. На протяжении XIX века он и его отец предпочитали не выставлять продукцию Cartier на многочисленных международных выставках, проходивших в Париже, поскольку они были больше розничными торговцами, чем изготовителями драгоценностей. Теперь видеть своих сыновей не только на выставках, но и в жюри было для него источником огромной гордости.

Планировалось, что Дома моды представят свои коллекции в павильоне Элегантности, спроектированном Rateau и Lanvin, а ювелирные Дома займут отдельную секцию в Гран-Пале. У Луи, всегда первопроходца, была другая идея. Еще в 1923 году он подал предварительную заявку на «выставку драгоценных украшений, изящных часов и т. д.» как «часть общей презентации, касающейся женской одежды, включая платья, шляпы, вечерние прически и т. д.». Он попросил, чтобы Cartier отделили от всех остальных ювелиров и перевели в павильон Элегантности вместе с великими кутюрье. Творения его фирмы были предназначены для ношения с высокой модой, поэтому, рассуждал он, их следует рассматривать рядом с ней.

К счастью, Жанна Ланвен, известный дизайнер и президент раздела Моды, согласилась с ним. Будучи поклонницей работ Луи и владелицей ожерелья Cartier с жемчугом, бриллиантами и горным хрусталем, она признавала, что его творения – такая же форма «живой реальности», как и ее кутюр. Казалось правильным, что их следует видеть на манекенах с коротко остриженными париками и рядом с платьями, а не в холодных витринах. «Современное декоративное искусство во всех его формах следует понимать как живую реальность, – говорилось в документации выставки. – Керамическая плитка или обои могут быть правильно оценены только на месте – настольная лампа только тогда, когда на самом деле горит на столе».

Правила для всех участников выставки были строгими: «На выставку допускаются произведения нового вдохновения и подлинной оригинальности, созданные художниками, ремесленниками, промышленными и модными дизайнерами и издателями, если они созвучны декоративно-прикладному искусству современности». Cartier не испытывал недостатка в произведениях современной эстетики. Еще в 1910-х, задолго до того, как стиль ар-деко получил название, Жако экспериментировал с геометрическими формами и смелыми цветовыми сочетаниями. В последнее время этот стиль стал модным, и к 1925 году, ко времени проведения выставки, подавляющее большинство клиентов Cartier были поклонниками ультрасовременной и в то же время очень носимой моды.

Во всяком случае, решить, что выбрать, было крайне трудно. Некоторые предметы, такие как «таинственные» часы и косметички в египетском и китайском стиле, попадали туда однозначно, учитывая модный контекст выставки. Кроме того, Луи придумал 150 предметов, которые выражали тему выставки. Некоторые из них были сделаны несколько лет назад, и их пришлось одалживать у клиентов, которые их купили. Большинство вещей, однако, были сделаны специально для этого события.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Дядя Луи действительно был невероятным новатором. Его девиз, который разделяли братья, гласил: «Никогда не копируй, только твори». Идея заключалась в том, что вдохновение можно и нужно черпать отовсюду, кроме уже существующих украшений.

Раздвинувший границы дизайнерской и технической виртуозности, вклад Cartier в мероприятие впечатлил даже его конкурентов: «Среди выдающихся произведений, – сказал Жорж Фуке о коллекции своего конкурента, – были большая брошь с резным изумрудом, ожерелья из изумрудов или кораллов, восхитительный коралловый гребень и браслет из маленьких бочонков с бриллиантами и черной эмалью». Там были объемные украшения для волос в виде «шкуры пантеры», в которых искусный закрепщик Cartier удивительно сочетал бриллиантовое паве и оникс на сложных изогнутых поверхностях, и новое корсажное украшение, предназначенное для замены обычной застежки спереди платья, но сделанное из драгоценных камней. Два стебля со стилизованными цветами из бриллиантов, оникса и жемчуга сходились к основанию, где два изумруда образовывали точку. Возможно, это был не самый практичный предмет, который нужно было «прикреплять к корсажу при помощи иголки и нитки», но миру моды, равнодушному к практичности, это понравилось. В сентябрьском номере журнала Vogue за 1925 год эта вещь была опубликована под заголовком «Cartier использует это новое украшение с драгоценными камнями, чтобы подчеркнуть декольте». Это подстегнуло выпуск менее дорогих имитационных версий от других ювелиров.

Для фирмы, сосредоточенной на дизайне, на выставке, посвященной дизайну, вид стенда Cartier был почти так же важен, как и сами творения. Луи использовал манекены, искусно расставленные перед зеркалами, чтобы показать украшения не только спереди, но и сзади. Это было особенно важно для центрального экспоната выставки. Украшение, названное «Береника», соединившее в себе ожерелье и плечевую брошь, было совершенно новым взглядом на саму идею ожерелья. Полоса черной эмали, жемчуга и бриллиантов, перемежаемая тремя большими резными изумрудами, тянулась от плеча к плечу (по одному изумруду на каждом плече, причем самый большой располагался между ключицами). Украшенная драгоценными камнями лента не соединялась сзади, как традиционное ожерелье; она продолжалась на плечах и вниз по обеим сторонам спины, оканчиваясь двумя длинными кистями из жемчуга, изумрудов и бриллиантов. Это было чрезвычайно оригинальное творение, вызвавшее массу восторгов, и иллюстрация коротко стриженной модели-блондинки в нем даже попала в специальное издание Pavillon d’Elégance «Gazette du Bon Ton». Но, как и многие другие украшения Cartier, включая брошь для корсажа с жемчугом и бриллиантами, оно не продалось и впоследствии было разобрано.

Луи-изобретатель не боялся создавать, а затем уничтожать изделия, ибо мечтал оставить свой след в мире ювелирных украшений и искусства. Боролся за то, чтобы занять центральное место на выставке десятилетия. Работа с самыми искусными дизайнерами и мастерами и создание вещей, которые никогда не будут проданы, возможно, могла повредить бизнесу Cartier, но Луи был движим чем-то более сильным, чем желание заработать. С тех пор как шестнадцатилетним мальчиком он посетил Всемирную выставку 1891 года, когда была открыта Эйфелева башня, он мечтал оказаться среди ведущих ювелиров. Пришло его время.

Триумф

В середине сентября 1925 года, только что вернувшись из Сан-Себастьяна, Луи и Жаки устроили большой ужин в Париже. Почетными гостями были Пьер и Эльма, которые приехали сюда на лето и должны были вернуться в Нью-Йорк на этой неделе. Они были счастливы, не в последнюю очередь потому, что Жаки была на седьмом месяце беременности, и Луи надеялся, что наследник Картье уже в пути.

Экспозицию, которая близилась к завершению, посетили 16 миллионов человек. Это была реклама огромного масштаба. Бесчисленные художники показали, что можно сделать, не опираясь на греко-римскую традицию, и хотя термин «ар-деко» еще не использовался, родился новый стиль. В последующие годы вариации искусства и дизайна, представленные на выставке, будут распространяться по всему миру, от небоскребов Нью-Йорка до океанских лайнеров, пересекающих Атлантику.

В творческом отношении стенд Cartier представлял собой, пожалуй, вершину карьеры Луи и был одной из самых впечатляющих ювелирных коллекций, показанных на выставке. Поскольку Луи был членом жюри, Cartier было запрещено участвовать в конкурсе на получение наград. Критики, однако, высоко оценили новизну Cartier с точки зрения дизайна и технического совершенства. Барон де Мейер, главный фотограф Harper’s Bazaar в Париже, говорил о потрясающей оригинальности и «опасном» сочетании цветов, в то время как Фуке хвалил «тонкий вкус мсье Луи». «Братья Картье, – объявил он, – без сомнения, были одними из самых высококлассных ювелиров, которые сделали больше всего для возрождения ювелирной техники». Луи достиг всего, к чему стремился.

И все же его восторг от признания был смешан с беспокойством. Братьям было приятно собраться вместе в Париже на выставку, но все они заметили, каким слабым стал их отец. Зрение Альфреда настолько потускнело, что он едва мог видеть новые творения своего старшего сына. Его обычная решимость сменилась усталостью и смирением. Восьмидесятичетырехлетний старик поблагодарил свою семью за заботу и регулярные посылки с различными новомодными лекарствами, но рассудил, что это бессмысленно: «Моя главная болезнь – старость… Я прошу продолжения только до тех пор, пока это будет угодно милостивому Господу». Это не заняло много времени. 15 октября 1925 года, за две недели до окончания семимесячной выставки, Альфред, обожаемый патриарх семейства Картье, скончался.

6

Мой Картье – Нью-Йорк:

середина 1920-х

Уход патриарха

Пьер узнал о смерти отца из телеграммы. Новость его потрясла. Как и братья, он обожал и восхищался Альфредом, и это чувство было взаимным. «Поцелуй [свою семью] за меня и сохрани нежные объятия твоего отца для себя», – такова была обычная подпись на его многочисленных письмах. Его уход оставил огромную пустоту.

Сколько Пьер себя помнил, Альфред был осью, вокруг которой вращалась семейная фирма Cartier. Хотя он «ушел на пенсию», чтобы дать своим трем сыновьям место в бизнесе, на него всегда можно было положиться как на беспристрастного посредника и твердую опытную руку перед лицом трудных решений. Когда он был жестким, как в случае с первым браком Луи, или учил сыновей трудовой этике – неизменно принимал интересы фирмы и семьи близко к сердцу. Альфред научил детей гораздо большему, чем ремесло: разжег честолюбие, воспитал любовь к семье, привил свою страсть к работе. «Еще несколько месяцев назад, – писали газеты в день его похорон, – господин Картье… никогда не пропускал ни одного рабочего дня в своей конторе на Рю де ла Пэ».

Пьер не успел вернуться в Париж из Нью-Йорка к похоронам, но прочел в газетах, что церковь Сент-Оноре д’Эйлау, церковь, которую он так хорошо знал по воскресным мессам, была переполнена «личностями из мира высокой моды и промышленности». Луи и Жак были среди скорбящих вместе с женами. После службы похоронная процессия прошла девять километров до кладбища Пер-Лашез – лабиринта надгробий и растительности, простиравшегося на 106 акров. Именно здесь отец Альфреда пятьдесят лет назад начал строить склеп Картье для своей трехлетней внучки, и именно здесь были похоронены Луи-Франсуа и его отец, Пьер Картье. Теперь к ним присоединился Альфред. Пьер заказал простую каменную мемориальную доску из нью-йоркского филиала Cartier, основателем которого был его отец. Луи и Жак прислали аналогичные таблички из Парижа и Лондона, на каждой было написано посвящение от le personnel – от персонала. Над словами, растянувшись в верхнем левом углу, был вырезан трехмерный лист папоротника, напомнивший о бриллиантовых и платиновых украшениях из листьев папоротника, отметивших появление «стиля Cartier» двадцать пять лет назад.

Уход отца заставит братьев создать новый склеп Картье – с местом для всех членов семьи. Участок будет не на Пер-Лашез, а на небольшом версальском кладбище де Гонар. Жак, посетивший кладбище с женой (там находился фамильный склеп семьи Харджес), предложил это место братьям, и они согласились. Как только право построить мавзолей в северо-восточном его углу было получено, Луи вместе с архитектором начал работу над планом. Он был прирожденным дизайнером, его таланты простирались дальше ювелирных украшений: двухэтажный монумент стал произведением искусства. Новое семейное пристанище было готово только через два года после смерти Альфреда. Из склепа Картье в Пер-Лашез должны были вывезти три гроба: деда братьев Луи-Франсуа, их матери Алисы и отца Альфреда.

Через месяц после известия о кончине отца Пьер получил еще одну телеграмму. На этот раз – с радостной вестью. Луи и Жаки объявили о рождении долгожданного сына Клода Картье. Альфред был бы доволен, семья ликовала: наконец появился наследник парижской ветви фирмы. В свои пятьдесят Луи, конечно, не был молодым отцом, зато теперь у него было время. Два десятилетия назад он стремился к величию, ныне достиг его и был на пороге отставки. Пьер же, не имевший наследника, полностью посвятил себя бизнесу. Америка процветала, и он не мог позволить себе расслабиться.

Время бума в Америке

1920-е годы были эпохой драматических социальных и политических перемен в Америке. Впервые в истории страны больше американцев жили в городах, чем на фермах. В «позолоченном веке» конца XIX доминировали те немногие, кто зарабатывал состояния на строительстве железных дорог, кораблей и банков, такие семьи, как Асторы, Вандербильты, Морганы и Рамзи. Теперь их место в обществе будет оспариваться новой породой выскочек-магнатов в новых отраслях массового рынка, таких как кино, радио, химикаты и автомобили.

Отчасти это массовое благосостояние было вызвано сокращением американских налогов. В конце Первой мировой войны самая высокая ставка налога составляла 77 процентов. К 1928 году, при президентах Хардинге и Кулидже, она упала до 24 процентов. Безработица сократилась вдвое, совокупное богатство страны удвоилось. Это привело многих американцев в богатое, но незнакомое общество потребления. «Наша страна определенно стала страной мультимиллионеров», – сообщала одна из газет United Press. Новое состоятельное население не сдерживалось, когда дело доходило до расходов, и если они могли затмить своих соседей в этом процессе, тем лучше.

Хорас Элджин Додж был классическим примером. Родом из ниоткуда, он начинал механиком и женился на преподавательнице игры на фортепиано из Шотландии. В 1901 году, в возрасте тридцати трех лет, он и его брат основали автомобильную компанию Dodge, которая поставляла двигатели и запчасти автопроизводителям. Когда один из его клиентов, только начинавший свой бизнес в то время, не смог оплатить наличными свой счет на 10 000 долларов за запчасти для автомобилей, братья Додж приняли его предложение о миноритарной доле в его молодой компании. Этим человеком был Генри Форд. Пятнадцать лет спустя, после долгой юридической баталии, смекалистые рыжеволосые братья Додж продали свою долю в размере 10 000 долларов обратно Ford за 25 миллионов долларов (около $590 миллионов сегодня).

Хотя Додж стал мультимиллионером и приобрел сказочный особняк из красного песчаника на берегу озера Сен-Клер в фешенебельном районе Гросс-Пойнт неподалеку от Детройта, высшее общество по-прежнему смотрело на него свысока. Многие чувствовали, что с его грубыми и агрессивными вспышками он не научился поведению, подобающему состоятельному человеку. Но в 1920 году, к его большому удовольствию, двери, ранее закрытые для него, начали открываться, когда его дочь объявила о своей помолвке. Выйдя замуж за Джима Кромвеля, Дельфина Додж свяжет свою фамилию с именем своей новой свекрови, королевы общества Евы Стотсбери.

С тех пор как во время круиза во Францию Ева Стотсбери познакомилась с Эдвардом Стотсбери, известным как Нед или «самый богатый человек в банке Дж. П. Морган», она ни в чем не знала отказа. Ева была достаточно обеспечена и живя с первым мужем, Оливером Итоном Кромвелем, но Нед открыл ей глаза на совершенно новый уровень трат. Ее наряды и драгоценности подробно обсуждались в светских колонках – длинные шелковые платья, эффектная пурпурная оперная накидка с белым лисьим мехом на воротнике и манжетах, бриллианты стоимостью 500 000 долларов, подаренные Дж. Морганом, нити жемчуга и «самая красивая [тиара], когда-либо виденная в Метрополитен-опера».

И еще были дома. Построенный в 1919 году «Эль Мирасоль», дворец в колониальном испанском стиле, был самым большим поместьем в Палм-Бич, и даже включал зоопарк. Строительство «Уайтмарш-Холла» в Филадельфии, завершенное в 1921 году, заняло пять лет. Это была самая большая, самая экстравагантная резиденция, которую когда-либо видел город, со 147 комнатами и 45 ванными комнатами. В трех подвалах располагались пекарни, прачечные, портняжная мастерская, парикмахерская, гимнастический зал и кинотеатр. Только в садах требовался штат из семидесяти человек. Вечеринки в этом доме были легендой. Для их торжественного открытия, смело бросая вызов запретам, построили четыре бара по углам ротонды: один для коктейлей, один для виски, один для шампанского и один для любых других напитков на выбор. Оркестров было четыре: два сидячих и два перемещающихся. Нед Стотсбери даже сыграл на барабанах.

Однако несмотря на умение устраивать вечеринки, миссис Стотсбери не пользовалась популярностью. Высшее общество Филадельфии находило ее избалованной и напыщенной, без сомнения, отчасти завидуя тому, что их местный миллионер женился не на девушке из родного города. И все же, как позже признался ее сын Джим Кромвель, огромные траты были скорее идеей Неда.

«Хвастуном был отец, а не моя мать. Он принадлежал к поколению людей, которые хотят показать всему миру, насколько они важны… Его теория была такова: если у тебя есть деньги, выставляй их напоказ». Свадебный подарок Неда Еве состоял из сапфирового ожерелья стоимостью 100 000 долларов и «нитки жемчуга такой длины, что, если ее носить одной нитью, она доходила до пола».

Хорас Додж был впечатлен. Когда он и его жена посетили Стотсбери перед свадьбой детей, они «выпучили глаза» на дом и его великолепные интерьеры, но именно коллекция драгоценностей Евы добила Хораса. Анна Додж позднее наймет архитектора Стотсбери, чтобы преобразить дом, а Хорас был сосредоточен на том, чтобы затмить его прямо сегодня. Его зять позже расскажет историю поисков идеальных свадебных драгоценностей. Незадолго до свадьбы мистер Додж отвел своего будущего зятя в сторону. «Джим, – сказал он, – я беспокоюсь о маме». – «А что с ней?» – спросил Кромвель. «Ну, у мамы нет такого жемчуга, как у твоей матери. В церкви люди замечают такие вещи. Где твоя мать их покупает?» Кромвель назвал Cartier. «Никогда о нем не слышал, – сказал Додж. – Но запиши меня на прием к этому парню».

Кромвель устроил встречу: Пьер Картье, Хорас Додж и он. Картье, которого мистер Додж настойчиво называл мистером Карти, принес несколько подносов с жемчужными ожерельями. «Нет, нет, мистер Карти, – сказал мистер Додж. – Я хочу для мамы чего-то большего. Что-то, что будет соответствовать жемчугу миссис Стотсбери». Наконец Картье сказал: «Мсье Додж, у меня есть один очень хороший набор жемчуга. Он принадлежал императрице Екатерине». – «Никогда о ней не слышал, – сказал мистер Додж. – Но давайте посмотрим на него». Затем Картье достал великолепную нитку жемчуга размером с яйцо малиновки. «Вот так-то лучше, – сказал мистер Додж. – И сколько же?» – «Ах, мсье Додж, – сказал мсье Картье, – это ожерелье стоит миллион долларов». – «Я возьму его», – сказал Додж, выписывая чек на миллион.

Жемчуг Екатерины Великой

Ожерелье, состоящее из пяти нитей 389 идеально подобранных натуральных жемчужин с эмалевой застежкой, изображающей русскую императрицу, и двумя бриллиантовыми альтернативными застежками, имело великолепное происхождение. Говорили, что когда-то им владела Екатерина Великая, русская императрица, известная своими роскошными коллекциями произведений искусства, редкостей и драгоценностей.

Излишне говорить, что жена Доджа Анна блистала в жемчугах императрицы на свадьбе своей дочери в следующем месяце перед тремя тысячами гостей и Детройтским симфоническим оркестром в полном составе. Как и надеялся Додж, знаменательный день его дочери помог привлечь внимание к его фамилии, и фотографии счастливой невесты украсили газеты. Студия Gaumont даже сняла немой фильм, сопровождаемый веселой музыкой, в котором большие толпы людей выстроились вдоль улиц вокруг пресвитерианской церкви на Джефферсон-авеню в Детройте, а невеста и ее подружки счастливо смеялись в семейном доме. Хорошо одетые гости прошлись в квик-степе по большому танцполу, оборудованному в саду Доджа, прежде чем попрощаться с женихом и невестой, отправляющимися в свадебное путешествие на своей яхте «Дельфина I».

Помимо прибыли от продажи, ожерелье Доджа принесло неожиданную известность Пьеру. Судебный процесс против Cartier попал в газеты в январе 1922 года благодаря двум известным египетским братьям – арт-дилерам, которые искали драгоценности. Братья Бенгиат были среди многих торговцев, которые после революции отправились в Россию, чтобы купить у Советов драгоценности бывшей империи. Их основной бизнес, однако, состоял в импорте редких восточных ковров, а не жемчуга, поэтому после покупки ожерелья они передали его Cartier в обмен на первоначальный взнос в размере 500 000 долларов и обещанную половину прибыли. Как только Картье продал ожерелье мистеру Доджу, они подали иск, утверждая, что их обсчитали.

Заявляя, что ожерелье было на самом деле продано за 1,5 миллиона, они потребовали несколько сотен тысяч долларов дополнительной прибыли от продажи. В конце концов вопрос был решен, когда распорядитель имущества Доджа заявил, что цена, которую заплатил его клиент, на самом деле составляла 825 000 долларов (около $8 миллионов сегодня). Это сыграло хорошую роль в общественном восприятии Cartier как уважаемого бизнеса, заботящегося о конфиденциальности клиента.

Увы, дни Хораса не были долгими. Он умер во время эпидемии гриппа 1920 года в возрасте пятидесяти двух лет. Анна жила до 103 лет. В 1970 году ее коллекция украшений оценивалась в 6 миллионов долларов, исключая ожерелье Екатерины Великой, которое было разобрано и поделено между потомками. В декабре 2008 года часть печально известного ожерелья, состоящего из 224 жемчужин и трех нитей из первоначальных пяти, всплыла на поверхность, когда была продана на аукционе Bonhams в Нью-Йорке за 600 000 долларов. Десять лет спустя, в 2018 году, эта часть колье появилась на аукционе Christie’s и была продана за 1,1 миллиона долларов.

Пионер пиара

Несмотря на успех сделки с Доджем, Пьер очень хотел изменить тот факт, что его клиент никогда не слышал о Cartier. Он стремился к тому, чтобы имя Cartier стало известно в Америке, и не только кучке избранных. Конечно, он рассчитывал на то, что будет продавать исторические ожерелья за миллион долларов гламурным наследницам, но также стремился добраться до покупателя среднего класса, ищущего простое обручальное кольцо или шикарную пару запонок.

После того как один из ведущих продавцов представил ему Эдварда Бернейса, Пьер в 1922 нанял его консультантом по маркетингу, чтобы узнать больше о таинственном искусстве связей с общественностью. Племянник Зигмунда Фрейда, американский иммигрант из Австрии Бернейс был известен как «отец пиара». Его корпоративные клиенты – General Electric, Procter & Gamble и American Tobacco Company. Он был пионером в использовании маркетинговой индустрией психологии и социальных наук для разработки кампаний по формированию общественного мнения. В своей книге 1928 года Бернейс задал несколько устрашающий вопрос: «Если мы понимаем механизм и мотивы группового разума, то разве невозможно управлять массами согласно нашей воле без их ведома? Недавняя практика пропаганды доказала, что это возможно, по крайней мере до определенного момента и в определенных пределах».

Когда Пьер впервые встретил 31-летнего Бернейса, тот был не опытен, но увлечен и полон идей. Партнерство оказалось очень плодотворным. Вместе они создали собственный комитет по маркетингу для Cartier New York, даже если циники предполагали, что это было сделано для создания «иллюзии, что решения мсье Картье принимаются демократическим путем». Каждую среду утром Пьер сидел во главе большого стола в окружении своих секретарей и начальников отделов. Каждый вопрос разбирался с предельной точностью.

Поначалу Пьер отверг идею журнальной рекламы, как это всегда делал Луи. Однако он с удовольствием отвечал на запросы таких журналов, как Vogue и Harper’s Bazaar, когда они просили изображения драгоценностей. Тот факт, что они считали Cartier законодателем хорошего вкуса, был признанием, которое Пьер стремился поощрять. Он почтительно отвечал на все их письма (отклоняя ли с сожалением их предложения по поводу рекламы или соглашаясь присылать им фотографии и данные для статей) и всегда подписывался одной и той же заключительной фразой из XIX века: «Я ваш покорный слуга».

Под руководством Бернейса Пьер усовершенствовал свой взгляд на маркетинг. Он пришел к пониманию, что в конкурентном бизнесе, столкнувшемся с эрой массовой коммуникации, существует потребность в рекламе, при условии, что она остается достаточно «сдержанной», чтобы сохранить чувство престижа и исключительности. Создание узнаваемости бренда в условиях современного рынка требовало нового подхода. Театральные билеты считались подходящим средством: Cartier одним из первых разместил на конвертах официальное объявление: «Cartier, ювелиры на 52-й улице и 5-й авеню». Одновременно они тихо намекали театральным продюсерам, что описание колье ведущей актрисы как «жемчужного ожерелья Cartier» может повысить общий престиж пьесы.

Одной из областей, где Пьер опередил коллег на несколько световых лет, было использование «стратегической разведки» в торговле. На протяжении 1920-х годов, пока Луи создавал драгоценности в Париже, Пьер создавал собственную драгоценность – обширный список текущих и потенциальных клиентов. Для записи дат помолвок, браков, рождений и смертей использовались специальные карточки; данные были взяты из газет, общественных изданий и социального регистра. Даже завещания, поданные в суррогатный суд, тщательно просматривались: продавцы искали в них информацию о драгоценностях, которые могли быть куплены Cartier.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Пьер понимал, что его клиенты ценят французскую роскошь; именно это он и продавал. Но он также понимал американскую культуру. Пьер интересовался ею, разными областями и акцентами. На самом деле он был невероятно талантлив в распознавании акцентов со всей страны. По короткому «Привет» или «Доброе утро» он мог точно сказать, откуда пришел его клиент.

Методы Пьера и Бернейса оказались настолько успешными, что спрос начал опережать предложение. Пьеру нужно было увеличить производство.

Одной из причин его прежнего решения открыть собственную мастерскую было желание дать отпор своему главному конкуренту. Дрейсер был коллегой-ювелиром с Пятой авеню, который, к сильному разочарованию Пьера, копировал образцы драгоценностей, продававшихся на Рю де ла Пэ, и продавал копии быстрее, чем Пьер мог получить оригиналы из Парижа. Еще более бесило то, что витрина магазина Dreicer была спроектирована так, чтобы напоминать дом 13 по Рю де ла Пэ.

На протяжении более чем полутора десятилетий Дрейсер браконьерствовал среди потенциальных клиентов Cartier. В 1921 году умерли отец и сын Дрейсеры. Без четкого руководства Dreicer начал деградировать, и к 1927 году марка была ликвидирована. Пьер, который всегда славился своей способностью к заключению сделок, смог купить большую часть товарных остатков своего конкурента за 2,5 миллиона долларов. Он не собирался продавать вещи Дрейсера как свои собственные, но он мог разобрать драгоценности и использовать составные части. Важно, что эта покупка также помешала бы другому ювелиру-авантюристу приобрести этот товар и продолжить то, на чем остановился Dreicer.

Агрессивный конкурент был удален, и от клиентов посыпались заказы. Пьер вложил значительные средства в нью-йоркскую мастерскую American Art Works. Возглавлял ее весьма опытный Поль Дюру, зимой 1920 года Картье направили его из Парижа в Нью-Йорк. Он работал бок о бок с Метржаном, мастером по закрепке камней, который помог Буке организовать небольшую мастерскую еще до войны. При 51-летнем Дюру эта команда быстро расширилась и к 1922 году включала в себя 30 квалифицированных ювелиров и ремесленников; позже их стало 70. Большинство мастеров были мужчинами, но отдельная комната предназначалась для женщин – низальщиц жемчуга и полировщиц. С ними работали талантливые дизайнеры, такие как Александр Женай, который к тому времени был достаточно опытным, чтобы ему поручили не только разрабатывать дизайн, но и контролировать команду, а также производить оценку материалов и работы, которые будут представлены клиенту. Он написал обширные инструкции для каждого нового дизайнера, который присоединялся к фирме, включая мелкие детали о том, как воплотить нарисованные проекты в жизнь, например, «чтобы вывести свет в цветных драгоценных камнях, добавьте слой лака». Женай, который до приезда в Америку посещал лучшие французские школы дизайна, был поражен масштабом и смелостью Нью-Йорка, но его элегантное парижское чувство стиля, та самая причина, по которой Пьер привез его сюда, осталось при нем.

«Да, есть разница во вкусах американских и европейских женщин», – провозгласит Пьер в одной из своих последующих речей. Но это не означало, что Cartier должен был упустить из виду свое французское наследие. Скорее существовали способы поддерживать тот же стиль Cartier и осчастливить клиентов по обе стороны Атлантики, внося небольшие коррективы: «Как правило, французские женщины придают большее значение закрепке камней, и они настаивают на чрезвычайно легких креплениях, металл должен практически исчезнуть, чтобы понравиться француженкам». В отличие от этого, отмечал он, в Соединенных Штатах «крепления должны быть более прочными по структуре, а камни – чрезвычайно надежно установлены, поскольку американские женщины много путешествуют и не могут постоянно заботиться о своих драгоценностях».

В 1925 году, когда спрос в Америке возрос, Пьер еще больше расширил свои внутренние возможности поставок, открыв вторую мастерскую. Marel Works – комбинация из имен дочери Марион и жены Эльмы – специализировалась на работе с золотом. Поскольку не украшенные драгоценными камнями золотые предметы, такие как портсигары и рамки для фотографий, требовали навыков, отличных от более ювелирной работы, имело смысл создать отдельную мастерскую. С самого начала ею руководил Альберт Клаус, который проработал в Cartier более тридцати лет. Родом из Юго-Западной Германии (он бежал из Веймарской республики в конце 1920-х), Клаус был добродушным, доброжелательным начальником, но требовательным к дисциплине в мастерской. «Он научил меня очень аккуратно вставлять шурупы в застежки сумок с золотой рамкой, – вспоминала одна из его младших сотрудниц о том времени, когда работала под его началом. – Я сделала две под его бдительным оком. Мое уважение к тому, что казалось простой работой, изменилось. Если я промахнусь и поцарапаю золото, его придется полностью отполировать заново… а это нехорошо». Когда Клаус был недоволен качеством работы, производимой в его мастерской, и расстраивался, работник декламировал Die Lorelei, известное немецкое стихотворение Генриха Гейне, чтобы успокоить его. Он смеялся. В конце концов, Клаус понимал, что его национальность делает его чем-то вроде новшества в здании, которое часто больше походило на «последний французский аванпост Нового Света», чем на манхэттенский ювелирный магазин.

Вещи невероятной красоты

Быть французом в Нью-Йорке было нелегко: даже имя Cartier клиенты произносили с трудом. В 1923 году пришлось написать менеджеру местной таксомоторной фирмы, что людям трудно объяснить водителям, куда они хотят поехать. Было предложено «повесить на доску объявлений, которую видят ваши водители, карточку, в которой указано, что Cartier находится на углу 52-й улицы и Пятой авеню; произносится имя так: Car-tee-ay».

Но были и серьезные проблемы. Франция ассоциировалась у американцев со стильными вещами. К сожалению, этот позитивный настрой несколько изменился после Первой мировой войны. В 1923 году Пьер и другие розничные торговцы в Нью-Йорке разработали план.

Французская выставка в Нью-Йорке должна была состояться в апреле 1924 года. Задуманная для того, чтобы возродить чувство гламура и романтики, когда-то связанное с Францией, она соберет многие предметы роскоши: от автомобилей до фарфора, от мехов до платьев, от драгоценностей до духов и обуви. В то время как Парижская выставка 1925 года была посвящена инновациям, французская экспозиция в Нью-Йорке предназначалась для демонстрации стильных французских предметов всех веков. Бóльшая часть экспозиции была обращена в прошлое: фарфор из Севра, гобелены и исторические драгоценности, хранившиеся в Лувре.

Пьер взял на себя высокую роль в составе Главного совета и предложил офис Cartier для его встреч. После нескольких месяцев подготовки мероприятие открыли с большой помпой. Тысячи взволнованных гостей заполнили аудиторию Большого Дворца, оркестр играл американские и французские национальные гимны, посла сопровождал на сцену полицейский. Посол говорил о недавней войне, но заметил, что Франция «усиленно работает теперь… не для того, чтобы выиграть войну, а за ткацкими станками, плугами, колесами и мельницами, и здесь вам выпала честь увидеть множество ее самых полезных и самых красивых изделий».

Пьер выложился по полной, потратив целое состояние на отделанную деревянными панелями копию магазина на Пятой авеню. Он был не один. Глядя на фотографии, можно было бы предположить, что открыт роскошный торговый центр, а не временная экспозиция на две недели. Но Пьер и коллеги прекрасно понимали, что дело не в деньгах. Важнее произвести впечатление на публику и связать ее представления о Франции с вечной красотой. «Это был торжественный вечер открытия, – сообщала на следующий день газета The New York Times, – что бы ни сделала война с Францией, она не лишила ее способности создавать вещи исключительной красоты».

Там было, с ликованием продолжала The New York Times, драгоценностей на сумму более 1 миллиона долларов (около $15 миллионов сегодня), «столь ценных, что специальная полицейская охрана следит за ними день и ночь»: восточный жемчуг, бриллианты, жемчужные диадемы и ожерелье из изумрудных подвесок стоимостью 85 000 долларов. Признавая, что американцы ценят французскую роскошь с налетом истории, Пьер включил в экспозицию серебряный сервиз, которым когда-то владел Наполеон I, стоимостью в 100 000 долларов.

Для Пьера было типично работать над тем, что не только укрепляло авторитет Cartier, но и помогало строить отношения между его приемной и родной странами. В этом отношении, как позже заметил Бернейс, он был первопроходцем, значительно опередившим свое время: Пьер «предвосхитил на многие годы укрепление имиджа компании, утверждая свое лидерство в улучшении отношений между Соединенными Штатами и Францией. Сегодня большинство руководителей корпораций… осознают, что лидерство в одной области переходит в другую. Эта истина не была общепризнанной в начале двадцатых».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Пьер был блестящим бизнесменом. У него не было творческого видения Луи, но опять же у Луи не было способности Пьера продавать или его понимания финансов. Луи любил повторять: «Мне достаточно купить долю в компании, чтобы она резко упала в цене. Я покупаю, она идет вниз!» Но Пьер понимал рынок и понимал мотивы людей. Фирма Cartier нуждалась в сочетании различных талантов, это была одна из причин, почему она так хорошо работала.

В другой жизни, шутили в семье, Пьер был бы дипломатом. Конечно, он наслаждался возможностью устанавливать контакты с важными личностями и улучшать международные отношения любыми доступными ему способами. Вспоминая его список достижений, становится совершенно понятно, почему раздраженная Эльма считала, что Пьер вообще взял на себя слишком много. Он был награжден орденом Почетного легиона за свои усилия по сбору средств во время войны, был президентом французского госпиталя в Нью-Йорке, для которого неустанно собирал средства; основал и возглавил Франко-американский Совет по торговле и промышленности. Он был президентом французской торговой палаты в Нью-Йорке, предоставив ей бесплатно штаб-квартиру в принадлежащем Cartier здании рядом с магазином. И все это – в дополнение к ежедневной работе.

Дом 15 по Восточной 96 улице

Домашние развлечения давали Пьеру возможность знакомить друг с другом высокопоставленных персон. На одно вечернее мероприятие, на котором должны были присутствовать и французский посол, и французский кардинал, Пьер разослал приглашения нескольким друзьям, многие из которых также оказались весьма хорошими клиентами. В обществе, основанном на знакомствах, визитная карточка влиятельного высокопоставленного лица была очень весомой: «Для меня большая честь ожидание встречи с французским послом и монсиньором Бодрияром», – ответил Гарольд Маккормик на приглашение Пьера 21 апреля 1927 года. Хотя эти вечера и не были задуманы как рабочие мероприятия, они оказывали благотворное влияние на формирование лояльности клиентов. В конце концов, если бы мистер Маккормик взял сигарету из серебряного портсигара Cartier, лежавшего на столе, или миссис Маккормик восхитилась бы новым ожерельем Эльмы за рыбным блюдом, они, вероятно, вспомнили бы о Cartier в следующий раз, когда им захочется пройтись по магазинам.

Дом Пьера и Эльмы стал идеальным местом для стильных ужинов. Красивый пятиэтажный особняк на 96-й улице находился в двух шагах от Центрального парка, между Пятой авеню и Мэдисон-авеню. Спроектированный модным архитектором для элиты Огденом Кодманом-младшим, он был заказан Люси Уортон Дрексел Дальгрен в 1915 году после того, как она развелась со своим распутным мужем Эриком. Люси Дальгрен была наследницей банкира (ее отец, Джозеф У. Дрексел, был соучредителем Drexel Morgan и старым деловым партнером отца Нелли). Она несколько лет жила в своем особняке на 96-й улице с восемью детьми, прежде чем сдать его Пьеру и Эльме.

Нетрудно понять, почему Картье сначала арендовали этот дом, а затем, когда шесть лет спустя появилась возможность, купили его. Фасад из известняка, замысловатый балкон из кованого железа и крыша из шифера превратили его в кусочек Парижа на Манхэттене. В доме было тридцать комнат, включая одиннадцать спален и ванных комнат. Здесь были резные камины, широкая мраморная лестница, восьмиугольная столовая с двумя причудливыми фонтанами на стенах, чтобы ополаскивать бокалы между блюдами, и орган Estey в гостиной. Во внутреннем дворике Марион могла играть со щенком, которого Нелли подарила ей на день рождения («Ты сделала меня самой счастливой маленькой девочкой в мире!» – писала она тете). Позади дома располагалась стоянка автомобилей Пьера, к которой через двор была проложена асфальтированная дорога. Был даже лифт, чтобы машины можно было хранить в подвале.

Пьер и Эльма с 15-летней дочерью Марион в 1926 году

Дом в Нью-Йорке, Восточная 96-я улица, 15, в 1920-е годы

Званые обеды в уютном доме были обычным делом. Из окна своей спальни Марион могла наблюдать, как подъезжают на своих автомобилях почетные гости. Дамы в шелковых платьях по последней моде из Парижа, если это был теплый летний вечер, или закутанные в лучшие меха Revillon в суровые зимы. Вот только, как выяснил Пьер, в разгар зимы клиентов становилось все меньше и меньше. У людей, имеющих деньги и связи, была общая тайна. Пьера с Эльмой только что посвятили в нее.

Где лето проводит зиму

Некогда малонаселенная часть Лейк-Уорта, Палм-Бич стал курортом на рубеже XX века, главным образом благодаря титаническим усилиям Генри Флэглера, одного из основателей Standard Oil. Следуя своей мечте о новой «американской Ривьере», он построил первые отели и соединил железной дорогой рубежный остров Атлантики с восточным побережьем Флориды. Палм-Бич быстро набирал популярность.

Когда деньги хлынули на землю, где «лето проводит зиму», по региону прокатился строительный бум, и архитекторы получали заказы на все более сказочные резиденции. Главным среди них был Эддисон Мизнер, человек эпохи Возрождения и путешественник по всему миру, который, возможно, внес наибольший вклад в архитектурное богатство «позолоченного века» Палм-Бич. Мизнер «привез свою любовь к средиземноморской архитектуре из Европы в Палм-Бич: арки, глиняные черепичные кровли, замысловатые каменные полы, кипарисовые потолки и импортные массивные камины».

Первые поездки Пьера и Эльмы во Флориду на самом деле не включали Палм-Бич. Брат Эльмы, Ли Рамзи, ушел в отставку еще до войны и регулярно приглашал семью в свой сказочный дом на Белл-Айл, недалеко от побережья Майами. Это было идеальное место для спокойного семейного отдыха, за исключением того, что, как хорошо знала Эльма, ее муж не очень умел отдыхать. Вскоре известие о том, что друзья и клиенты находятся на побережье в Палм-Бич, отвлекло трудоголика Пьера от щедрого гостеприимства его шурина.

Пьеру понравилось то, что он увидел, особенно недавно построенный клуб «Эверглейдс» на Ворт-авеню, первоначально спроектированный Мизнером как госпиталь для раненых солдат. Но как только война закончилась, «Эверглейдс» был превращен в эксклюзивный частный клуб. И Пьер, обладавший хорошими связями, оказался в числе первых членов.

Еще в 1918 году, когда Сингер впервые задумал проект, Ворт-авеню была грунтовой дорогой. Когда же «Эверглейдс» стал престижным клубом во Флориде («если вы спрашиваете, где он находится, значит, вам там не место»), розничным торговцам не потребовалось много времени, чтобы присоединиться. В конце концов, за стенами тайного клуба, где мужчины играли в гольф, глядя на море, а дамы пили чай в Мраморном патио, скопились одни из лучших клиентов в мире. Даже если они находились в отпуске, но, как хорошо знали дома моды, это не означало паузы в светском расписании. А постоянный поток коктейльных вечеринок, костюмированных балов, обедов в саду и послеобеденных чаепитий требовал серьезного гардероба.

Будучи продавцом предметов роскоши, Пьер почувствовал потенциал места. В 1923 году он взял в долгосрочную аренду одну из модных галерей искусства на Лейк-Трейл – чтобы быть ближе к «Эверглейдсу». Он был не одинок. Модельеры стремились на Ворт-авеню в надежде, что смогут представить коллекции нового сезона на еженедельных показах мод в клубе, которые очень скоро станут стартовой площадкой для новых дизайнеров – Valentino и Givenchy. Многие магазины одежды открывались лишь для того, чтобы обеспечить нарядами гостей ежегодного бала-маскарада в «Эверглейдс».

К 1928 году Cartier открыл сезонный магазин на Ворт-авеню, 249. Возглавил его старый сотрудник Cartier в Нью-Йорке Пол Розье. Весь товар для шоурума Палм-Бич прибыл из нью-йоркской штаб-квартиры. Собственной мастерской не было, только пара продавцов и мастер по ремонту. Иногда, когда какой-нибудь важный клиент просил об этом, Пьер присылал из Нью-Йорка одного из своих дизайнеров, чтобы обсудить заказ. У них не было недостатка в важных клиентах. Марджори Мерриуэзер Пост, одна из знаменитых покупательниц ювелирных украшений, вспоминала о сказочных драгоценных камнях, сверкавших под солнцем Палм-Бич: «Вы не можете себе представить, сколько драгоценностей там носили: огромные бриллиантовые кольца, булавки и такие колье, что вы не поверили бы своим глазам».

Марджори Мерриуэзер Пост

Марджори Мерриуэзер Пост была одной из тех проницательных клиенток Cartier, которые покупали драгоценности с глазом истинного коллекционера. Она была не только хорошо образованна, но и точно знала, чего хочет, часто склоняясь к важным или историческим вещам. Кроме того, она была одной из немногих дам, которые могли себе это позволить.

Марджори родилась в семье потомка первых поселенцев и пионера в чрезвычайно прибыльной зерновой промышленности и после смерти отца в 1914 году стала владелицей компании Postum и одной из самых богатых женщин Америки. В то время ей было двадцать семь лет, у нее было двое детей, и она уже девять лет была в своем первом браке (из четырех). Пять лет спустя она развелась с мужем, инвестиционным банкиром Эдвардом Клоузом, и нашла себе нового. Эдвард Хаттон был успешным финансистом, основавшим собственную брокерскую компанию. Он познакомился с Марджори на вечеринке в Палм-Бич, и они поженились в 1920 году с большой помпой. Путем слияний нескольких компаний они вместе создали корпорацию General Foods, одновременно ослепляя высшее общество блеском. Всегда элегантная, Марджори любила принимать гостей, будь то на скачках в Уэстбери, на ланче в Париже или в своем полностью обставленном 207-акровом «загородном доме» на озере Верхний Сент-Реджис на севере штата Нью-Йорк, где каждая гостевая комната была укомплектована собственным дворецким. Все было на высоте, самое большое и лучшее: от «Морского облака», самой огромной яхты в мире, до Мар-а-Лаго, ее роскошного семиакрового поместья в Палм-Бич.

Даже по высоким стандартам Палм-Бич, Мар-а-Лаго был роскошен. 58 спален, 33 ванные комнаты с позолоченной сантехникой (Марджори считала, что ее легче чистить), гостиная площадью 18 квадратных футов с сорокадвухфутовым потолком и три бомбоубежища. «Его 110 000 квадратных футов сверкали золотом, испанской плиткой, итальянским мрамором и венецианскими шелками». За три года строительства, начиная с 1924 года, она потратила 7 миллионов долларов (около $100 миллионов сегодня). Ее муж Эдвард Хаттон шутил: «Марджори сказала, что собирается построить маленький коттедж на берегу моря. Смотрите, что у нас получилось!»

Палм-Бич был местом отдыха для многих лучших клиентов Cartier. Марджори Мерриуэзер Пост (слева), одетая для костюмированного бала в «Эверглейдсе» в 1929 году. Ее костюм Джульетты, дополненный изумрудным ожерельем и изумрудной брошью Cartier, получил первый приз.

Дом Марджори Мар-а-Лаго на Палм-Бич.

Отделение Cartier на Ворт-авеню

В том же году, когда началось строительство Мар-а-Лаго, Марджори отправилась в Англию и увидела резную изумрудную брошь Моголов в лондонском магазине Cartier. Это произведение было сделано годом раньше и продано мистеру Дж. Годфри Уильямсу, который впоследствии его вернул. В этом не было ничего необычного. Если клиент был недоволен покупкой, как правило, ее можно было вернуть или обменять. Миссис Хаттон стала вторым покупателем изумрудной броши. Она оценила сочетание старинных драгоценных камней в современной оправе Cartier: семь резных индийских изумрудов, дополненных бриллиантами в платине. Особенно выделялся центральный шестиугольный изумруд, датируемый периодом Великих Моголов и имеющий надпись, связывающую его с персидским правителем, шахом Аббасом II.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Лично мне персидский или индийский стиль, в котором старинный индийский резной изумруд или даже семь старых камней вставлялись в более современную оправу ар-деко, кажется типичным для Cartier 20–30-х годов.

Марджори привезла брошь в Америку, где позже отнесла ее в Cartier New York для модификации. Бриллиантовую верхнюю часть она велела изменить в форме дверной ручки. В любом случае, брошь вызывала шок и, согласно Vogue, была в тренде: «Наверно, самая выдающаяся новая нота в ювелирных изделиях – это размер и важность брошей». Вообще-то украшения, которые прикреплялись к платью в 20-е годы, были легче, чем в довоенные годы, но только не эта вещь. Вполне вероятно, что платья Марджори пришлось укрепить, чтобы ее поддержать. На портрете, написанном в вашингтонском доме в Хиллвуде, она сидит со своей маленькой дочерью, и огромная изумрудная брошь привлекает к себе все внимание.

В течение жизни Марджори покровительствовала целому сонму различных ювелиров, но несмотря на развитие ее вкусов и стиля коллекционирования, она всегда оставалась верной Cartier. У нее не было потребности заявить о своем статусе, она считала свои украшения произведениями искусства. После смерти Марджори завещала коллекцию драгоценностей Смитсоновскому институту и собственному музею в Хиллвуде, надеясь, что другие получат от них такое же удовольствие и признание, как и она.

Украшения от Жюля

Марджори Мерриуэзер Пост была не единственная, кто имел резиденции по всей стране. Коммивояжер в Cartier должен был быть готов к немедленному отъезду, если клиент попросит об этом. Зимой Пьер пытался съездить на пару недель в Палм-Бич, а летом – на месяц в Париж с семьей, но он не мог позволить себе оставить офис и свои обязанности в Нью-Йорке на большее время. Ему нужен был кто-то, кому он мог бы доверить большую часть поездок. Этим человеком был Жюль Гленцер.

Гленцер, на три года моложе Пьера, поступил в Cartier примерно в то же время, что и он. По-настоящему блестящий продавец, он был также, как заметил один светский обозреватель, «одним из последних представителей быстро исчезающего человеческого вида бульвардье и бонвивана». Происходя из видной нью-йоркской семьи (его отец был известным торговцем произведениями искусства), Гленцер имел блестящие связи среди клиентов, к которым стремился Cartier. Он регулярно развлекал бродвейских композиторов, голливудских актеров и промышленных магнатов на вечеринках, которые стали предметом разговоров в городе: «Его студия в Нью-Йорке была местом многих блестящих вечеринок, на которые приходили самые выдающиеся представители театрального и литературного, а также светского мира».

Вечеринки Гленцера «считались некоторыми настолько важными в социальном плане, что человек, которому не повезло получить приглашение, был вынужден уехать из города на неделю, чтобы иметь хороший предлог для объяснения своего отсутствия». Как и «Эверглейдс», он устраивал костюмированные балы, прославившиеся эффектными нарядами. Отнюдь не застенчивый, Гленцер жаждал внимания. Регулярные занятия в спортзале обеспечивали ему хорошую физическую форму, костюмы в тонкую полоску и яркий галстук придавали особый стиль в офисе, а идеально отработанные танцевальные движения выделяли в ночных клубах. Он был гурманом, знатоком вин и гордым коллекционером бренди (у него было семьдесят сортов, один из которых датировался 1807 годом). Он учился составлять коктейли, и его изобретение – «Специальный коктейль Гленцера» – представляло собой мощную смесь рома, персика и лайма.

Его маленькие домашние вечеринки, где его знаменитые друзья-музыканты Джордж Гершвин и Ричард Роджерс устраивали импровизированные выступления, от Вандербильтов до Чарли Чаплина, также были хороши для бизнеса – настолько, что Пьер даже платил за аренду пятикомнатной двухуровневой квартиры Гленцера на Восточной шестьдесят пятой улице. Подобно ресторану Maxim’s для Луи в Париже, дом Гленцера в Нью-Йорке стал неофициальным вторым офисом Cartier. Разумеется, клиенты не должны чувствовать, что им что-то «впаривают». Они были на коктейле, потому что им посчастливилось быть приглашенными, и его нельзя пропустить. Если на следующей неделе им случится заглянуть в Cartier, чтобы повидаться с Жюлем и спросить, нельзя ли переделать их старое бриллиантовое ожерелье в брошь, похожую на ту, что была на Марджори Мерриуэзер Пост на вечеринке, то это будет их собственная идея.

Именно Марджори познакомила Жюля с его первой женой Эдит Адамс. Пара сочеталась браком зимой 1916 года на горячо ожидаемой нью-йоркским обществом свадьбе. Вскоре у них родился сын, но через пять лет брак распался. Несмотря на слухи о том, что Гленцер был гомосексуалистом, в заявлении о разводе сообщалоь, что он был застигнут с неназванной женщиной в квартире по адресу 741 Пятая авеню, чуть дальше по улице от Cartier. Неудивительно, что его бывшая жена Эдит получила опеку над их единственным сыном. Более удивительными были карательные условия судебного решения о разводе, в котором говорилось, что в свете очевидной вины Гленцеру запрещено вступать в повторный брак при жизни жены, самой же Эдит это позволено.

В течение некоторого времени это не было проблемой. Гленцер, которому стукнуло сорок, продолжал весело кружить по вечеринкам, наслаждаясь холостяцкой свободой. Однако через три года после развода, осенью 1924 года, Гленцер снова влюбился, на этот раз в 21-летнюю профессиональную танцовщицу. Мисс Луэлла Кендалл Ли привлекла внимание Жюля, когда выступила в качестве модели для нескольких творений Cartier для Vogue. Как он узнал позже, она была из семьи генерала Роберта Ли, что делало ее дочерью американской революции и Конфедерации. Голубая кровь, прекрасные длиные ноги, фантастическая красота. Гленцер был сражен.

Жюль Гленцер с невестой, Луэллой Кендалл Ли, во время медового месяца в 1925 году

Кендалл показывает новые украшения Cartier для Vogue, включая браслеты и кольцо Trinity

Когда в январе мисс Кендалл объявила, что отправляется на сезон в Палм-Бич, Жюль устроил «очень шикарную» прощальную вечеринку с «божественной танцевальной музыкой и едой»! Не в силах дождаться ее возвращения в Нью-Йорк, он провожал ее до рассвета и с тех пор неотступно преследовал. К концу марта дело было сделано, и мать мисс Ли объявила о помолвке. Проблема, которую Жюль, естественно, держал в секрете, заключалась в том, что повторный брак для него был незаконным.

Гленцер обратился к своему боссу, чтобы тот тихо помог ему оспорить неприятное решение суда. Срочные показания под присягой о его добродетели должны были дать не только Пьер, но и другие видные деятели, включая президента Revillon Frères и прокурора Соединенных Штатов Уильяма Хейворда. К счастью для Гленцера, его бывшая жена Эдит, снова вышедшая замуж, не возражала, и ранее вынесенный судебный приказ был отменен. Через месяц, весной 1925 года, Жюль был в лютеранской церкви Сент-Джеймс на Мэдисон-авеню, наблюдая, как его прекрасная невеста в атласе цвета слоновой кости и отделанной кружевами вуали из тюля идет к нему по проходу в сопровождении своего брата. Однако не пройдет и десяти лет, как Гленцер снова разведется, а бывшая мисс Ли обвинит его в жестокости.

Несмотря на свою эксцентричность, Жюль Гленцер был высоко ценим Пьером. Среди коллег по работе он иногда мог считаться чем-то вроде самовлюбленной примадонны, но для клиентов всегда был очарователен и бесконечно услужлив. Одаренный продавец, он был блестяще изобретателен, когда дело доходило до убеждения клиентов, что они просто обязаны иметь это ожерелье в стиле ар-деко или эти потрясающие изумрудные серьги. На открытии горячо ожидаемого театрального представления Мэрилин Миллер в кабаре Ziegfeld Follies он не только устроил так, чтобы звезды спектакля носили драгоценности Cartier на сцене, но пошел еще дальше. Пригласил нескольких важных клиентов на представление. Приглашение было принято, но гости не догадывались, что Гленцер подбирал драгоценности для актрис с учетом их вкусов. После представления он пошел за кулисы вместе с гостями, чтобы встретиться с актрисами и забрать ожерелья, бандо и браслеты. Затем объявил, что рискованно везти домой такое огромное количество ценных украшений. И предложил, чтобы каждая гостья выбрала себе одно из украшений на оставшуюся часть вечера, а завтра он их заберет. Затем он повел гостей в ночной клуб, где, как и было задумано, их драгоценности вызвали всеобщее восхищение. На следующий день разносчик Cartier зашел за драгоценностями и обнаружил, что все женщины решили купить их.

Техника была типичной для Гленцера, для которого жизнь была работой, а работа – жизнью. Он с удовольствием развлекался в свете каждый вечер, но всегда с прицелом на новые заказы. Каждый раз, когда роскошные океанские лайнеры пересекали Атлантику в мае, «телеграммы от Жюля подготавливали Луи Картье к предстоящему прибытию миссис Джордж Гулд на «Лузитании», миссис Кларенс Маккей на «Кронпринцессе Сесилии», миссис Риты Лидиг и миссис Винсент Астор на «Мавритании». Иногда он сам плавал на океанских лайнерах.

Однажды консультант Пьера по связям с общественностью Эдвард Бернейс заказал ланч с Гленцером на среду. «Во вторник он [Гленцер] позвонил мне: «Ужасно жаль. Я уезжаю в Европу на одном корабле с Эдселом и Генри Фордом». Пришло известие, что Форды будут на пароходе, и он решил, что просто обязан быть там (он станет хорошим другом Эдсела Форда). Он обнаружил, что ничто так не вдохновляет на покупку одного-двух новых аксессуаров, как долгое путешествие в замкнутом пространстве. Большие обеденные залы на борту «Королевы Мэри» или «Аквитании» были идеальным фоном, чтобы продемонстрировать покупку, совершенную перед ужином. Одна только эта поездка на лайнере принесла Cartier сотни тысяч долларов баснословных продаж Фордам, к отчаянию конкурентов, терпеливо ожидавших в своих шикарных парижских салонах.

Никого не удивило, когда в 1927 году Пьер выдвинул Гленцера в руководящую группу в качестве вице-президента в знак признания его таланта. За восемнадцать лет работы в Cartier New York Жюль стал секретным оружием Пьера, вращаясь в нужных кругах и продавая все – от старинных ожерелий до сумок в стиле ар-деко. Но больше всего Жюль умел обращаться с жемчугом, который очень любил. «Ничто не может быть добавлено к прекрасному жемчугу, чтобы сделать его более красивым, кроме прекрасной женщины», – говорил он. И вскоре после женитьбы на мисс Ли совершил переворот, обеспечив покупку величайшего жемчужного ожерелья.

Ожерелье Тьера и «жемчужная мать»

Жемчужное ожерелье Тьера было завещано Лувру в 1880 году его покойной владелицей Элизой Тьер. В 1833 году пятнадцатилетняя Элиза, дочь парижского банкира, вышла замуж за тридцатишестилетнего министра внутренних дел Франции Луи-Адольфа Тьера. С помощью денег ее семьи Тьер стал исполняющим обязанности президента Франции во время Третьей республики после поражения Наполеона III. Элиза была горячим сторонником своего мужа, собирая и составляя его речи в книгу после его смерти.

Он, в свою очередь, очень любил молодую жену. В качестве свадебного подарка преподнес ей три розовых восточных жемчужины. Они должны были стать началом коллекции. С помощью Бапста из Парижа, многолетнего ювелира французской королевской семьи, она начала искать жемчуг с таким же розовым оттенком. Они с мужем заключили сделку: каждый раз, когда он получал 50 000 франков от своего брокера, ей давали 1000 на покупку жемчуга. В конце концов ей удалось собрать изысканное ожерелье с тремя нитями из 145 идеально подобранных натуральных жемчужин.

Ожерелье было выставлено в галерее Аполлона с высокими сводами в Лувре более сорока лет. В 1922 году Лувр решил, что ожерелье уже не имеет достаточной «художественной» или «образовательной ценности», чтобы оставаться на видном месте. Но это была не единственная причина, по которой его нужно было извлечь из футляра. Говорили, что ожерелье теряет свой цвет и блеск за стеклом, или, как сенсационно выразились журналисты, жемчуг «увядает и умирает», а его ценность уменьшается. «Ничто не могло спасти жемчужины… только «жемчужная мать». Они хотели, чтобы их любили». Очень важно, – согласились специалисты по жемчугу, – чтобы жемчуг носили, чтобы его показывали при дневном свете и держали близко к телу, чтобы оживить.

Проблема заключалась в том, что мадам Тьер настаивала, чтобы ожерелье осталось в витрине Лувра. И французское правительство было вынуждено принять специальный закон. Потом музей начал искать «жемчужную мать». После долгих обсуждений Лувр остановился на Лилиан Грез – красавице из «Комической оперы» «с бархатистой кожей и ровным темпераментом».

Каждый день в три часа мадемуазель Грез появлялась в Лувре и на шею ей надевали жемчуг. В сопровождении полицейских она проезжала по улице Риволи до Елисейских Полей. Там она сидела за маленьким столиком в знаменитом кафе и наслаждались прохладительными напитками. Позже возвращалась в свою квартиру напротив сада Тюильри и проводила целый час, «поглаживая и лаская жемчужины, прижимая их к своей бархатной щеке, шепча им нежные слова, любя их, как мать своего ребенка». После того как они выгуливались на обед или в оперу, Грез возвращала их в Лувр. Так жемчуг Тьера был спасен.

Вскоре после этого французское правительство решило, что жемчуг должен быть продан. Вырученные средства будут распределены поровну между Лувром, Фондом Тьера и еще одной благотворительной организацией. Держа ушки на макушке, Картье услышали о ювелирном аукционе, запланированном на лето 1924 года, одними из первых. Обсудив это со своими братьями, Пьер решил, что ожерелье будет иметь больше шансов в Америке. Поэтому он, а не Луи или Жак, предложил принять участие в торгах. Жюля Гленцера командировали во Францию, чтобы руководить операцией. Конечно, если Cartier Inc. выиграет, то одолжит ожерелье для демонстрации на Рю де ла Пэ. Если бы оно вызвало интерес у парижского клиента, Пьер и Луи разделили бы комиссионные, но главной мыслью Пьера было выставить его в Нью-Йорке. Пошлина на импорт повредит марже, но это стоит того, чтобы выстроить ассоциацию его фирмы с историческими драгоценностями в стране, где высшее общество все еще тянется к наследию, как пчелы к нектару.

Торги состоялись в июне 1924 года в величественном зале Денон, одном из больших залов Лувра, в присутствии более тысячи зрителей. На аукционе драгоценностей французской короны 1887 года, также проходившем в Лувре, Луи-Франсуа и Альфред наблюдали со стороны, как их более успешные коллеги делают ставки на знаменитые лоты. Это был знак того, как далеко продвинулось следующее поколение: теперь потомки могли конкурировать за престижную часть истории своей страны. Но Cartier столкнулся с жесткой конкуренцией на аукционе жемчуга Тьера, и толпа не поверила своим глазам, когда цена дошла до сотен тысяч и в конечном счете до миллионов франков.

Первоначально каждая из трех нитей жемчуга и украшенная бриллиантами застежка продавались отдельно, чтобы аукционист мог установить, будут ли ставки на отдельные части больше, чем на ожерелье в целом. Самая длинная нить, содержащая пятьдесят пять жемчужин, достигла 5 миллионов франков, средняя – 3,2 миллиона франков, а самая короткая – сорок одна жемчужина – 2,7 миллиона франков. За них бились отдельные ювелиры и торговцы жемчугом, но не Cartier. Застежка также продавалась отдельно, и выигрышная ставка досталась одному из торговцев драгоценными камнями Cartier, мистеру Эсмеряну. Наконец, ожерелье было выставлено на аукцион, на этот раз – как единое целое.

Сумма частей была около 11 миллионов франков; чтобы аннулировать предыдущие ставки, цена всего ожерелья должна была превысить эту сумму. Так оно и случилось. Война, выигранная агентом таинственного заочного участника торгов, дала сумму 11,3 миллиона франков (более $7 миллионов сегодня).

Ходили слухи, что аукцион выиграл американец. Через два дня пресса сообщила, что покупателем стал Cartier New York. Гленцер был в Париже на аукционе, но предпочел сделать ставку издалека, чтобы не вызвать ненужного интереса. Если бы участники аукциона знали, что ювелирная фирма Cartier заинтересована в покупке, то предложили бы более высокую цену.

В следующем месяце знаменитое ожерелье начало зарабатывать себе на жизнь, привлекая «постоянный поток посетителей» на Рю де ла Пэ, 13, где его выставили на обозрение. «Был оборудован специальный салон, как святилище для драгоценных жемчужин, и публика проходила мимо в почти мертвом молчании». В одном из интервью Гленцер хвастался, что принц Уэльский, королева Испании и королева Румынии осмотрели три нити идеально подобранного жемчуга. Когда пресса спросила, не являются ли они потенциальными покупателями, Гленцер довольно хмуро повторил комментарии короля Альфонсо в Сан-Себастьяне несколькими годами ранее. «Нет, они слишком бедны, – объяснил он. – Правительства могут покупать их как королевские драгоценности, но монархи уже не так богаты, как раньше».

В январе следующего года ожерелье прибыло на Пятую авеню. Как и в Париже, идея заключалась в том, чтобы выставить его в салоне Cartier. Клиенты магазина получили элегантное квадратное приглашение с изящной тисненой каймой, объявляющее о «жемчужной выставке, включающей знаменитое ожерелье Тьера из музея Лувра». В январе 1925 года пресса распространила слух о том, что знаменитое ожерелье наконец-то прибыло на нью-йоркскую землю, что оно «прошло таможню и теперь находится на хранении в галерее Cartier», где «будет выставлено на следующей неделе». Выставка продлится пять дней, с 10.00 до 17.00 каждый день, и вход будет стоить один доллар. Но все это ради благого дела, вернее, ради двух благих дел: организации «больших сестер», возглавляемой миссис Уильям К. Вандербильт II, и французской больницы, возглавляемой Пьером Картье.

Открытое для всех, мероприятие было способом вызвать волнение среди американской общественности. В большинстве случаев Cartier незаметно покупал и продавал исторические драгоценности, но здесь простым людям давали возможность раз в жизни увидеть вблизи действительно впечатляющую вещь с замечательным происхождением. Они заглотили наживку, тысячами заполняя Cartier: «Нью-Йоркское общество, богатство Америки, мировые искатели драгоценных камней и тысячи других людей посещают эту маленькую комнату в Cartier и рассматривают не только ожерелье мадам Тьер, но и другие жемчужные ожерелья стоимостью 7 или 8 миллионов долларов».

К сожалению, колье Тьера больше не появилось на публике. Говорили, что жемчуг продан жене некоего американского миллионера; позже ожерелье было демонтировано, а жемчуг вставлен в другие ювелирные изделия – столетняя выставка Cartier в 1947 году продемонстрирует «ожерелья, содержащие жемчужины Тьера». Успех выставки показал Пьеру, как знаменитое родовое имя становится мощным маркетинговым инструментом. Через пару лет он сделал еще один шаг, чтобы привлечь внимание к Дому. Теперь речь шла не только об исторических драгоценностях, но и о членах королевской семьи, которые их носили.

Международная звездная пыль

«Ослепительно-красивая, с прекрасными чертами лица, самыми голубыми глазами и роскошной фигурой», королева Румынии Мария сочетала в себе красивую внешность с безупречной родословной. Внучка королевы Виктории и русского царя Александра II, она не испытывала недостатка в поклонниках и в 1893 году отвергла предложение будущего короля Англии Георга V, чтобы выйти замуж за будущего короля Румынии Фердинанда. После успешного выступления от имени своей приемной страны на Парижской мирной конференции она станет чрезвычайно популярной в Румынии. Румыния была сильно ослаблена Первой мировой войной, разграблена Германией и ее союзниками, а также получила объявление о войне с Россией, которая быстро конфисковала ее золотой запас. Королева Мария вела эмоциональные переговоры во имя своей страны – и вышла победителем, добившись увеличения территории для Румынии.

Чтобы компенсировать жене многочисленные драгоценности, захваченные большевиками, король Фердинанд предложил ей пополнить свою коллекцию. Супруги стали отличными клиентами Cartier, купив несколько крупных вещей, в том числе изысканную бриллиантовую диадему с грушевидными жемчужинами, подвешенными к аркам. Но самым впечатляющим был огромный сапфир в 478 карат, который Луи Картье впервые продемонстрировал в сотуаре на выставке 1919 года в Сан-Себастьяне. Несмотря на то что он привлек значительный интерес, камень оставался непроданным до 1921 года, и король Фердинанд купил его, переделав в подвеску на колье из платины с бриллиантами. Он заплатил 1,38 миллиона франков (около $1,2 миллиона сегодня). Получив великолепный подарок в честь коронации, Мария часто надевала его – и он отлично сочетался с сапфировой тиарой Cartier «кокошник», купленной у великой княгини Марии Павловны.

Королева Румынии Мария в сапфировой тиаре Cartier, прежде принадлежавшей великой княгине Марии Павловне, и в сотуаре Cartier c 478-каратным сапфиром. После ее визита в Америку в 1926 году она записала в дневнике: «Я знаю, что пока я живу, дышу и мыслю, любовь к Америке будет украшать мои мысли и освещать мою жизнь»

Блестящая королева Мария стала по-настоящему знаменитой благодаря желанию общаться с людьми любого происхождения и готовности публиковать книги и статьи. В 1926 году она решила предпринять дипломатическое турне по Соединенным Штатам, чтобы «увидеть страну, познакомиться с людьми и нанести Румынию на карту». Это давало ей прекрасную возможность провести время вдали от «тихой, забытой Богом маленькой страны».

Путешествуя осенью в Нью-Йорк с двумя младшими детьми, она была встречена с энтузиазмом: «со свистками пароходов, ревом пушек в белых клубах дыма на фоне серого тумана, радостными голосами под проливным дождем». Затем последовало зигзагообразное турне по Америке и Канаде, длившееся более семи недель и покрывшее 8750 миль в специальном поезде «Королевская Румыния». Посещая «выставки лошадей, балы, обеды, торговые палаты, библиотеки, музеи и школы», она была замечена примерно шестью миллионами человек и взяла Америку штурмом.

Поездку пришлось прервать из-за сообщений о плохом здоровье ее мужа (который умер следующим летом), но тогда ее визит в Нью-Йорк вызвал неистовство прессы, и Пьер был полон решимости извлечь из него выгоду. Он «очень хотел, чтобы я посетила его магазин», и Мария согласилась. Она была, пожалуй, самой большой знаменитостью нью-йоркского шоурума Cartier. Проводив ее в свой уютный кабинет, Пьер продемонстрировал несколько предметов из последней коллекции и «внимательно» слушал, пока она рассказывала ему, как изобрела моду носить украшения для волос с короткой стрижкой. Возможно, он сомневался в ее словах, но сейчас было не время для педантичности.

Не довольствуясь тем, чтобы просто сидеть сложа руки и наслаждаться заголовками, связывающими его магазин с модной королевой, Пьер пошел дальше. Как после визита бельгийской королевы Елизаветы в 1919 году, он прикрепил к креслу Людовика XIV, на котором сидела королева Мария, табличку с надписью: «На этом кресле сидела Ее Величество королева Румынии Мария, когда посетила дом Cartier». Вот уже десять лет состоятельные американцы любовались королевским гербом здания на Пятой авеню. Теперь королевское кресло подняло идею на совершенно новый уровень.

Посол роскоши

Конечно, с королевой Марией Пьер вел себя подобающим образом, но также относился с величайшим почтением ко всем клиентам. Приветствовал тех, кто входил в кабинет, рукопожатием и легким поклоном. И когда гостя удавалось усадить на королевский стул (Пьер знал, что редкий клиент забудет о том, что сидел на «королевском» стуле), можно было начинать диалог.

Если, например, клиент хотел изумруд, Пьер нажимал на кнопку и передавал свою просьбу помощнику. Довольно быстро на подносе, покрытом мягкой темной тканью и перевязанном шелковой лентой, торжественно вносили несколько изумрудов. Пьер небрежно выбирал один из драгоценных камней и называл цену. «Это один из менее важных изумрудов, – говорил он о камне стоимостью 35 000 долларов, – конечно, у нас есть гораздо лучшие». Выражение лица клиента подсказывало, что делать дальше. Если человек мог себе позволить, то просил лучший изумруд, и Пьер исполнял его желание. Независимо от уровня покупки, клиент чувствовал себя желанным гостем.

Иногда в кабинете оказывался особый предмет, который, считал Пьер, заинтересует этого клиента. В случае с греческим принцем Кристофером, мужем Нэнси Лидс и сыном великой княгини Ольги, королевы Греции, это была романовская венчальная корона. Драгоценность дома Романовых была продана на аукционе Christie’s по поручению советского правительства в 1927 году. Вскоре Пьер нашел ее в парижском антикварном магазине и, понимая, что в Америке она будет пользоваться большим спросом, привез на Пятую авеню, где собирался незаметно показать нескольким клиентам.

Греческий принц Кристофер позже вспоминал момент, когда Пьер показал ему корону:

«В то время я был в Нью-Йорке, навещая Пьера Картье в его офисе. Внезапно он сказал: «Я хотел бы вам кое-что показать». Он достал из личного сейфа бархатный футляр, положил его на стол и открыл. Внутри лежала бриллиантовая корона с шестью арками, поднимающимися из кольца и увенчанными крестом. «Вы узнаете ее?» – спросил он меня. Я молча кивнул, охваченный меланхолией, поднявшейся из глубин моей памяти. Это была корона Романовых. Моя мать носила ее, и ее мать до нее, она украшала всех княжон императорского дома в дни их свадьбы. Мне вдруг показалось, что комната полна давно умерших невест».

Положение Пьера как покупателя и продавца знаменитых драгоценностей было весьма щекотливым, ведь они были отняты у законных владельцев. С одной стороны, Cartier стремился укрепить свою репутацию поставщика важных драгоценных камней; с другой, фирма рисковала подвергнуться критике за то, что извлекала выгоду из несчастья других. Корона была особенно спорной вещью из-за недавней истории, поскольку была украдена у Романовых большевиками. Как и во многих случаях с постреволюционными русскими вещами, которые попадались ему на пути, Пьер знал, что он должен олицетворять благоразумие и особую тактичность, если хочет завоевать и сохранить лояльность тех, кому нужно продать свои семейные реликвии. Они должны доверять ему. К счастью, в большинстве случаев так оно и было.

В своих мемуарах князь Феликс Юсупов описывает плавание в Америку со своими драгоценностями в ноябре 1923 года и визит к Пьеру: «Услужливый и верный человек… Я могу рассчитывать, что он будет действовать в наших интересах». Князь Феликс был известен в высшем европейском обществе по многим причинам, включая его склонность к переодеванию, тем, что он был когда-то самым богатым человеком в России, его прекрасной русской княгиней-женой и ролью в убийстве Распутина. Но для Пьера он был просто отличным клиентом, который, как и многие другие русские эмигранты, был вынужден продать великолепные фамильные драгоценности, чтобы финансировать свою новую жизнь в Европе.

Пьер был не первым, к кому обратился князь Юсупов. Его подруга Элси де Вулф, знаменитый дизайнер интерьеров, предложила свой магазин, и Юсупов выставил свои драгоценности и безделушки в ее витрине, «как я всегда видел их в витрине отцовского кабинета в Санкт-Петербурге; воспоминания, которые не были лишены меланхолии». Но когда они не продались, он обратился к Пьеру: «В конце концов я все доверил дому Cartier». Их было огромное количество: часы и табакерки, миниатюры в бриллиантовых оправах, восточные кинжалы с рукоятками, украшенными драгоценными камнями. Там был бриллиант «Полярная звезда», принадлежавший Жозефу Бонапарту, бриллиантовые серьги Марии-Антуанетты и «Султан Марокко» – бриллиант стального цвета в 35,67 карата. Были и драгоценности, принадлежавшие Екатерине Великой, в том числе светло-розовый бриллиант «Голова барана» на изумительном ожерелье из черного жемчуга.

Князь Феликс Юсупов и его жена Ирина, одни из многих изгнанников из России, продавших Cartier свои драгоценности после революции

Старший продавец Cartier New York Поль Розье со знаменитой венчальной короной Романовых

Это были именно те важные исторические вещи, которые Пьер искал для своих американских клиентов. Однако проблема заключалась в том, что обещание держать такие продажи в тайне делало невозможными разговоры об этих вещах. Не имея возможности открыто заявить о том, что у него есть драгоценности Юсупова, он мог обратиться к нескольким избранным клиентам, которые, по его мнению, могли бы заинтересоваться этими вещами, но в остальном он должен был набраться терпения и ждать, когда к нему придут подходящие покупатели. Что касается ожерелья из черного жемчуга, оно было куплено дочерью дамы, которая вдохновила Картье на открытие нью-йоркского филиала – Матильдой Таунсенд. Цена была 400 000 долларов (около $6 миллионов сегодня) – в пять раз больше, чем было выплачено Юсупову в качестве аванса.

К счастью, не все исторические вещи требовали такой секретности. Если они были куплены на аукционе или у дилера – бриллиант «Хоуп» или жемчуг Тьера, – Пьер готов был связать с ними имя Дома. Когда Cartier покупал в Париже историческую драгоценность, достойную освещения в прессе, она упоминалась на встрече по маркетингу и изучалась с точки зрения американской аудитории. Если это было интересно, Бернейс писал статью, которую отправлял в Париж для печати. Затем парижское отделение Cartier передавало эту историю парижским корреспондентам американских газет, после чего она отправлялась в Нью-Йорк и публиковалась в Соединенных Штатах с парижским адресом. Если, как ожидалось, статья вызывала интерес у американцев, пресса обращалась в Cartier New York за комментариями. Таким образом, парижская покупка Cartier попадала в заголовки газет по обе стороны Атлантики.

Часто клиенты Cartier сами попадали в новости местных газет. Фотографии Марджори Мерриуэзер Пост в колье с бриллиантами и сапфирами Cartier в стиле ар-деко можно было увидеть в Palm Beach Daily News, Стотсбери – в опере в Филадельфии. В чикагские заголовки чаще всего попадали МакКормики.

Украшения в фокусе: изумруды Романовых

В 1874 году, по случаю своего замужества, великая княгиня Мария Павловна (жена великого князя Владимира) получила от тестя, царя Александра II, набор драгоценностей, в том числе – ожерелье, в котором было десять выдающихся изумрудов, каждый из которых оправлен двойным рядом бриллиантов в традиционном русском стиле. В центре находился самый впечатляющий драгоценный камень – шестиугольный изумруд в 100 карат. Колье состояло из съемных частей, изумруды можно было носить по-разному. В 1903 году они были увековечены на фотографии Марии Павловны в ошеломляющем головном уборе, сделанной на костюмированном балу в Зимнем дворце. Но в 1917 году русская революция положила конец экстравагантной жизни, и изумруды оказались среди множества драгоценностей, тайно вывезенных из страны.

После смерти великой княгини Марии Павловны в 1920 году драгоценности были поделены между ее детьми. Именно великий князь Борис, второй по старшинству сын, унаследовал изумруды и, нуждаясь в финансировании своего изгнанничества во Франции, быстро продал их Cartier. Именно здесь географический охват братьев вступил в свои права. В то время как парижскому филиалу, ослабленному войной, не хватало богатых покупателей ювелирных изделий, которых он когда-то знал, в Америке у Пьера было много стильных и богатых клиентов эпохи джаза, жаждущих настоящего кусочка европейской истории. Cartier объединил то, что пресса назвала «лучшей коллекцией изумрудов», с 1657 бриллиантами, и получившийся в результате сотуар был куплен чикагской наследницей Эдит Маккормик за 550 000 долларов (около $8 миллионов сегодня).

Десять лет спустя все опять изменилось. После смерти Эдит в 1932 году исполнители ее завещания вернули изумруды Cartier, чтобы найти покупателя. К этому времени «ревущие двадцатые» уступили место Великой депрессии, и продать их было не так-то просто. Только в 1936 году пресса объявила, что исполнители завещания наконец согласились на цену в 480 000 долларов. Покупателем была Барбара Хаттон, наследница универмагов Woolworth. (Позже пресса ошибочно сообщила, что она купила их за миллион долларов.) Игнорируя критику за экстравагантные траты во время депрессии, Хаттон отправила изумруды в свой неопалладианский лондонский особняк. Пришла очередь лондонского филиала Cartier переделать их в ожерелье, серьги и кольцо.

Барбара Хаттон в тиаре с романовскими изумрудами в ее танжерском дворце Сиди Хосни в 1961 году

Вторая мировая война перевернула моду с ног на голову, и большие ожерелья 1930-х годов вышли из моды. После войны, когда Хаттон жила в Париже, она обратилась к своему любимому продавцу на Рю де ла Пэ, 13 Андре Дене и попросила переделать изумруды еще раз. На этот раз французский дизайнер Cartier Люсьен Лашассань придумал ожерелье в восточном стиле, которое можно было носить на голове. Барбара Хаттон, одетая в сари, будет носить его как тиару, встречая гостей на своих легендарных вечеринках в танжерском дворце.

В середине 1960-х годов, когда Барбара Хаттон рассталась со своим седьмым мужем, она продала пресловутые драгоценные камни. На этот раз покупателем стала компания Van Cleef & Arpels, которая решила, возможно из-за сложной обстановки для предметов роскоши в то время, разобрать тиару и продать изумруды по отдельности. И эти великолепные драгоценные камни, которые вместе занимали столь важное положение в некоторых из самых гламурных мест и моментов XX века, начали следующую главу своего замечательного существования порознь.

Короли Чикаго

Гарольд Фаулер Маккормик был сыном Сайруса Холла Маккормика, чикагского «короля жнецов», который произвел революцию в сельском хозяйстве, изобретя первый коммерчески успешный механический серп. Эдит была младшей дочерью Джона Дэвисона Рокфеллера, соучредителя Standard Oil и, вероятно, самого богатого человека в современной истории. Они были членами семьи чикагских королей. Возможно, по этой причине их брак был обречен на неудачу: «Легендарное соединение двух великих американских состояний случалось не так уж часто в американской истории, но это произошло в случае Маккормиков, и в результате не было никакого способа, чтобы один партнер в союзе мог соответствовать другому».

Дом Маккормиков на Лейк-Шор-драйв, 1000, был полон всевозможных музейных экспонатов – от ковра, принадлежавшего персидскому шаху, до библиотеки редких книг объемом в 15 000 томов. Мебель была собрана из предметов, напоминающих о временах французского королевского двора, и званые обеды напоминали государственные приемы. За каждым из двухсот гостей стоял лакей, а на столах были разложены французские меню, гравированные золотом. Еду подавали на сервизе из тысячи золотых предметов, которые Наполеон подарил сестре. Каждая деталь была задумана, чтобы произвести впечатление, и все же, как заметила Эдит мужу, ее приемы казались «вынужденными и формальными». Харольд мягко объяснил, почему им не хватает элемента веселья и непосредственности: «Дорогая моя, неужели ты не понимаешь, что эти полнокровные молодые чикагцы привыкли к спиртному? Они просто обязаны иметь свое вино, свои коктейли и крепкие напитки». Но Эдит обещала своему покойному отцу-трезвеннику, что никогда не притронется к спиртному и не будет подавать его дома. Она не отступит от своего слова и не позволит ничему нарушить ее представление о надлежащем поведении. На самом деле она была так строга, что, когда во время обеда ее маленький сын умер от скарлатины, слуги не были уверены, стоит ли говорить ей об этом. В конце концов они решили потихоньку дать ей знать. Эдит, «казалось, больше раздраженная вмешательством, чем новостями, просто кивнула, и званый обед продолжился».

Однако даже без веселья приглашения на приемы Маккормиков были не из тех, что можно было отклонить. Супруги были самыми главными знаменитостями Чикаго. Когда любящая оперу Эдит решала посетить Чикагскую оперу в тот или иной вечер, это гарантировало, что все билеты будут проданы. Поклонники желали увидеть, как она приедет в своем сливового цвета Rolls-Royce, управляемом шофером в сливового цвета униформе. Выйдя из машины в знаменитой накидке из горностая, она старалась мельком показать лодыжку, часто обвитую золотым браслетом. Однако больше всего внимания привлекало то, что висело у нее на шее. Одно из колье Cartier содержало десять крупных изумрудов, расположенных вдоль ряда из 1657 бриллиантов, жемчуг стоил 2 миллиона долларов.

И все же, хотя пара блистала на вечеринках, в опере или в городе, они не были счастливы. Гарольд, щеголеватый, в ярких рубашках с контрастными воротничками, расшитых жилетах, запонках Cartier, славился своей неверностью. К 1913 году, после восемнадцати лет брака, Эдит была близка к кризису и решила записаться на лечение депрессии к психиатру – доктору Карлу Юнгу. Лечение затянется на восемь лет, дав «богатому плейбою» время, чтобы развлекаться с польской оперной певицей.

Ганна Вальска была известна не столько певческими способностями, сколько умением выбирать богатых мужей: выходила замуж шесть раз, собрав около 125 миллионов долларов. Однако ей хотелось петь на сцене, и, услышав, что Гарольд Маккормик в отсутствие жены занял место руководителя чикагской оперной труппы, она решилась. Гарольду не потребовалось много времени, чтобы поддаться ее чарам. Он даже сделал диве предложение. Но пока он просил Эдит подписать бумаги о разводе, его невеста вышла замуж за другого. Александр Смит Кокран, «самый богатый холостяк в мире», осыпал новую невесту подарками: «Пойди в Cartier и выбери все, что пожелаешь». Но семейная жизнь не сложилась, и через год Ганна вернулась к Гарольду.

Брак Ганны с Гарольдом Маккормиком продлится девять лет, до 1931 года; за это время она станет одной из лучших клиенток Cartier. Будучи поклонницей стиля восточного ар-деко Луи, она купила таинственные часы Sinto и браслет с изображением химеры. Со временем Ганна познакомилась с семьей Картье лично, бывала на обедах у Пьера и Эльмы в Нью-Йорке, встречалась с Жаком и Нелли в горах Санкт-Морица.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Париж был безусловной жемчужиной в короне Cartier. У Франции была великая традиция ювелирного производства, там находились лучшие ателье в мире. Это невозможно повторить на протяжении жизни одного поколения. Нью-Йорк прекрасно справлялся с мелкими предметами, но дядя Пьер всегда заказывал произведения высокого ювелирного искусства из Парижа.

К концу 1920-х список клиентов-мультимиллионеров Пьера из США вызывал зависть у домов роскоши по всему миру; он пережил Дрейсера, своего самого крупного конкурента, и с помощью хитроумных маркетинговых приемов превратил Cartier из непроизносимого французского слова в общеизвестное имя по всей Америке. Не то чтобы все было гладко. В то время Cartier Inc. вела дорогостоящую, непрекращающуюся судебную тяжбу в Апелляционном суде против таможенной службы США по поводу пошлины, применяемой к незавершенным платиновым украшениям. И все же зимой 1927 года Пьер с волнением и вполне понятной гордостью пригласил своего старшего брата Луи в Нью-Йорк. Хотя Жак и Нелли провели много времени в Америке вместе с ним и Эльмой, это была первая поездка Луи в Штаты, и Пьеру не терпелось показать ему все, чего он достиг.

Золотое поле

Луи и Жаки поднялись на борт океанского лайнера «Аквитания» во французском порту Шербур морозным январским утром 1927 года. Они оставили двухлетнего Клода дома, в Будапеште, с няней, и предстоящее шестидневное путешествие обещало быть спокойным. Более длинная и широкая, чем многие другие лайнеры, «Аквитания» предлагала пассажирам первого класса роскошные салоны, курительные комнаты и частные апартаменты. Кроме того, как часть британской судоходной компании Cunard она имела явное преимущество: ей разрешалось подавать алкоголь (в отличие от американских лайнеров, обремененных «сухим законом»). Каждый вечер Луи в смокинге и Жаки в длинном платье и бриллиантах спускались по парадной лестнице на коктейль. Обед подавали в безупречно обставленной дизайнерами Mewes & Davis столовой, затем следовали танцы. «Аквитания» славилась своим оркестром, и Жаки, обожавшая танцевать, чувствовала себя в своей стихии. Однако Луи не терпелось прибыть на место. Ему 51 год, он официально «на пенсии» – и стремится увидеть землю, о которой так много и с таким восторгом говорили братья.

Луи с Жаки остановились у Пьера и Эльмы на Восточной 96-й улице, 15, и были почетными гостями на обедах и коктейлях. Луи был потрясен увиденным: возвышение Соединенных Штатов, огромное богатство и художественные возможности страны. Он много путешествовал, посещая галереи и музеи. В Париже его обширная библиотека включала книги по истории Египта, Китая и Персии; теперь он жаждал узнать о жизни и искусстве американских индейцев.

Всю жизнь Луи считал Париж центром художественного мира, но теперь уверился, что Америка догоняет его. «Америке суждено стать великим международным художественным центром в течение следующих 25 лет, – заявил он прессе в марте. – Почти все великие произведения искусства процветали на золотом поле. Вот что такое Соединенные Штаты сегодня». Он отметил, что Испания в XVI, Франция в XVII и Англия в XVIII веках были свидетелями расцвета искусства, совпадающего с периодами национального процветания. «Сейчас у Америки есть прекрасная возможность производства через ее художников, скульпторов, поэтов, золотых дел мастеров и ювелиров». Он также говорил о том, что Америка приобретает известность в ювелирном мире, отмечая, что страна «уже владеет монополией на самые дорогие камни и драгоценности в мире» и предсказывая рост их стоимости.

Чтобы избежать суровой нью-йоркской зимы, в марте Пьер и Эльма увезли Луи и Жаки на юг, в Палм-Бич. Они зашли в «Эверглейдс», поиграли в гольф, глядя на море, прогулялись по Ворт-авеню, чтобы посмотреть, как устроен новый магазин, и отправились в круиз по южным морям. Если Луи и нуждался в дальнейших доказательствах растущего процветания Америки, то он их получил. Палм-Бич изначально задумывался как альтернативная Ривьера, но он быстро оставил свое европейское вдохновение в тени. Когда Пьер заговорил о расширении бизнеса в Нью-Йорке, Луи понял его логику. Позже Пьер купит здание рядом с магазином на Пятой авеню, увеличив площадь нью-йоркского офиса Cartier на 3 000 квадратных футов.

Когда Луи и Жаки вернулись в Европу, они послали Пьеру и Эльме благодарственное письмо на фирменной открытке, но это не была обычная открытка – на золотой дощечке черной эмалью красовалась надпись: «Благодарим вас от всего сердца за ваш очаровательный прием. Наше пребывание было чудесным. Со всей нашей любовью – Луи и Жаки». Открытка была вложена в золотой конверт, адресованный «мсье и мадам Картье» в Нью-Йорке, с почтовым штемпелем и печатью. Хотя Пьер был впечатлен, но в глубине души надеялся на более сильную реакцию брата после первой поездки в Америку. Теперь, когда отца не было рядом, он жаждал одобрения Луи; благодарственная записка, хоть и стильная, была не тем признанием, которого он ждал.

Желая получить больше информации, Пьер спросил шурина Жака Ворта, не встречался ли тот с Луи после его возвращения в Париж. В ответном письме Ворт признался, что слышал не так уж много, но был уверен, что «Луи мог сказать только самые лестные слова о вас и вашей организации». Брат Пьера Жак тоже успокоил его, напомнив, что Луи никогда не был большим любителем писать письма. В то время как остальные члены семьи регулярно переписывались, Луи имел обыкновение ограничиваться случайными открытками, телеграммами или короткими письмами.

Совсем недавно Нелли писала Эльме длинные письма, в которых беспокоилась о здоровье Марион, узнав, что та заболела скарлатиной. Эльма с радостью сообщила, что Марион полностью выздоровела, хотя некоторое время это вызывало беспокойство и даже привело к закрытию школы для девочек «Спенс». Теперь темой дня была ее дебютная вечеринка – в следующем году ей исполнялось восемнадцать. Они собирались устроить большой ужин с танцами, чтобы представить Марион и ее лучшую подругу Рейн, дочь Поля Клоделя, писателя и нового французского посла в Соединенных Штатах.

Как оказалось, вечеринка с ее списком престижных гостей станет определяющим моментом для Пьера в Америке. «Успех дебютной вечеринки Марион еще более свидетельствует о положении, которое вы завоевали в Нью-Йорке, – писал Жак, прочитав об этом в газетах, – и о дружбе, которую Эльма и Марион приобрели благодаря своим душевным и духовным качествам». Пьер, как он сказал своему младшему брату, был в восторге от того, что Марион решила разделить свой дебютантский вечер с Рейн Клодель. Восхищаясь ее отцом, Пьер всем сердцем поддерживал их дружбу. Но даже он не имел ни малейшего представления о том, насколько тесно эти две семьи будут связаны в ближайшие годы.

7

Драгоценности – Лондон: конец 1920-х

Расцвет гостеприимства

В британской столице кипела бурная деятельность. «Все общество, казалось, было en fête (в состоянии праздника), – вспоминал впоследствии герцог Виндзорский о послевоенных годах, – как и большинство больших домов в Лондоне… они открыли свои двери для такого расцвета гостеприимства, какого больше никогда не увидят». Экстравагантные официальные обеды, подаваемые на золотых или серебряных блюдах лакеями в фамильных ливреях с бриджами до колен, белыми чулками, башмаками с пряжками и напудренными волосами, и танцы при свете тысяч свечей потрясали британскую столицу. Не было ничего необычного в том, чтобы получать до четырех приглашений за вечер и вполне приемлемо переходить от одного дома к другому. А когда частные вечеринки закончились, появились ночные клубы Вест-Энда, «почти непрерывный бал с полуночи до рассвета», где американские танцы, подобные чарльстону, были подхвачены толпой, движимой жаждой развлечений.

На фоне бесконечных развлечений высшего класса в эпоху создания невероятного богатства Жак оказался в нужном месте в нужное время. Он перебрался в Англию из Америки, когда братья решили, спустя несколько лет после Первой мировой войны, что нью-йоркский Дом уже достаточно укрепился для того, чтобы Пьер мог управлять им самостоятельно, а лондонский действительно нуждался в представителе семейства Картье на постоянной основе. Вместе с Нелли и детьми он уехал из города Рай, штат Нью-Йорк, в английский городок Доркинг и с 1924 года счастливо обосновался в Милтон-Хит, большом загородном доме в сорока минутах езды от Лондона. Величественный дом из красного кирпича середины XIX века, созданный для развлечений, был дружелюбным и элегантным, с просторными комнатами для приемов, обширной территорией и прекрасным видом на лесистые холмы Суррея.

Милтон-Хит, дом Жака и Нелли в британской провинции недалеко от Доркинга

Внутри, где Жак взял на себя отделку, повсюду были следы его художественного вкуса и путешествий. Дубовый пол устилали индийские ковры, мраморный камин поддерживали египетские фигуры, в китайском комоде расположились безделушки, а на пианино в рамках от Cartier стояли портреты любимых людей. И конечно, загородное поместье требовало персонала. В доме было восемь комнат для прислуги и коттеджи для шофера и конюха. Только когда гости привозили с собой много слуг (как это обычно делали махараджи), Жаку и Нелли приходилось спрашивать соседей, господина и госпожу Рис, не возражают ли они против того, чтобы взять избыток гостей в свой дом.

Каждое утро, после того как старшего сына отвозили на запряженной лошадью повозке в школу, Жак проезжал тридцать миль до дома 175 по Нью-Бонд-стрит в своем Rolls-Royce с шофером. Лондонский Cartier был наводнен клиентами. Наряду с преданными аристократами и наследницами, такими как сестры Гиннесс, леди Грэнард и леди Саквилл, было новое поколение «ярких молодых штучек». Высмеянная в романах того времени, от «Рождественского пудинга» Нэнси Митфорд до «Мерзкой плоти» Ивлина Во, эта торопящаяся жить богема имела открытые счета в Cartier и танцевала в бриллиантах ночи напролет. Росло и количество финансистов, промышленников и предпринимателей, скачущих на волне успеха. Поскольку новообретенное богатство позволило им занять место за элитным столом, они знали, что должны выглядеть достойно, и Cartier был рядом, чтобы помочь им в этом. Например капитан Альфред Левенштейн, который зарабатывал миллионы, вкладывая деньги в электроэнергетику и производство искусственного шелка, заставлял Жака «очень много работать» над своими заказами – вплоть до его страшной в своей нелепости смерти в 1928 году (говорили, что он открыл не ту дверь на своем частном самолете и выпал из него).

Как только новый клиент входил в шоурум со «стенами, задрапированными розовым муаром» и «сдержанными штрихами позолоты», продавец вытягивался по стойке «смирно» и указывал на стул, стоявший у обитого кожей стола. У каждого клиента был специальный продавец, но когда новые клиенты входили в дверь, это могло стать причиной для чего-то вроде драки. Продавцы, в конце концов, работали на комиссионных. Больше клиентов, как правило, означало больше денег.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

У моего отца было два главных продавца, и они были очень разными. Форман – с ног до головы англичанин, официальный, довольно чопорный. Знал все, что можно было знать о придворной жизни и королевском этикете. А еще Беллендже – он был французским обольстителем, пользовался успехом у дам. Мой отец познакомился с ним еще до Первой мировой войны и предложил ему работу, хотя в то время Беллендже абсолютно ничего не знал о драгоценностях. После этого он был очень предан моему отцу. И они стали не просто коллегами, они стали друзьями. Но Форман и Беллендже терпеть друг друга не могли!

Задачей продавца было сделать так, чтобы его клиентка чувствовала себя комфортно. Вместо того, чтобы описывать чистоту, цвет или огранку бриллианта, он вел беседу о ее мире и желаниях – начиная с сезона в Довиле, заканчивая последним благотворительным мероприятием леди Кунард. Продавцы обязательно читали Tatler, чтобы быть в курсе всех последних светских новостей. Для случаев, если клиент был менее известен Cartier, разработали уловку, позволявшую помощнику продавца ускользнуть в заднюю комнату, чтобы сделать телефонный звонок. В эпоху, предшествовавшую жестким законам о банковской тайне, его роль заключалась в том, чтобы проверить финансовое положение леди в ее банке (или банке ее бойфренда). Поскольку платить в рассрочку было нормой, фирма Cartier должна была быть уверена, что у ее клиента не только есть средства на первый взнос, но и на последующую оплату.

Само собой разумеется, что хорошо одетая дама, разговаривающая со своим продавцом, никогда не должна знать о подобной закулисной деятельности. Она, подобно Черри Пойнтер из Harper’s Bazaar, приехала в Cartier, чтобы окунуться в мир красоты и покоя, и ничто не должно омрачать ее удовольствия: «Мне всегда приятно бродить по прелестным салонам Cartier, где царит нечто вроде тишины собора, и видеть почтительный, но знакомый способ, которым стоящие тысяч фунтов жемчуга, изумрудов и бриллиантов передаются из рук в руки. Г-н Картье знает каждую драгоценность, и его память очень полезна». В знак уважения к мирным местам поклонения Жак даже выбрал для потолка галереи те же деревянные панели, которые видел в испанском монастыре. Но наверху все было совсем по-другому.

Осколки в лучах солнечного света

Мастерская была истинным местом поклонения для Жака. До начала 1920-х годов лондонский Cartier полагался в товаре на Париж. Какое-то время все шло хорошо, но когда спрос возрос, Жак предложил открыть большую мастерскую над новым магазином на Бонд-стрит, и братья согласились. Феликс Бертран, талантливый ювелир (и музыкант), который доказал свое мастерство, основав американскую мастерскую при Пьере, был отправлен сделать то же самое в Лондон. Несмотря на любовь к французскому вину («вода скручивает мой желудок!»), он был отличным приобретением для английской компании. Под его руководством наняли команду опытных монтировщиков, закрепщиков и полировщиков.

Конечно, создание ювелирной мастерской не закончилось за одну ночь. Особенно когда хочешь быть лучшим. Жак стремился нанять лучших мастеров-ремесленников за немалые деньги, а затем полагался на них, чтобы обучать молодых подмастерьев. Фирма брала на работу пять или шесть учеников в год, в основном англичан, – Жак считал своим долгом давать работу коренным жителям. Те, кто не смог закончить курс, вскоре обнаружили, что могут найти другую работу, получив уроки в Cartier. Их обучение в English Art Works, как называлась мастерская на 175 Нью-Бонд-стрит, все чаще признавалось одним из лучших в отрасли.

На самом верхнем этаже располагалась студия дизайна. Это было одно из любимых мест Жака. Сам художник, он любил участвовать в творческом процессе и особенно хорошо ладил с командой дизайнеров, которые уважали его за любовь к их ремеслу. Он был, как вспоминал один из них, «возбудимым, добрым и жил ради дизайна». Это было веселое место для работы, охваченное чувством товарищества среди тех, кто в своих белых рабочих комбинезонах добрался до небесных огней Cartier, смотрящих вниз на Нью-Бонд стрит. Но не обошлось и без стрессовых моментов. Однажды Жак помчался наверх, чтобы сообщить команде, что в городе находится особо важный клиент-махараджа. Индийский правитель хотел видеть дизайн ожерелья к концу дня. Обычно на каждую вещь приходилось по одному дизайнеру, но в этот раз на палубе должны были работать все. Четыре старших дизайнера лихорадочно работали вместе, делая наброски, измеряя, рисуя – чтобы закончить маленькое совершенное произведение искусства.

В другой раз трудный день выпал на долю молодого ученика, Джеймса Гарднера. Он трудился над эскизами рядом с несколькими подносами с бриллиантами, что помогало лучше представить ювелирное украшение с настоящими драгоценными камнями. В обязанности Джорджа Финстервальда, управляющего мастерской, входило выписывать и возвращать обратно все драгоценные камни, которые каждый день покидали его сейф и направлялись в отдел дизайна. Испытанная и проверенная система работала хорошо, но не всегда, как вскоре обнаружилось. День выдался жарким, и Гарднеру, работавшему в душной комнате на верхнем этаже, захотелось подышать свежим воздухом. Встав на стол, чтобы открыть люк в крыше, он нажимал и нажимал на неподатливую раму, пока заклинившее окно внезапно не рухнуло в комнату. В мгновение ока повсюду оказались не только осколки стекла; подносы с бриллиантами также взлетели в воздух – «тысячи сверкающих пятнышек, когда через них пробивался луч солнечного света».

Если бы алмазы были крупными, их можно было бы заметить среди битого стекла. Увы, задача, стоявшая перед Гарднером, была сложнее. Молодой дизайнер работал с маленькими прямоугольными бриллиантовыми «багетами» и еще более мелкими бриллиантами «меле» (которые настолько малы, что их нужно взвешивать оптом), которые в точности напоминали осколки стекла. Он долго думал и наконец составил план. Пока сотрудники не вернулись с обеда, Гарднер запер дверь в отдел и разделся: снял ботинки, пиджак, жилет, брюки и подтяжки, галстук-бабочку, накрахмаленную рубашку и носки. Все должно быть вытряхнуто, чтобы удалить следы случайных «блестяшек» из одежды. Раздетый, он тщательно вытер каждую поверхность. И только тогда оделся, открыл дверь и позвал коллег на помощь.

Момент истины наступил, когда управляющий взвесил найденные алмазы. Как опасался Гарднер, их вес оказался меньше, чем раньше. К счастью, мастерская была сродни семье – люди заботились друг о друге. Заговорщически подмигнув перепуганному Гарднеру, управляющий открыл сейф и достал секретный запас камней, отложенный на крайний случай. Таким образом, потеря была восполнена, но Финстервальд посоветовал Гарднеру не совершать подобных ошибок впредь.

Король Тут

Впервые в своей трудовой жизни Жак не зависел от своих братьев, наблюдавших за работой из Парижа или Нью-Йорка, и ему нравилась свобода, которую давала ему лондонская мастерская. Он мог ухватить кусок древнеегипетского фаянса на восточном базаре или в антикварном магазине в Лондоне, точно зная, как сделать из него брошь в стиле ар-деко и быть уверенным, что у него есть команда, достаточно квалифицированная, чтобы завершить работу именно так, как он ее себе представлял.

С самого первого визита Жака в Египет в 1911 году он был заинтригован этой страной и ее замечательной историей. Поэтому, когда египтолог Говард Картер объявил миру в 1922 году, что он раскопал вход в гробницу Тутанхамона, а вместе с ним подробности и художественные сокровища давно закрытого таинственного прошлого, Жак был очарован. Через 3500 лет в глубине египетской Долины царей были обнаружены ключи к далекой эпохе. Пока фотографии и статьи шли на Запад, Жак аккуратно вырезал их из газет и складывал в свой маленький черный кожаный дневник. Не так уж много вещей попало в этот дневник или оставалось там в течение оставшихся десятилетий его жизни, но это знаменательное открытие показало произведения искусства на «превосходном уровне, вероятно, более высоком, чем в любой последующий период мировой истории». Это было скромное осознание своего места во времени, нечто такое, что остро ощущал младший брат Картье.

Жак был не единственным, кого вдохновили египетские находки. Египтомания охватила Париж, Лондон и Нью-Йорк. После лишений войны люди более, чем когда-либо, были подвержены эскапизму, и Древний Египет внезапно стал единственным, о чем можно было говорить. Модельеры находили вдохновение в таких мотивах, как узоры лотоса, яркие цвета египетских фресок и длинные, драпированные, а иногда и украшенные бисером одежды на древних изображениях. Женщины подводили глаза черной тушью и укладывали волосы, чтобы больше походить на блестящих красавиц прошлого. Яркие коктейли с такими названиями, как «Король Тут», стали «напитками дня» (хотя их наливали тайно в Америке во время сухого закона), и вечеринки на египетскую тематику вошли в моду.

Театральные представления о жизни Клеопатры захлестнули Запад. В Лондоне Жак с Нелли увидели одну из них в театре Daly, и он был так впечатлен главной актрисой, мисс Эвелин Лэй, что «ему пришло в голову, что она достойна драгоценностей, которые на самом деле носила Клеопатра, – так писали газеты, – и поскольку у него такие были, он решил одолжить их ей на один вечер». Драгоценности, оцененные в 150 000 долларов (около $2,2 миллиона сегодня), доставил в театр для специального представления детектив, а затем забрал вооруженный охранник. И хотя мисс Лэй была предметом зависти присутствующих дам в драгоценностях Клеопатры, она была не единственной, кто мог себе позволить подлинные древнеегипетские украшения. Картье создал совершенно особую коллекцию.

Украшения в фокусе: египетские сокровища

Мисс Эвелин Лей в роли Клеопатры в лондонской постановке 1925 года, на которой побывали Жак и Нелли

«Женщины, интересующиеся египтологией и Тутанхамоном, теперь могут носить настоящие древние сокровища в современных оправах», – объявила лондонская газета Illustrated London News в январе 1924 года, показывая фотографии египетских творений Cartier London. Эти уникальные предметы включали подлинные антикварные сокровища, приобретенные братьями Картье в европейских магазинах и на восточных базарах.

Задача состояла в том, чтобы сохранить чистоту древнего стиля и одновременно обновить его для современной аудитории. Это не было причудливой попыткой следовать моде того времени, целью было сохранение подлинности. Жак решил усилить цвет темно-синей бусины, датированной 900 года до н э., небольшим количеством бриллиантов и оникса сверху и снизу и превратить ее в простую подвеску. Фигурка Изиды с ребенком 600 года до н. э. была переделана в шляпную булавку – практичную, но оригинальную. Изображение священного барана было помещено в ярко-синий глазурованный фаянс в форме полумесяца с тонкой каймой из бриллиантов и оникса, а трехтысячелетний резной камень – обрамлен черным ониксом. В основу дизайна был положен принцип простого дополнения – никаких радикальных изменений. Он должен был соответствовать оригинальному стилю и оставаться классическим: древние артефакты, пережившие тысячи лет, не следовало превращать в сложные изделия, которые вскоре могли выйти из моды.

Брошь в виде веера, в которой использован древний египетский фаянс, изображающий богиню Сехмет, на лазуритовом фоне с бриллиантовыми звездами. Cartier London, 1923

Луи и Жак вкладывали много энергии в изучение Древнего Египта; у каждого в библиотеке имелось огромное цветное издание «Книги мертвых». Сочетание старинных предметов, глубокое историческое исследование и мастерство привели к созданию редчайших драгоценностей Cartier того периода. Сегодня нет ничего необычного в том, что на аукционе брошь в стиле Египетского Возрождения достигает цены в миллион долларов. Такие вещи, естественно, были хитом среди стильных клиентов 1920-х годов. Они передавали волнение, граничащее с одержимостью, были экзотичны; каждое украшение (братья ограничили выпуск примерно 150 предметами) было уникальным.

Одна клиентка была настолько очарована, что купила несколько штук. Высокая белокурая красотка Айя Абди, порхавшая из Парижа в Лондон и обратно между двумя мировыми войнами, была весьма заметна. Русская аристократка по рождению, она с семьей была вынуждена бежать из своей страны во время революции; позже вышла замуж за английского баронета. Хотя их союз длился всего пять лет, муж, богатый судовладелец и торговец произведениями искусства, известный своим изысканным вкусом, привнес в ее жизнь внушительные средства и связи. Айя стала моделью, пробовала себя в актерском мастерстве, носила фантастические костюмы и называла Шанель и Кокто своими близкими друзьями. Ею восхищались буквально все, и в декабрьском номере Vogue 1928 года красавица появилась с одной из египетских брошей. «Драгоценная песня из Парижа, – гласила подпись. – Ношение драгоценностей – древнее искусство, которому парижанка дает современные интерпретации». Идея «древнего искусства», показанного в современном свете, – вот то, к чему стремились Картье.

Обладая способностью выдвигать уникальные идеи и следовать им, Жак делал себе имя в Лондоне. Его творения были предметом разговоров на званых обедах в городе и в богатых поместьях. Вскоре он стал избранным ювелиром для одной из самых важных клиенток – леди, которая настолько любила драгоценные камни, что взяла себе имя «Изумруд».

Разукрашенные коленки

Леди Кунард была «самой очаровательной хозяйкой своего времени». Урожденная Мод Берк из Сан-Франциско, она надеялась выйти замуж за внука последнего польского принца. Затем остановила выбор на английском лорде – сэре Бэче Кунарде, внуке основателя судоходной компании Кунарда. Старше на 20 лет, сэр Бэч был, пожалуй, не лучшей парой для экзальтированной американки Мод. Но у него было неплохое состояние.

К 1911 году леди Кунард переехала в Лондон вместе со своей дочерью Нэнси, которой уделялось очень мало внимания. Именно здесь она вступила в свои права. Ее приемы были известны тем, что на них собирались все – от принца Уэльского и доброго друга Роберта Абди (вместе с женой, носившей египетскую брошь) до скромных музыкантов и неизвестных писателей: «да кто угодно, лишь бы они были интересны». Обладая впечатляющими познаниями и любовью к искусству, от французской литературы до немецкой оперы, леди Кунард питала слабость к творческим типам. Ходили даже слухи, что писатель Джордж Мур был отцом ее дочери.

Расставшись с мужем, леди Кунард влюбилась в дирижера Томаса Бичема. Много лет спустя Бичем разобьет ей сердце, женившись в Америке на ком-то еще, но пока они были вместе в Лондоне, леди Кунард горячо поддерживала его музыкальные проекты. Не смущаясь неодобрением известных людей (в том числе оперной дивы Нелли Мелбы), она неустанно организовывала мероприятия в помощь Бичему, призывая друзей и знакомых внести свой вклад в это достойное дело.

Настала очередь Жака поддаться на уговоры. Как объяснила леди Кунард за обедом в отеле Brown's в Мейфэре, она планировала декабрьский показ мод для благотворительного фонда Бичема – имперской Лиги оперы. И уже подписала на это Дома моды Worth и Callot Sœurs, а также парикмахера парижского общества Эмиля. Для полноты картины нужны были драгоценности. Жаку не потребовалось много времени, чтобы принять решение. Одна из приятных сторон лондонского филиала и мастерской заключалась в том, что ему не нужно было советоваться с братьями. Он с удовольствием согласился. Это было не только благое дело, но и возможность продемонстрировать новейшие идеи перед лучшими клиентами Лондона. «Идея состояла в том, – объяснил Жак Пьеру, – чтобы показать, что могут носить женщины – как с короткими, так и с длинными волосами».

Приступив к работе, Жак предложил дизайнерам разработать идеи для усыпанных драгоценными камнями заколок и современных украшений для волос. Довоенные времена больших причесок (и диадем, которые сидели на макушке) были вытеснены более короткими стрижками, и они требовали изменения аксессуаров. Cartier London выпустил большое количество бандо, которые носили на лбу: с темно-красными акцентами из бирманских рубинов или всплесками ярко-синего цвета из сапфиров.

Всегда думая о новых возможностях дизайна, Жак делал и более необычные предложения. Он подал идею объединить браслеты, чтобы создать ленту для волос. Герцогу Йоркскому (впоследствии – королю Георгу VI) идея понравилась настолько, что он купил такую комбинацию для своей жены: пять браслетов в стиле ар-деко, каждый из которых был украшен разными драгоценными камнями (один с сапфирами, один с изумрудами, один с рубинами и два с бриллиантами), а также рамку, чтобы превратить любые три из них в бандо. Одно особенно яркое бандо, которое можно было разбить на два отдельных браслета, было сделано из резных индийских сапфиров, рубинов и изумрудов. Ранний пример стиля Cartier «тутти-фрутти», оно был достаточно эффектным, чтобы быть проданным еще до показа мод. Покупательницей стала стильная и обладавшая большими связями леди Маунтбаттен, которая, весьма удачно выбрав головной убор, впоследствии стала вице-королевой Индии.

Когда дело доходило до новых идей, Жак не останавливался на драгоценностях. У него была идея, как сделать показ мод леди Кунард более запоминающимся. Он предположил, что его дизайнеры могли бы распространить свои художественные таланты на колени моделей, часть тела, которая считалась рискованной в вежливом обществе 1920-х годов. Предложив, чтобы чулки моделей были скатаны чуть ниже колен, он хотел украсить колени миниатюрными картинами, которые были бы дразняще видны только наполовину, когда модель скользила по подиуму в юбке с разрезом. Один молодой дизайнер Cartier, весьма взволнованный возможностью оказаться в такой близости к красивой модели, вспоминал, как предложил свои услуги Жаку, но обнаружил, что эта блестящая идея имела свои трудности: «Я сделал глубокий вдох, затем, опьяненный ароматом тепла ее тела, на пробу погладил ее коленную чашечку дрожащим большим пальцем – чтобы обнаружить, что плоть на коленном суставе богини морщится паутиной крошечных складок, а затем туго натягивается, как и любая другая». Не торопясь, он все же сделал свою работу, и полученные в результате миниатюрные картины на коленях «Вид Виндзорского замка с реки» и «Арундел» продвинули имя Cartier в круг сплетен на званых обедах в том месяце.

Жак не делал ничего наполовину, и показ мод вылился в огромное предприятие. Он написал Пьеру, чтобы рассказать ему о проделанной работе: «За шесть недель лондонская мастерская выполнила, и выполнила хорошо, сотню работ». На прессу, к счастью, это произвело должное впечатление. Tatler в своей колонке о моде вынужден был признать, что «драгоценности, представленные с величайшей тщательностью, казалось, бросали тень на триумфы портновского искусства».

Как и Луи, который видел свои творения рядом с высокой модой на выставке 1925 года, Жак наслаждался возможностью показать свои произведения вживую. Надеясь, что зрители смогут увидеть драгоценности в новом свете, он «поиграл» с их размещением на моделях. Бриллиантовая брошь в форме листа, которую можно было бы ожидать на вечернем платье, появилась на дневном черно-желтом шарфе; квадратные бриллиантовые часы, «не имеющие никакого браслета», украшали рукав черного платья Ворта; и «на маленьком черном берете блестела великолепная бриллиантовая брошь». У тех, кто был без шляпы или бандо, «украшения для волос, круги или полумесяцы, были искусно расположены на гладко причесанных головах». Там были замечательные творения с многоцветными драгоценными камнями, которые Жак привез с Востока. «Изумительное» рубиновое ожерелье было наилучшим образом показано Калло на фоне серого атласного платья и дополнено «великолепными брошами в рубинах и бриллиантах на плече и на шляпе». Изумрудные броши тоже были весьма заметны, «и большой интерес вызвали брелоки из изумрудов в бриллиантовой оправе; они располагались то сзади, то спереди левого плеча».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Мой отец всегда настаивал на использовании драгоценных камней самого высокого качества. Он и его братья исходили из убеждения, что, хотя полученная в результате вещь может стоить дорого, если она будет хорошего качества и сохранится в течение нескольких поколений, о высокой цене скоро забудут. Стоило сосредоточиться на самом лучшем.

Отзывы прессы о показе превзошли ожидания Жака; некоторые критики похвалили его за открытие новых тенденций: «Бриллиантовые броши-клипы на плече стали впечатляющей новой модой», – объявлял журнал Sketch в колонке «Пути женщины», и «несколько вечерних платьев были украшены этими сверкающими бриллиантовыми пряжками на одной стороне, а также соответствующими подвесками на бриллиантовой цепочке». От публичности был и неожиданный бонус. «Mauboussin открылся напротив Boucheron на Берлингтон-Гарденс, но я не думаю, что это сильно нам повредит, – писал Жак Пьеру. – К счастью, наша выставка в Мейфэр для оперного Легиона состоялась через три дня после его открытия и полностью затмила его». Это было одно из немногих упоминаний Жака в его письмах о конкурентах. Хотя братья и знали о соперничестве, они не склонны были зацикливаться на нем. Они были сосредоточены на том, чтобы идти вперед, а не оглядываться через плечо на своих коллег, всегда следуя тому же девизу: «Никогда не копировать, только творить».

С точки зрения леди Кунард, показ мод имел большой успех, привлек внимание общественности к ее делу и собрал 500 фунтов стерлингов (около $38 000 сегодня). Ее преданность Жаку была безгранична. В 20-е – 30-е годы она станет одним из лучших клиентов Cartier London и верным его покровителем. Жак обнаружил, что встречается с ней два раза в месяц: только за один год на ее счету было более сорока заказов. Иногда требовался просто ремонт или переделка устаревших вещей в нечто более модное, например косметички – в стильный портсигар. Но у нее была страсть к драгоценным камням, и она не удерживалась от покупки крупных вещей, когда бывало настроение. В 1920-е годы ей не было равных среди английских клиентов. Однако в Индии было несколько человек, которые могли составить ей конкуренцию.

Восточные приключения

Осенью 1926 года Жак поднялся на борт большого парохода «Касима Мару», направлявшегося из марсельского порта на Восток. С собой у него были серьезно застрахованные красные коробочки, а также сведения о клиентах и дилерах, разбросанных по Цейлону и Индии. Хорошо зная из предыдущей поездки, что жизнь на жарком индийском субконтиненте течет совсем по-другому, и одна встреча может очень легко превратиться в несколько дней ожидания, Жак не имел подробного расписания в дневнике. Он будет принимать каждый день таким, каков он есть. Несмотря на несколько конкретных задач: продажа важного ожерелья и поиск высококачественных цейлонских сапфиров для клиента в Лондоне, Жак был открыт для любых возможностей.

В 1911 году 28-летним юношей он совершил такое же путешествие. Теперь у него была семья и четверо детей. Жена обожала путешествия. Когда он работал в Лондоне, она часто отправлялась в дальние края со школьной подругой мадам Фурнье. «Raconte-moi ton aventures», – расскажи мне о своих приключениях, говорил Жак, когда она возвращалась и усаживалась в любимое кресло у камина. Теперь, на Восток, пара может путешествовать вместе.

Жизнь на борту была первым приключением. Путешествие первым классом было очень приятным, но не было никакого спасения от влажной жары, которая превращала каюты в сауны. Вынужденный спать на палубе, чтобы подышать свежим воздухом, Жак проводил беспокойные ночи, полные ярких снов. «Прошлой ночью мне приснилось, что я видел отца», – записал он в своем дневнике 15 октября, в первую годовщину смерти отца. Но самой трудной частью трехнедельного путешествия для пары, привыкшей к разнообразной и спонтанной жизни, было прежде всего то, что каждый день на борту был похож на другие, и Жак удивлялся тому, как все пассажиры, казалось, вели себя так, словно жизнь подчинялась правилам. «Они принимают ванну и одеваются к завтраку в восемь часов. Они гуляют или играют в настольные игры до десяти, а затем читают или пишут в шезлонгах до самого обеда, когда идут в бар выпить. Обед в 12: 30. С часу до трех – время сиесты… С трех до шести снова упражнения, затем принимают ванну и одеваются. Ужин в 7, потом танцы, большинство играет в карты».

Пара путешествовала с небольшой группой сотрудников. После первой поездки Жака в Индию он пообещал себе, что никогда больше не будет путешествовать без своего Rolls-Royce и шофера Орра. Нелли со своими восемнадцатью чемоданами нуждалась в личной горничной, а поскольку Жак обладал далеко не идеальным здоровьем, они взяли с собой и доверенного доктора Бонара. После восемнадцати долгих, монотонных дней на борту маленькая свита родом из зеленых холмов Суррея наконец заметила вдали свою цель. Это была не огромная страна махараджей, а Цейлон, расположенный к югу от Индии и являющийся родиной одних из лучших сапфиров в мире.

Сто корзин за один камень

Жак любил сапфиры. Хотя им было трудно превзойти совершенный бирманский рубин или яркий резной изумруд Великих Моголов, сапфиры были его камнем по рождению, и он чувствовал сродство с ними. Единственным украшением, которое он постоянно носил (не считая обручального кольца), был перстень из платины с сапфиром-кабошоном на мизинце. Поэтому, пока Нелли устраивалась в номере с видом на море в отеле Galle Face, он отправился на поиски сапфиров в деловую, шумную и оживленную столицу Коломбо.

Хотя большинство лучших сапфиров, добываемых здесь, как правило, попадали в Индию, где их гранили, полировали и продавали международным дилерам, Жак надеялся перехватить некоторые из них до того, как они покинут родную землю. Встретившись с местным торговцем драгоценными камнями Маканом Макаром в его маленьком душном магазинчике под отелем Grand Orient напротив главного порта Коломбо, он был разочарован большой наценкой: «Я нашел, что цены на драгоценные камни высоки, и утвердился во мнении, что индийские ювелиры продают свои товары дороже, чем мы можем получить их в Европе». И все же некоторые из них показались ему более разумными по цене. Желая сохранить хорошие отношения с Макаром, местным магнатом, он купил дюжину камней, планируя сделать из них пуговицы и браслет. В дневнике он рисовал наброски интересующих его предметов и записывал цены, пользуясь кодом Cartier.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я объясню вам этот код в дневнике моего отца. Видите ли, у нас был секретный способ записывать цены. Это уже не секрет, я даже видел это в книгах. Но тогда это был страшный секрет! Кодовым словом было CONFITURES. Это всегда забавляло меня, когда я применял французское слово «варенье» к драгоценностям! Каждая буква была цифрой. C был 1, О – 2, N – 3, и так далее. А буква К означала повторение. Итак, если в дневнике сапфир стоит OI, SKS, это означает 25 000.

Самым интересным у Макара был огромный прямоугольный сапфир в 350 карат – «очень хорошего цвета» и «чистый», без включений, которые умаляют стоимость драгоценного камня. Макар предложил цену продажи 25 000 фунтов стерлингов (около $1,8 миллионов сегодня). Жак подумал, что, вероятно, сможет продать его в Лондоне примерно за 50 000 фунтов стерлингов, получая 100-процентную прибыль. Но это риск. Он попросил Макара придержать его до конца сезона, к тому времени появится возможность телеграфировать в лондонский офис и получить ответ от клиента.

88 лет спустя большой прямоугольный цейлонский сапфир с похожими характеристиками вновь появится на аукционе Christie’s. Известный как «Голубой красавец Азии» – четвертый по величине ограненный синий сапфир в мире, – он стал одним из самых дорогих драгоценных камней на рынке. А затем снова попал в заголовки газет, как только молоток упал: камень был продан за 17,2 миллиона долларов в 2014 году, что считается мировым рекордом.

Тогда же, в липкой жаре Коломбо, Жак попросил торговца еще об одной услуге: он хотел увидеть источник фантастического драгоценного камня. Макар согласился отвезти его на пятьдесят шесть миль к юго-востоку от Коломбо в Ратнапуру, город драгоценных камней, как только высохнут сапфировые шахты (недавние дожди затопили их). Через пару дней, нарядно одетые для поездки на экскурсию: в галстуках-бабочках, блейзерах и шляпах, мужчины рано утром выехали из столицы. Проезжая мимо речных русел, Макар указал на туземцев в тюрбанах и набедренных повязках, стоявших по колено в реке, тряся большими круглыми ситами и высматривая какой-нибудь проблеск голубого среди зернистой коричневой гальки. Заинтригованный, Жак попросил остановиться и узнать, насколько успешна подобная охота за сапфирами. Как оказалось, находят они не очень много и ни одного хорошего. Лишь карьеры Ратнапуры хранили истинные сокровища.

Подъехав к тому, что выглядело не более чем болотистым рисовым полем, Макар повел Жака по грязи пешком. Они миновали несколько карьеров, прежде чем добрались до самого нового, десятифутовой глубины, хорошо укрепленного для предотвращения оползней. Двое мужчин на дне поочередно наполняли ведра комковатой землей, которую затем поднимали наверх, складывали в большую кучу и промывали через сита раз в неделю. Это была долгая, тяжелая работа, и чаще всего без результата. «Говорят, что для того, чтобы получить один камень, нужно вытащить сотню корзин, – с удивлением писал Жак своим братьям, – и конечно, многие из них пустые». Попросив показать несколько примеров того, что они нашли, Жак попытался купить большой камень, из которого, по его мнению, можно было бы при огранке получить звездчатый сапфир. Как это часто бывало, ему сказали, что камень не продается сам по себе. Он был частью более крупной партии из шестидесяти по большей части бесполезных камней. Он купил их все, больше для будущего, чем для чего-либо еще.

Путешествия Жака на Восток были заполнены встречами с дилерами камней. Фотография сделана в Дели, господин Катджимулл второй справа. Страница из дневника Жака, наполненная набросками в натуральную величину камней, которые он купил или собирался купить

Позже, в Мэйфэре, несовершенные маленькие сапфиры будут служить ему напоминанием о реальности драгоценных камней. Они могли оказаться в королевской тиаре или на декольте какой-нибудь яркой юной особы, но их происхождение было скромным, спрятанным глубоко в грязной земле. А пока они просто перекочевали в сумку Жака. Ему предстояло долгое путешествие. После вечера, проведенного в уюте отеля Galle Face, Жак и Нелли снова отправились в путь. Они собирались ехать на север, мимо прохлады Нувара-Элии и дальше, к лодке в Талаиманнаре, которая должна была доставить их в Индию.

Плоты, обезьяны и охота на пантер

Путь в Индию был нелегким. Паром, «просто похожий на переправу Нью-хейвен – Дьепп, только меньше и тяжелее», доставил их в Дханушкоди, а оттуда они сели на поезд до Мадурая. «Я разозлилась на начальника станции, который не забронировал места, как его просили, и нам пришлось втиснуться в одно купе, – писала раздраженная Нелли своим детям, – да еще с 4 огромными спальными мешками и 12 чемоданами! И знаете, кто пришел просить милостыню? Обезьяны! Их было великое множество, целые стаи, всех размеров, и некоторые негодяи влезали прямо в окна».

Хотя у Жака и Нелли был Rolls-Royce, поезда часто были самым эффективным видом транспорта. И в тех случаях, когда они выбирали автомобиль с шофером, передвижение было далеко от любой европейской поездки, которую они когда-либо предпринимали. Когда большой серебристый Rolls-Royce неожиданно столкнулся с потоком, преграждавшим им путь, пришлось делать плоты для автомобиля. В другой поездке коммивояжера Клиффорда Норта по горной местности Непала местные жители пошли еще дальше, буквально разобрав автомобиль на части и перенося сиденья, колеса, двери, рулевое колесо, двигатель и все по отдельности через горы! Машины снова собирались, как только оказывались на другой стороне.

Места, где можно было бы переночевать, были еще одним неизвестным, тем более что Жак и Нелли обычно не знали, куда направляются, за несколько дней до поездки. «Мы должны двигаться не так, как нас ведет дух, а так, как развиваются бизнес-планы Жака Картье», – писала Нелли няне, присматривавшей за ее детьми дома. В городах они бронировали номера в лучших отелях – Taj Mahal Palace в Бомбее (Мумбаи), Maiden’s в Дели, но огромные расстояния требовали остановок в небольших сельских районах: «Нас снова поселили в здании вокзала, которое пока еще самое примитивное. Просто побеленные стены, 2 стула, комод и вешалки для одежды. Но кровати?! Храни вас небеса! 4 стальные ноги и рама, которая держит пружину, которая не пружина, только шнуры через тонкую кокосовую циновку, так что я просто не могла лежать на ней, но вытащила наши постели – и тогда спала всего 4 часа!»

Когда они прибыли во дворец Наванагара, где Жак надеялся продать особенно великолепное ожерелье, которое привез из Лондона, Нелли была вне себя от восторга. «Дорогие цыплята, – взволнованно писала она своим детям, – пишу, чтобы показать вам, что мы наверху блаженства во дворце махараджи Джамнагара, и Его Высочество, безусловно, чудо-хозяин!.. Я даже не знаю, как описать ту роскошь, в которой мы живем. В нашем распоряжении Rolls-Royce и свита в этом дворце, построенном для визита принца Уэльского». Приглашенные провести Рождество 1926 года с махараджей, Жак и Нелли писали домой о великолепных праздниках, от большого банкета (хотя не было «никаких крекеров или пирожков с мясом, чтобы создать настоящую рождественскую атмосферу») до «очень-очень захватывающей» охоты на пантер.

Несравненные изумруды

Из всех своих индийских клиентов Жак был ближе всех к махарадже Наванагара. Сэр Ранджитсинджи Вибхаджи II, или Ранджи, как его называли, получил образование в Итоне и Кембридже и был известен в Англии как игрок в крикет мирового класса. Между тем в Индии Ранджи пользовался уважением как прогрессивный правитель и государственный деятель. Представив индийские штаты на Ассамблее Лиги Наций в 1920 году, он принимал участие в первой конференции «круглого стола» в 1930 году – для рассмотрения конституционных реформ в Индии.

За то время, что Ранджи знал Жака, он стал не только одним из его лучших клиентов, но и хорошим другом. Жак описывал связь между собой и махараджей как «деловую связь, которая превратилась в дружбу». У махараджи был дом в Англии, но Жак и Нелли всегда предлагали принять его в Милтон-Хит. Время от времени Ранджи принимал их предложение, появляясь в сопровождении индийской свиты. Он почти стал частью семьи. Жак и Нелли учили своих детей относиться к нему с большим уважением, но он всегда казался им больше похожим на старшего дядю, чем на принца. Блаженные летние каникулы семья проводила в ирландском замке Ранджи в Баллинахинче, где детям Картье разрешалось свободно бродить по великолепному семисотакровому поместью. Любитель рыбалки, махараджа хотел иметь загородный дом, который позволил бы удовлетворить эту страсть: ему принадлежал весь рыбный промысел Баллинахинча.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Те каникулы в ирландском поместье Ранджи были замечательными. Однажды моя мать торопила нас всех к поезду в конце каникул, и Ранджи сказал нам, что спешить незачем – он пошлет весточку на вокзал, чтобы задержали поезд, пока мы все не будем готовы. Мне тогда было лет восемь, и я никогда не слышал, чтобы поезд кого-нибудь ждал. Ранджи определенно вырос в моих глазах тогда!

Жак описывал Ранджи как «принца с действительно королевским вкусом, а также умом и сердцем». В основе их тесной дружбы лежала общая любовь к драгоценным камням. Стильный индийский правитель с радостью был готов десятилетиями ждать самый совершенный темно-красный рубин или ярко-зеленый изумруд. Камень не обязательно должен быть огромным и бросаться в глаза; махараджу гораздо больше интересовали его качество и внутренняя красота, чем внешний блеск. Как истинный коллекционер, он любовался своими драгоценными камнями даже в одиночестве, держа их в руках и изучая под разным светом просто для удовольствия.

Изумруды были драгоценностями, которыми оба восхищались особенно. В Индии они были в хорошей компании. В 1926 году махараджа Капурталы, ярый франкофил, известный своим превосходным вкусом, поручил Cartier Paris изготовить изумрудное украшение для тюрбана к своему золотому юбилею в следующем году. Получившийся головной убор в стиле пагоды, состоящий из пятнадцати крупных изумрудов его собственной коллекции (включая феноменальный шестиугольный изумруд весом 177,4 карата в центре), вызывал всеобщее восхищение. Махараджа надевал его перед сотнями иностранных гостей на пышных торжествах в его построенном на манер Версаля дворце в Пенджабе. Он записал в своем дневнике, что это была «вещь поистине уникальная в своем роде»; ее изображение было позже использовано Cartier в рекламе 1931 года.

Крупные изумруды высокого качества встречаются крайне редко. Невероятно хрупкий, кристалл изумруда почти никогда не переживает подземного напряжения своего создания и редко выходит на поверхность безупречным и чистым. Ранджи посвятил много лет своей жизни сбору совершенных образцов. Он не был самым богатым из махараджей, но был сосредоточен на своей конкретной задаче. И ему удалось, как впоследствии утверждал Жак, собрать коллекцию изумрудов, «не имеющую себе равных в мире, если не по количеству, то по качеству».

Зная о любви Ранджи к изумрудам, Жак задумал создать исключительное ожерелье, которое, как он надеялся, индийский владыка сочтет нужным добавить к своей коллекции. Связавшись с лучшими в мире торговцами драгоценными камнями, он выследил некоторые из самых фантастических изумрудов на рынке. Каждый из них сам по себе был коллекционным предметом; вместе они были экстраординарными. Когда у Жака набралось больше дюжины камней, он попросил своих дизайнеров поработать над идеями ожерелья, включив в него столько камней, сколько они сочтут нужным, с условием, что окончательное творение должно подчеркнуть каждый из них, не будучи слишком показным или вычурным. У Ранджи был превосходный вкус; если Жак хотел, чтобы махараджа добавил это украшение в свою коллекцию, оно должно было оставаться элегантным.

Это была чрезвычайно важная вещь для Жака, и, к сожалению, не без риска. Процесс установки больших хрупких изумрудов неверной человеческой рукой был сопряжен с трудностями. Мастер, выбранный для выполнения этой задачи, должен был приложить точно рассчитанное давление к каждому платиновому крапану, который удерживал драгоценные камни на месте. Слишком большое давление – и изумруд может сломаться; слишком малое – и любое последующее движение изумруда может вызвать трещину. Для такой напряженной работы Жак давал выбранному мастеру два выходных дня, прежде чем тот приступал к работе, чтобы убедиться, что он полностью расслаблен. К счастью, в случае с ожерельем из изумрудов все прошло хорошо.

По указанию Жака английские художники завершили работу над ожерельем к его поездке в Индию в 1926 году. На протяжении всего путешествия на Восток Жак надеялся, что найдет покупателя. В Бомбее он устроил выставку в доме своих добрых клиентов-парсов, Диншоу-младших, но, хотя ожерелье вызвало всеобщее восхищение, серьезных запросов не последовало, и Жак начал сомневаться, не были ли его усилия напрасными. Но когда он прибыл в Наванагар и медленно открыл красную шкатулку с ожерельем под ярким индийским солнцем, Ранджи был потрясен.

Цена составила 115 640 фунтов стерлингов (около $8,4 миллиона сегодня). Не имея возможности сразу заплатить всю сумму, но отчаянно желая получить ожерелье, Ранджи предложил выплаты двумя частями плюс коллекцию жемчуга стоимостью 45 000 фунтов стерлингов (около $3,3 миллиона сегодня). Сделка состоялась. Жак телеграфировал Фрейзеру и братьям в лондонский офис, что одна из самых важных миссий его поездки выполнена. Пьер хотел узнать подробности. Не имея возможности связаться с Жаком в Индии, он телеграфировал Фрейзеру: «Я понимаю, что мой брат продал большое изумрудное ожерелье в Индии; пожалуйста, сообщите стоимость и цену продажи, условия оплаты, предоставленные моим братом, а также имя покупателя».

Хотя Жак и управлял Cartier London, ему принадлежало всего 5 процентов акций. Пьер и Луи между тем владели 91 процентом, что делало их особенно заинтересованными в названной Жаком цене. Когда Пьер услышал об идее Жака сделать такое дорогое ожерелье, он забеспокоился, найдется ли покупатель. Как только он был найден, Пьер испугался, что брат не потребовал достаточно высокой прибыли. Фрейзер сообщил в ответ, что продажа принесла значительную выгоду в 40 000 фунтов стерлингов (около $2,9 миллиона сегодня).

54-процентная надбавка к себестоимости, возможно, и не была такой высокой, как потребовал бы сам Пьер, но Жак понимал своего клиента и понимал, как вести бизнес в Индии. Очарованный творением своего друга, Ранджи всего через пару лет собирался дать Жаку самое важное поручение в его жизни.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Мой отец любил иметь дело с Ранджи, потому что разделял его любовь и знание драгоценных камней. Но в Индии это не всегда было так просто. Некоторые клиенты просили моего отца переделать менее качественные драгоценности, которые, как он знал, будут лучше смотреться в их первоначальной оправе. Это ставило его в трудное положение.

Камни-убийцы

Иногда, когда клиенты, с которыми Жак встречался в Индии, просили его переделать фамильные реликвии в стиле Cartier, ему приходилось отказываться. Один из индийских методов крепления заключался в размещении драгоценных камней на фоне цветной фольги для усиления их цвета. Рубин накладывали на красную фольгу, сапфир – на синюю, изумруд – на зеленую и так далее. Это благотворно влияло на конечный результат: если фольгу убрать, драгоценные камни открываются в истинном цвете. Жак знал, что если потом перемонтировать их по методу Cartier (не только без фольги, но и с максимальным проникновением света), их владельцы будут разочарованы, насколько скучным окажется конечный результат. Но когда пытался объяснить это клиентам, они обычно начинали спорить. Он всегда должен был помнить, что они клиенты, а он – всего лишь скромный продавец. Он должен был делать то, что они говорили.

Отказ от подобных просьб клиентов-парсов в Бомбее повредил репутации Жака. Но после того, как клиенты обращались к другим ювелирам (которые делали то, чего хотел заказчик, радостно прикарманивая большую комиссию), они всегда возвращались к нему. Признавали, что Жак был прав, и оставались преданы ему, даже приглашая в гости, чтобы показать свои фамильные драгоценности.

Помимо бледных индийских драгоценных камней, оживленных с помощью цветной фольги, для избранных существовала сокровищница прекрасных, ярких, безупречных драгоценных камней, скрывающихся на Востоке. Никогда не зная, где ему покажут драгоценные камни на продажу – может быть, после ужина на столе при свечах или в тени базара, – Жак всегда путешествовал с сумкой, в которой хранились его верные «камни-убийцы». Это были самые совершенные образцы драгоценных камней, которыми он владел: бирманский рубин, кашмирский сапфир, колумбийский изумруд и бриллиант Голконды. Цвет – субъективная материя; он меняется в зависимости от времени суток, различных регионов мира, а также от того, рассматривается ли он в естественном или искусственном свете. Иногда торговец мог показать свои драгоценные камни под «чудесным индийским солнцем», которое так обожал Жак, но в других случаях мог настаивать, чтобы они оставались в комнате без окон по соображениям безопасности. «Камни-убийцы» Жака давали ему возможность смотреть на драгоценные камни в любой ситуации, предлагая идеальное сравнение и способ обнаружить подделки и распознать качество.

С несколькими избранными доверенными дилерами Жаку не нужно было беспокоиться о качестве. К 1920-м годам Имре Швайгер, который помогал Жаку во время Дурбара 1911 года, стал самым важным партнером Cartier в Индии. Он знал вкусы своих клиентов и имел достаточно связей, чтобы находить вещи, которые Жак, живший в Англии большую часть года, никогда бы не смог найти сам. В конце 1926 года Жак договорился о встрече со Швайгером в Дели, где они с Нелли сняли большой номер в белом неоклассическом отеле Maiden’s, считавшемся лучшим в городе. Устав от долгих расстояний, Нелли была счастлива немного побыть в комфорте. Она даже взяла напрокат пианино и с удовольствием наблюдала, как его несут на спинах шестеро сильных мужчин по оживленным улицам города, заполненным коровами.

В ту поездку Швайгер продал Жаку несколько драгоценных камней, но, что еще важнее, он познакомил своего клиента с другими дилерами. Один из них, сын индусской сотрудницы Швайгера Санни Хэл, был молодой человек по имени Маник, с которым Жак познакомился во время своей первой поездки в Индию, когда тот был еще маленьким мальчиком. Именно такого рода связи окажутся весьма важными для доступа Cartier к драгоценным камням в будущем. Индия не была страной, где иностранный ювелир из Парижа или Лондона мог просто прийти и купить высококачественные драгоценные камни по разумным ценам. Чтобы найти лучшие вещи по правильной цене, нужно было быть внутри. «Сахиб Картье больше занят работой, бизнесом и делами, чем в Лондоне», – писала Нелли сестре, когда Жак рыскал по городу, встречаясь с дилерами и клиентами, с которыми его свел Швайгер.

После трех месяцев, проведенных на Востоке, Жак и Нелли собрали чемоданы, чтобы вернуться домой. Жак уже планировал свою следующую поездку сюда. Если он не сможет сделать это сам в следующем году, то пошлет кого-нибудь другого от имени Cartier. Было слишком много возможностей, чтобы оставить их нереализованными. Но сейчас он был удовлетворен: он продал много драгоценностей, которые взял с собой, и вместо них его сумки были полны драгоценных камней, которые он купил, и его голова гудела от идей для новых творений. Всю дорогу через Цейлон и Индию Жак рисовал все, что видел. Орнаменты с завитками на стенах храма в Канди («резьба по камню весьма примечательна для чувств») в дальнейшем найдут свое место в диадемах; переплетающиеся овалы, украшающие старую церемониальную пушку, станут основой для браслета в стиле ар-деко; красно-зеленый мотив «огурца» возродится в виде броши с рубинами, изумрудами и бриллиантами.

Нелли также самозабвенно впитывала красоту вокруг: от «необычайно хороших» мандаринов, которые она нашла, «пребывая на юге», до ужина и танцев в отеле Taj Mahal Palace и неописуемой роскоши дворцов. Но это были долгие месяцы вдали от детей. Они очень скучали. И даже пропустили празднование третьего дня рождения младшего сына. Пора было возвращаться домой.

Полярная звезда в горах

Путешествия Жака в Индию обеспечили Cartier самыми лучшими драгоценными камнями и клиентами в мире, но ему не всегда приходилось перемещаться на лодках, поездах и плотах, чтобы совершить важную сделку. Иногда идеальный клиент оказывался гораздо ближе к дому. Генри Детердинг был голландцем, более известным как «нефтяной Наполеон». Именно под его руководством была создана Royal Dutch Shell в результате слияния Royal Dutch Oil и Shell в 1907 году. В Англии им восхищались и даже посвятили в рыцари после Первой мировой войны за его работу по снабжению союзников нефтью и за укрепление англо-голландских отношений. Когда в 1928 году Жак показал ему один из самых известных в мире бриллиантов, 62-летний Генри был мультимиллионером и четыре года состоял во втором браке, на этот раз с 24-летней Лидией Кудеяровой русского происхождения.

Детердинги с маленькими детьми жили в Бакхерст-парке, великолепном английском поместье близ Аскота. К 1936 году они разведутся, и сэр Генри потеряет расположение британцев из-за своего третьего брака с членом немецкой нацистской партии и последующей поддержки партии Гитлера (он был вынужден уйти из Shell после того, как якобы предложил нацистам годовые запасы нефти в кредит). Не желая отставать, Лидия завела роман с Гитлером. Но в 1928 году, когда Жак посетил счастливую пару в Бакхерст-парке, все это было еще впереди.

Бриллиант «Полярная звезда», названный так из-за своей огранки, в которой ясно видна восьмиконечная звезда, весил 41,28 карат и обладал впечатляющей историей. Он принадлежал Жозефу Бонапарту, старшему брату Наполеона, а в недавнем прошлом – князю Феликсу Юсупову. Когда Юсупов встретился с Пьером в 1922 году, чтобы обсудить продажу некоторых из его драгоценностей в Нью-Йорке, одной из самых значительных была «Полярная звезда». В последующие месяцы и годы Картье тихо показывал камень нескольким избранным клиентам в Нью-Йорке, Париже и Лондоне, но когда никаких предложений не последовало, он был сдан на хранение ростовщикам. Использование услуг ростовщиков было обычной практикой для клиентов, ожидающих продажи своих драгоценностей. (Cartier мог выдать часть денег авансом, но редко покупал очень дорогие вещи сразу – из-за колебаний рынка и обменных курсов.) «Полярную звезду» вместе с несколькими другими драгоценностями Юсупова отвезли к TM Sutton в Лондоне.

К 1928 году, когда Cartier все еще не мог найти покупателя, Жак предложил перемонтировать «Полярную звезду» в новое ожерелье, чтобы сделать камень более привлекательным для современной аудитории. В дизайне Cartier London его поместили в ожерелье из тридцати трех бриллиантов на подвеске, в которой также были два любимых цветных бриллианта Жака: 26,26-каратный голубой бриллиант в огранке «кушон» (верхний), а под ним, над «Полярной звездой», – 22,97-каратный розовый бриллиант той же огранки. После завершения трансформации у Жака были на примете три клиента, которые, по его мнению, могли бы заинтересоваться украшением. Одним из них был Генри Детердинг.

Детердинг и раньше проявлял интерес к бриллианту, но только когда его жена Лидия увидела его в новой оправе, он начал задавать более серьезные вопросы. Возможно, она ценила русскую историю камня или просто была очарована его размерами и формой. В любом случае, она его хотела. Сэр Генри отвел Жака в сторонку, чтобы спокойно поговорить, как мужчина с мужчиной. Он объяснил, что есть искушение купить драгоценность, но он колебался из-за огромной цены в 48 000 фунтов стерлингов (около $3,5 миллиона сегодня). Он часто видел Жака и его семью катающимися на лыжах на фешенебельном швейцарском горном курорте Санкт-Мориц. И подумал, что можно было бы открыть там офис Cartier, а он сделает крупный платеж в офшор. Жак обещал навести справки.

Жак, Нелли и их дети проводили зимние каникулы в Санкт-Морице в 1920–1930 годах. Слева направо: Алиса, Жан-Жак, Жаклин, Нелли и Жак. Жак открыл сезонный шоурум в Санкт-Морице в 1929 году

Они посещали швейцарский курорт Санкт-Мориц в Альпах каждый год на зимних каникулах. «Вилла Шантарелла» стала для них вторым домом. «Вот мы снова на вершине мира в нашем Ноевом ковчеге, полном до краев подрастающим поколением, – писал Жак Пьеру в январе 1929 года. – Девочки привели подругу, и у нас есть репетитор для Жан-Жака, и баронесса Гересс (наша подруга) часто бывает здесь со своими двумя девочками, так что это столпотворение, но я пишу в своей комнате, глядя на подъем к лыжным спускам».

Дети стали заядлыми лыжниками. Хотя слабые легкие Жака не позволяли ему перенапрягаться, врачи говорили, что горный воздух полезен. Пока мальчики с ужасающей скоростью мчались вниз по склону, они с Нелли встречались с друзьями за долгими, приятными обедами. Хотя обычно эти светские мероприятия были для удовольствия, они часто переходили на рабочую территорию; Санкт-Мориц, известный как модное зимнее пристанище, был популярен среди многих клиентов Cartier. Жак и Нелли могли ужинать с кинозвездой, такой как Глория Свенсон или Дуглас Фэрбенкс, а на следующий день оказаться на вечеринке вместе с Детердингами или знаменитой польской оперной певицей Ганной Вальской.

В 1920-е годы, когда рабочая жизнь Жака стала насыщеннее, чем когда-либо, он брал с собой в отпуск все больше и больше работы. «В данный момент я выполняю кое-какую работу для махараджи Реваха», – писал Жак Пьеру под Рождество, глядя на своих счастливых детей, катающихся на санках. Позже, в тот же день, когда его сын зашел в комнату отца, он увидел, что рисунки для драгоценностей махараджи разбросаны по всему полу. Несмотря на нехватку времени Жак включил сына в процесс принятия решений, спросив у Жан-Жака его мнение и объяснив, чего он добивается. Мальчик никогда не забудет тот день, и уважение, с которым отец с ним разговаривал, определит, как он будет управлять бизнесом в последующие десятилетия.

Но разбросанные по всему полу спальни рисунки были не самым эффективным способом работы, и внезапно предложение Детердинга открыть офис в снежном Санкт-Морице оказалось разумным. Жак должен был признать, что это имело смысл на многих уровнях: он находился там весь сезон в любом случае; это был модный зимний курорт, привлекающий множество потенциальных клиентов от низама Хайдарабада до Ага-Хана; и это могло бы удовлетворить требования клиентов Cartier London, не имеющих постоянного места жительства, которые хотели бы получить налоговые преимущества от оплаты через офшор.

Губернатор Санкт-Морица быстро утвердил план Жака, предложив, чтобы его сын Карл Натер возглавил новый филиал. Жак, наняв Карла, официально создал швейцарскую компанию, названную Jacnel, в честь Жака и Нелли, и сезонное отделение. Соблазнительно расположенный рядом со знаменитым швейцарским кондитером Хаузером, новый шоурум Cartier в горах привлекал большое количество зевак в течение нескольких месяцев в году, когда он был открыт, даже несмотря на то, что, как обнаружил Пьер с филиалом в Палм-Бич, не так уж много людей готовы были расстаться с серьезными суммами денег, находясь в отпуске.

Из Копенгагена в Каир

Луи или его старшие продавцы традиционно встречались с клиентами Cartier на континенте, но к концу 1920-х годов Жак взял на себя зачительную часть этих обязанностей. Большие продажи стоили дополнительных усилий, но путешествие по всей Европе из Лондона отнимало много времени и нередко было далеко не простым. Жака могли вызвать в Копенгаген только для того, чтобы сообщить, что великая княгиня Ольга не сможет его принять, или он приезжал в Париж, чтобы повидаться с Юсуповыми, а ему говорили, что князь путешествует, а его жена «находится в доме подруги и говорит, что больна».

Более успешные поездки включали путешествие в Каир в 1929 году, где Жак представил большую коллекцию драгоценностей для французской выставки. Король Египта Фуад I, франкофил, был известен тем, что держал свою жену, королеву Назли, под строгой охраной в королевском гареме, но позволял ей два утешения: посещение оперы и экстравагантные подарки драгоценностей. «Все заметили, – писала одна британская газета о выставке Cartier, – что король Фуад I долго задержался на этой выставке, где Его Величество принимал Жак Картье». Всего через две недели братья Картье получили известие из каирского дворца Абдин, что их фирма назначена поставщиком двора короля Фуада I.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я помню, как мой отец работал над выставкой в Каире. Он взял с собой несколько эскизов, чтобы поработать над ними, когда мы ездили в Санкт-Мориц на каникулы. Эти события требовали большой подготовки. Вы не просто привозили драгоценности – изготовление достаточно дорогих предметов, чтобы произвести впечатление, связало мастерскую на многие месяцы.

Долгие путешествия начинали утомлять Жака; а вернувшись домой, он не находил времени на восстановление сил. Если не устраивал крупных мероприятий – таких, как выставка жемчуга Персидского залива летом 1928 года или парад драгоценностей и моды для «Французского Общества» с участием Ланвен и Ворта весной 1929 года, то принимал французских гостей в качестве главы «Альянс Франсез», встречался с клиентами в отеле Brown's в Мэйфере или обсуждал новые идеи с дизайнерами. В будние дни он ужинал вне дома – с Марго Асквит и ее друзьями в особняке в Мэйфэре или с продавцом Беллендже и его невестой в Патни; через день – с махараджей в отеле Savoy. А еще были опера, театр и благотворительные мероприятия, в то время как выходные рассматривались как возможность принять друзей и клиентов в Милтон-Хит. Это мало чем отличалось от активности Пьера в Нью-Йорке, но у Жака было слабое здоровье после туберкулеза и отравления газом во время войны. Ему было за сорок, но бывали дни, когда он чувствовал себя на десятки лет старше.

Пьер считал, что его младший брат заслуживает общественного признания за свои труды, и предложил выдвинуть его кандидатом на получение французского ордена Почетного легиона. Жак убеждал его от этого отказаться. «Ты очень хороший брат, если думаешь о награде для меня, но сейчас я мало делаю для французов в Лондоне. Я помогал организовывать мероприятия, и это было оценено, но не сейчас». Вместо этого, сказал Жак, он был сосредоточен на чем-то другом. Объем работы, поступавший от индийских клиентов Cartier, достиг небывалых высот, и он только что вернулся из Парижа, где «получил контракт от махараджи Бароды, по которому мы являемся его официальными советниками, с Cartier S.A. и Ltd. На сумму £ТС КСК». Прошло 18 лет с тех пор, как Жак был вытеснен из Бароды ревнивыми придворными ювелирами, но это стоило долгого ожидания: £TS, KSK был кодом Картье для 60 000 фунтов стерлингов (около $4,6 миллионов сегодня). Гаеквад, правитель Бароды, был не единственным индийским клиентом, вознаградившим терпение Cartier значительными заказами.

Украшения в фокусе: Колье Патиалы

Летом 1925 года главный парижский продавец Cartier был вызван в элегантный отель Claridge на Елисейских Полях весьма уважаемым клиентом. Один из богатейших людей в мире, махараджа Бхупиндер Сингх из Патиалы не делал ничего наполовину. С пятью женами и зверским аппетитом на все виды роскоши: от «роллс-ройсов» до самолетов и бриллиантов, он олицетворял восточное великолепие. Когда 14 лет назад Жак посетил его в Индии, махараджа больше интересовался продажей драгоценных камней, чем их покупкой, но теперь он решил обновить свою коллекцию фамильных драгоценностей, чтобы затмить собратьев – индийских правителей.

Зная по опыту, что индийский правитель не любит, когда его заставляют ждать, г-н Муффа быстрым шагом направился от дома 13 по Рю де ла Пэ к отелю Claridge. По прибытии в огромный королевский люкс продавца провели в гостиную и попросили присесть за столик у окна. Пока он ждал появления своего уважаемого клиента, перед ним поставили большую деревянную коробку. Через несколько минут в комнату вошел осанистый 34-летний правитель и распорядился, чтобы шкатулку открыли.

Муффа заглянул внутрь. Шкатулка была заполнена, казалось, сотнями смятых газетных страниц. Когда он в замешательстве поднял глаза, махараджа попросил его посмотреть внимательнее. Муффа осторожно раскрыл один из листов бумаги, и на стол упал большой бирманский рубин. Когда правитель одобрительно кивнул, Муффа продолжил. В следующий лист был вложен бриллиант величиной с ноготь большого пальца. А потом еще один. И еще один. Там были белые бриллианты, желтые бриллианты, коричневые бриллианты, бриллианты с зеленоватым оттенком, другие с розовым оттенком. Там были темно-красные рубины и ярко-зеленые изумруды. Там были браслеты, серьги и ожерелья. Муффа, знаток драгоценных камней, проработавший в Cartier более двадцати лет, изо всех сил старался скрыть свое благоговение и придать лицу профессиональное выражение.

Махараджа Патиалы Бхупиндер Сингх, давший Cartier один из самых крупных заказов, и его шесть жен. Слева сидит Рани Сахеба Гулервале – на ней колье Cartier с рубинами, жемчугом и бриллиантами

Махараджа Патиалы сказал Муффе, что он хотел бы переставить свои драгоценные камни в более современные украшения. Объяснил, что хочет получить драгоценности, достойные короля. Муффа снова кивнул и достал блокнот и серебряную ручку. «Что вы делаете?» – спросил махараджа. Муффа ответил, что он просто записывает каждое украшение и каждый отдельный драгоценный камень в шкатулке, чтобы была опись драгоценностей, которые правитель сдавал на хранение Cartier. «Мне это не нужно! – быстро ответил правитель, ни на секунду не усомнившись в том, что Cartier можно доверять. – Пожалуйста, просто возьмите их!»

Cartier понадобилось три года, чтобы превратить драгоценности махараджи в коллекцию, которая войдет в историю ювелирного искусства. Там были украшения для головы, ножные браслеты, браслеты на верхнюю часть руки и традиционные индийские драгоценности хатпул (носится на тыльной стороне ладони, связывая браслет и кольца), украшения для носа с бриллиантами, рубинами, изумрудами и сапфирами. Более двухсот жемчужин были просверлены, чтобы сделать один браслет. Но одно ожерелье затмевало все! Содержавшее в себе 2930 бриллиантов, весивших более тысячи карат, оно было оправлено в платину и дополнено бирманскими рубинами. В центре находился желтый 234,6-каратный алмаз «Де Бирс» – размером с мяч для гольфа, седьмой по величине алмаз в мире.

Несмотря на все свое великолепие и важность, заказ из Патиалы в конечном итоге не стал финансово привлекательным для Cartier, прежде всего потому, что махараджа сам предоставил большую часть драгоценных камней. Но это сотворило настоящее чудо с образом Cartier на Западе, где индийские правители были олицетворением недосягаемого великолепия. Когда Cartier показали драгоценности махараджи на выставке на Рю де ла Пэ, 13, посетители стекались со всего мира, чтобы увидеть их. Джей. П. Морган, сообщает The New York Times, сказал, что «он никогда не видел ничего подобного». «Мы перенеслись в мир тысячи и одной ночи, – воскликнул обозреватель французского журнала L’Illustration. – Это мир грез, воплощение ускользающей восточной мечты!.. Красота и значимость этой коллекции превосходят всякое воображение». Если до этого и были какие-то сомнения в известности Cartier в ювелирном мире, это полностью их рассеяло. «В Америке, где мы любим называть королей, Cartier был бы королем драгоценных камней. Если он формально не получил титула, то все равно показывает свою власть. По обе стороны океана – как на старом континенте, так и на новом – Cartier является непревзойденным королем драгоценных камней».

Ожерелье Патиалы сверкало под светом индийского солнца в течение двух поколений, символ власти, богатства и изысканного европейского вкуса, но в 1948 году оно вызвало скандал, когда объявили о его пропаже из королевской сокровищницы Патиалы. В течение последующих тридцати четырех лет о нем ничего не было слышно, после чего алмаз «Де Бирс» таинственным образом возник на аукционе Sotheby’s 1982 года и был оценен в 3 миллиона долларов. Шестнадцать лет спустя часть ожерелья появилась в небольшом антикварном магазине в Лондоне. Очевидно, камень «Де Бирс» пропал, но пропали и остальные крупные бриллианты. Остов ожерелья купил Cartier, заменивший впоследствии недостающие камни на копии. Говорят, оригинальное ожерелье было бы оценено в 30 миллионов долларов.

Махараджа Ядавиндра Сингх, сын Бхупиндера Сингха, в колье Патиалы

Глядя вперед

Жак все еще думал об открытии небольшого филиала в Индии. Ездить туда все время или посылать случайного продавца или эксперта по драгоценным камням, когда он сам не мог это сделать, было лучше, чем ничего, но он получил бы там гораздо больше работы, если бы торговцы и клиенты знали, что Cartier всегда открыт для бизнеса, а не только на несколько месяцев в году. У него были и другие идеи. Он хотел купить отдельную мастерскую в Лондоне, чтобы сосредоточиться не на ювелирных изделиях: золотых и серебряных футлярах, зажигалках, коробках и часах, а также вложить средства в небольшую мастерскую в Париже. Хотя он и Пьер пользовались парижскими ателье, это было неэффективно: «Требуются месяцы, чтобы завершить то, что должно быть сделано за несколько недель, и это замораживает наш запас драгоценных камней на все это время, делая работу слишком дорогой».

Парижской мастерской, о создании которой говорил Жак, будет управлять семья Верджели, доверенная команда, состоящая из отца и сына: «Чтобы проверить ее, я заказал бриллиантовое [и] коралловое украшение для волос, которое было нелегко сделать, и они замечательно справились». Предполагая, что Пьер согласен с его планом, Жак предложил ему разделить расходы пополам – «и ты получишь в свое распоряжение мастерскую в Париже, которая будет работать под моим руководством». Он объяснил в своем письме, что пока не предупредил Луи об идее парижской мастерской. Зная, что его старший брат может быть непостоянным, он хотел сначала услышать ответ Пьера.

Но несмотря на идеи Жака и волнения по поводу будущего, что-то терзало его: теоретически он мог считать себя хозяином лондонского королевства Cartier, но на практике братья оставались основными акционерами. Когда он только переехал в Англию, это не особенно его беспокоило. Он был взбудоражен творческими возможностями и больше руководствовался своим долгом перед семейной фирмой и любовью к братьям, чем какой-либо финансовой выгодой. В его многочисленных письмах подчеркивается личная связь: «Мой дорогой Пьер, – начинает он типичное письмо, – мы с Нелли радуемся, что Эльма вышла победительницей из этой суеты, и надеемся, что она полностью выздоровела. У тебя были трудные времена! Необычайное мужество и боевой дух твоей жены были, я уверен, одним из элементов успеха операции». Только после этого он писал четыре страницы новостей, связанных с работой, и подписывался «с любовью». Прежде всего, они были семьей: «Мы будем думать о вас под нашей маленькой покрытой снегом крышей, под очень синим небом, полным звезд, которые сияют и над вашими головами, как бы говоря, что это Жак посылает вам свои добрые пожелания от всего сердца».

Однако все чаще и чаще случались моменты, когда даже пребывающий в состоянии дзена Жак впадал в отчаяние. В 1928 году, желая расширить бизнес, Жак предложил увеличить капитал компании Cartier Ltd. Оба брата заблокировали его просьбу. Пьер утверждал, что можно было бы финансировать компанию за счет денежных потоков. «Чистая прибыль Limited [Cartier London] всегда была аномально мала по отношению к объему продаж… в связи с тем, возможно, что вашим продавцам разрешено предоставлять скидку 10 процентов большинству клиентов». Он советовал Жаку: «Ты должен покончить с этой практикой, которая лишает акционера справедливых дивидендов, а компанию – резервов для естественного роста и будущего развития». Пьер даже послал своего финансового контролера, некоего мистера Дьюри из Нью-Йорка, чтобы сделать в Лондоне ряд рекомендаций, которые, как он настаивал, должны быть «абсолютно приняты и строго соблюдены».

Понятно, что в какой-то момент этот вид контроля со стороны братьев – и очевидное отсутствие у них интереса к инвестированию для роста – становились все более трудными и неудобными для Жака. Нелли чувствовала это еще острее. Видя, как усердно работает ее муж, она беспокоилась, что Луи и Пьер злоупотребляют его великодушием. Долго обсуждая это с ним, она пришла к решению, предложив одолжить ему достаточно денег, чтобы он мог купить контрольный пакет акций Cartier London. Ныне она была невероятно богатой женщиной. После смерти отца в 1914 году Нелли и ее братья стали миллионерами. Не нуждаясь в средствах, она наблюдала, как ее наследство спокойно накапливалось в банке Morgan & Co. Сначала Жак отверг ее идею. Он обещал ее отцу, что никогда не тронет ни цента из ее денег, и намеревался остаться верным своему слову. Нелли не была с ним согласна. Он не тратит ее деньги, заметила она, а просто обменивает их на акции своего бизнеса, которые так или иначе перейдут в распоряжение семьи.

В конце концов Жак согласился, поскольку хотел, чтобы его дети унаследовали Cartier London, и написал братьям. Первый ответ Луи был уклончивым. Пьер дал понять, что не возражает против этого предложения; им просто нужно уточнить детали, и это лучше сделать лично. Они договорились встретиться следующим летом в Европе, когда Пьер приедет из Америки.

К концу 1920-х Жак оказался в хорошем положении. Он и Нелли, женатые уже семнадцать лет, по-прежнему были преданы друг другу. Их четверо «цыплят»: от шестнадцатилетней Жаклин до семилетнего Харджеса – были здоровы и в целом счастливы; Дороти подарила им обожаемого внука.

Тем временем имя Cartier гудело в Лондоне. Возможно, он не был так сосредоточен на марже и дивидендах, как того хотелось Пьеру, но Жак производил впечатление. И не только из-за качества предлагаемых рубинов, изумрудов и сапфиров. Скорее именно понимание Жаком того, как превратить драгоценные камни в современные, но неподвластные времени творения, вызывало восхищение и лояльность постоянно растущей клиентской базы. Бриллиант «Полярная звезда», который он перемонтировал в колье, чтобы показать Детердингам, многоцветные бандо и модные аксессуары для волос, которые он демонстрировал на показе леди Кунард, броши Египетского Возрождения, купленные леди Абди, и изумрудное колье махараджи Наванагара были одними из самых ярких примеров, но их было гораздо больше. А были еще те, что ждали своего часа – дневники Жака были заполнены набросками идей, которые нужно было воплотить в реальность, например аметистовая брошь, которую он планировал подарить Нелли, или большая, украшенная бриллиантами лента-перевязь, вдохновленная рисунком на египетской вазе. Уверенный в себе после десятилетий работы в бизнесе, Жак был вдохновлен творчеством и приятно взволнован будущим. Но оптимизм не будет вечным. Скоро на человечество обрушится гибельное экономическое цунами.

8

Бриллианты и депрессия: 1930-е

Катастрофа

Самый крупный экономический спад в истории индустриального мира начался в октябре 1929 года. За два дня американский фондовый рынок потерял четверть своей стоимости, сокрушив инвесторов. Но это было только начало. В течение следующих трех лет Великой депрессии волна за волной накатывала банковская паника, последствия которой отражались на всех. Лидеры бизнеса в стране – от основателя General Motors Уильяма К. Дюранта до производителя замороженных продуктов Кларенса Бердсея – стали свидетелями того, как их огромные состояния сократились практически до нуля. Позже, когда тысячи банков закрыли двери, а 9 миллионов сберегательных счетов были уничтожены, люди среднего класса, откладывающие небольшие деньги в течение многих лет, оказались разорены. Но этим не ограничилось. Поскольку промышленное производство в стране сократилось вдвое, большинство предприятий закрылись. Безработица, бездомность, благотворительные столовые и очереди за хлебом – горе и разорение повсюду. Люди голодали, а фермеры вынуждены были бросать посевы на полях.

Депрессия заставила компании, производящие предметы роскоши, изменить подход. Слева: Кларенс Маккей и его жена Анна в большом изумрудном колье, которое он купил в кредит к их свадьбе в 1931 году

«80 процентов наших заказов были отменены», – сообщал Пьер прессе в 1930 году о том, как Cartier New York пострадал от кризиса. А для тех клиентов, которые остались, «Дом должен был предоставлять кредиты от полугода до года». Прошли те дни, когда крупные покупки оплачивались наличными. После революции 1848 года Картье пережили множество экономических спадов, но этот период оказался самым трудным. Братья научились у отца избегать слишком больших долгов, но от пагубного влияния Великой депрессии никуда было не деться. Многие друзья Пьера и Эльмы тоже пострадали.

До 1929 года Кларенс Маккей был богатейшим американским финансистом. Обладающий хорошими связями и щедрый, он был известен тем, что устраивал невероятные вечеринки в своем французском замке на Лонг-Айленде. Даже герцог Виндзорский, не привыкший к бережливости, нашел один из приемов Маккея «возможно, самым блестящим» событием, которое ему довелось посетить в это десятилетие. К несчастью, все это длилось недолго. Всего за год до катастрофы Маккей сделал неверный шаг: продал свой основной источник дохода. Если бы Postal Telegraph Company была продана за наличные, это было бы удачей, но бизнесмен предпочел приобрести акции ITT, которая и купила его компанию. Год спустя эти акции сильно упали в цене.

В 1930 году, собираясь жениться во второй раз, 56-летний Маккей пришел к Пьеру, чтобы узнать о возможности покупки свадебного подарка для невесты в кредит. Они были друзьями уже много лет. Постоянные гости за ужином в доме Cartier на Восточной 96-й улице, Маккей и его невеста в ответ приглашали Пьера и Эльму к себе на Лонг-Айленд. Если клиент приходил в Cartier во время депрессии и просил о продаже в кредит, Пьер настаивал на тщательной проверке его кредитоспособности. Но Кларенс Маккей был верным другом, и Пьер знал, насколько важен для него этот подарок. Финансист влюбился в прекрасную певицу Анну Кейс четырнадцать лет назад, когда она выступала на закрытом мероприятии в его доме. Он красиво ухаживал, даря вагоны цветов и бриллиантовые браслеты, но католическая вера не позволяла ему жениться до тех пор, пока жива первая жена. Анна терпеливо ждала более десяти лет, и Маккей не желал отказываться от свадебного подарка только потому, что экономика впала в хаос. С помощью Пьера он выбрал идеальную вещь. Ожерелье, содержащее более двух тысяч бриллиантов и тридцать пять изумрудов, особенно потрясало центральным камнем: овальный колумбийский изумруд огранки «кабошон» весом 167,97 карата.

Верный слову, Маккей расплатился с Пьером за два года, продав несколько обширных коллекций антиквариата и предметов искусства. Анна с гордостью носила ожерелье, но после стольких лет ожидания у пары будет всего семь лет супружеской жизни: Маккей умер от рака в возрасте семидесяти четырех лет. Анна хранила ожерелье всю жизнь, а после своей смерти в 1984 году завещала его Смитсоновскому институту.

Бедная богатая малышка

У Маккея были веские причины делать покупки в Cartier, но для большинства клиентов Пьера идея тратить деньги на дорогие драгоценности оказалась невозможной или неуместной. Поскольку число безработных возросло до 30 процентов (15 миллионов человек), а матери с трудом могли прокормить детей, езда в кадиллаке и ношение бриллиантов осуждались обществом.

Однако не все чувствовали необходимость проявлять сдержанность. «Бедной маленькой богатой малышке» Барбаре Хаттон в 1930 году исполнилось восемнадцать. Наследница династии Вулвортов, она унаследовала 25 миллионов долларов (около $375 миллионов сегодня) в возрасте десяти лет, когда умер ее дед. К 1930 году, благодаря предусмотрительности отца, который управлял ее трастовым фондом и ликвидировал большую его часть до краха, она была богаче, чем когда-либо. В то время как люди теряли буквально все, Барбара отпраздновала свой статус дебютантки не одной, а тремя экстравагантными вечеринками, включая бал стоимостью 60 000 миллионов (около $900 000 сегодня). Четыре оркестра, двести официантов, две тысячи бутылок шампанского, тысяча полуночных ужинов из семи блюд и тысяча завтраков составили то, что Брук Астор описала как «смертельное воплощение больших денег». За два дня и две ночи рабочие превратили нижний этаж Ritz в джунгли из цветов и деревьев. Вечеринка, проходившая 21 декабря, имела рождественскую тематику: с искусственным снегом и знаменитым актером Морисом Шевалье в костюме Санта-Клауса. Команде помощников Санты было поручено раздавать небольшие шкатулки, в которых находились изумруды, бриллианты, рубины и сапфиры без оправы. Тетя Барбары, Марджори Мерриуэзер Пост (в то время она была замужем за Эдвардом Хаттоном), была не единственной, кто открыто выражал свое неодобрение «пиром во время чумы». Но для единственной дочери Фрэнка Хаттона не жалели ничего.

Именно отец Барбары пробудил в дочери любовь к драгоценностям. Он уговорил ее поехать с ним в Европу летом 1929 года, пообещав одну вещь от Cartier на выбор. Семнадцатилетняя девушка точно знала, чего хочет: кольцо с рубином. Продавец в доме 13 по Рю де ла Пэ вытащил целый поднос рубинов, и она выбрала самый дорогой. 50 000 долларов – в десять раз больше того, на что рассчитывал отец; но это убедило его в превосходном вкусе дочери. С тех пор Барбара была очарована драгоценностями – и сохранила более длительные отношения с Cartier, чем с любым из своих многочисленных мужей.

Жюль Гленцер, обаятельный и проверенный продавец Пьера, позаботился о том, чтобы всегда быть под рукой у Барбары. Кто он такой, чтобы осуждать излишества? И он продолжал устраивать вечеринки в попытке завязать отношения с клиентами и увеличить продажи. В 1931 году он пригласил Барбару на вечеринку в честь Эдсела Форда и его жены, с которой подружился десять лет назад на борту парохода, плывущего в Европу. Вечер, как всегда, был устроен для того, чтобы произвести впечатление на лучших клиентов, но они не чувствовали, что их подталкивают к покупке. Среди гостей были Асторы, Сесил Битон, Конде Наст и Хаттоны, а также друзья Гленцера со сцены и экрана: Фанни Брайс, Ричард Роджерс и Дуглас Фэрбенкс. Высшее общество пришло развлекаться, звезды выступали с удовольствием, незаметно сливаясь с элитой.

В 1933 году, узнав от дяди Барбары Эдварда Хаттона, что его племянница тайно помолвлена, Гленцер пригласил девушку и ее отца в Cartier посмотреть необычные новые драгоценности. Одна эта свадьба, первая из семи для Барбары, могла увеличить годовую прибыль компании. После того как Cartier провела проверки финансового состояния своего клиента («мы считаем, что Ф.Л. Хаттон – это оправданный риск, но состояние его здоровья плохое, хотя страховая компания значительно увеличила его страховой полис после прошлогоднего медицинского обследования»), Фрэнк Хаттон сделал покупку с рассрочкой. Позже Барбара Хаттон вспоминала эффективную технику продажи Гленцера: «У него была привычка носить драгоценности в карманах – никаких охранников, никаких замысловатых ювелирных футляров. Он приходил и выворачивал карманы на кофейном столике или кровати. Не было этой суматохи и суеты с волшебными палочками, лайковыми перчатками и коробками-сейфами, которые были характерны для некоторых других магазинов. Это потому, что у Гленцера был товар – и вы либо покупали его, либо нет».

Барбара Хаттон, пожизненная клиентка Cartier, в жадеитовом колье 1933 года, которое было продано на аукционе за 27 миллионов долларов в 2014 году

Хаттоны, конечно же, купили несколько вещей. Ожерелье, описанное прессой как «одна из редчайших нитей жемчуга, когда-либо продававшихся Cartier», ранее принадлежало Марии-Антуанетте. Обручальное кольцо Барбары было с черной жемчужиной от Cartier, а черепаховая и бриллиантовая тиара Cartier, которую она надела в церковь, походила на деревянный головной убор женщин острова Бали. Для свадебного приема невеста сменяла наряды, но осталась верна Cartier и его восхитительному ожерелью из жадеита: двадцать семь больших ярко-зеленых бусин, скрепленных застежкой с рубинами и бриллиантами.

Отдел за пять долларов

В то время как Гленцер с удовольствием поддерживал привычку своих клиентов тратить деньги, советник Пьера по связям с общественностью Эдвард Бернейс решил, что больше не может работать в бизнесе роскоши. Чувствовал, что неправильно угождать сверхбогатым, когда большинство терпит крах. Кроме того, он считал бесполезным маркетинг в такое трудное время, поскольку «чем больше люди говорят о Cartier, тем больше недоброжелательности к фирме может возникнуть». К ужасу Пьера, Бернейс понял, что должен покинуть Cartier. Но прежде чем уйти, он подарил новую идею. Понимая, что рынок роскоши вряд ли восстановится, предложил «создать отдел, где будут продаваться вещи стоимостью $5 и $10 – революционное нововведение в магазине, где продажи за $100 000 были обычным делом».

Пьер быстро ее осуществил. Так же как шоурум на Пятой авеню ранее ввел отдел канцелярских товаров по низким ценам, теперь он предлагал не ювелирные предметы: серебряные ложки, кольца для салфеток, золотые зубочистки. Если покупатели приходили в магазин за одним из этих маленьких предметов, они получали тот же высокий уровень сервиса, но товар был упакован в шикарную бледно-голубую картонную коробку Cartier – вместо стандартной красной. Пьер считал, что важно не обесценивать дорогие вещи.

Торговля более дешевыми предметами поставила прибыль под удар, но каждый раз, когда клиент входил в двери Cartier, даже для небольшой покупки, Пьер видел в этом маленькую победу. Вспоминая разговоры с покойным дедом о том, как сохранить бизнес на плаву в трудные революционные годы, он понимал ценность терпения в условиях кризиса. Закупки были сведены к минимуму, запасы реорганизованы, доступные цены сохранены.

В ювелирном отделе крупные ожерелья заменились мелкими брошками и кольцами. Это было особенно тяжело для квалифицированных мастеров: их зарплата за «специально созданный браслет, требующий трехнедельной работы» упала до «100 долларов, что составляет всего 30 долларов в неделю». Раньше им платили более 2 долларов в час, «так что это жалкое сравнение, особенно учитывая, что предложения работы по сниженным ставкам и так довольно редки». К сожалению, в ближайшее время изменений не планировалось. «Tiffany урезала зарплаты на 10–15 процентов в прошлом месяце», – говорилось в отчете о конкурентах за 1931 год. Прибыль Cartier New York в 1931 году также была намного ниже, чем годом раньше.

Робкое процветание

В июле 1931 года Пьер, Эльма и двадцатилетняя Марион пересекли Атлантику из Америки в Европу. Прибыв во Францию, они с удивлением обнаружили вполне оптимистичную картину. Самодостаточная экономика и обширные запасы золота до сих пор защищали Париж от тяжелых последствий катастрофы, и французы поспешили указать на это своим более бедным соседям: «Со своей стороны, давайте радоваться нашей робкой, но процветающей экономике в противовес роскошной и упадочной экономике англосаксонских рас».

Как обычно, Пьер и его семья с нетерпением ждали летних каникул в Европе; на этот раз была объявлена большая выставка во французской столице. Колониальная экспозиция 1931 года была нацелена на то, чтобы показать разнообразие культур и богатство ресурсов сорока семи колоний Франции, и Пьер активно участвовал в ее продвижении в Америке. Вместе с другими членами французской торговой палаты он создал американский Комитет, который разместил массу статей и фотографий в двух тысячах печатных изданий на территории Соединенных Штатов и Канады. Он надеялся, что такая реклама привлечет многочисленных посетителей из-за Атлантики и его усилия будут оценены президентом мероприятия.

Миссис Генри Монд (клиент и друг семьи Картье) на фото в The London Illustrated News в украшениях Cartier на балу Jewels of the Empire

Однако первым пунктом в повестке дня Пьера было посещение дома 13 по Рю де ла Пэ и старшего брата. Луи, о котором говорили, что он «летает по Парижу, как метеор», недавно вернулся из Лондона, где выставлял важную коллекцию персидских миниатюр в Мейфэре. Там он повидался с Жаком, порадовавшим его вещами Cartier, которые недавно одолжил известным светским львицам для бала «Сокровища империи». В прессе сообщалось, что леди Диана Купер и миссис Генри Монд (известная тем, что заказала бронзовый рельеф, на котором были изображены обнаженные тела ее и мужа) выступали на балу в «великолепных экземплярах высокого мастерства» Cartier.

Пьер, гордясь младшим братом, сказал Луи, что выдвинул Жака на орден Почетного легиона. Они надеялись на успех; теперь, когда он стал хорошим бизнесменом, было важно официальное признание. Прошлым летом, когда братья встретились в Мюнхене, чтобы обсудить структуру собственности каждого филиала, Пьер и Луи согласились, что у Жака должна быть возможность купить контрольный пакет акций Cartier London. Благодарный за поддержку, младший брат пообещал, что «лояльное сотрудничество» между компаниями будет продолжаться и что он «никогда не повредит отношениям». В апреле соглашение было официально оформлено. Все ожидали, что трудовая жизнь будет продолжаться так же, как раньше: с постоянным обменом идеями, клиентами, драгоценностями и персоналом, но новое соглашение даст каждому брату автономию для принятия собственных решений.

Известие о прибытии Пьера в Париж облетело всех на Рю де ла Пэ, 13. Вскоре его приветствовали директора и сотрудники, с нетерпением ожидавшие новостей из Нью-Йорка. Рене Ревийон, который так много времени проводил с семьей Картье, когда жил в Нью-Йорке, с трудом верил, что Марион уже вошла в возраст дебютантки. Более десяти лет назад Пьер познакомил его с его будущей женой Анной-Мари – и он стал другом как для семьи, так и для фирмы. Луи, le patron, возложил на него большую ответственность: Рене прошел путь от продавца до члена комитета с решающим голосом. Хотя с деньгами было туго, он надеялся, что жалованье скоро увеличится.

Пьер был рад видеть, что новые сотрудники фирмы работают так же хорошо. Несколько лет назад Луи Дево поступил в престижную Высшую школу бизнеса. Проницательный, организованный и честолюбивый, он быстро стал секретарем Луи Картье; его сдержанная, деловитая манера вести себя с порой вспыльчивым боссом была просто находкой. Дево также сыграл важную роль в том, что Cartier нанял Роже Шалопена: оба обладали пытливым умом и сыграли важную роль в будущем парижского дома. Поль Муффа, которому поручили руководить новой парижской мастерской Cartier на улице Башмон, предложил Пьеру показать несколько эскизов, над которыми они работали. Подготовка к колониальной выставке заняла бóльшую часть времени, но были и новые предметы для американской клиентуры Пьера.

Луи верил, что «ювелир дает волю своему игровому началу, а также своей серьезной творческой стороне»; ныне он и Шарль Жако, первопроходцы ар-деко, экспериментировали со стилем арт-модерн. Луи хотел разобрать тяжелые украшения с драгоценными камнями и создать вещи, более похожие на детали механизма, чем на драгоценные аксессуары. Шарикоподшипниковый браслет с тремя рядами золотых сфер и зубчатыми гранями шокировал публику абсолютным отказом от традиций. Акцент на обтекаемом дизайне без драгоценных камней был смелым шагом для ювелирной фирмы. Но Луи всегда знал, чего хотят клиенты – еще до того, как они сами понимали это. Итак, было несколько интересных заказов. Самым выгодным и приятным стал выигранный Cartier контракт на разработку шпаг для академиков.

Украшения в фокусе: шпаги академиков

Быть принятым во Французскую академию – оплот литературного образования – было и остается большой честью. С момента своего основания под руководством кардинала Ришелье в XVII веке сюда входили выдающиеся общественные деятели страны, литераторы, философы, ученые. Контракт на разработку шпаг новых академиков не был гарантией выгодной работы, но был высоко ценим обществом.

Вкратце перед Cartier ставилась следующая задача: декоративная шпага должна отражать личность получателя. Луи поручил работу самым способным дизайнерам. Отчасти их роль заключалась в том, чтобы узнать клиента – не только с точки зрения его величайших профессиональных достижений, но и в личном плане. Только так можно создать шпагу, подходящую именно этому человеку. Жорж Реми, который был выбран в качестве дизайнера Cartier для нескольких шпаг, объяснил процесс работы: «У меня было много серьезных разговоров, реальных и воображаемых, с будущим академиком; я погружался в его личность и его мир, прежде чем приступил к работе».

Первым академическим клиентом Cartier был герцог Арман де Грамон – аристократ, ученый и промышленник, который был близким другом Марселя Пруста. Когда он женился в 1904 году, Пруст преподнес ему довольно необычный свадебный подарок: револьвер в кожаном футляре со строчками из детских стихотворений невесты. Шарль Жако посетил герцога в его замке Шато де Вальер, в тридцати одной миле к северу от Парижа. Проведя пару дней у него дома, посмотрев, как он проводит свободное время, что ест на завтрак и какие любимые темы обсуждает за ужином, дизайнер получил представление о мотивах, увлечениях и семейной жизни академика, а также о его успехах в обществе. И лишь тогда начал разрабатывать варианты шпаги.

Готовая вещь была вдохновлена научной карьерой герцога. Мотивы микроскопов и дальномеров (которые позволяли армии знать расстояния до своих целей) указывали на его особые достижения в области оптики; заслуги в астрономии были представлены созвездиями, Млечным Путем, Полярной звездой и кометой. Шпага был подарена герцогу де Грамону во время приема в академию в июне 1931 года.

Cartier в дальнейшем создаст более двух дюжин шпаг. Одна из самых значительных предназначалась человеку, который был не просто клиентом и другом семьи Картье, но и источником вдохновения. В 1955 году легендарный 66-летний поэт и художник Жан Кокто был принят в члены Французской академии.

Он попросил, чтобы шпага академика была сделана в соответствии с его собственными рисунками, из материалов, предоставленных его друзьями. Клинок был куплен у кузнеца из Толедо, изумруд в 2,84 карата подарила Коко Шанель. Остальные камни были подарком от светской дамы Франсин Вайсвайлер.

Шпага Кокто должна была стать воплощением его работы и показать важные для поэта символы. Как и его книги, меч был подписан шестиконечной звездой, но эта была сделана из бриллиантов и рубинов. На рукоятке изображен профиль Орфея – мифологического героя, который был источником вдохновения для Жана Кокто. На ножнах – узор, напоминавший решетку, окружавшую сады Пале-Рояля, где он жил; рукоятью служил шар из слоновой кости, отсылающий к заснеженному камню в фильме «Ужасные дети» 1950 года, снятому Кокто по его роману 1929 года. Эта шпага – произведение искусства, созданное великим художником для великого художника, стала одним из самых престижных заказов фирмы.

Жан Кокто у себя дома, одетый в униформу Французской академии и со шпагой Cartier, которая была сделана в 1955 году по случаю его избрания академиком

Фрагмент шпаги с рукояткой в виде профиля Орфея

Зубы тигра и когти орла

Шестимесячная Колониальная выставка 1931 года была самой обширной экспозицией в истории Франции. В рамках пропагандистских усилий правительства, направленных на оправдание колониальной предприимчивости, на мероприятии присутствовали 12 000 продавцов. Грандиозные репродукции хижин и храмов заполнили парк, сотни туземцев из азиатских и африканских колоний выступали перед девятью миллионами посетителей.

В ювелирной части выставлялись Cartier, Boucheron, Mauboussin, Van Cleef & Arpels, Mellerio – самые известные компании. Судейская коллегия, куда входил и Chaumet, должна была определить главные призы, каждый боролся за победу. Все имело колониальную тематику: от роскошных головных уборов в камбоджийском стиле, «украшенных с лучшим французским вкусом», до ожерелий, в которых бриллианты шли вперемешку со слоновой костью, – «самым красивым материалом в дикой природе». Галстуки, имитирующие кожу змеи, круглые алжирские броши, золотые и эмалевые диски – все эти экспонаты были навеяны африканскими мотивами. Самыми смелыми выглядели браслеты, ожерелья и пряжки для ремней, включавшие настоящие клыки тигра, коренные зубы льва и когти орла, сочетающиеся с черной эмалью или ониксом. Они отражали, как было написано в каталоге выставки, «вторжение джунглей в гардероб современной женщины».

Луи и Жаку, которые черпали вдохновение для своих украшений из разных цивилизаций, выставка дала шанс возродить вкус публики к экзотике. Бриллиантовая диадема в сиамском стиле, которую Жак прислал из Лондона, и диадема из изумрудных бусин в индийском стиле были одними из многих драгоценностей, вызывавших восхищение своей оригинальностью и мастерством. В итоге стенд Cartier был удостоен Гран-при. Пьер, гордый творчеством братьев, был очень взволнован, услышав, что ему оказана особая честь другого рода.

21 июля Пьер и Эльма стали почетными гостями на завтраке, устроенном президентом Колониальной выставки маршалом Лютей. Впереди ждало напряженное лето, с ежедневными обедами в Париже, с поездкой по Италии с дочерью; но важнейший момент для Пьера был в другом. Он принес несколько огромных томов, содержащих треть статей в американской и канадской прессе о выставке. Представив их маршалу, он получил похвалу за «превосходную работу». Эльма с гордостью смотрела, как Лютей награждает мужа Черной звездой Бенина – высшей колониальной наградой.

А в это время в пяти милях оттуда, в госпитале Пастера, младший сын Жака Харджес ожидал диагноза. Мисс Эдвардс, няня, увезла его в столицу после того, как он заболел на каникулах в Хаулгейте, а местный врач не принял ситуацию всерьез. Жака и Нелли, посетивших Колониальную выставку сразу после открытия, уже не было в стране: они снова путешествовали по Индии, поскольку поддержка махараджей была очень важна для Cartier во время депрессии на Западе. Нелли не находила себе места из-за чувства вины за то, что оказалась так далеко от малыша, но ничего не могла сделать. Даже если уехать немедленно, возвращение домой займет три недели.

Жак написал письмо братьям, которые тут же бросились на помощь семилетнему племяннику. Обнаружилось, что Харджес заразился полиомиелитом. Он больше не будет спортивным мальчиком, но опасности для жизни, к счастью, нет. Не всем в больнице так повезло. Маленький африканский мальчик, лежавший рядом с Харджесом, заболел на корабле, который привез его во Францию для участия в Колониальной выставке. Он не прожил и недели.

Мечта ценителя

К концу 1931 года Жак и Нелли вернулись в уютный Милтон-Хит с чемоданами, полными индийских подарков для детей. Это был неспокойный год: тяжелая болезнь Харджеса, спад бизнеса в связи с финансовым кризисом. В августе, когда Жак узнал, что его наградили орденом Почетного легиона, британское правительство пало, обвалив экономику. К осени Британия была вынуждена отказаться от золотого стандарта, что имело разрушительные последствия для национальной валюты. Цены на импортные товары взлетели до небес, и Жак стал опасаться за будущее фирмы. К счастью, к концу года положение выправилось: хотя негативных последствий Великой депрессии в Америке невозможно было избежать, победа на выборах Национальной коалиции Макдональда в Англии обещала краткосрочную стабильность.

На этом фоне поездка в Индию была долгожданной передышкой. Как и предполагал Жак, его индийских клиентов не затронул кризис, и они не видели причин сокращать расходы. Уже в этом году Cartier выполнил несколько больших заказов для махараджей, включая фантастическое рубиновое ожерелье для Патиалы и – самый важный заказ для Жака – цветное бриллиантовое ожерелье для Ранджи, махараджи Наванагара.

С тех пор как в 1927 году Жак продал Ранджи изумрудное ожерелье, оба размышляли о том, чтобы вместе создать по-настоящему выдающееся бриллиантовое колье. С опытом Жака и средствами Ранджи, которые он готов был потратить на лучшие драгоценные камни, должно было получиться нечто исключительное. Работа началась в 1929 году, но потребовалось много месяцев, пока были найдены лучшие бесцветные и цветные алмазы в мире. Перед покупкой каждого драгоценного камня Жак спрашивал согласия Ранджи. В поисках главного алмаза Ранджи собрал множество экспертных мнений, прежде чем принять решение.

Одним из них был торговец алмазами Альберт Монникендам, который посетил махараджу в его английском доме. После завтрака гостя попросили сопроводить махараджу в большую комнату с окнами на север; слуга извлек из сейфа золотую шкатулку с драгоценностями.

«Его Высочество предложил сесть рядом с ним и, к моему изумлению, открыл крышку шкатулки и вынул оттуда великолепный бриллиант весом около 130 карат, оправленный в виде подвески. Передал мне и спросил: «Что вы об этом думаете?» При осмотре я обнаружил, что камень абсолютно совершенен, самого прекрасного цвета и качества. Пока я рассматривал бриллиант, махараджа не сводил с меня глаз, на лице читалось выражение радости и надежды. Было очевидно, что он очень увлечен этим камнем. Я оценил его приблизительно в 250 000 фунтов стерлингов, хотя истинную цену за такой камень назвать невозможно».

Махараджа, конечно, купил драгоценный камень – 136-каратный безупречный бриллиант «Королева Голландии» станет центральным в творении Жака. Но даже после того, как выбран центральный камень, потребуется еще год, чтобы закончить ожерелье. Проблема, как объяснил Жак сыну, была в том, что как только проект был утвержден, они находили другой фантастический бриллиант, который необходимо было добавить в колье. А поскольку ожерелье задумывалось симметричным, требовалось найти еще один камень соответствующего цвета и размера.

Было несколько эффектных бриллиантов, которые не нуждались в дублере. Они были подвешены в виде центрального кулона – и включали в себя «Королеву Голландии», а также голубые и розовые бриллианты, которые Жак ранее вставил в ожерелье «Полярной звезды» (Детердинги в конечном итоге купили бриллиант «Полярная звезда» без самого ожерелья). Там же были еще два розовых бриллианта и оливково-зеленый в 12,86 карата – «Поистине редкий камень!» – воскликнул Жак, увидев его. Эффект был необычайным: уникальный каскад цветных бриллиантов. «Если бы наш век не был свидетелем беспрецедентной череды потрясающих событий, – писал Жак, имея в виду Первую мировую войну, русскую революцию и Депрессию, – такие драгоценные камни не могли бы быть куплены ни за какие деньги; ни в какой другой период истории не могло бы появиться такое ожерелье».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я помню, отец часами думал, как описать бриллиантовое ожерелье, сделанное для Ранджи. Дело в том, что его попросили описать драгоценности для биографии Ранджи, и он хотел отдать должное уникальному украшению. Я думаю, что фраза, которую он в конце концов придумал, не могла быть лучше: «Осуществление мечты знатока». Ты можешь себе это представить? Для человека, который знает о драгоценных камнях все, это ожерелье было тем, что даже он не мог себе представить.

Когда Жак отправился в Индию в 1931 году, то смог показать другу выполненный заказ. Это было пиком его творческой карьеры. И все же ожерелье не получило в то время такого же признания, как драгоценности Патиалы, сверкнувшие в Париже три года назад. Показывать его на большой выставке было не в духе Ранджи. Эту вещь создали из любви к драгоценным камням – просто чтобы показать их внутреннюю жизнь и красоту. К сожалению, у Ранджи не хватило времени насладиться ожерельем: через два года он умер от инфаркта.

Под радаром

1930-е годы стали хорошим творческим периодом Cartier London: Жак предлагал клиентам, пострадавшим от депрессии, украшения, которыми они восхищались, но могли себе позволить. Понимая, что модные дамы с Нью-Бонд-стрит хотят заявить о себе без особых вложений, он начал экспериментировать с камнями попроще. Полудрагоценные – аквамарины и топазы – были гораздо дешевле рубинов и изумрудов.

Однако когда дело доходило до покупки, Cartier приходилось соблюдать осторожность. Если добывать хорошие камни по разумным ценам, важно, чтобы ни дилеры, ни конкуренты не уловили бизнес-схем. Решив создать коллекцию вокруг того или иного драгоценного камня, братья покупали его незаметно в течение нескольких месяцев, а то и лет. К примеру, они с удовольствием брали топазы у разных торговцев, но никогда не покупали много камней одновременно или у одного дилера. И они никогда не спрашивали дилера, есть ли у него топазы, чтобы не привлечь к себе внимание. Если бы конкуренты узнали, что Cartier скупают топазы, они стали бы делать то же самое, обвалив цены.

Идея заключалась в том, чтобы за пару лет приобрести достаточно камней для коллекции. А затем, выставляя ожерелья, серьги, браслеты и бандо с топазами в своих витринах, они сделают топаз драгоценным камнем du jour. К тому времени, когда конкуренты попытаются скопировать их, на рынке останется очень мало высококачественных топазов, а дилеры поднимут цены, что сделает практически невозможным для других ювелиров создание колекции такого масштаба с этими камнями.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Мы не могли помешать другим ювелирам копировать модели Cartier, но усложняли им задачу. Спокойно покупая камни одного вида в течение пары лет, мы старались загнать рынок в угол.

Полудрагоценные камни были не только более экономичными, но и более доступными в геометрических огранках. Дизайнеры придумывали почти архитектурные конструкции – в соответствии с модой своего времени. В 1930-х годах Cartier London стал известен украшениями в стиле ар-деко с топазами и аквамаринами. Топаз обычно сочетался с бриллиантами или золотом: «Единственное требование, – писал Vogue в своем октябрьском номере за 1938 год, – чтобы украшения с топазом выглядели так же значительно, как если бы это были изумруды или рубины. Именно это и делалось в Cartier». Часто клиенты просили драгоценности в комплекте: на фотосессию для январского Harper’s Bazaar 1935 года дебютантка леди Элизабет Пэджет надела «великолепную парюру Cartier… со светлыми и темными топазами», состоящую из ожерелья, браслета, броши на плече и больших висячих серег.

Но сочетание бриллиантов с аквамаринами особенно нравилось Жаку. Это создавало, как ему казалось, свежий и элегантный образ, который подходил всем: от членов королевской семьи до парижских законодательниц моды. Клиенты соглашались с ним и с удовольствием заказывали украшения в его магазине. Идти в ногу со спросом было непросто: «Должны заметить, что из-за трудности быстрого получения аквамаринов хорошего цвета, – сообщала лондонская команда своим нью-йоркским коллегам в середине 1930-х годов, – мы не можем установить точную дату завершения заказа, но надеемся доставить его в Америку через два месяца с момента размещения заказа. На самом деле, у нас есть несколько частично законченных ожерелий, которые мы не можем доделать из-за отсутствия аквамаринов».

Когда заказы на ювелирные вещи Cartier London с полудрагоценными камнями хлынули из Англии и из-за границы, дизайнерской команде Жака пришлось заняться также переделкой украшений. Клиенты не могли позволить себе покупку новых драгоценностей во время депрессии, но были готовы модернизировать старомодные ожерелья и диадемы. В 1932 году леди Грэнард, дочь американского финансиста Огдена Миллса и жена графа Грэнарда, заказала невероятное ожерелье, включающее более двух тысяч бриллиантов и огромный прямоугольный изумруд 143,13 карата. Все камни были ее собственными. Леди Грэнард, вышедшая в 1909 году замуж за английского аристократа в возрасте двадцати шести лет, имела две страсти: скачки и драгоценности. Когда она появилась в парламенте вскоре после своей свадьбы, ее драгоценности, как говорили, вызвали жгучую зависть жен пэров в палате лордов. Газета The Washington Post даже отметила, что «после королевы, одетой в коронные драгоценности, ни одна женщина в зале не имела столько великолепных драгоценных камней, как новая американская графиня, и если бы королева не надела бриллианты Куллинана, американская графиня затмила бы Ее Величество». К 1930-м годам она уже стала желанным клиентом Cartier London; среди прочего леди заказывала кокошники – большие тиары в русском стиле.

На фоне неспокойной экономики проблема Жака заключалась не столько в недостатке спроса, сколько в неспособности финансировать предложение. Прежняя структура компании – с контрольным пакетом акций Cartier London, принадлежащим Луи и Пьеру, – означала, что средства для крупных закупок драгоценных камней были практически всегда. С тех пор как финансовый контроль перешел к Жаку, доступного ему капитала стало гораздо меньше. Осложняло ситуацию и введение налога на импорт драгоценных камней между Францией и Англией, что привело к значительному сокращению количества камней, которыми могли обмениваться Cartier Paris и Cartier London.

Чувствуя, что не может больше полагаться на братьев, Жак искал другие способы получения капитала и в конечном счете объединил усилия с банком Kleinwort & Sons. Договорились, что банк будет финансировать покупки Cartier London в обмен на 50-процентную долю прибыли. Это была большая часть прибыли, но Жак надеялся, что сделка даст ему возможность выбрать лучшие драгоценные камни. В 20-е годы Жак отошел от братьев; теперь, имея финансовый и творческий контроль над компанией, он гордился тем, что делает еще один шаг вперед. Но независимость братьев друг от друга приводила к другим проблемам.

Враждебность в семье

В декабре 1930 года Cartier London продал жемчужное ожерелье за 55 000 фунтов стерлингов (около $ 4,4 миллиона сегодня) клиенту, известному как M. F. Cartier S. A. в Париже поставляла жемчуг компании в Лондоне – при условии, что прибыль будет поровну поделена между филиалами. В соответствии с условиями договора бóльшая часть оплаты должна была быть отсрочена, а остаток выплачен в течение трех лет в фунтах стерлингов. Чтобы определить, каков долг Парижу, использовали фиксированный курс: 124 франка к фунту. Проблема возникла потому, что отказ британского правительства от золотого стандарта в сентябре 1931 года привел к снижению стоимости фунта стерлингов по отношению к другим валютам.

Внезапно сделка с жемчугом перестала быть выгодной для Луи: парижская фирма получает гораздо меньше фунтов, чем ожидалось. Луи винил младшего брата в том, что тот воспользовался ситуацией. На самом деле, никто не может предвидеть крах валюты, но Луи никогда не позволял фактам брать верх над эмоциями. Вопрос заключался в том, кто возьмет на себя компенсацию непредвиденных потерь. Жак пытался убедить старшего брата, что у Cartier London нет средств, чтобы нести это бремя. «Я никогда не погублю собственного брата!» – ответил Луи, взбешенный этим намеком.

Получив консультацию от своего финансового контролера, что Cartier S.A. выдержит удар, а Cartier Ltd. – нет, Луи согласился, что его парижское отделение возьмет проблему на себя, но негодование было велико. В приступе гнева он запретил Жаку появляться в Cartier Paris и вывел его из правления Cartier S.A. Сотрудник Жорж Мартен попытался выступить посредником, но не смог пробиться сквозь гнев Луи: «Худшим аспектом является санкция, принятая LC [Louis] в отношении JC [Jacques] – JC запрещено входить в помещения S.A. по адресу 4 или 13 Рю де ла Пэ. Прекращение всех отношений между двумя компаниями, никаких товаров из S.A., которые должны быть отправлены, заказаны или отремонтированы. Нужно вести только текущие дела, никаких новых не будет».

Жак не пытался урезонить Луи, зная по опыту, что это бессмысленно. Пьер тоже предпочел не вмешиваться в спор, ожидая, пока утихнет ярость старшего брата. В глубине души они понимали, что Луи никогда не предаст семью. А для внешнего мира их связь должна быть нерушимой. В конце концов гнев утих. Несколько месяцев спустя у 56-летнего Луи случился первый сердечный приступ; перед лицом смерти спор прекратился сам собой.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Все знали, насколько тесно связаны между собой братья Картье. В этом была их сила: ведя дела с одним из них, вы на самом деле общались со всеми тремя. Их возможности при этом утраивались.

«Самая блестящая свадьба весны»

Через год отношения между братьями были восстановлены, и Жак снова стал желанным гостем в парижском Доме. Для Пьера это было облегчением: он устал мирить братьев, тем более что ему самому было нелегко. Экономическая ситуация в Америке все еще была более сложной, чем в Англии или Франции, и он много работал, пытаясь удержать бизнес на плаву. Когда в 1931 году Эльма приехала в Майами, чтобы встретиться с братьями и сестрами, он остался в Нью-Йорке. Ибо считал, что в трудные времена глава Дома должен первым входить в офис и последним выходить из него.

Следующим летом он тоже не смог взять отпуск. Вместо этого они планировали, что в 1932 году Эльма поедет с 21-летней Марион в Лондон и Париж. Затем жена вернется, а Марион останется во Франции до осени со своей подругой Рейн, дочерью посла – знаменитого писателя Поля Клоделя. Марион, страстная наездница и многообещающая художница, с нетерпением ждала возможности провести время в загородном доме Клоделей в Бранге, где она смогла бы вдоволь заниматься живописью. Поездка была продумана до мельчайших деталей. Однако Пьер и Эльма не могли предугадать, что этот отпуск изменит жизнь их дочери.

Проведя несколько недель в живописных окрестностях замка Бранг на востоке Франции, близ Гренобля, Марион влюбилась. К несчастью, жизнерадостный старший брат Рейн, Пьер Клодель, не испытывал ответных чувств. «Кстати, о Пьере – ничего нового! – писала девушка тем летом. – Он всегда очарователен и относится ко мне как к любимому другу, но это все». Отказываясь думать об этом, она переключила внимание на другое. Живя в доме католиков Клоделей, Марион стала открывать для себя Бога. «Мир раскрывается, как цветок, лепесток за лепестком. Вселенная имеет новое и важное значение».

Хотя братья Картье были католиками, Марион последовала за матерью в Епископальную церковь. Во время долгих летних каникул, проведенных рядом с Полем Клоделем, ее убеждения изменились. «Он объясняет так ясно, и все кажется таким простым», – писала она домой, сообщая отцу, что этим летом она готовится принять католичество в местной церкви. А потом, несколько недель спустя: «Дорогой папа… вы не можете себе представить, как факт моего обращения изменил все!» Возможно, это пробудило любовь Пьера или то, что теперь девушка разделяла его веру. Словом, в сентябре 21-летний Пьер Клодель сделал Марион предложение.

К октябрю эта новость попала в газеты по обе стороны Атлантики. «Я видел Марион в газете, – написал Жак. – Мы так счастливы, что она помолвлена». Пьер был в восторге: сын посла был достойной парой для его «драгоценной принцессы», как окрестили ее газеты.

Марион Картье и ее жених Пьер Клодель перед свадьбой в Нью-Йорке. Апрель 1933 года

Свадьба была запланирована на следующую весну. Пьер Клодель жил в Париже, где готовился к чрезвычайно сложным французским дипломатическим экзаменам и надеялся стать послом, как отец. Он прибыл в Нью-Йорк за пару недель до знаменательного дня и был захвачен вихрем торжеств. Пьер и Эльма устроили официальный прием с французским и бельгийским послами, Уитни устроили большой обед в казино в Центральном парке, а тетя Марион, миссис Брайсон Делаван, устроила танцевальный ужин. У фотографов были и другие возможности для съемок, когда Клодель посещал свою невесту в ее нью-йоркском художественном классе: «Сын Клоделя выбрал драгоценность», – сообщала Daily News рядом с изображением Пьера, одобрительно смотрящего на работу Марион.

Внимания прессы было так много, что некоторые опасались за выносливость невесты: «Как эта занятая молодая леди, дочь Пьера Картье, ухитряется пережить столь беспокойные дни, предшествующие ее свадьбе с Пьером Клоделем, сыном уходящего на пенсию французского посла и мадам Клодель – совершенно непонятно». Но она выдержала. 9 апреля, в субботу в 11 утра, Марион под руку с отцом появилась у здания церкви Иоанна Крестителя на пересечении Лексингтон-авеню и Семьдесят шестой улицы – к восторгу прессы и толпы зевак. Был Великий пост – период, когда в католической церкви свадьбы запрещались. Однако на этот раз Папа дал особое разрешение, потому что отец жениха, Поль Клодель, собирался отплыть на работу в Бельгию. Марион, понимая, что на великопостной свадьбе следует проявлять подобающую сдержанность, оделась просто. Атласное платье цвета слоновой кости с V-образным вырезом дополнялось неброским жемчужным ожерельем. Она подарила каждой из восьми подружек невесты и близкой подруге простые бриллиантовые заколки на синие бархатные платья, но сама решила не надевать бриллиантов. Вместо этого были использованы живые цветы: вуаль ее была закреплена полукруглым венком из цветков апельсина.

Пятьсот гостей ожидали невесту внутри церкви, сотни других приветствовали снаружи. Прежде чем Пьер повел дочь по длинному проходу, он приказал полицейским впустить всех желающих, чтобы заполнить церковь. «Моряк с американского судна «Пенсильвания», пожилая женщина, торгующая жвачкой, водитель грузовика в рваных штанах, толстовке и кожаной куртке, дюжина домохозяек в фартуках с младенцами на руках и детьми, цепляющимися за юбки, были среди этой толпы. И так как двери католической церкви никогда не закрываются, набожные прохожие заглядывали в храм и задерживались, чтобы увидеть самую блестящую свадьбу весны».

Среди приглашенных были Рокфеллеры, Уитни, Вандербильты и Дьюки; так много важных персон из Вашингтона, что пресса была просто ошеломлена. The New York Times, Herald Tribune и New York American были полны подробностей об известных политических деятелях, участвовавших в «выдающемся великопостном событии». «Клодель женился на Картье, и это было шикарно!» – объявила Sunday Mirror, описывая церковь, заполненную веселой разношерстной паствой. Там были «вдовы в жемчужных колье-ошейниках», французские военные атташе в «темно-синих пальто и жизнерадостных алых брюках», «дипломатические секретари в шелковых шляпах и длинных живописных накидках» и американские генералы в «хаки, лентах и изобилии орденов».

После службы сияющие Марион и Пьер прошли по проходу, задержавшись у выхода из церкви, чтобы дать фотографам возможность сделать снимки для воскресных газет. Гостей проводили в Waldorf Astoria, где их ждал свадебный завтрак на террасе крыши. Лилось дорогое шампанское, подавали еду, был разрезан большой свадебный торт и произнесены тосты. Молодожены начали танцевать, за ними быстро последовали «все, кому не терпелось пуститься в пляс», не в силах устоять перед венгерским цыганским оркестром. Наконец, Марион и Пьер покинули гостей, чтобы переодеться. Они планировали провести медовый месяц в Южной Африке, прежде чем начать совместную жизнь в Париже. Океанский лайнер «Граф де Савойя» отправлялся в тот же вечер.

Бывший король и король ювелирный

Когда Марион с мужем начали совместную жизнь в Париже, другая пара Картье, похоже, находилась на грани разрыва. Постоянный стресс Луи из-за экономических последствий депрессии отражался на их с Жаки супружеской жизни. В начале 1934 года произошел взрыв: он обвинил Жаки в неверности. Ее любовником, как он полагал, был Альфонсо XIII, бывший король Испании, отрекшийся от престола несколькими годами ранее. Он был известен своим роскошным образом жизни, многочисленными любовницами и несколькими незаконнорожденными детьми. Когда Луи обнаружил телеграмму от него в будуаре жены, то заподозрил неладное и обыскал ее вещи. Обнаружив «обильную переписку с одним и тем же иностранцем», как он писал Жаку, он впал в ярость и потребовал развода.

Жаки настаивала, что они встречались только «в рамках строгих правил светской жизни». Луи отказался выслушать ее, и она уехала в Будапешт. «Она живет в санатории в Свабхеги», – сообщала венгерская пресса в апреле, отмечая, что дама редко показывалась на публике. «Иногда она просит шофера отвезти ее в город на своей машине, чтобы навестить нескольких друзей. Оставшееся время она живет в уединении и ждет окончания процесса развода».

Сюзанн, сестра Луи, убедила его дать Жаки еще один шанс. Она сама страдала от несчастливого брака. Ее муж Жак Ворт открыто встречался с другой женщиной, но она осталась с ним – ради четверых детей и католической веры. «Бог, может быть, и не благословил меня совершенным мужем, – писала она братьям, – но одарил тремя замечательными братьями». Однако Луи очень отличался от своей сестры. Несмотря на то что сам он не был святым, мысль о том, что жена могла встречаться с видным членом общества, казалась крайне унизительной. Он отказался отступать. Луи «настаивает на разводе», телеграфировал Жак Пьеру. «Просит меня не вмешиваться, так как чувствует уверенность, что жена примет условия, если не получит поддержки. Анна-Мари, ПанПан [Туссен], Деде пытались изменить его мнение».

Даже мольбы Жанны Туссен, которая полюбила графиню и недавно сама влюбилась во французского барона, не смогли его переубедить. Семья старалась держать новость в секрете, но вскоре поползли слухи. К лету 1934 года в прессе уже вовсю кипела работа. «Двенадцать лет назад гордая графиня Алмаши вышла замуж за «короля драгоценностей». В Будапеште никто не удивится, если она снова выйдет замуж за царственную персону. Но на этот раз – за настоящего короля, хотя и бывшего, обладателя голубой крови».

Однако к осени 1934 года Луи, к удивлению братьев и сестер, передумал и решил воссоединиться с Жаки. Их девятилетний сын Клод был ужасно расстроен разлукой родителей, отчасти его мольбы убедили отца вернуться домой. «Я только что узнала о возвращении Луи к жене, – писала Сюзанн в октябре 1934 года. – В августе мне показалось, что Луи так решительно настроен на развод, что я этого не ожидала, но, несомненно, это произошло благодаря вмешательству сына. Чего только не сделаешь ради детей! Я надеюсь, что он будет вознагражден за свою снисходительность». Луи, верный обещанию, которое он дал Клоду, воссоединенился с Жаки. У него было достаточно проблем на работе, хотелось сохранить стабильность в семейной жизни. Положение во Франции становилось все хуже. Он был нужен Рю де ла Пэ.

«Рю де ла Пэ теряет свой престиж»

Облегчение Франции от того, что она избежала последствий депрессии, было недолгим. В 1932 году европейская торговля резко сократилась, оставив банки и валюты на грани краха. «Ежемесячные цифры за апрель – июнь катастрофические, – сообщал в 1932 году директор Луи Коллен. – Рю де ла Пэ теряет свой престиж. Если не будет улучшений, большинство ювелиров и швейных ателье закроются». Дело осложнялось конкуренцией со стороны универмагов, которые привлекли традиционных клиентов Cartier более низкими ценами: «Le Printemps и Galeries Lafayette открыли ювелирные отделы, которые хорошо работают. Они продают бриллиантовые кольца за 100 франков. Каждый Дом теряет по 20 франков на кольце, но делает себе рекламу».

Парламентская нестабильность во Франции стала нормой, с мая 1932 по январь 1934 года правительство менялось пять раз. В итоге начался бунт, приведший к падению правительства. Поскольку приход популистского руководства выглядел все более вероятным, Луи опасался за будущее страны. В 1935 году он расчистил свою парижскую квартиру. В ужасе от того, что вещи могут быть конфискованы, перевез их в Будапешт, где жила Жаки, и они решили останавливаться в отеле, когда приезжали в Париж.

Кризис захлестнул и ювелирный рынок. Неуклонный рост количества доступного культивированного жемчуга поставил рынок под удар: цены на природный жемчуг упали на 85 процентов. Cartier, который все еще получал от него львиную долю дохода, присоединился к своему конкуренту Rosenthal в борьбе за справедливую классификацию культивированного жемчуга. Они хотели, чтобы изобретатель культивации жемчуга японский бизнесмен Кокити Микимото маркировал свой жемчуг как культивированный, отличая настоящий жемчуг (как они утверждали) от подделки. Микимото настаивал, что его жемчуг, полученный путем «посева» в тело устрицы небольшого кусочка перламутра, был не менее настоящим. К несчастью для Cartier, многие клиенты ему верили. (Позже Микимото станет называть свой жемчуг культивированным, но торговле натуральным жемчугом уже был нанесен огромный ущерб.)

Ювелирный рынок 1930-х годов был наводнен культивированным жемчугом; большинство покупателей ювелирных изделий, не способных отличить его от натурального, были равнодушны к его происхождению. И только десятилетия спустя природный жемчуг снова стал цениться. Братья Картье отказались работать с культивированным жемчугом, несмотря на его доступность в разгар депрессии. Да, жемчужины могли быть крупными и совершенной формы, но не являлись естественным даром природы. Для Картье несовершенства, цветовые вариации и редкость натурального жемчуга оставались главной ценностью.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

У меня сложилось впечатление от разговоров с отцом, что падение цен на природный жемчуг повредило нам чуть ли не больше, чем последствия депрессии. Дело в том, что жемчуг составлял большую часть изделий Cartier и очень ценился. Когда внезапно все рухнуло, это очень усложнило дело.

Вне стабильного экономического фона Cartier Paris вынужден был стать более креативным. Луи не считал, что предложенная Пьером методика продаж дешевого товара за 5 долларов будет хорошо работать на Рю де ла Пэ, но верил, что «мы должны поставить перед собой задачу создания ассортимента, который отвечает настроению публики, и производить изделия, которые имеют полезную функцию, но при этом оформлены в стиле Cartier». Очевидно, чрезвычайно дорогие «таинственные» часы, на изготовление которых уходили многие месяцы, были менее уместны на рынке, но переходить на примитивные изделия или карманные ножи совсем не хотелось.

За два года до краха Уолл-стрит Луи предсказал, что в ювелирной моде будут доминировать «жемчуг, изумруды, очень крупные рубины, сапфиры и бриллианты». Теперь пришлось сменить тактику: как и Жак, он стал использовать полудрагоценные камни. Среди почитателей таких творений Cartier Paris была знаменитый дизайнер интерьеров Элси де Вулф.

В 1935 году, выбрав геометрическую тиару с аквамаринами и бриллиантами, она решила произвести максимально шокирующий эффект, покрасив свои седые волосы в бледно-голубой цвет, чтобы соответствовать цвету тиары.

Начав когда-то работать с платиной, Луи стремился изучить новые варианты металлов для закрепки. Поручил техническому отделу разработать сплавы, которые были бы легче и более интересны по цене, чем традиционные металлы, используемые для крепления камней. Когда розовое золото потеряло благородную привлекательность, он сосредоточился на традиционном желтом, или l’or Cartier, как его называли. Экспериментируя с добавлением кобальта, хрома и бериллия, в 1934 году Cartier запатентовали два новых сплава. По иронии судьбы, как махараджи в свое время настаивали на том, чтобы их украшения были переделаны с использованием платины, дабы соответствовать европейской моде, так теперь европейские клиенты переключились на золото.

Инновации не ограничивались материалами. В 1930-е годы фирма Cartier подала множество заявок на изобретения. Это были патенты на броши-«прищепки» (после того, как Луи наблюдал за работой вешающей белье прачки), а также на такие техники, как serti mystérieux (невидимая закрепка): мастер вставлял калиброванные камни в мозаичный узор, закрепляя камни снизу паралельными металлическими рельсами. Луи рассматривал новые предложения дизайн-студии вместе с доверенным комитетом, куда входили Эдмон Форэ, Шарль Жако, Жерар Дезуш и начиная с 1935 года Жанна Туссен.

Рекламная картинка в Vogue 1934 года – «таинственная» закрепка Cartier, демонстрируемая в качестве украшения для волос

В 1933 году Туссен была переведена в отдел, ориентированный на высокие ювелирные изделия. В то время Луи отсутствовал в офисе больше, чем обычно, и беспокоился, что творческая деятельность Cartier пострадает. Хотя было несколько старших сотрудников, которые пользовались авторитетом, но когда доходило до окончательного выбора, Луи чувствовал, что им не хватает воображения, чтобы подтолкнуть дизайнеров в сторону креативных решений. В 1933 году, получив по почте несколько невеселых писем от Рене Ревийона, Луи ответил предложением: «Как ни был я за изготовление украшений с горным хрусталем и бриллиантами, но хотел бы получить вещь высокого вкуса или что-нибудь принципиально новое». Решение использовать горный хрусталь наряду с бриллиантами в больших браслетах польской оперной певицы Ганы Вальской и голливудской звезды Глории Свенсон имело большой успех, но Луи был обеспокоен тем, что фирма почивает на лаврах. Он не хотел штамповать одни и те же вещи, какими бы популярными они ни были.

Желая «чего-то нового» и не имея возможности влиять на творческий процесс издалека, Луи объяснил Рене, что ему нужен человек на Рю де ла Пэ, который мог бы осуществлять художественное руководство. Таким человеком была Жанна Туссен – за ее «великий, всеми ценимый вкус». Зная ее близко в течение многих лет, он опасался, что ответственность может оказаться слишком большой: «Я боюсь этого нового груза для нее». Однако решил рискнуть и продвинуть ее: «Я готов выполнять вещи по ее эскизам, за ее подписью и под ее ответственность». Команда приняла слово Луи как закон, даже если не все согласились с ним (некоторые считали, что Туссен «очень авторитарна»). Шарль Жако, в частности, был расстроен этой новостью, опасаясь, что Жанна может использовать свое новое положение, чтобы отодвинуть на второй план его эскизы.

Но Жако пока не было нужды беспокоиться. Луи не был готов полностью отказаться от контроля. Когда племянница увидела его за обедом в конце 1935 года, то сообщила отцу: «Он в хорошем настроении и снова сказал мне, как сильно любит свою работу». Хотя Туссен и повысили в должности, директором оставался Луи; находясь в Париже, по-прежнему являлся движущей силой художественной продукции фирмы. «Я был приятно удивлен, увидев, как много босс работал над моделями в прошлом месяце, – писал Рене Ревийон весной 1935 года. – Мы будем хорошо подготовлены к началу сезона». Луи был не просто сосредоточен на новых творениях. Оба его брата открыли сезонные филиалы в Палм-Бич и Санкт-Морице, и он давно испытывал искушение сделать то же самое.

Полагая, что во французской экономике наметился небольшой подъем и надеясь на оживление бизнеса, Луи отправился в Канн, чтобы изучить возможность открытия шоурума на Ривьере. Здесь, в начале 1935 года, он получил несколько тревожных телеграмм из Индии. Тяжело заболел Жак.

Варварское изобилие

Жак и Нелли вернулись в Индию в марте 1935 года. Жака срочно отвезли в больницу. «У мужа кровотечение по прибытии в отель Taj Mahal Бомбей, – телеграфировала Нелли братьям мужа 13 марта. – Хороший доктор и медсестры. Буду держать вас в курсе». Через неделю все выглядело уже не так серьезно. Лечение подействовало, «улучшение продолжается». Однако он не мог восстановиться настолько, чтобы продолжить путешествие. Ни на базары драгоценных камней, ни на лавку Швайгера, ни на дворец Наванагара времени не будет. И врачи, и Нелли настаивали, чтобы Жак полностью отказался от поездки и, как только поправится, сразу вернулся домой.

Через десять дней после приезда супругов в Индию Нелли с огромным облегчением написала семье, что Жак чувствует себя достаточно хорошо, чтобы вернуться домой, и к концу месяца они отправятся в плавание.

В начале апреля, когда супруги прибыли в Неаполитанский порт, Луи уже ждал их в своем комфортабельном автомобиле, чтобы отвезти в Париж. Позже, когда братья прощались в городе своего детства, Луи заставил Жака пообещать ему, что тот будет вести себя благоразумно. Работа менее важна, чем здоровье, настаивал он. Жак больше, чем обычно, помня о быстротечности жизни, дал Луи слово. Его послания из Милтон-Хита содержали философские мысли. В одном из писем пятнадцатилетнему сыну Жан-Жаку он прислал небольшую книгу духовных учений: «Ум – это мельница, книги, которые мы читаем, – это зерно, принесенное на мельницу, а наши мысли – это мука, выходящая из мельницы. Поэтому то, что ты читаешь, становится твоими мыслями, а твои мысли – это то, что ты есть… Эта книга сделает тебя лучше, сильнее и счастливее…».

Несмотря на то что жена уговаривала его остаться дома и отдохнуть несколько недель, Жак вскоре вернулся к работе. Он, конечно, был рад выздоровлению, но огорчен неоконченной поездкой в Индию, которая не привела к покупке новых драгоценных камней. Мода на Индию все больше распространялась в Европе, и драгоценности, которые он делал с 1920-х годов из резных сапфиров, рубинов и изумрудов, были более популярны, чем когда-либо.

Украшения в фокусе: «Тутти-фрутти» и «Индусское колье»

Яркие драгоценности Cartier 1920–1930-х годов в индийском стиле не назывались «тутти-фрутти» до 1970-х гг. В то время Жак называл их своими «индусскими драгоценностями». Сделанные из резных драгоценных камней с Востока, они сочетали экзотику с современностью – и были постоянным хитом среди законодателей моды того времени. Как ни странно, эти изделия оставались более доступными, чем другие драгоценности Cartier, что делало их идеальными для годов депрессии.

«Индийские камни, – говорил Жак, – не так безупречны, как те, к которым мы привыкли». Но это был единственный случай, когда его меньше интересовала чистота, нежели цвет. Сосредоточившись на том, чтобы произвести впечатление, он готов был жертвовать чистотой и прозрачностью драгоценного камня.

После возвращения из индийских путешествий первым пунктом назначения Жака был Париж, где он встретился с Луи и поделился своими приобретениями. Увлеченные восточными культурами, братья коллекционировали иллюстрированные книги по Индии – о коврах, традиционной одежде и миниатюрах; в них черпали они вдохновение для мотивов, которые будут использовать в своих творениях. Но черно-белые книги не передавали ошеломляющего изобилия цвета, а именно это Жак хотел запечатлеть в украшениях: «Там все залито чудесным индийским солнечным светом, – объяснял он. – Человек не видит этого, только сознает, что здесь есть вспышка красного, а там зеленого или желтого. Похоже на картину импрессиониста. Все неопределенно, есть только яркое впечатление невообразимой роскоши и богатства».

Браслет «тутти-фрутти» 1929 года с резными изумрудами и рубинами, эмалью и бриллиантами

Одна мятежная леди, особенно влюбленная в индусский стиль, сыграла решающую роль в его популяризации. Дейзи Феллоуз, наследница состояния производителя швейной машинки «Зингер», была известной светской дамой, которой в равной мере восхищались и боялись. Дама была воплощением шика тридцатых годов, Жан Кокто говорил о ней, что она «запустила больше мод, чем любая другая женщина в мире»; от нее, к примеру, пришла авангардная идея носить драгоценности со свитерами. Но была она женщиной со злым умом и склонностью к «кокаину и чужим мужьям». В 1933 году Феллоуз стала парижским редактором Harper’s Bazaar, но через два года ушла, потому что стало скучно. Она сама была иконой моды, и в Cartier видела фирму, которая создавала тенденции, а не следовала им.

В 1935 году, когда Париж был «наводнен махараджами, небрежно одетыми в сказочные драгоценности», Дейзи устроила Восточный бал, для которого «все драгоценности в Париже были извлечены из хранилищ». Журнал Vogue следовал за ней по пятам, посвятив разворот «Восточному великолепию» и «варварской» природе украшений Cartier в индийском стиле («варварской», потому что драгоценные камни не были огранены так, как привыкли цивилизованные американские и европейские дамы).

В следующем году Дейзи сделает еще один шаг, заказав «Индусское колье» – самый впечатляющий образец стиля Cartier «тутти-фрутти». Сделанное из принадлежавших Феллоуз резных сапфиров, изумрудов, рубинов и бриллиантов, ожерелье было уникальным – как с точки зрения количества камней, так и оригинального гибкого дизайна. И, как и многие драгоценности того периода, было многофункциональным: центральная часть ожерелья (сформированная из двух больших резных сапфировых бутонов, усыпанных бриллиантами изумрудных бусин, резных рубиновых листьев и бриллиантов огранки «лодочка») могла использоваться в качестве съемной застежки-броши. В истинном соответствии с индийским стилем колье крепилось на шее с помощью черного шелкового шнура, но было одно важное отличие: сапфиры, редко используемые в Индии из-за того, что считались приносящими несчастье, здесь присутствовали в изобилии.

Дейзи Феллоуз в «Индусском колье» на фото Сесила Битона в 1937 году

После смерти Дейзи Феллоуз ожерелье перешло к ее старшей дочери, графине де Кастеха, которая вернула его Cartier для продажи в 1963 году. Собственные драгоценные камни клиента были использованы для формирования фиксированного воротника, а два больших сапфира, которые ранее составляли центральную часть ожерелья, дополнили новую застежку.

В 1991 году, через пять лет после смерти графини, это впечатляющее ожерелье вместе с парой резных изумрудных и бриллиантовых серег было выставлено на продажу с эстимейтом 650 000–950 000 долларов. Когда молоток женевского аукциона Sotheby’s опустился, был установлен новый рекорд для украшения в стиле ар-деко. Окончательная цена составила 2 655 172 долларов.

Королевский визит

Растущий интерес к драгоценностям в индийском стиле способствовал повышению престижа Cartier во всех трех филиалах, но в Лондоне у Жака было «кое-что», чего не хватало братьям. Британская королевская семья предложила своей стране, в разгар экономического кризиса, искру гламура и восторга. В финансовом отношении Cartier иногда проигрывала в сделках с королевскими особами, но всегда компенсировала это повышением собственного престижа.

Связь лондонского отделения с британской королевской семьей укрепилась в 1933 году, когда королева Мария попросила заменить подарок, полученный ею от Cartier, на более ценную брошь с зажимом. После того как обмен был сделан бесплатно, наградой для компании стало желание королевы посетить новый магазин на Бонд-стрит. Ее визит, широко освещенный прессой, помог предать гласности тот факт, что в лондонском филиале французской фирмы Cartier работали англичане. Эту мысль было важно донести до граждан, поскольку в обществе были сильны настроения против фирм, нанимающих иностранных рабочих вместо британских.

Осмотрев шоурум и различные отделы наверху, «Ее Величество поговорила со многими работниками, визит продолжался полтора часа», – вспоминал директор Cartier Синден. Она вошла через боковой вход на улице Альбемарль, но к тому времени, как вышла, «разнеслась весть, что Ее Величество здесь, и было много желающих посмотреть на царствующую особу». Королева была особенно очарована парой старинных сережек и попросила прислать их во дворец, чтобы посмотреть поближе. На следующий день пришло известие, что ее величество хотела бы оставить их, но просит, чтобы их можно было пристегивать к ожерелью и броши. Может ли Синден забежать во дворец в полдень? По прибытии директор Cartier был встречен «чрезвычайно дружелюбной» королевой, которая «снова выразила свое удовольствие от визита». Он был приглашен на экскурсию в ее личный кабинет и увидел «замечательные витрины, содержащие различные коллекции».

Королевский визит в 1933 году очень способствовал бизнесу. «Бонд-стрит работает не покладая рук, – сообщил Жак пару месяцев спустя, – мастерская забита заказами». Вскоре после этого, к великому облегчению Жака, внимание королевы поддержит другой член ее семьи. Принц Георг, ставший герцогом Кентским, обратился к Картье с просьбой. Он собирался сделать предложение принцессе Греции Марине во время отдыха в Югославии и нуждался в кольце. После долгих обсуждений младший сын королевы выбрал квадратный кашмирский сапфир изумрудной огранки весом более 10 карат, оправленный в платину, с бриллиантовыми багетами с обеих сторон. «Принц Георг проявил самый современный вкус в выборе как кольца, так и оправы, – заявил Картье в интервью для прессы. – Его выбор, несомненно, сделает сапфиры самым популярным камнем в кольцах для помолвок в этом году».

Свадьба состоялась в ноябре – будущая королева Елизавета II была одной из подружек невесты. Принцесса Марина стала лучшей рекламой для Cartier. С того момента, как она ступила на английскую землю, ее обожали. «Все так восхищены ею, особенно толпа. Когда она прибыла на вокзал Виктория и люди, ожидавшие увидеть унылое существо, подобное тому, какой, к сожалению, является моя семья, узрели это прекрасное создание, они с трудом могли поверить в это, – говорил принц Георг будущему шурину. – Даже мужчины кричали: «Не меняйтесь, не позволяйте им изменить вас!» Конечно, она не изменится – если я буду иметь к этому отношение».

Принцесса Марина считалась одной из самых красивых и стильно одетых женщин своего времени, с «холодными классическими чертами лица, идеальной овальной головой, высоко поднятой на прямой колонне шеи, глазами цвета топаза, легкой улыбкой, абрикосовой кожей и ореховой шапкой шелковистых кудрей». Но ей предстояло иметь дело с непростой семьей, и вскоре пришлось столкнуться с серьезной конкуренцией со стороны будущей невестки.

Миссис Симпсон

Старший брат принца Георга, принц Уэльский, был увлечен Уоллис Симпсон с момента их первой встречи за ужином в загородном доме друга в 1931 году. Когда он спросил, скучает ли она по центральному отоплению Америки, резкий ответ очаровал его: «Каждой американской женщине, которая приезжает в Англию, задают один и тот же вопрос. Я надеялась услышать от принца Уэльского что-то более оригинальное». Примерно через год его частые визиты в Cartier (через скромный задний ход на Альбемарль-стрит – и прямо в комнату для частных клиентов, подальше от любопытных глаз) свидетельствовали о его растущей привязанности. Cartier было на руку, что принц Уэльский выбирал Boucheron при покупке подарков для предыдущей любовницы, Фреды Дадли Уорд. Когда он завел отношения с Уоллис, она не хотела, чтобы что-то напоминало ему о Фреде; было велено сменить одного французского ювелира на другого.

Не было секретом, что королевская семья не одобряла отношений будущего короля с замужней американкой. Однако в доме леди Кунард, американки, которая дружила и с принцем, и с Уоллис, супруги могли рассчитывать на искреннее приятие. Предвкушая день, когда ее добрая подруга станет королевой и ее поддержка будет оценена по достоинству, Эмеральд Кунард претендовала на титул «королевы платьев». На званых лондонских обедах миссис Симпсон была источником бесконечного очарования. Когда она появилась в королевской ложе оперы с изумрудами и бриллиантами, сверкающими на фоне ее черного платья, Мари Беллок Лоундс, автор дневника о своем времени, заявила, что на ней, скорее всего, «портновские драгоценности» – бижутерия, поскольку никто не может позволить себе такие большие настоящие камни. Она ошибалась. Камни были настоящими.

Жак часто ловил себя на том, что его спрашивают о миссис Симпсон. Он был сдержан – в соответствии с правилами Дома; говорил, что у миссис Симпсон изумительный вкус и фантастическая коллекция драгоценностей. Британская пресса также хранила молчание, подчиняясь королевской семье, которая надеялась, что все пройдет. Но после смерти короля Георга V в январе 1936 года, когда принц Уэльский ожидал коронации, чтобы стать королем Эдуардом VIII, сплетни стали распространяться более активно, особенно в Америке. Когда пара отправилась в круиз по Средиземному морю, Уоллис была замечена в довольно необычном украшении Cartier, что вызвало возбужденные сплетни. Бриллиантовый браслет с девятью крестами разжигал слухи не столько своей ценностью, сколько из-за глубоко личной природы: каждый крест был украшен различными посланиями, «написанными от руки» королем.

В связи с коронацией, запланированной на следующий год, отделение Cartier London было загружено новыми заказами. Хотя Жак и стремился следить за работой, он не мог приходить в офис каждый день. «Извините за задержку, пришлось лечь в постель на несколько дней из-за небольшого рецидива старой болезни, но теперь все лучше, – писал он в 1936 году. – Луи нанес мне короткий визит и выглядел очень хорошо». Позже, после осмотра врача, он попросил Пьера узнать о лучших методах лечения закупорки артерии в Соединенных Штатах. В Англии врач рекомендовал ликвидировать ее с помощью парафина, но это был совершенно новый метод, и он хотел получить второе мнение. «Можешь ли ты спросить совета у американского врача? Мне кажется, что парафин может рассеяться в организме и вызвать проблемы в других местах». Прошло меньше двух лет со времени его последней операции в Индии, и он был обеспокоен. К операциям нельзя относиться легкомысленно, особенно – к таким серьезным.

Поднимающаяся волна

Прочитав письмо брата, Пьер забеспокоился. Он знал, как Жак держится и сопротивляется отдыху, который советовали врачи. Радуясь, что сможет увидеть его следующим летом на торжествах по случаю коронации, он решил забронировать номер в отеле Carlton в Лондоне. И прислал Жаку ответ с семейными новостями: Марион с мужем переехали в Америку.

К сожалению, Клодель не смог успешно сдать дипломатические экзамены. Учитывая спад экономики, количество предлагаемых мест было ограничено тремя в 1935 году и всего двумя годом позже. Политический фон тоже не помог. Пьер Картье имел хорошие связи с власть имущими во Франции, но в нестабильной ситуации с бесконечными сменами руководства этот рычаг уже не работал. Клодель прилежно учился в течение трех лет, Марион устраивала бесконечные чаепития и обеды тем дамам, которые могли иметь некоторое влияние на принятие решений, Пьер Картье поддерживал их обоих изо всех сил, но этого оказалось недостаточно.

Пьер предложил Клоделю начать работать в отделении на Пятой авеню, и молодой человек согласился, отправившись в Нью-Йорк с семьей летом 1936 года. Это было хорошее время, чтобы уехать из Франции. «Бизнес в Великобритании, США и почти везде идет вверх, – писал Жак брату, – за исключением Франции, где новые законы скоро станут заметны массам и ожидаются забастовки и рабочие волнения, которые могут затронуть Англию и Америку». Вскоре Клодель был назначен вице-президентом Cartier New York и, как его тесть, стал сотрудником французской торговой палаты.

Тем временем настроение в Нью-Йорке улучшалось. Ослабевали последствия депрессии, и воображение масс захватила группа стильных личностей из элиты. Cafe Society, как ее называли, состояла из «красивых людей», которые собирались в фешенебельных ресторанах и кафе. Конец сухого закона в 1933 году и подъем фотожурналистики означали, что эта элегантная группа могла не только развлекать публику, но и появляться на фотографиях. Одновременно 1930-е годы ознаменовали начало золотого века Голливуда: на смену немым фильмам пришли «говорящие». Для тех, кто боролся за выживание под тяжестью депрессии, поход в кино был побегом от реальности и легким развлечением; малоизвестные в прошлом актеры на большом экране внезапно стали международными знаменитостями. Даже «избранные» американцы, от Асторов до Вандербильтов, хотели общаться с такими актрисами, как Глория Свенсон и Марлен Дитрих; Cafe Society олицетворяло это сообщество гламурных личностей в дорогих украшениях.

Очарование Голливуда вдохновило женщин на ношение большого количества украшений. В черно-белых фильмах цветные драгоценные камни выглядели не очень хорошо, но бриллианты сверкали всегда. Вскоре в дело вступили мастера бижутерии, создавая дешевые сверкающие альтернативы из стразов и никеля. К счастью для Cartier, были клиенты, которые могли позволить себе настоящую вещь.

Дорис Дьюк была в центре внимания американцев с самого рождения: газеты окрестили ее «самой богатой маленькой девочкой в мире». Тринадцать лет спустя пророчество сбылось буквально: после безвременной кончины отца, табачного магната, она унаследовала более 100 миллионов долларов (более $1,4 миллиарда сегодня). Высокая белокурая красавица, Дьюк не испытывала недостатка в уверенности в себе и поклонниках и всегда добивалась того, чего хотела. Хотя она владела несколькими особняками, путешествовала по миру и делала покупки в лучших магазинах, Дорис стала великим филантропом и страстным садовником – она создала один из крупнейших закрытых ботанических садов в Америке. Дьюк была одной из первых женщин-серфингисток. В 1935 году, в возрасте двадцати трех лет, она вышла замуж за Джеймса Кромвеля и продолжила финансировать его политическую карьеру. И Кромвель, и Дьюк были сторонниками нового курса, – к большому неудовольствию свекрови Евы Стотсбери.

К счастью для Cartier, наряду со многими другими интересами Дорис имела страсть к драгоценностям. Ее мать, Наналин, похоже, была более прагматичной, чем заботливой, но она научила маленькую дочь ценить красивые украшения. Поэтому в Cartier Дорис была известна своей требовательностью к ювелирным изделиям: «Я провел прошлые выходные у Дорис, а затем пообедал с ней в Нью-Йорке и уговорил ее прийти в офис, – сообщал Гленцер в мае 1937 года после летних выходных, проведенных с его клиенткой в Раф-Пойнте, ее особняке в Ньюпорте. – Она принесла с собой серьги с бриллиантовыми бриолетами, сказав, что бриллианты слишком желтые». В этот раз Гленцер сумел убедить Дорис, что ее серьги на самом деле особенные. Бриллианты, объяснил он, были старинной индийской огранки, которую невозможно найти в США, и предназначались для «вечернего ношения», поскольку прекрасно смотрелись при свечах. «В конце концов, Дорис сказала ОК».

С подъемом Голливуда в 1930-е годы новые актрисы стали идеальными моделями Cartier. Марлен Дитрих на фото для Vogue в серебряных серьгах и браслете Cartier

Глория Свенсон в ее знаменитых эластичных браслетах из горного хрусталя с бриллиантами – на рекламном снимке к фильму «Бульвар Сансет» (с Уильямом Холденом)

В преддверии коронации 1937 года, на которую ее пригласили, Дорис поинтересовалась, есть ли еще драгоценности. Учитывая моду на бриллианты, она была заинтересована в ожерелье с бриллиантовой бахромой, но прежде, чем купить, хотела надеть его на бал в Вашингтоне – на пробу. Однако за неделю до бала призналась Гленцеру, что скорее всего не сможет туда пойти, так как ее рука покрыта сыпью и похожа на кусок «сырого мяса». Зная, что его роль выходит далеко за рамки простого продавца, Гленцер немедленно вызвал собственного врача, отыскал лекарство, которое убрало сыпь, «и, короче говоря, она надела ожерелье на бал». Счет на 74 000 долларов (около $1,3 миллиона сегодня) был отправлен ей на следующей неделе.

И все же, хотя было несколько чрезвычайно богатых клиентов, готовых тратиться на украшения, таких как Дорис Дьюк, Америка все еще находилась в глубинах депрессии. «Экономическая ситуация в Соединенных Штатах, кажется, улучшается, но не забывайте, что бизнес роскоши все еще переживает глубокий кризис, который длится уже почти семь лет», – писал Пьер Жан-Шарлю Ворту. На этом фоне сотрудникам Cartier пришлось работать усерднее, чем когда-либо, выслеживая богатых дам и соблазняя их расстаться со своими или мужниными деньгами.

Из Палм-Бич продавец Cartier Поль Розье получил задание выяснить любые детали, которые могли бы помочь нью-йоркскому отделению связаться с клиентами, когда они вернутся домой после праздников. Палм-Бич пострадал во время депрессии, и многие были вынуждены отказаться от дорогого отдыха. К 1936 году ситуация начала улучшаться, и нашлось несколько хороших клиентов, среди которых была самая хорошо одетая женщина в мире Мона Уильямс, позже фон Бисмарк. «Она ищет что-то ультрасовременное и экзотическое, что поразит общество, – объяснил Розье своему боссу в типичном сообщении, которыми обменивались филиалы. – У меня такое впечатление… что она сама точно не знает, чего хочет, и, кажется, это хорошая возможность сделать выгодную продажу». Любой намек на новые возможности для заказа заслуживал внимания; к примеру, муж Моны Уильямс был одним из богатейших людей Америки. Идея состояла в том, что когда Мона приедет в Нью-Йорк, у Cartier уже будет несколько необычных эскизов для показа, перед которыми дама вряд ли сможет устоять.

Хорошая порция бренди

Продавцы Cartier всегда должны быть на посту. С парохода, плывущего в Европу, Гленцер писал, что познакомился с семьей Доррансов, владельцев Campbell Soup, вполне достойных того, чтобы заняться ими по возвращении в Америку. До него также доходили слухи, что Барбара Хаттон скоро снова выйдет замуж, и они должны быть готовы показать ей новые драгоценности. В конце концов она купила фантастические романовские изумруды в результате этой наводки в 1935 году.

Недостатком того, что продавцы Cartier продолжали отношения с клиентами вне офиса, было то, что общение становилось все более личностным. Будучи коммерческой по природе и прекрасно осознавая, какую ценность представляют такие клиенты, фирма рисковала потерей лучших продавцов, которых нередко сманивали конкуренты. Несмотря на свою долгую историю и связь с Пьером (он подписывал все письма своему боссу ton ami, Jules – ваш друг Жюль), Гленцер был непостоянен. Летом 1936 года директор шоурума Cartier в Палм-Бич написал Пьеру, чтобы сообщить ему, что существует очень специфический слух, «что группа людей из Cartier либо ушла, либо собирается уйти; возглавляют ее Гленцер и Линч». Говорили, что группа планирует начать собственное дело при поддержке Эдсела Форда, единственного сына Генри Форда и близкого друга Гленцера. «Естественно, я не придал этому значения, но считаю своим долгом обратить на это ваше внимание».

В конце концов, Гленцер, которому уже исполнилось 54 года и который время от времени болел, решил остаться с дьяволом, которого знал. Как все старшие продавцы в Cartier, он получал приличные комиссионные с каждой проведенной продажи, так что, когда рынок стал подавать признаки возрождения, он все же решил остаться. Ибо понимал: у Cartier есть долгая заслуженная репутация, которую невозможно приобрести в одночасье. «Когда человек становится богатым, – говаривал он, – рано или поздно он приходит в Cartier».

Так что вместо того, чтобы уйти, Гленцер еще больше углубился в «вынюхивание» возможностей крупных ювелирных продаж. Однажды он проехал 6000 миль, чтобы встретиться с клиенткой в Париже, но ему сказали, что она уехала во Фрайбург. Он полетел во Фрайбург, но ему сказали, что она в больнице и не может принять его. Он был вынужден вернуться в Нью-Йорк на океанском лайнере – с пустыми руками и в расстройстве. Но самым незабываемым было путешествие в 1936 году, когда Гленцер проехал всю Америку, чтобы попытаться продать кольцо с бриллиантом в 22 карата за 95 000 долларов (около $1,7 миллиона сегодня) недавно овдовевшей клиентке. Позже он написал письмо, в котором объяснил, как «препятствия… выскакивают в последний момент на пути честного ювелира, чтобы свести на нет его усилия».

Гленцер сел на ночной пароход и отправился в Фолл-Ривер, штат Массачусетс. Не зная точно, где живет клиентка, он отправился в дом ее дочери, но обнаружил, что она в гольф-клубе. Когда добрался до гольф-клуба, ему сообщили, что она уехала домой. Когда он, наконец, нашел дом матери, ему сказали, что она в Бостоне; позже он рассказывал: «Я сел в кресло с книгой на прохладном океанском ветру и проспал два часа до обеда». Наконец пожилая дама вернулась домой и, к своему удивлению, обнаружила на веранде продавца Cartier. Включив все свое обаяние, Гленцер непринужденно беседовал с ней на разные темы, полностью расположив к себе. Только после этого он вынул кольцо, предположив, как сильно оно понравилось бы ее покойному мужу.

Когда он уже собирался заключить сделку, зазвонил телефон. Вдова несколько минут слушала голос на другом конце провода, а потом вскричала: «О боже!» Встревоженный и сбитый с толку, Гленцер взял трубку. Это был смотритель кладбища. Судя по всему, медный гроб, в котором покойный муж его клиентки был похоронен в мавзолее, только что взорвался. «Знаете, Пьер, – писал Гленцер, – довольно трудно продать кольцо за 95 000 долларов без того, чтобы тело покойного мужа взрывалось на каждом шагу». Гленцер сказал ей, что слышал о многих подобных случаях: из-за жары образовался газ, который нашел выход. «Влил в нее хорошую порцию бренди и продолжил», – писал он. Это, как он надеялся, даст Пьеру представление об «испытаниях и невзгодах продавца ювелирных изделий… P. S. Я продал ей кольцо с бриллиантом!»

Вместе с бриллиантовым ожерельем для Дорис Дьюк, продажа кольца позволила доходам Cartier Inc. значительно опередить прошлогодние; комиссия Гленцера также выглядела неплохо. К сожалению, новости из Парижа были не столь оптимистичными. Как и опасался Луи, в мае 1936 года народный фронт (состоящий из левых движений, включая французскую коммунистическую партию) победил на выборах. Рабочие встретили эту новость серией забастовок, многие предприятия, включая Cartier, были обеспокоены политикой нового правительства.

Кроме всего прочего, Луи был болен. В феврале, после ужасного приступа плеврита, ему было велено лечь в постель на несколько недель. Доктор неоднократно повторял, как важно оставаться расслабленным и спокойным, чтобы не усугублять сердечные проблемы. Луи согласился делегировать большинство полномочий сотрудникам, к примеру – Дево, но через несколько месяцев на Рю де ла Пэ произойдет нечто, что не даст сохранять спокойствие.

Что там должно быть? Жемчуг?

В августе 1936 года из магазина Cartier Paris было украдено ценное бриллиантовое колье. Вызвали полицию, но ничего не нашли. Похоже, вор был внутри компании. Ожерелье показывал клиентке, мадам Корриган, в шоуруме старший продавец. Когда мадам ушла, ожерелье, все еще лежавшее в футляре, было возвращено в сейф двумя ассистентами. В следующий вторник Жюль Гленцер, приехавший на несколько недель из Нью-Йорка, завершил проверку всех предметов, находившихся в сейфе. Открыв красную коробочку, в которой должно было лежать бриллиантовое ожерелье, он обнаружил, что она пуста.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Грабежи были очень редки, особенно на рабочих местах. Я думаю, что люди гордились тем, что работают в Cartier. Я никогда не сомневался в преданности тех, кто работал на меня.

После того как ассистенты были допрошены и признаны невиновными, подозрения пали на Жюля Гленцера, которого попросили дать показания. Как только он был признан невиновным, полиция заподозрила человека, который был в комнате, когда Гленцер принес вещи из сейфа: Рене Ревийона. В течение многих лет Луи возлагал на своего зятя больше ответственности, чем того позволяли его возраст и опыт – потому, что он был членом семьи. Жак считал это ошибкой, беспокоился, что это вызывало чувство ревности и негодования среди других сотрудников. Но Луи было не переубедить. Его сын Клод был еще слишком молод, чтобы присоединиться к фирме, а он мечтал, чтобы Cartier оставался семейным бизнесом. Однако в последнее время отношения между Луи и Рене начали портиться.

Когда до Луи дошли слухи о том, что Рене встречается с другими женщинами, он был взбешен. Его дочь Анна-Мария, чувствительная и хрупкая, тежело переживала эту ситуацию. Тетя даже советовала ей, чтобы она не показывала на людях, что расстроена, но Анна-Мария была известна непосредственностью и неумением держать эмоции под контролем. «Конечно, она неуравновешенна», – признавались друг другу ее родственники, но единственный способ изменить ее, по их мнению, были «любовь и привязанность».

Дело об ограблении держалось в секрете, проинформированы были только полиция и горстка сотрудников. Оказалось, что Рене не только был рядом с Гленцером, когда тот открыл пустую коробку, но и задал неожиданный вопрос: «Что там должно быть? Жемчуг?» Как старший член команды, он должен был знать, что в шкатулке лежит бриллиантовое ожерелье. Кроме того, был момент, когда Гленцер повернулся к нему спиной, и это вызвало предположение, что Рене мог вынуть ожерелье из футляра и спрятать в карман. Но веских доказательств не было.

Три недели тщательного полицейского расследования не дали никаких улик. Луи Картье и Дево попробовали запугать Рене, чтобы тот признался. Дево сказал Рене, и только Рене, что полиция решила, если ожерелье не будет возвращено в течение двух дней, дело будет передано в суд. Каким-то чудом ожерелье оказалось под ковриком в коридоре. Теперь, убедившись, что это дело рук Рене, Дево решил еще раз испытать Рене: он сказал ему, что ожерелье было найдено и что, к счастью, полиция смогла снять с него отпечатки пальцев (это было неправдой). Реакция Рене, как позже сказал Дево Жаку, отличалась от той, которую можно ожидать от невиновного человека, обрадованного находкой: она была очень нервной.

И все же твердых доказательств не было. Рене продолжал настаивать на своей невиновности. Высшее руководство, включая Луи, было убеждено в обратном. Только Гленцер, человек из руководства, присутствовавший при ограблении, поддерживал его. Рене пригрозил обнародовать свое увольнение, и, как позже писал Пьеру Жак, у него были высокопоставленные друзья, поэтому они не хотели рисковать. И все же те немногие члены руководства, которые знали об ограблении и подозревали Рене, угрожали объявить забастовку, если он будет приходить в офис. Жак предложил Рене взять длительный отпуск и подождать, пока ситуация успокоится.

В случае Луи надежды на спокойствие не было. Разъяренный, он отправился к дочери и потребовал, чтобы она быстро и тихо развелась с Рене. «Он был таким свирепым, – вспоминала потом Анна-Мария, – что меня вряд ли это могло убедить. Его жестокость так мучительна для меня». Несмотря на гнев Луи и прошлые шалости мужа, Анна-Мария стояла за Рене, убежденная в его невиновности. В конце концов Жак выступил посредником, заявив, что они должны найти доказательства до вынесения обвинения. «Даже если бы он был способен на такой идиотский поступок, его нельзя было заставить потерять и работу, и жену из-за предположений».

Жак посетил парижский офис и выслушал все показания против Рене. Были подозрения по поводу двух предыдущих ограблений, в том числе – сапфира, украденного три года назад. Копнув глубже, Жак обнаружил, что те ограбления расследовал один из директоров фирмы, Коллен. Он попросил дать ему право поговорить с Колленом, но Луи отказался, сказав, что ситуацию нужно держать в секрете. Здесь, как ни странно, Жак действовал за спиной Луи. Убежденный, что его старший брат ведет себя неразумно, он написал Пьеру, предлагая ему поговорить с Колленом о предыдущих кражах, не упоминая нынешней. Пьер немедленно ответил: «Одобряю твою идею расспросить Коллена».

Пьер и Жак часто приходили в отчаяние из-за вспыльчивости Луи, но редко шли против его воли. Однако сейчас они сделали это – на благо семьи и фирмы. Не хотели, чтобы об этом писали в прессе («мы должны заботиться о репутации нашего Дома»), и не видели другого выхода, кроме как взять расследование в свои руки, учитывая «инфантильное поведение» старшего брата. Разговор с Колленом не дал новых доказательств, но постепенно все больше и больше людей в Cartier узнавали о скандале. Все было чрезвычайно противоречиво. Те, кто подозревал Рене, были вне себя от ярости, другие возмущались беспочвенными обвинениями. «В Доме больше нет семейной атмосферы», – жаловалась Анна-Мария.

Со своей стороны, Рене продолжал настаивать на своей невиновности, рассказывая об «ужасном кошмаре», в котором он оказался, и обвиняя в этом «ревность, зависть и злобу тех, кто находился в офисе» и хотел видеть, как исчезнет «прилежный трудолюбивый» молодой человек. Жак подумывал пригласить Рене в Лондон, но это было слишком близко к Парижу, и слухи могли последовать за ним. Полагая, что Рене либо невиновен, либо глуп, Жак предложил Пьеру взять его с собой в Нью-Йорк – по крайней мере, на испытательный срок.

Зная Рене много лет, Пьер согласился, как и Луи полагая, что его зять может остаться членом Совета директоров до следующего весеннего заседания Совета. Незадолго до Рождества 1936 года Рене отплыл из Гавра на пароходе «Нормандия», направлявшемся в Нью-Йорк. Пятнадцать лет назад он проделал то же самое путешествие со своей невестой – с оптимизмом глядя в будущее. Тогда Луи помахал ему и Анне-Марии рукой, предложив работу в Париже в любое время, когда тот захочет. Теперь единственным человеком, махавшим ему вслед, была заплаканная Анна-Мария. Он стал изгнанником с Рю де ла Пэ.

Семейная трагедия

Рене обещал послать за Анной-Марией, когда подыщет себе жилье и у него будут деньги. Пьер и Эльма нашли ему гостиницу на первое время, и Анна-Мария поблагодарила их в письме: «Я была убита горем, когда он уехал, но ему нужно изменить жизнь и атмосферу». Несмотря на то что он сделал ее несчастной в Париже, она глубоко любила Рене и просила их заботиться о нем, особенно по выходным, когда у него не было чем занять себя. «Смотрите, чтобы [он] не был одинок ночью… Скажите ему, чтобы не смотрел слишком много на мои фотографии, потому что его письма печальны».

Анна-Мария хотела навестить его и с нетерпением ждала вести, что он готов принять ее. Он часто писал, присылал маленькие подарки, но письма были горькими. Анна-Мария, огорченная вынужденной разлукой и одиночеством мужа в городе, в отчаянии обратилась к дяде. «Я знаю, что ты имеешь огромное влияние на моего отца, – писала она в январе 1937 года, – и можешь успокоить его. Жаки делает все, что может, но иногда он просто ужасен». Ситуация в Cartier Paris улучшается, продолжала она, но чтобы пойти против босса, нужен смелый человек: «Все зависит от личного решения Луи».

Позже она снова написала Пьеру, поблагодарив за то, что он расплатился с ее долгами, так как отец перестал давать деньги. Луи ошибочно считал, писала она, что его бывшая жена, мать Анны-Марии, Андре-Каролина Ворт, дала ей средства. Реальность же была такова: «Она дает мне 5000 франков на Новый год для меня и детей». Вот почему у нее были долги, но, как в сказке, приехал дядя из Америки, чтобы помочь: «Tu es un vraiment grand guy» (ты действительно отличный парень), – написала она. И не знала, как благодарить его: «деньги не делают счастливым… но когда у тебя их нет, это очень тяжело».

Тем временем Рене, который скучал по своей прежней работе у Луи, получал новости о делах на Рю де ла Пэ от старых сотрудников. «Худший момент миновал, успокойтесь, наберитесь терпения, скоро все уляжется», – успокаивала бывшего начальника в январе 1937 года младшая коллега, верившая в его невиновность. Луи «очень горд», но он уже осознал свою ошибку и вскоре будет вынужден извиниться.

Как раз в тот момент, когда инцидент в Париже начал утихать, в Нью-Йорке разразилась трагедия. Стояла холодная зима, и в начале 1937 года Рене заболел. Из-за стрессов предыдущих нескольких месяцев у него развилась язва желудка, которая прорвалась, причинив сильнейшую боль. Пьер и Эльма ухаживали за ним. Мэй Биркхед, журналистка и близкая подруга Эльмы, была одной из тех, кто помогал Рене, когда его везли на операцию во французскую больницу на 30-й Восточной улице Манхэттена. Случай серьезный, но все были настроены оптимистично. Гленцер, который был с Рене, когда его впервые обвинили, телеграфировал из Флориды: «Это должно быть легкой борьбой для тебя после того, что мы пережили прошлым летом… Твой преданный друг Жюль Гленцер».

Анна-Мария, узнав о госпитализации мужа, пришла в отчаяние. Эльма писала, что она была у постели Рене и молилась за него. К сожалению, молитвы не спасли ему жизнь. Операция привела к дальнейшим осложнениям, тромб попал в легкие. Он умер через три недели, в конце февраля 1937 года. Охваченная горем, Анна-Мария две недели пребывала в шоке и, как потом призналась тете, сама хотела умереть. Дети были единственной причиной, заставившей ее жить: старший сын, Рене-Луи, которому только что исполнилось пятнадцать, необыкновенно напоминал отца.

Чувствуя беспомощность вдалеке, Эльма попросила свою подругу Мэй Биркхед проведать племянницу, когда та приедет во Францию. По прибытии в Париж Биркхед, освещавшая парижскую светскую жизнь для The New York Times и «вероятно, знавшая больше космополитов и общественных деятелей двух континентов, чем любой другой репортер в Европе или Америке», немедленно отправилась на Рю де ла Пэ. Луи, вернувшийся из Будапешта, только что услышал ужасную новость. «Внешне он спокоен, но совершенно не в себе», – писала она.

Нервничая из-за того, что увидит дочь, с которой он порвал отношения, так как прошлым летом она отказалась развестись с Рене, Луи попросил Биркхед сопровождать его к Анне-Марии. У него «больше не осталось плохих чувств к Рене, и он сказал, что это просто несчастливое стечение обстоятельств». Со временем, думала она, все это кончится. Анна-Мария между тем была сломлена: «Одна в постели и плачет навзрыд… У кровати лежит стопка писем Рене». Луи сидел рядом, «белый как простыня». Он был очень мил, призналась Биркхед, и принес Анне-Марии деньги, но… «был расстроен больше, чем готов признаться самому себе… Бедный Луи, я думаю, он сожалеет обо всем».

На парижских похоронах Рене к Луи присоединились его братья и сестра. В той же церкви, где Рене шестнадцать лет назад произносил брачные обеты, собрались прихожане, чтобы поддержать вдову и троих детей. Анна-Мария постепенно примирялась с отцом, но требовалось время. Вскоре после похорон Луи простился с дочерью. Пообещав сделать все, что в его силах, он вернулся в Венгрию, оставив Дево заниматься делами на Рю де ла Пэ.

«Тиары – это писк моды»

Жак и Нелли были страшно потрясены известием о смерти Рене. Думая об Анне-Марии, оставшейся с детьми, они тут же написали ей, приглашая приехать в Милтон-Хит, как только она почувствует себя готовой к путешествию. Жак беспокоился и о Луи. Его здоровье давно ослабло, и шок мог повысить и без того высокий уровень стресса. И все же, уговаривая старшего брата больше отдыхать, Жак вынужден был признать, что парижское отделение страдает без босса. А после ограбления на Рю де ла Пэ, 13 не хватало единства. Долгое отсутствие Луи в прошлом году было объяснимо, учитывая его проблемы с сердцем, но это создало подобие вакуума в Париже и «большое напряжение в офисе».

Британское общество переживало беспрецедентные времена. Бóльшую часть 1936 года скандальные отношения между королем и Уоллис Симпсон не попадали в британскую прессу. Однако в октябре король сделал ей предложение, а в следующем месяце он встретился с премьер-министром Стэнли Болдуином, чтобы объявить о своем намерении жениться на ней. Болдуин ответил, что британское общество никогда не примет разведенную женщину в качестве своей королевы. «Мне кажется, я знаю наш народ, – сказал премьер-министр. – Он готов многое вытерпеть в частной жизни, но не примет подобного в обществе». На встречах он изложил Эдуарду варианты: король должен либо отречься от миссис Симпсон, либо отречься от престола.

К декабрю новость о том, что будущий Эдуард VIII предпочел Уоллис Симпсон трону, попала в заголовки газет по всему миру. В пронзительном радиообращении из Виндзорского замка он объявил о своем отречении и покинул Великобританию. Леди Кунард, с ее хитрыми планами стать доверенным лицом будущей королевы Симпсон, была в ярости. «Как он мог так поступить со мной!» – воскликнула она, услышав новости. Когда слух об отречении распространился в британском обществе, власть имущие решили, что отмена предстоящей коронации вызовет слишком много проблем. До нее оставалось всего пять месяцев; сувениры уже поступили в продажу, публика начала строить планы, гости заказывали наряды и драгоценности. Чтобы все это не пропало даром, младшего брата Эдуарда, Георга VI, должны были короновать в мае: «В тот же день, но другой король», – пошутил он. Все, кто планировал приехать в Англию на торжества, включая Пьера и Эльму, могли не менять свои планы.

Для Cartier London первые несколько месяцев 1937 года были сумасшедшими. Глава дизайн-студии Жорж Массабио, проработавший на Нью-Бонд-стрит, 175 более двух десятилетий, поделил новые заказы между членами своей команды. Художники Джордж Черити и Фредерик Мью привнесли в работу разные точки зрения. В то время как Черити имел более классическую подготовку, Мью отвечал за инновационые геометрические конструкции. В 1935 году к лондонской команде присоединился талантливый французский художник и дизайнер Пьер Лемаршан, чей переезд через пролив отразил смещение центра тяжести от Парижа к Лондону в конце 1930-х годов.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Лемаршан был очень талантлив. Позже он стал любимым дизайнером Туссен и делал для нее всех пантер; до войны работал в Лондоне, отлично ладил с моим отцом и выполнял много индийских заказов. Я помню, как навещал его в мастерской на Монпарнасе – именно такой должна быть мастерская художника: картины и холсты.

В 1930-х Жак был сосредоточен на создании современных произведений искусства, не выходя за рамки бюджета, но коронация предложила отход от финансовых ограничений. Клиенты снова захотели дорогие украшения. После серебряного юбилея короля Георга V в 1935 году большие тиары пережили возрождение. «Вы заметили в последнее время, что диадемы – это абсолютный писк моды? – писал Vogue. – Женщины надевают их по малейшему поводу и всегда выглядят сногсшибательно». Коронация способствовала этому. Cartier London изготовил 27 диадем и головных украшений в 1937 году (по сравнению с 7 в 1936-м и 15 в 1938-м).

Покупателями были как сама королевская семья, так и преданные аристократические клиенты – такие, как леди Грэнард, которая, по словам светского хроникера Чипс Ченнон, «едва могла ходить под тяжестью драгоценностей». В 1936 году Cartier изготовил платиновую тиару с бриллиантами с каскадным узором из завитков, которую будущий король Георг VI купил для жены – королевы Елизаветы. Эту вещь, известную как диадема Halo, впоследствии будут носить четыре поколения королевской семьи. Особенный выход состоялся в 2011 году, когда Кэтрин Миддлтон, будущая герцогиня Кембриджская, надела ее на свою свадьбу с принцем Уильямом.

Индийские клиенты, приехавшие на коронацию, тоже не давали Cartier покоя. Жак скучал по Ранджи, покойному махарадже Наванагара, который в прошлом был его лучшим заказчиком; ныне его племянник и преемник стал постоянным клиентом. Унаследовав фантастическую коллекцию драгоценностей от дяди (многие из них сделал Жак), махараджа Дигвиджайсинхджи из Наванагара предложил перемонтировать их в стиле современного ар-деко. Они подружились, и Жак пригласил его остаться в Доркинге, когда тот приедет на коронацию. Жак с Нелли недавно купили дом, примыкающий к Милтон-Хит, и теперь отделывали его по высшему разряду, чтобы у махараджи было собственное пространство во время его приездов. Жак с особым нетерпением ждал возможности показать ему украшение для тюрбана, над которым работала мастерская English Art Works. С 61,5-каратным бриллиантом цвета коньяка, получившим имя «Тигровый глаз», он был поистине великолепен.

Величайший день великолепия в Англии

Дни в преддверии коронации были особенно насыщенными: некоторые клиенты в последнюю минуту просили внести изменения в свои драгоценности. Дорис Дьюк, которая привезла с собой бриллиантовое ожерелье, захотела, чтобы оно было укорочено (ранее просила его удлинить). В письме 1937 года из Нью-Йорка Гленцер признал, что мог бы внести изменения, прежде чем она уехала, и предложил сделать работу в Лондоне. «Я думал, что таким образом ты снова сможешь связаться с ней и показать, что у нас есть в Лондоне… я бы посоветовал найти ее в понедельник в отеле Dorchester».

Жак и Нелли приехали к поезду на вокзал Виктория, чтобы лично встретить махараджу Наванагара. Он был одним из тысяч гостей, стекавшихся в британскую столицу со всего мира. Хотя Картье не будут присутствовать в Вестминстерском аббатстве на самой коронации, они хотели принять участие в празднестве. Чтобы привлечь к себе как можно больше важных друзей и клиентов, Пьер организовал ужин в отеле Carlton, где остановились они с Эльмой. «Американцы в Лондоне засиживаются допоздна на коронационных празднествах», – сообщала Chicago Tribune, перечисляя гостей Картье, в том числе нью-йоркского политика Гровера Уэйлена, мэра Биаррица и друга герцога Виндзорского г-на Иригойена, а также архитектора Уильяма Уэллса Босворта, который проектировал магазин на Пятой авеню еще в 1916 году.

12 мая 1937 года, день коронации, был пасмурным. К Вестминстерскому аббатству начали прибывать высокопоставленные гости: Барбара Хаттон, принцесса Марина, махараджа Капурталы (в изумрудном украшении для тюрбана от Cartier), Дорис Дьюк. Пока они шли к скамьям, остальные слушали репортаж по радио. Пьер и Эльма в своем номере в отеле Carlton приветствовали тех, кого они пригласили, чтобы наблюдать за королевской процессией со своего удачно расположенного балкона. Приехали Жак и Нелли с дочерьми (сыновья были в пансионе), а также несколько друзей и клиентов из высшего общества, в том числе – Ганна Вальска, мадам Веснич и леди Монд.

После того как Эдуард VIII отрекся от престола ради любви, король Георг VI и королева Елизавета были коронованы в Вестминстерском аббатстве в 1937 году. Гости в королевской ложе – в обязательных тиарах

В аббатстве «ровно в половине первого руки достопочтенного Космо, архиепископа Кентерберийского, возложили корону святого Эдуарда на царственное чело». Толпа разразилась патриотическими аплодисментами. Все это было больше, чем коронация: публичное зрелище, демонстрация Британской империи, описанная американской прессой как «величайший день великолепия, когда-либо виденный Англией». Были пущены специальные поезда, чтобы доставить британцев со всей страны в столицу, тысячи людей заполнили улицы. Многие провели ночь перед коронацией в лондонских парках и на улицах, чтобы занять выгодное положение на шестимильной трассе. Когда король и королева покинули аббатство, толпы приветствовали их радостными возгласами. Компания Пьера и Эльмы подняла бокалы шампанского, когда облака разразились проливным дождем, а король с королевой отправились в Букингемский дворец в знаменитой золотой карете.

По ту сторону Канала, во французском замке, некая парочка слушала торжества по радио. Меньше чем через месяц они поженятся, став герцогом и герцогиней Виндзорскими. Пока же это просто американка Уоллис Симпсон, носящая на левой руке перстень с изумрудом, символизирующим жертву, принесенную ради нее королем.

Слишком большой изумруд, чтобы его продать

В начале 1930-х годов Жак послал в Багдад доверенного человека, чтобы договориться о покупке нескольких значительных драгоценных камней. По прибытии коммивояжер узнал, что сделка должна быть проведена тайно и ему запрещено сообщать подробности по телеграфу в Лондон. Все, что было позволено сказать: нужна большая сумма как можно скорее. Доверяя своему сотруднику, Жак одобрил сделку и без промедления перевел деньги по телеграфу. За такую большую цену, предполагал он, Cartier приобретет огромное количество драгоценных камней. Но когда продавец вернулся, у него был только маленький мешочек. И один-единственный ценный камень: изумруд размером с птичье яйцо.

Жак был в восторге. Как знаток драгоценных камней, он восхищался возможностью увидеть и подержать в руках один из величайших изумрудов мира – великолепный экземпляр, принадлежавший когда-то Великим Моголам. Но как бизнесмен он был встревожен. Много лет назад, до революции в России, у них не было бы проблем с поиском богатых покупателей для такой вещи. Но 1930-е годы были совсем другой эпохой. Единственным вариантом для Cartier вернуть свои деньги было разрезать изумруд пополам и заново отполировать каждую половину в блестящий новый камень. Хотя Жаку было больно думать о том, чтобы расколоть фантастический изумруд, дело было превыше всего.

Итак, чудо-изумруд разделен надвое. Одна полированная половина продана американскому миллионеру. Другая, в 19,77 карата, была выбрана королем Эдуардом VIII в качестве центрального камня платинового обручального кольца для Уоллис Симпсон. Традиционно изумруды не используются для обручальных колец. По сравнению с бриллиантами камень мягкий и легко царапается при ежедневном ношении. Но король Эдуард VIII не интересовался традициями.

Как и в случаях с другими драгоценностями, которые он покупал для Уоллис, король попросил Cartier выгравировать на нем свое личное послание: «Мы теперь наши 27 × 36». Он сделал ей предложение 27 октября 1936 года – в тот день, когда Уоллис получила развод с Эрнестом Симпсоном.

«Эти американцы всегда держатся вместе!»

По мере того как угасал пыл коронации и опускались флаги, тысячи иностранных гостей хлынули из Англии в Париж. Многие из них, приехавшие издалека, планировали провести время в Европе. Вторым пунктом после Лондона была долгожданная выставка современного искусства и технологий, которая открывалась в конце месяца во французской столице. Пьер, принимавший активное участие в продвижении этого события в Америке, пересек Ла-Манш вместе с Эльмой и с нетерпением ожидал торжественного ужина по поводу открытия. Как всегда, его работа для Франции была отмечена. В следующем году орден Почетного легиона возвысит его до звания Командора – третьего по значению после Гран-офицера и Гран-Круа.

Важным клиентам, приехавшим во французскую столицу на всемирную выставку 1937 года, Cartier предлагал сувенирные карманные часы из нержавеющей стали

Встретившись с коллегами в доме 13 по Рю де ла Пэ, Пьер обнаружил, что им не терпится услышать о коронации. Судя по тому, что они видели в газетах, это было уникальное событие. Они завидовали английскому общественному энтузиазму. Жизнь во Франции не была такой беззаботной. Промышленное производство пришло в упадок, безработица – высокой, Народный фронт начал распадаться, что привело к политической неопределенности. «Очень жаль, что существует такая разница между духом английского народа и французов», – заметил старший администратор Cartier Paris Жорж Мери, отметив свою веру в то, что «после этого беспокойного периода Франция восстановит свои традиционные качества».

Американский продавец Джек Хейси помогает клиентке; сезонное отделение Cartier в Канне, где он работал в летние месяцы в конце 1930-х годов

В салоне появился новый молодой сотрудник, который очень хотел познакомиться с Пьером. Американцу Джеку Хейси был 21 год, он появился в Cartier год назад в поисках работы. Совершенно уверенный в себе, он ничего не знал о драгоценностях, как признался на предварительной беседе, но умел продавать. Интервьюеры, Леон Фарин и Эдмон Форэ, сначала сомневались, думая, что молодой повеса ищет временную работу, чтобы заработать на хорошую еду и красивых женщин. Но Хейси, прирожденный торговец, сумел убедить их. После того как его американские рекомендации были проверены нью-йоркским офисом, он был принят на работу – и стал быстро продвигаться по службе в отделе продаж. Обычно младшему продавцу требовались годы, чтобы дойти до работы с важными клиентами, но для Джека преимуществом стала национальность. Все началось с того, что актер Дуглас Фэрбенкс вошел в дом 13 по Рю де ла Пэ в поисках подарка для друга. Узнав своего собрата-американца, он направился прямо к Хейси. К большому огорчению более опытных продавцов-французов, два американца болтали о бейсболе и политике, как будто были друзьями всю жизнь. После того как Фэрбенкс сделал покупку, он попросил Хейси доставить ее своей подруге в отель. Подруга оказалась актрисой, которую Cartier в течение многих лет надеялся получить в качестве клиента. Звали ее Марлен Дитрих.

По мере того как очарование Голливуда достигало новых вершин, Cartier, видя растущее влияние кинозвезд, стремились заманить их в свои двери. Увидев, какое впечатление он произвел на старших продавцов, Хейси взял на себя смелость спросить Фэрбенкса, не может ли он предложить очаровательной Марлен Дитрих, чтобы она сама зашла на Рю де ла Пэ, 13. Он был новичком, и если такой клиент, как Дитрих, придет и спросит именно его, это может изменить его судьбу. На следующее утро, когда Марлен Дитрих навестила Cartier и спросила Джека Хейси, коллеги впали в ступор. «Это был решающий момент», – вспоминал он. Отныне в глазах продавцов «каждая звезда Голливуда знала меня лично».

С этого момента молодой Хэйси получил полную свободу действий, когда дело касалось американских клиентов, и все шло хорошо. Пьер был доволен, что удалось убедить французскую команду взять его на работу. Тип американских клиентов, посещающих Францию, изменился за последние несколько десятилетий. К высокообразованной, свободно говорящей по-французски элите времен Прекрасной эпохи присоединились прямолинейные бизнесмены и актеры. Они предпочитали иметь дело с торговцами, которые не только говорили на их языке, но и понимали их культуру.

С визитом американцев во Францию произошло еще одно важное изменение: они не всегда направлялись в Париж. Если раньше богема стремилась в столицу, то теперь богатые люди покидали свои оперные ложи ради пляжа.

Жемчуг на Лазурном Берегу

Юг Франции уже некоторое время был в моде у американцев, во многом благодаря композитору Коулу Портеру, который открыл его своим богатым друзьям Джеральду и Саре Мерфи. В то время как Лазурный Берег первоначально считался местом зимнего отдыха, Мерфи изменили мнение общества. В 1923 году они убедили роскошный отель du Cap остаться открытым на лето, так как хотели пригласить туда своих друзей. После того как такие гости, как Ман Рэй, Хемингуэй и Фицджеральд испытали удовольствие от долгих пикников на пляже днем и сказочных вечеринок в саду на приморских виллах ночью, пути назад уже не было. Лазурный Берег стал местом летнего отдыха, а солнечные ванны – модным занятием. Сара Мерфи даже носила жемчуга на пляж: по ее словам, «они хотели позагорать».

Коко Шанель была одной из первых парижских продавцов роскоши, открыв в 1923 году филиал в Канне. Это давало ей возможность продавать блузы с морской тематикой и купальные костюмы, оставаясь рядом с любовником – герцогом Вестминстерским (его яхта «Летящее облако» стояла на якоре в Средиземном море). К 1929 году она влюбилась в этот район и купила землю с видом на море, где построила собственную виллу La Pausa. Герцог навещал ее там и привозил экстравагантные подарки, но это были бурные отношения. У них с Шанель было много жарких споров, часто – о других его женщинах. Однажды герцог попытался загладить свою вину, предложив ей большой изумруд на борту «Летучего облака». Она взяла его, затем небрежно бросила за борт, не сказав ни слова. В другой раз это было жемчужное ожерелье – в припадке ревности оно было брошено в океан.

В 1935 году Cartier открыл два шоурума на Ривьере, филиал в Монте-Карло и три года спустя магазин в Канне. В начале каждого сезона драгоценности Cartier из Лондона и Парижа вывозили на побережье. Хейси вспоминал поездку на поезде из французской столицы, когда «гарсон, секретарь и я везли драгоценности на 3 миллиона долларов в багажном отделении первого класса; мы волновались и переживали, пока они наконец не были помещены в сейф магазина недалеко от казино». Зарекомендовав себя надежным ювелирным перевозчиком, Хейси позже получил задание совершить аналогичное путешествие из Лондона в Канн «с камнями стоимостью 3 миллиона долларов на руках, чтобы пополнить ассортимент магазина, и револьвером в кармане, чтобы защитить их». Как и Париж, Лондон в летние месяцы часто пустовал, и дела шли медленно. Было бы разумно следовать за деньгами и пытаться продавать там, где, как знал Жак, отдыхают самые важные клиенты: «Если бы вы могли возобновить связь между Ltd. [Cartier London] и герцогом Вестминстерским, это было бы великолепным результатом вашей поездки», – телеграфировал он своему продавцу Дональду Фрейзеру в 1937 году. В 1930 году герцог Вестминстерский, который в прошлом осыпал Шанель драгоценностями, сделал огромный заказ у одного из соперников Cartier, Lacloche, и Жак стремился не проиграть вновь.

Продажа драгоценностей на побережье – это, скорее, поиск клиента, чем ожидание его в магазине. Иногда это подразумевало посещение герцога и герцогини Виндзорских в их замке де ла Круа, махараджи Индора в гостиничном номере или княгини Шарлотты Монакской в ее дворце. Но чаще это все же означало поиск новых клиентов. Cartier купил своим продавцам доступ во все лучшие клубы и ожидал, что они будут гулять, общаться и встречаться с людьми. Иногда разговор с туристом в баре отеля может привести к тысячам долларов продаж. Фокус в том, чтобы всегда выглядеть соответственно. В вечерние часы были необходимы фраки, так как «такие изысканные украшения по таким высоким ценам не продаются обычными торговцами». Чтобы продать значительный драгоценный камень, может потребоваться целый сезон («счет должен быть обработан и взращен так же тщательно и кропотливо, как орхидея»); единственная продажа может принести прибыль нескольких месяцев.

Некоторые продавцы были более формальны в своем подходе. Старая гвардия Cartier Paris, Фарин и Муффа, была обучена искусству почтения. Но когда Джек Хейси услышал о вечеринке на яхте миллионера-сталепромышленника, он просто нырнул с пирса в купальном костюме, поплыл к яхте, присоединился к вечеринке и завел друзей. Перед уходом он пригласил их зайти в магазин Cartier. Хотя его дерзкая манера вызвала недовольство среди чопорных французских коллег, им пришлось заткнуться, когда его приятели-гуляки появились в магазине через пару дней, желая купить несколько предметов и спрашивая, могут ли они иметь дело с «Джеком» (он возражал против обращения «мсье Джек»).

В сентябре магазины Ривьеры закрывались до Рождества, и продавцы возвращались в Париж, увозя с собой непроданные украшения. Во французской столице бизнес в конце 1930-х годов был непростым, но там было приличное количество клиентов, покупающих более мелкие товары. Диана Вриланд, работавшая тогда в Harper’s Bazaar, вспоминала, что носила свои броши Cartier в виде головок мавров «многими рядами… Они были шиком Парижа конца тридцатых годов». Вриланд была не одна. Талисманы Cartier, как их стали называть, также включали броши в виде божьих коровок (во Франции со времен Средневековья их называли bon dieu, или «добрый господь», потому что считалось, что они приносят удачу) и черепах, которые символизировали долгую жизнь. Как в случае с Вриланд и ее маврами (позже она призналась, что смешивала подлинные вещи Cartier с копиями), носить несколько брошей одновременно, сгруппировав их вместе на шляпе, на груди, на лацкане или на плече было модно.

Но покупателей с серьезными деньгами для серьезных покупок было мало, и они находились далеко друг от друга. Даже герцог и герцогиня Виндзорские, изгнанные из Англии и жившие в основном в Париже и на Лазурном Берегу, не всегда располагали средствами. Однажды парижская мастерская Cartier приложила немало усилий, чтобы изготовить ожерелье с бриллиантами и сапфирами, которое, по их мнению, было во вкусе герцогини, а также несколько новых образцов гербов для герцога. Это был не заказ, а попытка Cartier соблазнить пару на значительную покупку. Уверенный в легкости продажи, продавец из парижского магазина Cartier отнес ожерелье и гербы в их девятикомнатные апартаменты в отеле Meurice. Герцог был занят чтением (забавно, что книга называлась «Почему Эдуард отрекся от престола»), и герцогине пришлось взглянуть на драгоценности. Она осмотрела ожерелье, согласилась, что оно было потрясающим, а затем просто сказала, что у нее нет денег, – ответ, оставивший продавца «в замешательстве».

Когда герцог и герцогиня Виндзорские сделали Францию своим новым домом, 62-летний Луи уже почти не жил в стране. Распределяя время между разными домами, он отдал контроль над бизнесом другим. Пьер же больше участвовал в управлении Cartier Paris издалека. Видя потенциал Ривьеры, он также выделил почти половину капитала для отделения в Монако.

После того как здоровье Луи пошатнулось, врач посоветовал ему отдохнуть и успокоиться, но обстоятельства сложились так, что сделать это было очень трудно. В 1936 году в Испании разразилась гражданская война, и Сан-Себастьян одним из первых пал под натиском националистических повстанцев. Луи, тревожась за город, который так хорошо знал, не имел ни малейшего представления о том, когда сможет вернуться на свою виллу и будет ли она цела. С нетерпением ожидая новостей, он отвлекся на ремонт другого дворца в Будапеште. На этот раз, как сообщала местная пресса, у Жаки появилась идея обставить его и сдать иностранным гостям, которым наскучили обветшавшие и однообразные гостиничные номера.

Но ремонт и отделка венгерских дворцов не могли бесконечно отвлекать Луи. Особенно с учетом все более плохих вестей из Парижа. В октябре 1937 года Франция столкнулась с первым страхом войны: Муссолини посетил Гитлера и был сформирован фашистский союз. На фоне политической нестабильности курс франка стал неустойчивым. Серьезные колебания курса вредили бизнесу, и Cartier был не одинок в том, что переводил франки в фунты и доллары, что, конечно, ухудшало ситуацию.

Пару месяцев спустя Луи испытал еще один шок, узнав, что его младший брат снова попал в больницу. «Я чувствую себя вполне хорошо, – уверял он семью, – но работаю только по утрам, отдыхаю и гуляю днем, а перед ужином ложусь спать. Это значит – жить вполсилы». К счастью, у него была хорошая команда на Нью-Бонд-стрит, которая управляла лондонским бизнесом, пока он восстанавливался. Самым важным был его главный продавец, управляющий и друг Этьен Беллендже.

Они взяли мои кольца!

Этьен Беллендже гордился своим умением хранить секреты и оставаться в тени. Однако за пять дней до Рождества 1937 года произошло то, что заставило его имя появиться во всех газетах. Понедельник 20 декабря выдался особенно холодным. Хотя из-за тумана и гололеда поезда ходили с перебоями, 49-летний Беллендже сумел вовремя добраться до работы на метро из Патни и успел подбодрить продавцов, прежде чем двери открылись. Он ожидал, что будет напряженный день рождественских покупок, так что все были наготове.

Около трех часов дня в лондонский офис Cartier позвонил гость из соседнего отеля Hyde Park. Капитан Хэмбро хотел увидеть обручальные кольца. Он собирался сделать предложение богатой молодой женщине и попросил, чтобы ему в номер немедленно принесли лучшие бриллиантовые кольца Cartier. Зная имя покупателя и адрес роскошного отеля, Беллендже ухватился за возможность большой продажи, выбрал девять колец, сел в такси и через двадцать минут был в отеле.

Спросив у портье капитана Хэмбро, Беллендже был направлен на третий этаж. В коридоре он встретил высокого вежливого молодого человека в темном костюме, который представился как Хэмбро и повел продавца в номер 305, где представил другого джентльмена – своего секретаря. Беллендже вынул бриллиантовые кольца и поднес их к окну, чтобы показать в естественном свете. Семь из них были изумрудной огранки (восьмиугольные), два – прямоугольные; общая стоимость составляла 16 000 фунтов стерлингов (около $1,3 миллиона сегодня).

Изучив кольца, мужчины задали несколько вопросов, а затем попросили показать их под настольной лампой. Когда Беллендже повернулся к столу, секретарь подал знак. Из-за закрытой двери внезапно появился третий мужчина, одетый в солнцезащитные очки и бандану. Он бросился на Беллендже с дубинкой, осыпая его градом ударов. Продавец отбивался. Крикнув: «Заканчивайте скорее!», мнимый секретарь присоединился к драке, схватив Беллендже – и немолодой француз-продавец, всегда вежливый и безупречно одетый, рухнул на пол в луже крови.

Грабители скрылись с кольцами. Пробежав по коридорам отеля, они перенесли украденные сокровища в ожидавшую машину и скрылись. А тем временем горничная предупредила официанта о необычных звуках, доносящихся из номера 305. Войдя в номер, они обнаружили Беллендже, который, что удивительно, еще был в сознании, несмотря на признаки черепно-мозговой травмы: его левая рука была парализована, одна сторона лица бесконтрольно дрожала. Немедленно вызвали врача. Беллендже думал только об украденных драгоценностях: «У них мои кольца, у них мои кольца!» – повторял он.

Когда несчастного доставили в больницу, началось полицейское расследование. Бандиты, естественно, назвали вымышленные имена, поэтому полиция выпустила бюллетень с описанием трех воров и нападавших, «женоподобных по манерам». Это было необычное ограбление. Просто праздник для прессы! Кто-нибудь слышал о хорошо говорящих, элегантно одетых джентльменах, совершающих столь жестокое преступление? Неужели им нужны были деньги? Страховщики Cartier, Lloyds, выпустили заявление, предлагая вознаграждение в размере 1500 фунтов стерлингов (около $122 000 сегодня) за любую информацию, ведущую к поимке похитителей колец.

Один человек дал полицейским наводку, в которой они нуждались. Сирил Смит работал ночным портье в Оксфордском отеле Clarendon. Он был удивлен, когда 21 декабря в 6.30 утра из Лондона на «ягуаре» приехали трое хорошо одетых мужчин. Выбор времени показался странным. Они должны были выехать из Лондона около четырех утра, чтобы к тому времени прибыть в Оксфорд. Странным было и то, что они явно не были знакомы с машиной, серым седаном, и попросили носильщика открыть багажник. Когда смена Смита закончилась в 9 утра, он прочитал в газетах сообщение о вчерашнем ограблении и сразу же обратился в полицию со своим рассказом. Преступники были схвачены, украденные кольца возвращены, а «плейбои Мэйфэра», как их назвали, оказались «четверкой мужчин, которые давно и успешно грабили вечеринки, ночные клубы и рестораны. Все из хороших семей, все учились в частных школах, один – сын генерала».

Во время судебного процесса два месяца спустя все еще слабый Беллендже позабавил толпу и таблоиды своими ответами. Когда его спросили, не боялся ли он, оказавшись в отеле, что его кольца украдут, он ответил: «Нет, я боялся только фальшивого чека». Позже, когда адвокат спросил его, сколько ударов он получил до того, как секретарь крикнул: «заканчивайте скорее», Беллендже вызвал еще большее веселье в зале суда коротким ответом: «Я не считал». После вынесения приговора воры были приговорены к тюремному заключению, а также к порке. Заголовки, обыгрывающие мысль обмена костюмов с Сэвил-Роу на тюремные серые робы, сопровождались насмешливыми комментариями о том, как в тюрьме тараканы заменят коктейли в качестве аперитива перед ужином. Беллендже сохранял благоразумие, воздерживаясь от комментариев, но был доволен тем, что нападавшие оказались за решеткой. После суда он уехал с женой отдыхать на юг Франции, что должно было ускорить выздоровление. К апрелю вернулся на работу, хотя время от времени у него болела голова.

Следующим летом дела пошли на лад. Беллендже выздоровел, Жак чувствовал себя гораздо менее опустошенным; оба планировали отправиться в Париж для предстоящего визита короля и королевы Англии. Когда в июле 1938 года туристы хлынули во французскую столицу, моральный дух был высок, и бизнес получил необходимый импульс. Французы пребывали в праздничном настроении и были полны решимости показать всему миру, что они умеют устраивать шоу. Флаги украшали километры улиц, газетные заголовки славили англо-французскую дружбу и мир. В течение трех дней творилось что-то невероятное. «Старожилы говорили, что перемирие не идет ни в какое сравнение с этим. Визит Эдуарда VII, говорили они, был замечательным, но не сравним с нынешними торжествами». Но хорошие времена не могли длиться вечно. Знамена были спущены, трудности в экономике и ожидание войны вернулись вновь. Продавцы Cartier снова стали продавать больше запонок и булавок, чем бриллиантов и сапфиров.

Противогазы среди украшений

После летней эйфории 1938 года продавцы Cartier вернулись из сезонных магазинов на Ривьере с непроданными драгоценностями на 2 миллиона долларов и были поражены переменой настроения. После аннексии Австрии Гитлер стал более агрессивным. В мае 1938 года он приказал немецким войскам занять позиции вдоль границы с Судетами, чтобы запугать чешское правительство, в течение лета между ними было напряженное противостояние. Франция, не единственная, кто опасался вторжения Гитлера в Судеты, находилась в состоянии повышенной тревоги.

Париж был полон людей в военной форме. На важных общественных зданиях укладывали мешки с песком, тусклые голубые уличные фонари заменили прежние белые. Американское посольство советовало американцам покинуть Францию. В магазине Cartier раздавали противогазы; служащие должны были быть начеку 24 часа в сутки, готовые в любой момент упаковать драгоценности и спрятать их. Клиенты приносили свои изделия в магазин, прося продавцов спрятать их в надежном месте. Заказы были отменены. Деловые отношения между филиалами приостановлены.

Настроение в Лондоне было не менее тревожным. Но впереди было еще несколько месяцев передышки. 29 сентября, в последней отчаянной попытке избежать войны, британский премьер-министр Невилл Чемберлен созвал конференцию четырех держав. Гитлер, Чемберлен, премьер-министр Франции Эдуард Даладье и итальянский диктатор Бенито Муссолини встретились в Мюнхене, чтобы обсудить мирное соглашение. Когда Судеты в Западной Чехословакии были переданы Гитлеру, германский фюрер объявил, что это его последнее территориальное притязание в Европе; казалось, угроза войны предотвращена.

На следующий день Чемберлен вернулся в Англию. Когда открылась дверь его самолета British Airways, многотысячная толпа, ожидавшая его возвращения под проливным дождем, зааплодировала. Он развернул лист бумаги, подписанный им и Гитлером, и зачитал своему народу краткое соглашение, в котором подтверждалось «желание наших двух народов никогда больше не воевать друг с другом». Он говорил о «мире в наше время» и добавил ободряюще: «Теперь я рекомендую вам пойти домой и спокойно спать в своих постелях».

Картье выслушали эту новость с огромным облегчением. Жак, недавно вернувшийся из поездки к королю Зогу в Албанию, думал, что отменит предстоящий вояж в Индию, но теперь он мог написать клиентам-махараджам, что поездка запланирована на конец года. За месяц до отъезда Луи навестил его в Милтон-Хите, и они отпраздновали новость о заключении мира. Луи даже сделал пожертвование местному госпиталю Доркинга «в благодарность за героическое поведение мистера Чемберлена, миротворца». Пьер разделял радость братьев. «Этот болван, – сказал он, имея в виду Гитлера, – уже шесть недель портит нам бизнес».

К Рождеству 1938 года настроение было оптимистичным. «Во Франции предприняты огромные усилия по моральному и экономическому восстановлению», – писал Дево в конце года с Рю де ла Пэ, 13. Рождественская выставка, организованная Туссен, имела «большой успех» и принесла весомые результаты. Хорош был и январь: «В Париже у нас было много дел». Каннский и монакский филиалы были открыты во время каникул, поговаривали об открытии еще двух сезонных филиалов летом, на шикарных морских курортах Довиля и Биаррица.

Довольный улучшением ситуации в Париже, Дево решил, что стоит открыть парфюмерную линию. Шанель и Ворт пробовали это, оказалось – с успехом. Пьер принимал идею в теории, как и Туссен; однако Луи «формально возразил», и Дево планировал спокойно проработать идею глубже, прежде чем снова обсуждать со своим боссом.

Из Америки Пьер регулярно посылал в Европу последние новости об экономической ситуации в своей стране. Он опасался, что «социалистическая политика» администрации Рузвельта может крайне негативно отразиться на бизнесе. Когда Луи не ответил на одно из его писем (туда были вложены статьи из Международного бюро экономических исследований Бакстера), Пьер пришел в отчаяние. Мир переживал период больших потрясений, а брат спрятался в своем венгерском дворце. «Я прослежу, чтобы он их прочел, – заверил Дево Пьера, – он, очевидно, не понимает серьезности ситуации».

Следующая телеграмма, которую прислал Дево, была из Будапешта. Он был вызван туда мадам Картье, так как у Луи обнаружились серьезные проблемы с сердцем, «вызванные аномально низким [кровяным давлением]». Лучший врач Будапешта был рядом с Луи, Дево пригласил из Парижа известного кардиолога, профессора Лобри. «Доктор настроен более оптимистично», – сообщил Дево на следующий день. Профессор рекомендовал пациенту оставаться на строгом постельном режиме в течение двух месяцев. Физически он чувствовал себя гораздо лучше, сообщал Дево, но «особенно тревожился по ночам». Согласно инструкциям Пьера, новость о сердечном приступе Луи была скрыта. Только избранные знали правду, а Дево говорил, что босс «просто должен оправиться от стресса».

В начале 1939 года 61-летний Пьер планировал свое будущее. Надеясь в какой-то момент вернуться и жить в Европе, он решил обосноваться в Монако и все больше интересовался парижским филиалом. Поскольку Луи плохо себя чувствовал, планы Пьера становились все более реальными. Он поговорил с Дево о логистике и деталях возможного переезда. Прежде чем принимать решение, он хотел разобраться во всем: от цен на недвижимость в Париже до разницы в ставках налога на доходы физических лиц по сравнению с американскими.

Пьер выяснял, кто из продавцов во Франции наиболее эффективен, с кем заключены длительные контракты, а кто собирается уходить. Если он переедет в Европу, нужен очень способный менеджер для руководства нью-йоркским филиалом. Дево не хотел уезжать из Франции, но предложил Эдмона Форэ, и они заключили сделку, по которой Форэ должен был переехать в Нью-Йорк в том же году. Несмотря на происходящее, Пьер до сих пор избегал обсуждать эту тему с Луи. Старший брат все еще считал себя главой парижского дома, хотя, как заметил Дево в феврале 1939 года, «в действительности Луи едва ли активно управлял бизнесом в течение двух с половиной лет».

Жак и Нелли в Индии перед началом Второй мировой войны; во дворце Наванагар с одним из сыновей махараджи

В феврале Жак написал, что возвращается из Индии. Он доложил, что поездка прошла успешно, хотя ему хотелось бы остаться подольше, чтобы завершить несколько заказов. Но Нелли настояла, чтобы они вернулись домой из-за проблем с его здоровьем.

Вместо себя он оставил продавца Cartier Клиффорда Норта, который в предыдущих поездках на Восток выказал большие способности в переговорах с правителями, включая короля Непала и махараджу Джайпура. По просьбе королевской семьи Джодхпура Жак также телеграфировал дизайнеру Пьеру Лемаршану, чтобы тот немедленно отправился в Бомбей самолетом. Махарани из Джодхпура хотела получить драгоценности, сочетающиеся с теми, что он сделал для нее в прошлом году, и Лемаршан провел два напряженных дня, придумывая предложения, из которых она могла бы выбрать.

Достигнув марсельского порта, Жак и Нелли послали весточку сыну Жан-Жаку, который служил в 1-м егерском полку под Парижем. Они надеялись, что он сможет взять увольнительную и повидаться с ними в доме тети Милли в Грассе, где они проведут несколько дней, прежде чем вернуться в Англию. Расположенный на Лазурном Берегу недалеко от Канна, Грасс был парфюмерным центром Франции с залитыми солнцем полями благоухающих майских роз и жасмина.

Жан-Жак, не видевший родителей с тех пор, как в прошлом году поступил на военную службу, получил отпуск на 48 часов и отправился поездом из Парижа в Канн. Они собирались встретиться в красивом отеле Carlton на набережной Круазет, рядом с магазином Cartier. Для Жан-Жака чудесный свет Лазурного Берега был приятной переменой после дождя и грязи, которые он пережил зимой в кавалерийском полку. Ривьера готовилась к ежегодной весенней битве цветов, которая всегда собирала толпы людей; на сентябрь был запланирован первый ежегодный Каннский кинофестиваль. По крайней мере, временно настроение людей было возбужденным, а не тревожным.

Когда Жан-Жак подошел к родителям, сидевшим на террасе отеля, мать разрыдалась. Переполненная эмоциями при виде своего мальчика в армейской форме, она обнимала его, казалось, целую вечность. Жак, ожидая своей очереди, понимающе улыбнулся смущенному сыну. Позже он писал Харждесу, который еще учился в школе, о том, как хорошо было снова увидеть Жан-Жака, хотя тот был «очень худым, пахнущим лошадьми и коровниками!».

После первых объятий они обменялись семейными новостями за кофе. Старшая сестра Жан-Жака, известная как Жако, недавно вернулась в Англию из Аргентины и теперь планировала поездку в Америку. Она встречалась с милым молодым человеком по имени Сильвестр Прайм с Шелтер-Айленда. У Харджеса снова начались неприятности в школе, а Алиса забеременела в Англии. Все боялись слухов о войне, но отчаянно надеялись, что мир восторжествует. Когда Жан-Жак на следующий день после чудесного сна и самого вкусного завтрака покидал виллу Харджес, он сказал родителям, что не может дождаться окончания военной службы, чтобы в конце лета посетить Милтон-Хит. Его планам не суждено было сбыться.

В марте 1939 года Гитлер нарушил слово и аннексировал остальную Чехословакию. Чемберлен был унижен. Франция и Англия пребывали в страхе, что коричневые сапоги немецкого вермахта наступят на Европу. Пьер Клодель, подключенный к французской политической сцене через связи отца-дипломата, высказал опасения, что может начаться война. Луи, очень боявшийся международного конфликта, предложил пересечь Атлантику с самыми ценными вещами. Он хотел поместить их на хранение в Канаде – на случай, если начнется война и он будет вынужден бежать, не имея возможности взять что-либо с собой. Туссен была «решительно настроена» против попытки путешествия при его слабом здоровье, но Дево не меньше беспокоился о пребывании в Венгрии до лета: «Это может быть большим риском, учитывая международную ситуацию».

В Нью-Йорке Пьер получал новости из Европы с растущим беспокойством. Внешнему миру он должен казаться сильным как бык, особенно на фоне открывшейся всемирной выставки. Пьер был в оргкомитете ярмарки, обеспечив Cartier видное место на мероприятии – кульминации трудного десятилетия. Принимая 44 миллиона человек из многих стран, ярмарка под девизом «рассвет нового дня» смотрела в будущее без войны. Среди экспонатов были футуристический автомобиль от General Motors, ранние телевизоры и одна из первых закусочных. Для Пьера «одной из выдающихся особенностей» был Дом драгоценностей во французском павильоне, который он организовал с другими ведущими ювелирами. Cartier решил сосредоточиться на «двух отличительных чертах Дома: оригинальности дизайна и высококачественных драгоценных камнях», демонстрируя новые вещи, в частности – усыпанную камнями брошь на плечо, присланную из Парижа.

«Ни один бизнесмен в Америке не оценивается выше Пьера Картье». Пьер со своей командой в нью-йоркской фирме, которую он основал

К концу 1930-х годов Cartier был одним из самых известных ювелиров в мире. «В каждой из трех столиц, – сообщала L’Illustration в 1939 году, – где цивилизация и современная культура принимают самые высокие формы, выделяется магистраль, центр роскоши и вкуса. Это Рю де ла Пэ для Парижа, 5-я авеню для Нью-Йорка и Бонд-стрит для Лондона. На каждой из них сияет имя Cartier». Тем временем Пьер стал одним из самых уважаемых людей своего поколения. «Ни о каком бизнесмене в Америке не думают так высоко, как о Пьере Картье», – заявила журналистка Мэй Биркхед. Когда его призвали выступить с речью на открытии ярмарки в апреле, он осознал ответственность своей роли в столь непростой ситуации и предпочел внести в свою речь обнадеживающую ноту: «Для бизнесменов, которые по определению любят мир, Всемирная ярмарка является наиболее важным проявлением [того], что мир во всем мире достигается посредством мировой торговли». Шум военных действий становился, однако, все громче. «Напряжение нарастает из-за германо-итальянского пакта, – писал Дево в мае из Парижа. – Заградительные устройства на линии Мажино абсолютно непроходимы».

Для трех братьев, каждый из которых не понаслышке знал о разрушениях войны, растущее чувство страха было особенно острым. На этот раз они боялись не только друг за друга, но и за детей. И за мечту всей жизни. Легкая уверенность юности, которая помогла им пережить последнюю мировую войну, исчезла, сменившись тревогой старости и болезней. Каждый отчаянно надеялся на мир. Но через шесть месяцев началась самая кровавая и разрушительная война в истории человечества.

Часть IV

Распад семьи

(1939–1974)

Разделение в семьях приводит к разорению и несчастьям. Я приказываю своим наследникам поддерживать гармоничные отношения между собой и с кузенами.

– Последняя воля и завещание Луи Картье

9

Мир в войне

(1939–1944)

Праздник, отменивший все

Прежде чем разослать семьсот приглашений на второй летний бал 1939 года, 79-летняя Элси де Вулф объявила, что если политическая ситуация не улучшится, ей придется заменить RSVP – «будьте любезны ответить» на IFN – «если не будет войны». Ее не ждали, по крайней мере, до 1 июля. Хозяйка, дизайнер по интерьерам, провозгласившая: «Я собираюсь сделать все вокруг меня красивым – это моя жизнь», приветствовала высокопоставленных гостей. На ней было расшитое шелковое платье цвета слоновой кости и бриллиантово-аквамариновая тиара Cartier.

Вечеринка ознаменовала конец светского сезона во французской столице, последний этап развлечений перед началом летних каникул. Элси де Вулф, «известная личность в парижском обществе», была не единственной американкой, решившей обосноваться за Атлантикой. Плавильный котел идей, вечеринок и новой моды, Париж всегда привлекал известных людей со всего мира. В 1926 году Элси вышла замуж за сэра Чарльза Мендла, британского атташе в Париже, но ее любовь к французской столице возникла намного раньше.

В 1903 году она купила виллу XVIII века «Трианон» (первоначально построенную Людовиком XV как место уединения от шума Версальского дворца) и модернизировала ее; дом стал идеальным местом для приема гостей.

Герцогини и послы, голливудские звезды и модельеры были среди семисот гостей, заполнивших в не по сезону прохладный июльский вечер великолепный сад виллы Элси «Трианон» по случаю циркового бала 1939 года. «Она смешивает людей, как коктейль, – сказала герцогиня Виндзорская о своей подруге и хозяйке, – и результат получается гениальный». В этот раз коктейль включал министра иностранных дел Франции и посла Германии в Париже, сочетание, которое The New York Times сочла шокирующим, учитывая политический фон. Но, как ни странно, ощущение надвигающейся гибели подняло праздник на совершенно новый уровень. Элси представляла свою вечеринку волшебным миром, далеким от мрачных реалий времени; гости собирались, чтобы забыть обо всем на свете. Канатоходцы отважно прохаживались у них над головами, огромные слоны бродили по садам, дамы в шифоновых бальных платьях танцевали с кавалерами во фраках – «последний великий жест веселья и легкомыслия перед бурей».

Когда оставшиеся гости на рассвете вызвали своих шоферов, чтобы те отвезли их домой, 20-летний Жан-Жак Картье, сын Жака, уже был на ногах и кормил свою лошадь. Происходило это совсем не в гламурном месте. Приближаясь к концу военной службы, он провел последние несколько недель, надеясь и молясь, чтобы война не была объявлена и он смог бы вернуться домой. Но этому не суждено было сбыться. 1 сентября 1939 года Гитлер вторгся в Польшу, вынудив Францию и Англию объединить усилия для борьбы против Германии. Все военные отпуска были отменены. Жан-Жак не имел ни малейшего представления, когда он вернется домой. И вернется ли вообще.

Фальшивая война

Известие об объявлении войны черным туманом накрыло Европу. Во Франции всеобщая мобилизация 1 сентября собрала всех годных к службе французов в возрасте от 18 до 35 лет. Cartier был не одинок среди парижских ювелиров, переживших шквал заказов на обручальные кольца: мужчины хотели сделать предложение своим подругам, прежде чем отправиться в казармы. «Драгоценные камни и ювелиры нужны миру, который верит в любовь», – сказал однажды Луи. Несмотря ни на что, сегодня вера в любовь способствовала росту продаж. «Это может стоить больше, но люди, несмотря на новые теории, продолжают думать, что любовь дороже всего».

Те, кто остался в Париже, столкнулись с ограничениями военного времени. Для защиты населения от бомб было введено затемнение, назначен комендантский час – с девяти вечера до пяти утра. Сирены звучали повсеместно. Архитектурные памятники города были защищены мешками с песком. Опасаясь бомбежек, рабочие разобрали витражи Сен-Шапель и упаковали основные произведения искусства Лувра. Шедевры, в том числе – трехтонная крылатая статуя Ники Самофракийской и великая «Мона Лиза» Леонардо да Винчи – перевезли в замки долины Луары колоннами грузовиков с выключенными фарами.

Но после первоначального всплеска активности все затихло: ни бомбежек, ни вторжений немцев. Поэтому первые несколько месяцев войны назвали drôle de guerre – фальшивая война. «Это не похоже на настоящую войну, – писала в своем дневнике интеллектуалка Симона де Бовуар из Парижа. – Мы ждем, но чего? Ужаса первой битвы? На данный момент это похоже на фарс – люди торжественно надели противогазы, окна кафе затемнены».

Когда была объявлена война, кинотеатры, рестораны и бары закрыли свои двери для публики. Однако в течение следующих нескольких недель и месяцев парижане начали расслабляться. Столица вернулась в состояние, близкое к довоенному. «Мы забыли о предупреждениях о воздушных налетах… мы почти никогда не выходим из дома с противогазом. Это вышло из моды».

1939 год подходил к концу, а признаков войны все еще не было. Проживавший на северо-востоке Франции философ и писатель Жан-Поль Сартр суммировал чувства многих, когда писал в ноябре: «Война никогда не была более неуловимой, чем в последние дни. Я остро ощущаю ее отсутствие, потому что если войны нет, то какого черта я здесь делаю?»

Cartier Paris оставался открытым, хотя и с меньшим количеством товара и сокращенным персоналом. Из тех, кто был освобожден от службы в армии, самыми важными в Париже оставались Луи Коллен и Поль Муффа. Оба проработали в фирме не один десяток лет и хорошо знали опасности войны, доблестно сражаясь в 1914–1918 годах. Они были верными людьми, их можно было оставить за главных. «Наши драгоценные предприятия, – писал Дево в 1940 году, – хорошо оснащены в человеческом плане, чтобы пережить трудный период». Не всем ювелирам так повезло. «В Van Cleef мобилизован почти весь персонал», – отмечали те, кто остался в Cartier Paris.

Услышав о начале войны, Луи Картье принял решение обосноваться в Сан-Себастьяне, ему нравилось бывать на море: «воздух баскского побережья ему подходит». Были также амбициозные планы восстановления испанской виллы, поврежденной во время гражданской войны. Никто не понимал, почему он пошел на такие расходы в столь тяжелой ситуации, но Марион предположила, что, возможно, он плохо соображает. Луи «очень встревожен», сообщила она, и жалуется на бессонницу. По пути в Испанию Луи забрал свою дочь Анну-Марию из Швейцарии, где она находилась в санатории после нервного срыва, последовавшего за смертью Рене. Ей поставили диагноз «тяжелое и прогрессирующее психотическое расстройство, которое отрезает ее от реального мира». Анна-Мария нуждалась в постоянном наблюдении, поэтому не могла поехать с отцом в Сан-Себастьян; Луи перевез ее в клинику во Франции. Жаки и Клод присоединились к Луи в Испании после объявления войны, но после того, как 14-летний Клод начал учиться в местном лицее Биаррица, Жаки уехала в Будапешт, обещая скоро вернуться.

Луи не собирался брать бразды правления Cartier Paris в свои руки. В возрасте 65 лет, с ослабленным сердцем, он вышел на пенсию. В течение некоторого времени его доверенный секретарь, а ныне директор Луи Дево держал в руках нити правления в доме 13 по Рю де ла Пэ. Теперь, во время мобилизации, 32-летний Дево должен был сменить роль главы храма роскоши на тяжелую военную кампанию в «сильном холоде: минус 24 ночью и минус 17 днем». Он писал с фронта о том, что боялся не столько смерти, сколько того, что случится с Cartier, если его убьют. Дево заметил «некоторую неуклюжесть и необдуманность действий в финансовом управлении компанией» и чувствовал, что вся эта область нуждается в «жестком и личном контроле».

Он предложил 54-летнему директору Cartier Луи Коллену взять на себя руководство в его отсутствие. Коллен был опытен, но ему недоставало стратегического таланта, свойственного Дево. Дево попытался оставить ему точные инструкции, но признал, что «управление Cartier S.A. полно подводных камней». Нужно было думать о том, как защитить реальные активы компании. За несколько месяцев до начала войны Луи, предчувствуя худшее для Европы, заговорил об открытии филиала в Южной Америке. Летом 1939 года он хотел посетить Аргентину, чтобы изучить ее возможности. Здоровье помешало этому, но теперь Дево предложил следовать южноамериканской идее. Как только война закончится, считал он, «Европа будет больна, и центр тяжести мира имеет все шансы прочно утвердиться на новом континенте». Будет правильно, если фирма «займет свое место там».

Теперь, когда Дево был на фронте, а Луи почти не занимался делами, Пьер чувствовал огромную ответственность за французские операции, веря в то, что Коллен сможет проследить за финансами в отсутствие Дево и радуясь, что его зятя пока не призвали на фронт. Клодель работал на Рю де ла Пэ с прошлого лета, когда они с Марион вернулись в Париж после трехлетнего пребывания в Нью-Йорке. Как вице-президент Cartier Inc., Клодель добился успеха в Америке, но супруги скучали по «праздности и жизнерадостности» Франции и считали более разумным обосноваться в Париже – «великом центре» моды и ювелирных украшений.

Рождество военного времени

Рождество 1939 года было одиноким для Пьера и Эльмы в Нью-Йорке. Друзья, включая мать президента Сару Рузвельт, убеждали их привезти дочь Марион и внуков в Америку, но это было не так просто. Как и ее мать во время Первой мировой войны, Марион не хотела оставлять мужа во Франции одного в военное время.

Во время каникул приходили письма от братьев и сестры Пьера. Его сестра Сюзанн писала из своего летнего дома в Сибуре, виллы «Зурецат» в баскском регионе Франции, где она решила переждать войну «из-за нейтралитета соседних областей». Пять лет назад муж Сюзанн, Жак Ворт, после двадцати семи лет брака попросил о разводе. Сюзанн, страстно противившаяся этому из-за детей и своих католических принципов, пришла в ярость. В течение многих лет она мирилась со странностями супруга, чтобы оставаться замужем. «Мое отвращение почти сильнее моей печали, – писала она тогда своим братьям, говоря о «живом кошмаре», в котором оказалась. – Я не ожидала этого от Жака после всего, что пережила из-за него». Несмотря на обещание хорошо обращаться со своей бывшей женой, Жак Ворт самоустранился. Когда его сын Морис женился, он предложил заплатить за свадебное платье будущей невестки, но, учитывая проблемы своего семейного бизнеса, «не хотел, чтобы платье было сделано в Maison Worth». Сюзанн жаловалась младшему брату, что ее муж «хотел, чтобы его имя было на свадебном приглашении сына», но потом «даже не появился».

Поведение Жака Ворта сблизило Сюзанн с тремя братьями. Луи, Пьер и Жак встали на защиту самоотверженной младшей сестры и сплотились вокруг нее, чтобы предложить эмоциональную и финансовую поддержку. Теперь Сюзанн была счастлива помочь им и их близким в тяжелые времена. Вилла «Зурецат» станет чем-то вроде центра для семьи Картье в первые военные годы.

Ее первым гостем был Луи: он остановился в доме сестры по пути в Испанию в октябре 1939 года, оставив там внучку Мари-Андре и ее гувернантку. Поскольку мать Мари-Андре, Анна-Мария, находилась в клинике, а ее отец скончался, Луи хотел убедиться, что девочка находится в безопасном месте. Через пару месяцев Луи вернулся на виллу «Зурецат» на Рождество со своим сыном Клодом. Жаки хотела, чтобы они отправились в Будапешт, но Луи решил «остаться там, где был». «В целом, – сообщала Сюзанн, – настроение было оптимистичным: “моральный дух во Франции хороший… потому что мы уверены в победе”, но было также чувство глубокой печали от разлуки с теми, кого она любила, во время таких испытаний. «Мы сожалеем о расстоянии, которое разделяет нас, хотя это всего лишь вода, и за океаном наши сердца обьединяются в поддержке Франции».

Хотя позже Жак и Нелли примут приглашение Сюзанн приехать к ней на виллу «Зурецат», на Рождество они будут в Париже. После начала войны супруги решили закрыть свой дом в Милтон-Хите и уехать во Францию. Жак считал, что во время войны человек должен быть в своей стране. Хотя и посвятил бóльшую часть жизни Англии, он был французом, и его сын сражался за Францию. В то время как Нелли приказала слугам накрывать мебель и убирать ценные вещи, Жак созвал в Лондоне совещание со своими директорами и объявил, что оставляет им на попечение магазин и офис на 175-й Нью-Бонд-стрит.

Не зная, сможет ли быть на связи в военное время, он дал им полномочия вести бизнес самостоятельно. Они должны сделать все, что в силах Cartier: драгоценности клиентов должны быть защищены, а два старших директора, Беллендже и Форман, будут заботиться о сотрудниках, как о семье. Он оставил Милтон-Хит в распоряжении персонала – на случай, если кому-то понадобится убежище.

Жак и Нелли покинули Англию в сентябре, но по дороге здоровье Жака ухудшилось, и они вместо Парижа направились во французский курортный городок Бурбуль в Оверни. К декабрю, когда Жак смог снова отправиться в путь, они переехали в столицу, надеясь увидеть Жан-Жака, который находился со своим кавалерийским полком недалеко от Версаля. Ему был обещан 24-часовой отпуск, и родители предложили встретиться в отеле Westminster.

Жак, не понаслышке знавший об опасностях фронта, часто представлял себе сына на коне, сражающегося под пулеметным огнем. До сих пор, хвала Господу, не было никаких признаков широкомасштабных военных действий. «Армия в боеготовности, – сообщали Клодели семье. – Все уверены в победе. Но будет борьба. Боевой дух превосходен». Однако «несмотря на то, что «фальшивая война» продолжалась, во Франции и на Рю де ла Пэ дела идут неплохо, – говорилось в отчете через шесть месяцев. – Большие Дома моды счастливы». И хотя ограничения военного времени были в силе, все еще можно было побаловать себя модой нового сезона на Рождество 1939 года. Дизайнеры, в частности Жанна Ланвен, делали шикарные цилиндрические сумки, в которых можно было носить противогаз. Военная резиденция в отеле Ritz прославилась хорошо одетыми парижанками в мехах и со спальными мешками Hermès.

Среди клиентов, дающих работу Cartier, был герцог Виндзорский, который «был особенно полезен компании». Летом герцог наслаждался светской жизнью на Ривьере, председательствовал на блестящих, наполненных драгоценностями мероприятиях, таких как Le Bal des Petits Lits Blancs – благотворительный бал в помощь детям, больным туберкулезом. С объявлением войны празднества прекратились, и они с женой бежали в Англию, но королевской резиденции в его распоряжении не оказалось. Изгнанная чета вернулась в город, где он мог общаться с друзьями и все еще жить смутным подобием светской жизни. «Париж веселится по-военному, – заметил Ноэль Коуард. – Никто специально не одевается, и все собираются у Максима».

Назначенный в британскую военную миссию неподалеку от Парижа, герцог Виндзорский продолжал делать покупки на Рю де ла Пэ, 13. Жак, считавший его одним из лучших клиентов до ссылки, был рад снова видеть его. Именно в эти первые месяцы войны герцог заказал большую брошь, которая должна была стать любимым украшением его жены. По своему обыкновению, герцог решил предоставить уже существующие ювелирные изделия – ожерелье и четыре браслета – из своей коллекции, чтобы сделать новую вещь. В этом не было ничего необычного; не только драгоценные камни можно было использовать заново, но и оправы шли в дело в военное время. Поскольку оптовая торговля была запрещена Банком Франции в 1940 году, если клиенты хотели сделать заказ на ювелирное украшение, они должны были сами полностью поставлять металл (в случае с платиной – 135 процентов веса).

Герцог и герцогиня Виндзорские в Мадриде, июнь 1940 года. Герцогиня надела новую брошь-фламинго Cartier

Пьер Лемаршан, вернувшийся в Париж после нескольких лет работы в лондонском магазине, по-видимому, работал над дизайном броши (Фредерик Мью, возможно, также принимал в этом участие). Брошь должна была изображать многоцветного фламинго: с бриллиантами паве для тела птицы и с маленькими изумрудами, сапфирами и рубинами для хвоста. Гениальность дизайна заключалась в том, что нога фламинго была сделана так, что когда герцогиня наклонялась, она не впивалась в нее. Впервые она наденет брошь на публику в день сорок шестого дня рождения герцога, 23 июня 1940 года, в мадридском отеле Ritz. Ее 44-й день рождения, когда она получила брошь в подарок, был всего четырьмя днями ранее.

Конец спокойствию

Для Пьера Картье весна 1940 года, когда он стремился объединить семью и бизнес по ту сторону Атлантики, была временем испытаний. После серии обнадеживающих семейных вестей, новые его беспокоили. В марте он получил известие, что Жаку стало трудно дышать. Младший брат после Рождества перебрался из Парижа во французский курортный городок Баньоль, пытаясь лечить легкие, но это не помогло. «Его здоровье очень беспокоило меня в течение долгого времени, – признался Пьер Полю Муффа, соглашаясь с ним относительно внутренней силы Жака. – Он наделен замечательным физическим и моральным мужеством… Это человек с характером, который никогда не подводил».

Жак и Нелли снова переехали, на этот раз – в Монтану в Швейцарии, где, как они надеялись, большая высота над уровнем моря поможет Жаку дышать. Там их навестила младшая дочь Алиса с детьми. Алиса, вышедшая замуж за Карла Натера (сына мэра Санкт-Морица Жак нанял руководить тамошним сезонным филиалом), жила в Швейцарии с семьей мужа. «Папа производит на меня не очень хорошее впечатление, – писала она после визита к отцу весной 1940 года. – Он хорошо выглядит, когда лежит в постели, но когда пытается ходить, плохо дышит». Когда Алиса уехала, у Жака случился очередной рецидив. Местный врач посоветовал ему уехать из Монтаны на более низкую высоту, чтобы немного облегчить давление на легкие. К концу апреля он переехал в клинику «Сесиль», расположенную ниже по склону горы в Лозанне.

Пока Жак находился под пристальным вниманием обеспокоенных докторов, болезнь вновь настигла его старшего брата: в апреле 1940 года у Луи случился инсульт. Племянница навестила его в американской больнице в Париже и сообщила семье об ухудшении. Хотя дядя Луи вышел прогуляться по коридору, у нее сложилось впечатление, что «за ним нужно будет ухаживать, как за инвалидом». Его выздоровление, как говорили врачи, будет долгим; даже через несколько недель он выглядел плохо: «инсульт был тяжелым, активность будет снижена».

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я знаю, что мой отец и Пьер беспокоились о Луи. Луи мог сильно волноваться, и это было нехорошо для его сердца. И не забывай, что на его глазах его мать и дочь отправились в клинику – думаю, это его тяготило.

Из Нью-Йорка, где Пьер мучительно переживал за здоровье братьев-инвалидов, оказавшихся вдалеке во время войны, радио передало новость, которой он так боялся. 10 мая 1940 года, после восьми месяцев относительного затишья, гитлеровская армия начала наступление на Западную Европу.

Биарриц: Весь Париж здесь

Гитлер яростно начал блицкриг в Европу. Всего за три недели британские войска и французские защитники были оттеснены к Ла-Маншу и вынуждены покинуть континент у Дюнкерка. Гитлеровская армия неуклонно продвигалась на юг. Солдаты гнали перед собой отступающую французскую армию и примерно 10 миллионов беженцев, «как будто, – вспоминал позднее сотрудник Cartier Paris, – немецкая армия размахивала чудовищной метлой и сметала всех свободных людей на юг Франции, поднимая в воздух удушливую пыль паники».

Многие богатые люди, включая Элси де Вулф, хозяйку экстравагантного довоенного циркового бала, бежали в Америку, когда в мае в Нидерландах начались открытые военные действия. Герцог Виндзорский был назначен губернатором Багамских островов, и в августе 1940 года вместе с женой отбыл в Нассау на коммерческом лайнере. Cartier Paris, однако, поначалу оставался открытым. «Остаемся открытыми в Париже в соответствии с правительственными указаниями», писали в нью-йоркский и лондонский филиалы те, кого оставили отвечать за магазины. Были приняты меры предосторожности: бухгалтерские книги компании, депозиты клиентов и часть товара отправили в Биарриц, на юго-запад Франции, где прошлым летом Cartier открыл временный шоурум. Продавец Муффа, раненный во время Первой мировой войны, перевез многие драгоценности. Пьер прислал ему благодарность «за преданность, с которой вы и все наши сотрудники заботитесь об интересах Дома, от которого зависит будущее каждого». Он также отметил, что «передача в Биарриц услуг и товаров» была в таких трудных условиях «мастерским ходом».

К 10 июня 1940 года французские министры бежали из Парижа; было создано временное правительство в Бордо. Четыре дня спустя немецкая армия заняла столицу. Те, кто не уехал вовремя, поспешно бежали. «Я восприняла наступление немцев как личную угрозу, – писала Симона де Бовуар 9 июня 1940 года. – У меня была только одна мысль – не быть отрезанной от Сартра, не попасть, как крыса в ловушку, в оккупированном Париже». На фоне всеобщей паники и миллионов беженцев парижские компании, которые еще не закрыли ставни и не заперли двери, сделали это сейчас. В их числе – фирма Cartier.

22 июня 1940 года Франция и Германия подписали соглашение о прекращении военных действий, продиктованное Германией. В соответствии с ним незанятый регион на юге Франции, Zone Libre, был оставлен свободным для управления остаточной французской администрацией, базирующейся в Виши и возглавляемой маршалом Филиппом Петеном. К северу от демаркационной линии лежала оккупационная зона, которая находилась под контролем нацистов. Французская армия была сокращена до 100 000 солдат, поддерживающих внутренний порядок. Для пересечения демаркационной линии требовались специальные документы, утвержденные гестапо. Франция оказалась разделенной надвое.

«Весь Париж здесь», – писала Марион своей семье из Биаррица в мае 1940 года; тысячи столичных беженцев хлынули в приморский город. После перемирия эта часть Франции попала в оккупированную зону, но Картье были среди тех, кто успел бежать на юг. В магазине Cartier в Биаррице царила атмосфера товарищества. «Не было места ни в одной комнате, ни в шкафу, ни в серванте, – вспоминал один из сотрудников. – Люди спали по трое в одной кровати, на бильярдных столах и на полу, остаток гордого магазина Cartier превратился в жилой дом… Еды было мало, но кое-что хранилось в задней части магазина; гарсон готовил в чулане».

Марион с детьми остановилась у своей тети Сюзанн, в двадцати километрах от Биарицца. Ее мужа призвали «куда-то на фронт» в апреле, она была на пятом месяце беременности и, понятно, боялась. «Мы не можем пойти в деревню из-за десантников, – писала она в мае. – Я не могу обедать в бистро или гулять по полям. Вчера вечером нам велели лечь спать полностью одетыми, в ботинках и с пистолетом в руках. Я спала вполглаза». Когда Пьер и Эльма, в отчаянном страхе за дочь, написали ей в ответ, она заверила их, что все не так плохо, как кажется. Сюзанн хорошо за ней ухаживала. «Я не могу описать, как она была добра, а ее вилла великолепна! Мне нравится страна басков».

Вилла Сюзанн «Зурецат» в Сибуре, примостившаяся на скале, была великолепной усадьбой с потрясающим видом на Бискайский залив и величественные Пиренеи. Внутри все было прекрасно: белые стены, темная мебель, произведения искусства. К счастью, здесь было достаточно места для гостей: нескончаемый поток друзей и родственников искал убежища у тети Сюзанн. К июню дом был полон – «теперь нас здесь сорок один человек!»; из Швейцарии пришло известие, что Жак и Нелли тоже собираются приехать. Луи уже прибыл в этот район, но на этот раз остановился у Жанны Туссен. У ее партнера, барона Эли д’Осселя, был дом по соседству – вилла «Альбайсин».

После тяжелого путешествия из Парижа Луи пребывал в приподнятом настроении – к недовольству племянницы. «Дядя Луи приехал к мадемуазель Туссен на прошлой неделе… Нехорошо вести праздную жизнь, когда страна защищает свое право на существование. Дядя разъезжает в великолепном американском автомобиле, который жрет бензин, как сумасшедший».

Величие меланхолии

Для Луи его визит к семье в баскский регион был чем-то вроде прощания. С тех пор как началась оккупация, он боялся оставаться во Франции и решил бежать в Америку, где будет легче получить необходимую медицинскую помощь. Пьер же опасался, что если старший брат – и главный акционер Cartier Paris – покинет Францию, дом на Рю де ла Пэ, 13 может быть захвачен немцами. Хотя это было реальным поводом для беспокойства, Жак чувствовал, что они не должны вмешиваться в решение Луи. Их старший брат, склонный к вспышкам гнева и в лучшие времена, сейчас должен был сохранять спокойствие из-за своего больного сердца. Он предупредил Пьера: «Твоя телеграмма Луи будет иметь катастрофический эффект» и даже может «прикончить его».

В конце июня Луи попрощался со всеми. План состоял в том, чтобы отправиться в Лиссабон, где он надеялся получить визу в Америку и пересечь Атлантику на корабле с женой и сыном (дочь Анна-Мария останется во французском санатории). Самым трудным оказалось расставание с Жанной Туссен. Они уже много лет не были любовниками, но оставались родственными душами. И хотя она пыталась это скрыть, позднее Жанна призналась братьям Луи, насколько ее пугала перспектива столь дальнего путешествия в таком слабом состоянии.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Мадемуазель Туссен начала с романтической связи с Луи, но даже когда эта часть отношений угасла, они оставались очень близки. Она сделала бы для него все, что угодно.

Путешествие в Америку стало кошмаром для Луи. Еще до того, как он добрался до парохода, возникли сложности. Сначала он подхватил вирус и был госпитализирован в португальскую больницу. А потом, в хаосе, Жаки и Клод потеряли паспорта. В довершение всего ожидание визы оказалось гораздо более долгим, чем планировалось. К концу июля, через месяц после отъезда из Биаррица, они все еще не получили документов. Выйдя из больницы, Луи остановился в знаменитом лиссабонском отеле Aviz; он был «сильно не в духе» и безмерно расстроен бесконечным ожиданием.

Журналист из Лос-Анджелеса, которому удалось добиться интервью с ним, был вызван в гостиничный номер, где нашел могущественного ювелира «в халате, надутого… Он сидит в номере 66 в меланхоличном величии – красивый старый джентльмен с бледным, осунувшимся лицом и отсутствующим взглядом». Журналист, больше интересовавшийся роскошной ванной комнатой отеля, чем тревожным состоянием ума Луи, разозлил его, предположив, что будет легко получить визу, учитывая его «большой магазин» в Нью-Йорке. Луи, на грани сердечного приступа, клюнул на приманку. «Великий ювелир, которому сыплют соль на раны, великолепен и выглядит так, будто собирается в агонии броситься на собственный меч. “Что требуется, – вопрошает он, – чтобы попасть в ваши Соединенные Штаты?”»

К счастью, долго ждать не пришлось. Через несколько дней после неприятной беседы Луи получил визу и смог заказать билет на пароход в Америку. Зафрахтованный смешанной группой из трехсот пассажиров, отчаянно стремившихся бежать из Европы (многие из них – еврейские беженцы), корабль «Кванца» вышел из Лиссабона 9 августа. Капитан, сомневаясь в подлинности некоторых виз, потребовал, чтобы многие пассажиры купили обратные билеты – на случай, если Соединенные Штаты откажут им. Луи путешествовал один; учитывая слабое здоровье и немногочисленность пароходов в Америку, он отчаянно хотел уехать, пока позволяли силы. Жена и сын, еще не получившие паспорта и визы, обещали воссоединиться с ним как можно скорее.

Плавание через океан само по себе было испытанием: ураган грозил опрокинуть корабль. Когда 19 августа 1940 года пароход «Кванца» наконец прибыл в Нью-Йорк, Луи с огромным облегчением сошел на берег. Не всем на борту так повезло. 121 пассажиру, главным образом евреям, было отказано во въезде в Америку. Судно отправилось в Мексику, чтобы высадить людей там, но выяснилось, что 86 человек снова были лишены права ступить на берег. Когда первая леди Элеонора Рузвельт услышала о бесчеловечном решении отправить евреев обратно, на верную смерть, она умолила мужа вмешаться. В конце концов всем оставшимся на корабле был предоставлен статус политических беженцев и разрешено остаться в Америке. Им повезло. Помощник госсекретаря Брекенридж Лонг был огорчен единоличным решением президента и настаивал на том, что это не должно повториться. (После середины 1941 года европейским беженцам был практически закрыт въезд в Соединенные Штаты.)

Луи встретили Пьер и Эльма – и были потрясены тем, как он постарел. Они устроили его к лучшим врачам и отвезли домой на несколько недель. Два месяца спустя его 14-летний сын прибыл в страну на самолете Pan Am Atlantic Clipper из Лиссабона. Обсудив проблему американского образования с Пьером, он решил записать Клода в католическую школу-интернат Святого Павла в Нью-Гэмпшире. «Мне очень нравится моя школа, и я изо всех сил стараюсь усердно учиться», – писал он оттуда.

Луи, к тому времени вполне оправившийся от пережитого, подумывал о путешествии за границу. Поскольку его жена все еще ждала визы в Европе (сначала ей нужно было вернуться в Будапешт за паспортом, в Америку она прибудет только в мае 1941 года), он попросил Пьера быть опекуном Клода. Брат, конечно, согласился, и Клод писал из школы в Новой Англии: «Обещаю, что не буду обузой… и это доставило моему отцу огромное удовольствие». Как выяснилось, Луи решил остаться в Америке, но зиму провел во Флориде, где встретился с Эльмой, отдыхающей в Майами. «Он интересуется только автомобилями, яхтами и вечеринками», – заметила она неодобрительно.

Свободные французские крестоносцы

В Англии с начала войны Cartier London оставался открытым, хотя и без многих сотрудников. Правительство попросило мастерскую делать боеприпасы, и многие конструкторы Cartier, считавшиеся слишком старыми, чтобы воевать, были отправлены на эти работы. Дизайнер Джордж Черити, вместо создания драгоценностей для махараджей, стал проектировать истребители. Немногочисленным сотрудникам, оставшимся в офисе, было поручено продавать все, что можно в столь трудной обстановке. Директор Этьен Беллендже, однако, думал о более важных вопросах, нежели бриллианты. Патриотически настроенный, он с тревогой следил за новостями из оккупированного Парижа. По его мнению, новое французское правительство в Виши было не более чем марионеткой немецких оккупантов. Вдохновленный июньским выступлением по радио боевого генерала и украшенного многими наградами офицера Первой мировой войны Шарля де Голля, он считал, что Франция должна дать отпор фашистам.

Будучи заместителем министра национальной обороны, де Голль отказался признать перемирие правительства Виши с Германией, подписанное премьер-министром Филиппом Петеном, и бежал в Лондон. После выступления де Голля на Би-би-си, в котором он изложил свои планы относительно движения «Свободная Франция», Петен заклеймил его как предателя. В ярости правительство Виши устроило заочный суд над генералом. Он был приговорен к смертной казни за измену и дезертирство.

В течение многих лет Франция будет разделена расколом между де Голлем с его движением «Свободная Франция», с одной стороны, и Петеном с правительством Виши – с другой. Для Беллендже выбор был очевиден. Сражаясь на фронтах Первой мировой, он был уверен, что Франция должна противостоять Германии любой ценой. Он считал де Голля последним законным членом французского правительства и в начале июля лично отправился предложить свои услуги генералу.

Сын де Голля позднее вспоминал о встрече Беллендже с отцом:

«Однажды утром мужчина средних лет пришел к генералу и сказал: «Я – Этьен Беллендже, менеджер лондонского отделения Cartier. Я хотел бы предложить вам свои услуги, но я должен поставить два условия…» Надменный де Голль резко оборвал его: «Люди, которые ставят условия, меня не интересуют». – «Позвольте, мой генерал, закончить фразу: мне не нужны ни деньги, ни медали». При этих словах де Голль заметно смягчился. «Я физически не в состоянии сражаться, – продолжал Беллендже, – но, благодаря своему положению, знаю многих важных людей и считаю, что могу быть вам полезен. Что вы хотите, чтобы я сделал?»

Беллендже начал с того, что возил генерала по Лондону в своем комфортабельном Buick, затем помогал ему создавать Свободную французскую армию. И даже предложил зал заседаний Совета директоров Cartier в качестве временной штаб-квартиры «Свободной Франции». Вскоре к нему присоединился еще один решительный сотрудник Cartier. Несмотря на то что был американцем, Джек Хейси чувствовал такое родство с Францией, что пытался записаться на военную службу в Париже. Когда ему отказали из-за национальности, он сформировал бригаду скорой помощи и направился в Финляндию, когда в ноябре 1939 года началась русско-финская война. Несколько месяцев спустя он был ранен: взрывом раздробило правое предплечье. Но и тогда, с рукой на перевязи, он не сдался: летом 1940 года отправился из Лиссабона в Англию, чтобы присоединиться к Свободным французским войскам.

Cartier London работал как обычно в годы войны (пара выбирает кольцо), но директор Беллендже был также вовлечен в движение Сопротивления

Генерал де Голль получил предложение использовать зал заседаний Cartier перед тем, как переехать в Carlton Gardens

Приехав в Лондон, Хейси позвонил Беллендже, с которым познакомился летом, когда они вместе продавали драгоценности на Ривьере. Он слышал о связях Беллендже с де Голлем и попросил встречи с генералом, чтобы предложить свои услуги. Старший продавец рекомендовал Хейси отдохнуть и настоял на том, чтобы он выписался из отеля и поселился с ним и его женой в Патни. Молодой человек с благодарностью согласился. Через несколько дней, удобно устроившись в доме Беллендже, он спустился к обеду и, к своему великому удивлению, застал генерала с женой и дочерью в гостиной.

Позже Хейси вспоминал, что де Голль был очень высоким человеком, исключительно высоким; хотя он носил форму генерала французской армии, «на его груди не было медалей и орденов, которыми его наградили». После представления друг другу теплая компания наслаждалась домашней французской едой и говорила о Франции, о том, понравился ли Хейси Биарриц и о надеждах де Голля на движение «Свободная Франция». Генерал произвел на Хейси сильнейшее впечатление: «Он был честен и прямолинеен, его вера во французского солдата все еще не поколебалась. Он не пытался «навязать» мне движение «Свободная Франция»… Он был приятным собеседником, но ни на минуту не забывал о тяжелом бремени проблем, легшим на его плечи».

К концу вечера Хейси был убежден, что хочет сражаться за де Голля. Беллендже посоветовал ему тщательно обдумать последствия своего решения: если он поступит на военную службу, то скорее всего потеряет американское гражданство. Но уже через несколько дней решительный Хейси стал первым американским солдатом Свободной французской армии. К сентябрю он вместе с генералом отправился в Западную Африку, в Дакар.

К несчастью для де Голля, не все разделяли энтузиазм Беллендже и Хейси. К концу июля 1940 года только около 7 000 солдат присоединились к Свободной французской армии. Один французский адмирал, лояльный к Петену и правительству Виши, объяснил, почему он не отдаст приказ своим кораблям присоединиться к де Голлю: «Для нас, французов, факт заключается в том, что правительство все еще существует и поддерживается парламентом, созданным на неоккупированной территории… Создание в ином месте другого правительства, а также его поддержка, несомненно, было бы мятежом». Его мнение разделяли многие, включая президента Рузвельта, который изначально рассматривал де Голля как «простого авантюриста, который не мог претендовать на то, чтобы представлять Францию, не имея собственной легитимности». По словам Эллиота Рузвельта, его отца также беспокоило, что де Голль был необонапартистом: «Де Голль стремится добиться единоличного правления во Франции. Не могу представить себе человека, которому бы доверял меньше».

По мере того как Беллендже вовлекался в движение «Свободная Франция», он все теснее сталкивался с оппозицией. Знал, что у него есть поддержка Жака, но беспокоился, что в Нью-Йорке Пьер может не одобрить этого. Пытаясь объясниться, он послал Пьеру письмо в июле 1940 года: «С тех пор как де Голль приехал в Лондон, я знал: меньшее, что я могу сделать для него и для Англии – оказать возможную поддержку». Он с нетерпением спрашивал, «одобряете ли вы мои усилия в этом направлении», и счел необходимым отметить, что среди французов все еще есть те, кто стремится поддержать Англию. И добавил, как «действительно чудесно» было бы, если англичане, в свою очередь, выразят поддержку французскому делу: «Я получал письма об этом от разных людей: от слуг до представителей английской аристократии».

Пьер, как никто, хотел, чтобы Франция была свободной от немецкой оккупации, но, как и многие, не верил де Голлю. Он не считал Петена марионеткой немцев, скорее – человеком с характером, который принес себя в жертву, чтобы сохранить во Франции все, что мог. Многие из друзей Картье оставались сторонниками Виши, некоторые даже работали в администрации. Прагматичный бизнесмен Пьер был, конечно, «за Францию», пока не уловил, куда дует политический ветер.

Болезненное ожидание

В Нью-Йорке, где Картье старались «высоко держать флаг Дома», дела шли трудно. «Несмотря на тяжелую работу, бизнес не приносит больших доходов, – сообщал Пьер. – Клиенты очень обеспокоены ситуацией в Европе». Он верил, что Америка под руководством Рузвельта, которым восхищался, поможет Сопротивлению, но не был уверен в сроках военной поддержки. «Мы можем рассчитывать на моральную и материальную помощь Соединенных Штатов, но не на их немедленное вмешательство. Может быть, позже? Будем надеяться, что не слишком поздно».

Летом 1940 года, примерно в то же время, когда Беллендже писал о де Голле, от Марион поступили тревожные вести. Она приехала во французский загородный дом родственников в свободной зоне в Бранге, но уже несколько недель ничего не слышала о муже. Опасались, что он в плену. Она надеялась, что отец или дяди смогут узнать, где он находится, используя многочисленные контакты во Франции. Жак пытался помочь через свои связи с Красным Крестом, но это было нелегко, дело продвигалось медленно.

К концу августа 1940 года Картье узнали, что Пьер Клодель был заключен в крепость Элиза на Марне (северо-восток Франции) и вскоре его переведут в лагерь военнопленных в Германии. Члены семьи делали все возможное, чтобы помочь ему освободиться: разговаривали с адвокатами, изучали возможность репатриации в Соединенные Штаты, писали письма тем, кого знали в посольстве США в Берлине. Ожидание было мучительным. Жак и Нелли, зная, как сильно Пьер и Эльма беспокоятся за дочь, предложили ей поехать с ними в Америку, но она мужественно отказалась. «Без Пьера [Клоделя] ответ – нет».

Пьер и Эльма были не единственными, кто беспокоился за своих детей. Жак и Нелли, недавно приехавшие в дом Сюзанн, волновались за старшего сына. Жан-Жак недавно получил звание сержанта в кавалерийском полку и был призван в армию Виши в свободной зоне. По большей части его пребывание в кавалерии пока не было опасным. Письма подвергались цензуре, поэтому он был осторожен и рисовал лошадей в виде секретного кода. Сейчас лошади на рисунках отдыхали, чтобы родители знали: его полку ничто не угрожает, но спокойствие не будет вечным.

Делаем вид, что мы в игре

Через несколько месяцев, в начале августа 1940 года, Cartier Paris открылся вновь. Команда Cartier в Биаррице, в том числе исполняющий обязанности руководителя Коллен, продавцы Маршан и Муффа, Жанна Туссен и дизайнер Шарль Жако, возвращались в столицу с товарами «средней важности». Хотя немцы все еще оккупировали столицу, многие магазины открылись. «Не было никаких трений с оккупационными властями в Париже, они не имеют прямой связи с французами».

Но главная причина, по которой Cartier Paris распахнул двери (хотя об этом и нельзя было писать из-за опасений, что письма будут вскрыты), заключалась в следующем: если магазин останется пустым, дом 13 по Рю де ла Пэ будет захвачен нацистами. Это стало реальной угрозой с тех пор, как Луи, главный акционер, покинул страну (факт, который сотрудникам было велено держать в тайне).

Опасения Cartier по этому поводу не были беспочвенными. В июне 1940 года, когда Гитлер посетил Париж во время оккупации, он позаботился о том, чтобы его сфотографировали в Лувре – чтобы озвучить планы экспроприации французской культуры. Его амбиции распространялись также на моду и ювелирные изделия. Тем же летом нацистские солдаты ворвались в Chambre Syndicale – французскую ассоциацию высокой моды – и реквизировали архив. Идея состояла в том, чтобы переместить лучших французских портных в Берлин – таким образом, высокая мода через поколение стала бы немецкой.

К счастью, этой попытке помешал Люсьен Лелонг, известный французский кутюрье, учитель Кристиана Диора. Он объяснил, почему этот план неосуществим.

Французская высокая мода зависела от тысяч мелких ателье, каждое из которых специализировалось в узкой области: от вышивки до плетения кружев. Он утверждал, что эти навыки нельзя просто передать, для достижения высокого уровня мастерства требуются десятилетия. Нацисты в конце концов отступили и вернули архив. Лелонг выиграл первую схватку, но за время войны их будет еще много. Поскольку оккупанты неоднократно пытались переселить в Германию опытных модельеров и ювелиров, руководители компаний должны были быть начеку. (В ходе войны были предприняты десятки попыток перевести сотрудников Cartier в Германию.)

Снаружи все выглядело так, будто шоурум Cartier работал в обычном режиме. Однако продавцы Cartier, не желая продавать лучшие вещи оккупантам, приняли меры предосторожности и спрятали самые важные драгоценности. Продавец Леон Фаринс, проработавший в Cartier не один десяток лет, хранил многие ценные вещи в загородном доме в свободной зоне – подальше от подозрений. «Бизнес выглядел как обычно, но на самом деле от него осталось мало, – рассказывал один из сотрудников. – Мы делали вид, что работаем, выставляя простые предметы: портсигары, безделушки, зажигалки, мелкие драгоценности. Важные украшения: большие камни, ожерелья и прочие были в безопасности в свободной зоне, благодаря друзьям и верному персоналу». Позже Дево вспоминал, что Cartier повторил действия, предпринятые Луи-Франсуа Картье во время войны 1870 года, когда Парижем правила Коммуна. Тогда весь товар ушел в подполье.

Парижская мастерская снова открылась и наняла около двадцати человек, которые работали над мелкими предметами и простыми заказами. «Они должны хорошо выглядеть, не имея большого значения», – объяснил команде старший продавец Поль Маршан. Реальность заключалась в том, что рынок был сложным, найти драгоценные камни и металл – трудно. Цены на драгоценные камни, особенно рубины, были завышены, оптовая торговля золотом запрещена Банком Франции. «Золото и платина заблокированы переработчиками, – сообщил Маршан, – только покупка старых оправ обеспечит компанию металлом для новых изделий». В Париже они смогли купить лишь несколько браслетов, колье и брошей у частных торговцев по разумным ценам.

Вскоре те, кто остался в магазине, смогли объявить, что «в настоящее время происходит около 20 посещений в день» в доме 13 на Рю де ла Пэ; «жизнь в Париже постепенно возвращается в нормальное русло, несмотря на отсутствие частных автомобилей, такси и автобусов». Cartier было разрешено использовать фургон для своих коллекций и доставки, как было до войны, но многие клиенты изменились. «Богатые евреи бежали из Франции или живут в свободной зоне», – писал Маршан в 1940 году, за год до того, как нацисты начали облавы на евреев в Париже. Американцы, из-за которых Джек Хейси был так занят в конце 1930-х, давно вернулись домой. На их месте были немецкие оккупанты, которым вынуждены были служить продавцы Cartier, боясь дать им малейший повод для захвата компании. Хотя магазин оставался открытым – якобы для продажи французам и немцам, предпринимались все усилия, чтобы отвадить нацистов. Зная, что немцы боятся прослыть собирателями дорогих вещей в трудное время, продавцы Cartier задавали им множество ненужных вопросов, пытаясь отвратить от покупки.

Устрашающий визит

Несмотря на усилия продавцов, немецкие оккупанты с энтузиазмом покупали ювелирные изделия; каждая покупка, сделанная в «окупационных марках», причиняла Cartier ущерб с точки зрения валюты. Некоторые завели любовниц в городе, другие хотели подарков для жен; драгоценности оставались знаком любви. Шанель, которая закрыла свой бутик на Рю Камбон сразу же после объявления войны (заявив, что «сейчас не время для моды»), подверглась критике за отношения с нацистским офицером бароном фон Динклаге.

Из немецких клиентов, посетивших Cartier в Париже во время войны, самым страшным был назначенный преемник Гитлера рейхсмаршал Геринг. Он любил драгоценности, его маршальский жезл – подарок Гитлера в феврале 1938 года – был усыпан бриллиантами. Обосновавшись в столице, он жил в роскошном отеле Ritz, заняв несколько комнат и салонов. «В прошлый понедельник, – сообщал сотрудник Рю де ла Пэ, – Геринг пришел в магазин («Великий Дом Картье», как он выразился)». Сначала потребовал большое количество подарков: от маленьких драгоценностей до часов, но его следующим желанием было нечто, не доступное в военное время: «Он хочет купить тонкие платиновые часы и красивый рубин». Боясь разозлить печально известного маршала, сотрудники Cartier Paris вынуждены были подчиниться: «Мы считаем, что было бы разумно попытаться удовлетворить его».

Рейхсмаршал пребывал на пике власти и влияния: был главнокомандующим люфтваффе – немецкими военно-воздушными силами, самым высокопоставленным военным офицером в нацистской партии и назначенным преемником Гитлера. Именно он основал гестапо, сыграл важную роль в создании первых концентрационных лагерей для политических диссидентов и, по слухам, стал инициатором пожара, который спалил Рейхстаг в 1933 году. Если бы Геринг приказал, Cartier можно было бы в мгновение ока отправить в Берлин, запереть на замок, а всех сопротивляющихся депортировать в лагеря. Сотрудники дома 13 по Рю де ла Пэ ненавидели фашизм, но оказались в безвыходном положении. Когда Геринг «просил» о чем-то, это был приказ.

Иногда могущественный Геринг мог ответить любезностью на любезность. Однажды он вошел в дом 13 на Рю де ла Пэ и в разговоре с продавцом спросил о его семье. Продавец ответил, что его сын попал в плен в начале войны. Геринг ничего не сказал. Однако через несколько месяцев сын продавца вернулся домой. Радуясь возвращению из лагеря военнопленных, он не понимал, почему выбрали именно его. Другим сотрудникам Cartier повезло меньше: 12 человек были заключены в тюрьмы, в том числе – Клодель, Шалопен, Дево, Десуш и Реми. Пьер не оставлял попыток по их освобождению, но пройдут годы, прежде чем их выпустят из застенков.

Между тем Cartier решил открыть свой филиал в Канне. «Во всех отношениях это решение считается самым безопасным и лучшим для неоккупированной зоны»: в отличие от Парижа и Биаррица, каннский шоурум находился вне немецкого контроля. Работа в оккупированной зоне была трудной, поскольку немецкие власти запрещали вывоз товаров из своей зоны и контролировали все денежные переводы, банковские сейфы, золотые слитки и валюту. Канн позволил вести небольшой бизнес, хотя «само собой разумеется, что предполагается только ограниченная деятельность». Шоурум предполагалось заполнить спрятанными или вывезенными предметами, поскольку ничего другого из Парижа и оккупированной зоны получить было невозможно.

Надежды почти не осталось

Находясь на вилле Сюзанн в стране басков, Жак услышал об открытии Каннского филиала от старого друга и сотрудника Жоржа Массабье, который направлялся туда, чтобы стать управляющим. До войны Массабье руководил лондонской группой дизайнеров на Нью-Бонд-стрит, 175. Был постоянным гостем в Милтон-Хит вместе с семьей. Жак хотел бы поехать в Канн, чтобы предложить поддержку, но его здоровье снова пошатнулось. Они с Нелли находились вдалеке от шума и суеты, в прелестной большой спальне с видом на море, но постоянный сквозняк не шел на пользу. Несмотря на большие подушки, которыми были заложены окна и двери, в дом проникал ветер с побережья Атлантики.

Здесь Жак услышал ужасные новости о воздушных атаках в Англии. Приказ об операции «Молния» был отдан Гитлером и Герингом 6 сентября 1940 года. Все лето немецкая и британская стороны сражались за превосходство в воздухе. Геринг твердо решил, что его люфтваффе должны втянуть Британские королевские военно-воздушные силы в битву на уничтожение. Начиная с 7 сентября Лондон подвергался системной бомбардировке, которая продолжалась 56 дней. После октября Геринг отдавал приказ атаковать только ночью, чтобы уклониться от королевских ВВС, но первые недели были страшны круглосуточными атаками. Погибли более 40 000 мирных жителей.

В Cartier London швейцарский зять Жака Карл Натер был среди тех, кто каждую ночь дежурил на крыше дома 175 по Нью-Бонд-стрит, держа наготове шланги, чтобы тушить возгорания от бомб. Молодой подмастерье Джо Олгуд присоединился к нему. Жак очень переживал, вспомнив, что совсем недавно нанял Олгуда. Беллендже прогнал молодого человека за то, что тот опоздал на собеседование, и Жак, сжалившись над мальчиком, сам провел интервью. Он хотел дать ему шанс, а теперь мальчик рискует жизнью ради фирмы. Большой семейный дом Жака и Нелли тем временем опустел, и они снова предложили его в качестве убежища нуждающимся. К счастью, никто не принял их предложения: Милтон-Хит, как и миллионы английских домов, будет поврежден немецкими бомбами, в то время как Cartier London чудесным образом останется невредим.

Услышав, что их дом в Доркинге разбомбили, Жак и Нелли радовались, что никто не пострадал. Слуги уехали с началом войны, оставшиеся жили в небольших коттеджах, которые не пострадали. Вторая дочь Жака и Нелли, Алиса, которая присоединилась к Карлу в Англии, уехала с детьми в Америку, как только начались бомбардировки. Остаток войны она проведет со своей сестрой Жако на Шелтер-Айленде в штате Нью-Йорк. Так что вместо дочерей в доме Сюзанн Жака ежедневно навещала его племянница Марион, сообщая ему новости. Они говорили о семье, об общих увлечениях – искусстве и рисовании, о лошадях. Жак старался поддержать племянницу, которая страшно волновалась за своего пленного мужа. И однажды она пришла с хорошими новостями.

Картье надеялись, что после бесчисленных обращений к руководству они добьются освобождения Пьера Клоделя. «Невозможно выразить мою радость и благодарность», – писала Марион в сентябре 1940 года. Ее энтузиазм был преждевременным. Месяц спустя, после допроса в лагере, дело Клоделя, похоже, было отклонено. «У нас плохое предчувствие и мало надежды». Но они не сдавались. Отчаянные попытки продолжались до тех пор, пока в январе 1941 года не пришли хорошие новости: «Спасибо Провидению за освобождение Пьера Клоделя!» – такими телеграммами обменялись члены семьи.

К весне 1941 года Марион воссоединилась с мужем. Супруги решили работать в доме 13 по Рю де ла Пэ, ожидая новостей о возможности возвращения в Америку. Клодель не был американским гражданином, так что оформление документов требовало времени, но у них были хорошие адвокаты. Они жили в отеле Le Bristol на Фобур-Сент-Оноре, ходили на работу пешком и частенько завтракали с Жанной Туссен.

И все же в городе витало чувство тревоги. Нацистские флаги заменили французские, каждый день оккупанты маршировали по Елисейским Полям, давая понять, кто здесь главный. В доме 13 по Рю де ла Пэ было неспокойно. Клодель, вырвавшийся из немецкого плена, теперь, как и другие сотрудники Cartier, должен был удовлетворять их запросы.

В выходные они проезжали через оккупированную зону на юго-запад, чтобы повидать дядю Жака, Нелли и их младшего сына – восемнадцатилетнего Харджеса (его не призвали на войну из-за последствий полиомиелита); семья переехала в отель Le Splendid в курортном городке Дакс. В какой-то момент показалось, что перспектива возвращения Марион, ее мужа и детей в Америку может побудить дядю сделать то же самое. Жак не хотел покидать свою страну во время войны, но ему требовалось хорошее медицинское обслуживание. Он говорил о предстоящем путешествии и даже заказал билет на пароход в конце марта, но сначала хотел увидеть старшего сына. Жан-Жака недавно демобилизовали из кавалерийского полка.

Под покровом темноты

Страстно мечтая увидеть родителей, Жан-Жак отправился на их поиски. Знал, что они находятся на юго-западе Франции, но сам был в свободной зоне и не имел необходимых документов для пересечения границ. Он отправился в Каннский филиал. Когда Жан-Жак вошел в салон, Массабье аж подскочил: молодой солдат отличался от школьника, которого помнил директор, но не было сомнений, что это был старший сын мсье Жака. Он приветствовал его, как давно потерянного сына, крепкими объятиями.

Когда Жан-Жак объяснил, что нужно проехать через прибрежную область, чтобы добраться до родителей в оккупированной зоне, Массабье не колебался ни секунды: он заплатил контрабандисту, чтобы тот забрал парня. Жан-Жаку придется путешествовать ночью, объяснил он, и быть предельно осторожным. Неизвестно, что могли бы сделать немцы с человеком, пойманным на пересечении границ без надлежащих документов.

Это было пугающее путешествие, особенно потому, что второй путешественник был пожилым евреем, который явно боялся быть пойманным. Но они добрались без происшествий, и Жан-Жак не без волнения вошел в отель Le Splendid в Даксе. Пройдя мимо немецких офицеров, сидящих в лобби, он поспешил в апартаменты родителей. Нелли открыла дверь. Ошеломленная видом своего мальчика в военной форме, она разрыдалась, крепко его обнимая. Затем настала очередь Жака, постаревшего более, чем ожидал сын, и сильно похудевшего.

Обрадованные воссоединением, Жак и Нелли хотели знать, как он себя чувствовал и каково настроение в его полку. Жан-Жак мог рассказывать бесконечно, и в течение двух недель они не могли наговориться. Жан-Жак наслаждался отпуском: просыпался рано и в блаженном одиночестве брел в деревню с альбомом. Он рисовал все, что видел: рыночные сцены, играющих детей, и самое любимое – прекрасных лошадей.

Нелли хотела, чтобы Жан-Жак остался подольше, но Жак решил, что сын должен вернуться в Париж и начать учиться мастерству. На Рю де ла Пэ осталось достаточно хороших сотрудников, а ему полезно приобрести некоторый опыт. Если все пойдет хорошо, Жан-Жак сможет вернуться на Нью-Бонд-стрит, 175 с новыми навыками. Но если война закончится поражением и фирма Cartier будет вынуждена закрыться, обучение сына станет еще более важным. «Я хотел, чтобы он мог зарабатывать себе на жизнь как дизайнер ювелирных украшений, – писал Жак ведущему дизайнеру и протеже Луи Шарлю Жако в феврале 1941 года. – Я хочу, чтобы он был в состоянии прокормить себя, если останется один».

За день до отъезда из Дакса в Париж Жан-Жак и его мать обедали вместе на террасе отеля, пока Жак отдыхал. За соседним столиком Жан-Жак заметил симпатичную молодую леди с темными волнистыми волосами до плеч, которая обедала с матерью. Нелли тоже их видела и, прежде чем сын успел остановить ее, пригласила мать и дочь пересесть к ним за стол. Жан-Жак склонился над багетом, официанта позвали накрывать стол на четверых. К тому времени, как принесли кофе, Жан-Жак был сражен наповал.

Лидия Бельс была вторым ребенком Анри-Луи Бельса, высокопоставленного чиновника бельгийской католической партии и губернатора Западной Фландрии. Семья Бельс жила в прекрасном историческом городе Брюгге, но сейчас переехала на юго-запад Франции, надеясь, как Жак с Нелли, найти там относительную безопасность. Лидия была на 12 лет старше Жан-Жака, и это ее беспокоило. Но когда Жан-Жак попросил разрешения написать из Парижа, девушка согласилась.

Последний вздох

К апрелю 1941 года 21-летний Жан-Жак начал свое ученичество на Рю де ла Пэ, 13. Жак просил, чтобы сына обучали «не как будущего босса, а как дизайнера». Он был расстроен, что не мог сам наблюдать за процессом обучения, но уверен, что его сын находится в хороших руках. С понедельника по пятницу Жан-Жак проводил утренние часы с командой дизайнеров, а днем был в отделе закупок, сортируя драгоценные камни по цвету и размеру. Чтобы создать гармоничный образ, объяснял отец, нужно разбираться в камнях не меньше, чем в дизайне. Каждый вечер Жан-Жак посещал художественную школу при Ecole des Arts Decoratifs, где брал уроки по всем предметам: от скульптуры до классического рисунка и современной живописи. Художник в душе, он любил эти занятия; в обычной школе ему было трудно из-за дислексии, а здесь появился шанс заставить отца гордиться собой.

Жан-Жак наслаждался жизнью в доме 13 по Рю де ла Пэ после трудных лет военной службы. И лишь теперь осознал, насколько любимы братья Картье всеми, кто их окружает, а люди, здесь работающие, относятся к фирме как к семье. Хотя Жан-Жак не был знаком с главной парижской командой, все они – Муффа, Коллен, Лемаршан и Жанна Туссен – подчеркивали, как они уважают мсье Жака. И беспокоятся за его здоровье. Каждый раз, когда Жан-Жак ехал к родителям, его сумка была полна записок и небольших подарков от сотрудников.

Марион была особенно рада, что Жан-Жак мог общаться с отцом. В следующем месяце они с мужем уезжали в Америку и все еще надеялись, что Жак и Нелли отправятся вместе с ними. Жан-Жак думал, что отец вряд ли куда-нибудь поедет, тем более в Нью-Йорк. Временами он не мог спуститься из номера, чтобы пообедать в ресторане. Каждый раз, уезжая из Дакса, Жан-Жак боялся, что эта встреча может стать последней.

Лето 1941 года было особенно тяжелым. В сильную жару Жак обнаружил, что почти не может дышать; местной медицинской помощи было недостаточно. Сын ежедневно писал ему из Парижа, рассказывая о своем ученичестве и спрашивая совета по дизайну или драгоценным камням. Но больше всего интересовался, как чувствует себя отец, чем занимается, работает ли над той же картиной – церковь за окном отеля – или начал новую. «Спасибо, что спрашиваешь обо мне, – ответил Жак в конце августа. – Не думай, что я выбит из колеи. Я могу читать в постели и немного рисовать. У меня есть книга, которую одолжил мне Лемаршан, La Science de la Peinture Вильбера. Это хорошая книга о технике использования цветов. Есть хорошие советы, но ничего о том, как их реализовать». Далее следует приписка рукой Нелли: «Папа говорит, что скоро напишет еще, но сейчас он собирается спать».

Это было последнее письмо, которое Жан-Жак получил от отца. Восемь дней спустя, когда сильная летняя жара наконец спала и листья начали окрашиваться в осенние красные и желтые тона, в номер отеля Le Splendid вызвали священника, чтобы он совершил последние обряды. Когда Господь был призван «защитить» своего глубоко верующего последователя и «привести его к вечной жизни», Жак Картье испустил последний вздох в присутствии обожающей его жены. 10] сентября 1941 года умер младший из трех братьев. Ему было 57 лет.

Ни одного врага в мире

Горе Нелли было неизмеримо. Сильная женщина, умеющая держать удары судьбы, она не могла представить себе жизни без обожаемого Жака. Без связи, вдалеке от родных, она не знала, как сообщить семье о смерти мужа. Жан-Жак узнал первым от плачущего Жако, который осторожно поведал ему о несчастье. Первым же поездом он отправился в Дакс. Он знал, что должен оказать поддержку матери, но сам чувствовал себя разбитым. Восхищение и любовь сына к отцу были велики; его преждевременная кончина казалась жестокой несправедливостью. Всю жизнь Жан-Жак мечтал работать рядом с отцом. Теперь этой мечте не суждено сбыться.

Времени на скорбь не оставалось: нужно было организовать доставку тела в фамильный склеп Картье на кладбище в Версале. Для этого требовалось проехать через оккупированную Францию, пройдя все проверки и бесчувственные расспросы. Жан-Жак, разбитый горем, должен был взять на себя роль главы семьи. Это было путешествие, которое он никогда не забудет – ухаживая за матерью и делая все, чтобы организовать отцу достойные похороны.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Это было ужасное путешествие. Мать в отчаянии, и мне нужно быть сильным для нее, но я был опустошен потерей отца. Вы можете сказать, что я пристрастен, но отец действительно был замечательным человеком, я всегда восхищался им. Я всегда надеялся работать с ним, а вместо этого пришлось перевозить гроб с его телом.

Скорбная весть потрясла всех в Англии, кто знал Жака – от слуг до богатейших клиентов. 17 сентября Беллендже телеграфировал Нелли и Жан-Жаку, чтобы выразить, как «мы все убиты» трагической новостью, и еще два дня спустя, чтобы передать «глубокую боль», которую испытывают все, кто работает в лондонском доме. «Мало о ком можно сказать, что у него не было врагов, – говорила Марго Асквит, леди Оксфорд, – но я не думаю, что у Жака Картье был хоть один враг в мире». 25 сентября в Вестминстерском соборе отслужили заупокойную мессу. На следующий день в The Times появился некролог, написанный леди Оксфорд: «Ювелиры не всегда великие художники, но с господином Жаком Картье дело обстояло иначе. Такие, как он, встречаются даже реже, чем великий художник или дизайнер драгоценностей: он был замечательным другом. Совершенно бескорыстный, вежливый с незнакомцами, веселый, добрый и лучший из послов между Францией, которую он любил, и Англией, которой восхищался».

Пьер узнал о смерти Жака из телеграммы из Виши. 17 сентября он написал Нелли пронзительное письмо, полное «глубочайшей скорби». До последней минуты он надеялся, что брат доберется до Америки и получит «специализированную помощь в спокойной обстановке». Услышав трагическую новость, он был просто ошеломлен. Жак был «уникальным существом доброты, лояльности и преданности», и они с Эльмой хорошо понимали «безмерность» потери Нелли. Он написал, что семья не только думает и молится за нее и детей. Он и Луи «сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе в подготовке будущего детей». Пьер сообщил, что взял на себя смелость сообщить дочерям Жака и Нелли ужасную новость. Вместе с Марион он отправился на Шелтер-Айленд, чтобы повидать старшую дочь – Жако, но она была беременна, и они промолчали. Затем поехали к ее младшей сестре Алисе, которая, увидев лицо дяди, обо всем догадалась. Обещала рассказать Жако сама. Через несколько дней, 17 сентября, в десять часов утра Пьер организовал в соборе Святого Патрика на Пятой авеню поминальную службу для семьи и друзей Жака в Америке.

Луи, находившийся в то время в Нью-Йорке, узнал об этом от Пьера. «Луи воспринял это очень тяжело, волнуюсь, – призналась его жена. – Он убит горем, отсутствие подробностей и огромное расстояние между нами заставляют работать воображение и не дают покоя». Жаки написала Нелли письмо с соболезнованиями от всей семьи на бумаге с грифом «653 Пятая авеню», нью-йоркским адресом Cartier: «От всего сердца Луи, Клода и моего. Я знаю, что вы оба значили друг для друга все эти годы… мне нечего сказать тебе: когда все болит, слова не могут утешить. Но знай: наша самая нежная любовь, мысли и молитвы – с тобой». Благодарная Нелли навсегда сохранила ее письмо: «Жизнь жестка и жестока, и у тебя была своя доля трудностей, но никто не может отнять того, что было у тебя с Жаком. Милая Нелли… позаботься о себе – ради тех, кто любит тебя. Целую, Жаки».

Письма в военное время шли медленно. «Условия так неопределенны, – писал Пьер, – что никогда не знаешь, дойдут ли они вообще». 16 октября 1941 года, через месяц после смерти брата, Пьер снова написал Нелли, спрашивая, получила ли она его письмо с соболезнованиями, и объясняя, что его последние письма Жаку были возвращены непрочитанными. «Я не могу выразить, как мне грустно от того, что Жак был без связи со мной в самое тяжкое время, когда я так хотел, чтобы он знал, что наши мысли были с ним и всеми вами». Будучи прагматиком, он продолжал говорить о завещании Жака, спрашивая, есть ли последняя версия и кто является душеприказчиком брата. Он также интересовался, известно ли ей о соглашении 1930 года между братьями о том, что если один из братьев умрет, у других будет возможность выкупить его акции. На этот раз и он, и Луи подписали письмо своей «дорогой сестре» с «сердечными приветствиями», а также с просьбой, чтобы Нелли в течение трех месяцев передала оставшиеся акции Жака в Cartier S.A. Нелли, не оправившаяся от горя, еще не была готова говорить о делах.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Когда моя мать не ответила на просьбу Пьера о покупке акций, он попросил Луи Коллена в парижском офисе поговорить с ней о передаче. Коллен, который был близок к отцу, посоветовал ей держаться за них, поскольку тот, кто владел этими акциями, обеспечивал равновесие сил в парижском доме.

Вторая трагедия

Через три месяца после смерти Жака Америка вступила в войну. В декабре 1941 года, после нападения Японии на военно-морскую базу в Перл-Харборе на Гавайях, Соединенные Штаты решили, что больше не могут оставаться нейтральными и объявили войну Японии, Германии и Италии. Обрадованный тем, что его приемная страна, наконец, помогает отечеству, Пьер надеялся, что участие Америки изменит ход войны в пользу Франции. Он продолжал щедро жертвовать средства, которые помогут Франции одержать победу, и посещать благотворительные мероприятия в поддержку военных действий

Помимо усиления антигитлеровской коалиции, американское вступление в войну хорошо влияло на экономику. Новый курс Рузвельта смягчил Великую депрессию, но не положил конец кризису. К лету 1940 года более 5 миллионов американцев все еще оставались безработными. Когда Соединенные Штаты вступили в войну, начались перемены, которые привели к «командной экономике». США быстро превратили свою мирную экономику в самого эффективного производителя военных материалов в мире. Безработица резко упала, поскольку предприятия перешли на производство военных припасов и военной техники. Почти 20 процентов населения вступили в армию, а для тех, кто остался, открылись миллионы рабочих мест. И в Дом Cartier восстановление американской экономики вдохнуло некоторый оптимизм. Но, увы, ненадолго: вскоре последовал сокрушительный удар.

В начале 1942 года Пьер, Эльма, Луи и Жаки провели вместе пару недель во Флориде. Пьер и Эльма прервали путешествие, получив приглашение от своей подруги Эвалин Маклин, 54-летней владелицы бриллианта «Хоуп». «Я даю свой первый обед для новых друзей и очень хочу, чтобы вы и мистер Картье присутствовали… Постарайтесь прийти».

Пьер и Эльма поспешили на «очень неформальную вечеринку в формальных костюмах» в вашингтонском доме Маклин, а Луи с Жаки остались в Палм-Бич еще на пару месяцев; с ними были медсестра и камердинер. Пара регулярно появлялась в клубе «Эверглейдс», устраивала коктейльные вечера и званые обеды, например в честь сэра Чарльза Мендла и его жены Элси де Вулф. В апреле, когда Палм-Бич закрыл сезон, Луи и Жаки вернулись в Нью-Йорк, поселившись в модном отеле Westbury на Восточной 69-й улице, 15, в квартале от Центрального парка и примерно в тридцати минутах ходьбы от Пьера и Эльмы. Но с приближением лета здоровье Луи с каждым днем ухудшалось. 67 лет, слабое сердце, от жары трудно дышать. К середине лета его состояние сильно ухудшилось – и в 2.20 утра 23 июля 1942 года великий Луи Картье покинул этот мир. Ушел «несравненный учитель», творческий гений. Он был человеком противоречий: ему были свойственны желание контролировать все вокруг, нетерпеливость, вспыльчивость, даже эгоцентричность. Но был он и блестящим провидцем, гениальным руководителем, способным открывать таланты. Он был человеком, не женившимся по любви – но вызывающим любовь окружающих. Истинный интеллектуал, изучавший мировую цивилизацию, он создал уникальную библиотеку и коллекцию произведений искусства и антиквариата. Но был и жизнелюбом, искателем удовольствий, любителем быстрых автомобилей и красивых женщин.

Всю жизнь Луи не знал покоя, а иногда чувствовал себя незащищенным. Забота о «чести» едва не привела к смертельной дуэли, но он обладал даром, который позволил ему практически в одиночку совершить революцию в ювелирной отрасли. Порицаемый некогда за то, что его «голова витала в облаках», он чудесным образом смог перенести свои мечты в волшебные творения, его пережившие. «Луи понимал, что такое красота, – писал его внук много позже, – он знал, как передать свои чувства и требования, свою страсть».

С тех пор как умер Альфред, Луи взял на себя роль патриарха семьи, иногда раздражающего, но страстно преданного. С тех волнующих лет, когда бизнес процветал, несмотря на жестокость войны и депрессию, братья полагались на его таланты, искали одобрения, ждали совета. Ныне Пьер остался один. Известие о смерти Луи потрясло его; боль стала особенно острой, потому что не утихло еще горе безвременного ухода Жака. Оба брата ушли в течение одного года. Больше чем братья, они были партнерами по бизнесу, доверенными лицами и учителями друг другу. Вместе они осуществили свою мечту. Теперь Пьеру предстояло реализовывать эту мечту в одиночку.

The New York Times опубликовала некролог на следующий день после смерти Луи, сообщив, что он был «широко известен благодаря своим нововведениям», в частности – «использованию платины для ювелирных оправ, новшества, считавшегося революционным в свое время». Газета вспоминала, что он вышел на пенсию 10 лет назад из-за болезни сердца, а за пару лет до этого переехал в Америку. И был «известен многим американцам, которые ездили в Европу после перемирия и до депрессии и покупали у него драгоценности». Журналист решил подчеркнуть тесную связь Луи с Нью-Йорком, вспомнив выставку персидской миниатюры 1933 года в музее Метрополитен: он «был экспертом по иранскому искусству». Это был довольно короткий некролог: колонка и маленькая фотография Луи. Его творческий гений, безусловно, заслуживал бóльшего, но Америка не была его домом, и он не был там достаточно известен.

Во Франции, на родине, не появилось вообще ничего. Пьер дал понять, что известие о смерти Луи должно остаться в тайне от парижан; только через два месяца команда на Рю де ла Пэ узнает об огромной потере. Возможно, памятуя о цензуре, Маршан писал Пьеру в сентябре, косвенно упоминая о «болезненном событии», которое «опечалило ваших сотрудников», особенно тех, кто имел честь работать с «великим человеком, которого больше нет». После войны тело Луи отправят через океан, в склеп Картье в Версале, и Cartier Paris проведет поминальную службу. Присутствовавшие на церемонии описывали ее как величественное королевское событие, а не как похороны ювелира: торжественная процессия молча остановилась на две минуты у дома 13 по Рю де ла Пэ.

Отныне здесь все должно было выглядеть так, как раньше. Но здание будто потеряло душу. Для Жако, которого Луи много лет назад нашел на лестнице и оценил еще до того, как звездный дизайнер осознал себя гением, свет угас. Туссен, «величайшая ученица Луи», осиротела без наставника и родственной души. И они соединились в оплакивании человека, которого оба любили. Король ювелиров был требователен, но его гениальность не вызывала сомнений; он создал марку Cartier. Пустота эхом прокатилась по шоуруму. Кабинет Луи остался тем же – словно он мог появиться в любой момент. Отчасти это было сделано для немцев, которые верили, что главный акционер компании все еще у власти. Но и сотрудники фирмы не желали мириться с фактом ухода патриарха. Опасались, что без лидера все предприятие может потерять смысл.

Мой президент

Через два месяца после смерти Луи Дево вернулся на Рю де ла Пэ, 13, чтобы сообщить, что его «несравненный учитель», человек, который научил его «столь многому в искусстве, эстетике, красоте форм и цветов», ушел. Дево, старший директор, который начинал как секретарь босса, отсутствовал три года. Награжденный Военным крестом за то, что был первым французом, сбившим вражеский самолет, в 1940 году он попал в плен после того, как ему было приказано установить пушки на вершине большого холма. «Генералы, видимо, забыли, что пушка не может стрелять ниже горизонта. Немцам оставалось только подняться в гору, чтобы захватить орудия. Дево был взят в плен». Пьер неустанно добивался освобождения Дево, но на это ушло больше двух лет. Освободившись в сентябре 1942 года, он добрался до Швейцарии, откуда телеграфировал Картье в поисках безопасного пути в оккупированный Париж. В конце концов ему помогла вдова Луи, Жаки. Она связалась с подругой в Берне, и ей пообещали «все, что необходимо в ваших интересах». Через неделю Дево вернулся на Рю де ла Пэ, 13.

Годы оккупации наложили свой отпечаток на «Город Света». Широкие улицы, когда-то заполненные транспортом, казались пугающе тихими и пустынными. Оставшиеся автомобили работали на древесном газе, а не на бензине, веломобили заменили такси. Добывать пищу становилось все труднее, люди выживали на брюкве, которую раньше скармливали скоту. Собак в 1940 году переловили немцы, использовавшие их для разминирования страны, а кошки закончили свою жизнь в кастрюлях. Люди держали кур и кроликов в углах маленьких квартир.

И становилось все хуже. Когда стало ясно, что вступление Америки в войну не стало волшебным решением, отчаявшиеся парижане еще глубже погрузились в уныние. С марта 1942 года, через три месяца после того, как Америка ввела войска, немцы начали преследовать евреев в Париже. Матерей с детьми свозили на стадионы без еды, воды и туалетов. Семьи были разлучены, загнаны в вагоны для скота и отправлены на смерть. Для выживших оставался лишь страх.

Признавая, что Cartier Paris нуждается в сильном лидере больше, чем когда-либо, Пьер попросил Дево взять на себя роль председателя компании. Он был опытен, надежен и высоко ценился – как внутри компании, так и в стране. После того как его полк успешно сбил немецкие истребители, он стал настоящей знаменитостью и, подобно Пьеру, вошел в правление многих организаций. И даже был поставлен выше Франсуа Миттерана на пост президента Национальной федерации военнопленных (ФНПГ) – организации, которая занималась возвращением военнопленных. Всю оставшуюся жизнь Миттеран, будущий президент Франции, будет называть своего друга Дево mon président!

Внешне роль Дево заключалась в том, чтобы поддерживать нормальное функционирование бизнеса в трудных условиях. Дела шли медленно, как в оккупированной столице, так и в Канне. «Здесь, на Ривьере, купили очень мало товаров», – сообщал старший продавец в сентябре 1942 года. Клиентов найти сложно, деньги не стабильны, цены высоки: «Трудно сравнить цены в Нью-Йорке с ценами во Франции. Мы работаем в замкнутом пространстве. Стоимость жемчуга растет. Нужно дождаться мира, чтобы увидеть реальные цифры».

Но помимо повседневных деловых забот оставалась угроза немецкого захвата компании. Дево, активно участвовавший в Сопротивлении, был полон решимости добиться того, чтобы оккупанты потерпели неудачу. «Если бы мы не оказали сопротивления, – писал он, – Дом был бы разрушен и его трудно было бы восстановить». Дево оценил общее число мастеров ювелирного дела во Франции примерно в 300 человек, треть из них – специалисты Cartier. Поэтому необходимо «упорно сопротивляться» попыткам перевезти компанию в Германию – не только для будущего Рю де ла Пэ, 13, но и французской ювелирной отрасли в целом.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Вскоре после того, как начал свое ученичество, я узнал, что был в списке людей, которых должны были увезти работать в Германию. Там было много разных фабрик, куда посылали людей, – не только оружейных. Кто-то предложил сбежать, но если бы я не появился, они бы просто взяли кого-то другого из Cartier. Лучше уж я, чем тот, у кого дети. Поэтому я изучил карту Германии и спрятал несколько маленьких бриллиантов в чехол для бритвенной кисточки – на случай, если понадобится продать их, чтобы выжить. Перед отъездом был медицинский осмотр. Французский врач, который меня осматривал, сказал: «Картье, Картье, я знаю это имя, вы принадлежите к ювелирной семье?» – «Да, Жак Картье был моим отцом». Позже я узнал, что меня забраковали. Я понятия не имею, что врач написал на моем бланке, но могу только догадываться, что он имел в виду туберкулез или что-то в этом роде. Немцы боялись впустить туберкулез в страну. В любом случае это означало, что я смогу закончить свое ученичество в Париже.

Со временем все больше служащих возвращалось в Париж из лагерей военнопленных. Дизайнер Жорж Реми до Рождества 1943 года был в польском лагере. «Он умирал от голода, мерз и вынужден был выполнять тяжелую работу», – вспоминала семья. Реми, художник, в свободное время творил. Он рисовал все, что видел: товарищей по камере, играющих в карты, часовых на вахте. Реми говорил по-немецки, и некоторые охранники просили его нарисовать их портреты. Но однажды случилась беда. Когда он работал на морозе, одна из тяжелых повозок, которую он и товарищи по несчастью толкали вверх по склону, сорвалась. Еще мгновение, и ему бы раздробило руки, но один из охранников сжалился над талантливым пленником и оттолкнул его. «Этот охранник спас его руки», – вспоминала семья впоследствии. Реми смог использовать свои умелые руки, рисуя эскизы украшений для клиентов – от герцогини Виндзорской до Барбары Хаттон.

Реми был один из многих тысяч пленников, чья психика глубоко пострадала за время плена. Долгое время Реми рисовал только серыми и коричневыми красками – как будто внутри у него погас свет. Когда восстановился, он присоединился к друзьям и коллегам. Один из них, Лемаршан, который был освобожден от действительной службы несколькими годами ранее, уже некоторое время создавал ювелирные вещи военного времени. Иногда они имели политическое значение. В 1942 году по просьбе французской клиентки Франсуазы Леклерк, которая участвовала в Сопротивлении, парижская мастерская изготовила маленькую брошь с шестиконечной звездой. Будучи католичкой, Леклерк носила ее на протяжении всей немецкой оккупации – в знак солидарности с еврейскими друзьями.

Одним из самых известных произведений Cartier военного времени была брошь по рисунку Лемаршана, изображающая птицу в клетке. Известный своими изображениями животных, Лемаршан использовал этот образ, чтобы он стал символом города, захваченного угнетателем. Птица символизировала французских граждан, взятых в плен немцами в их собственном городе. Cartier дерзко выставил брошь в витрине на Рю де ла Пэ в 1942 году. По некоторым данным, брошь привела к тому, что Туссен, глава ювелирного отдела, была вызвана на допрос и задержана, пока ее подруга Шанель не пришла освободить ее.

К концу 1942 года Франция все глубже попадала под немецкий контроль. В ответ на вторжение союзников в Северную Африку Гитлер приказал оккупировать юг Франции и Корсику. Свободной зоны больше не было, вся страна оказалась под контролем германской армии. Ранее Cartier открыл свое отделение в Канне, но теперь, когда возникла угроза, что все вещи могут быть конфискованы в любой момент, требовалось другое решение. Под руководством Дево директор каннского бутика Массабье начал создавать новую компанию в Монако. Первоначально филиал Cartier в Монте-Карло принадлежал Cartier Paris. Идея состояла в том, чтобы сделать его независимым, скрытым от немецких властей. В 1943 году была создана новая компания Cartier Monaco. Директорами здесь стали Массабье и Коллен.

Военная свадьба

После смерти отца к Жан-Жаку в парижском отеле Westminster присоединилась мать. Нелли сняла большой номер с несколькими окнами, выходящими на Рю де ла Пэ. Больше года, каждые третьи выходные, Жан-Жак ездил ночным поездом на юго-запад Франции, чтобы встретиться с Лидией в доме ее отца. Он откладывал часть жалованья, чтобы купить обратный билет третьего класса в спальном вагоне. Это было долгое, неудобное путешествие; не обошлось и без неприятностей. Он научился прыгать с движущегося поезда под откос за пару миль до прибытия в Биарриц, чтобы избежать немецкие патрули, проверяющие документы на станции. И к тому времени, как добирался до дома Лидии в субботу утром, у него оставалось всего двадцать четыре часа, чтобы вернуться в Париж.

Со временем он понял, что нашел девушку, на которой хочет жениться. Однажды в выходные он пригласил ее на прогулку после обеда и сделал предложение. Для него все было просто: он любил ее и обещал всегда заботиться. Она тоже любила его, но, к несчастью, для нее все было не просто.

Анри Бельс, отец Лидии, относился к этому браку скептически: как в свое время Жак столкнулся с неодобрением семьи Харджес, так и губернатор Фландрии сомневался, достоин ли молодой француз его старшей дочери. Он был особенно чувствителен после трудностей, которые они пережили с младшей дочерью Лилиан. Два года назад девушка тайно вышла замуж за овдовевшего бельгийского короля Леопольда во время нацистской оккупации его страны. Это вызвало злую полемику в прессе с заголовками типа: «Сир, мы думали, что у вас траурное лицо. Вместо этого вы спрятали его на плече женщины». Увидев, как младшая дочь страдает от нападок прессы, родители Лидии были настороже.

Жан-Жак больше, чем когда-либо, тосковал по отцу. Жак мог бы разговаривать с мсье Бельсом на равных, и все восхищались бы его рассудительностью и прекрасными манерами. К счастью, в парижской конторе нашелся человек, который вызвался занять его место. Дево, узнав о бедственном положении Жан-Жака, предпринял опасное путешествие через всю страну, чтобы лично поговорить с губернатором Бельсом и убедить его в перспективах Жан-Жака.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Что бы Дево ни сказал папаше Бельсу, это сработало. Я был ему очень благодарен. Он был прекрасный человек, проделал такой тяжелый путь. Я жалею, что недостаточно поблагодарил его в тот раз.

Свадьба состоялась 1 октября 1943 года в католическом монастыре в Шату, на окраине Парижа. Нелли и сводная сестра Жан-Жака Дороти были единственными гостями со стороны жениха. Родители Лидии устроили простой свадебный завтрак для немногих членов семьи Бельс, которые смогли приехать в военное время. Жан-Жака это вполне устроило, потому что он ненавидел быть в центре внимания.

Вернувшись в Париж, Жан-Жак и Лидия жили в маленькой мансарде на верхнем этаже отеля Westminster. «Слишком жарко летом, слишком холодно зимой», – вспоминали они. Каждый день Жан-Жак спускался вниз, чтобы продолжить свое ученичество, надеясь, что война вот-вот закончится, Париж возродится и он сможет вернуться домой – в Англию.

Я сделал свой выбор

К концу 1943 года усилились слухи, что Свободное французское движение де Голля набирает силу. Уже можно было надеяться на победу над фашизмом. В мае де Голль и один из лидеров Сопротивления, Жан Мулен, объединили восемь групп в Национальный совет сопротивления (CNR). Три месяца спустя CNR объединилась с французской армией Африки (l’Armée d’Afrique); де Голль захватил вишистские территории в Африке, Индии и на Тихом океане. Эмблема «Свободной Франции» – лотарингский крест, выбранный де Голлем из-за ассоциации с Жанной д’Арк, – распространялась по французским колониям.

Многие из тех, кто сомневался в де Голле, теперь готовы были поддержать его. В Америке это затронуло и президента Рузвельта, который так долго настаивал на поддержке правительства Виши. В Англии Черчилль, который весной 1943 года назвал де Голля «тщеславным и злобным», к осени того же года признал, что генерал выиграл борьбу за французское лидерство.

Во время войны Пьер упорно трудился над сохранением хороших отношений с президентом Рузвельтом, соглашаясь с его решением поддержать Петена вместо де Голля. В 1943 году он послал Рузвельту в подарок часы Cartier. «Мои соотечественники особенно благодарны вам за то, что вы делаете для них, – говорилось в письме президенту, – мы понимаем, что именно благодаря вашим усилиям и хорошему руководству Франция снова будет жить». Пьер выгравировал на великолепных часах из оникса, нефрита и серебра инициалы ФДР. Зеленый и черный цвета, напоминающие камуфляж, считались подходящими для того времени. У часов было пять циферблатов, главный из которых показывал время в Нью-Йорке и Вашингтоне; четыре вспомогательных – время в Лондоне/Париже, Берлине/Риме, Сан-Франциско и Токио: «Я думал, что часы, которые… отметят час победы, могут оказаться полезным дополнением к вашему рабочему столу».

Когда 1943 год подошел к концу, Пьер переключил свое внимание на де Голля. Позднее Дево сообщал, что еще до окончания войны Cartier обеспечил французское Сопротивление более чем 43 миллионами франков (более $9 миллионов сегодня). В июле 1944 года бывший менеджер Пьера по связям с общественностью Эдвард Бернейс столкнулся с ним и Эльмой на приеме у генерала де Голля в отеле Waldorf Astoria в Нью-Йорке. Эльма надела украшенный бриллиантами лотарингский крест – символ французского Сопротивления. Учитывая предыдущую поддержку Пьером правительства Виши, Бернейс был удивлен, увидев его там. «Он казался немного гордым и немного смущенным, когда повернулся к нам и произнес: «Я сделал свой выбор». Переход Пьера на другую сторону дал Бернейсу надежду: «Мы с Дорис думали, что перемена господина Картье была знаком того, что де Голль победит.

Так и произошло».

Тем временем другие подразделения Cartier вносили свой вклад в военные действия. Когда первый американский наемный работник Cartier, продавец Джек Хейси, был ранен в гортань и челюсть, сражаясь за «Свободную Францию» в Сирии, де Голль позаботился о том, чтобы преданного солдата немедленно отправили в безопасное место в Америку, и его лечение было оплачено «Свободной Францией». Хейси был награжден как «первый американец, проливший кровь за освобождение Франции».

«Жаки живет в Нью-Йорке, занимается различными военными организациями, а ее сын пошел добровольцем в армию США», – сообщил Пьер Нелли в ноябре 1944 года. В сентябре 1943 года Клод поступил в Йельский университет, но через несколько месяцев решил пойти на военную службу. После добровольной службы в авиационном кадетском учебном центре в Алабаме его взяли в армию, и к августу он начал интенсивный 9-недельный предполетный курс в Максвелл Филд, штат Алабама, вместе с четырьмя другими студентами Йельского университета. Ему было всего 18 лет, и он скучал по отцу. «Мы отслужили заупокойную мессу по папе, – писал он через год после смерти Луи. – Она была простой, но очень грустной. Его смерть все еще кажется недавней». Пьер и Эльма приглашали Жаки и Клода на обеды, когда они были в Нью-Йорке, даже если, как он раздраженно писал Нелли, «ответные приглашения были не более частыми, чем августовский дождь на Лонг-Айленде!»

Освобождена своим народом!

К середине 1944 года Свободная французская армия насчитывала 400 000 человек. Она присоединилась к союзникам, приняв участие в высадке в Нормандии и во вторжении в Южную Францию. Оттуда войска де Голля направились к столице. Освобождение Парижа не стояло первым в списке приоритетов союзников (во-первых, потому, что он не был стратегически интересен, а во-вторых, из-за того, что Гитлер отдал приказ уничтожить столицу, если туда войдут войска союзников), но де Голль не был готов ждать: освобождение Парижа имело для него большое символическое значение.

Жители столицы столкнулись с растущими голодом и страхом. «Снабжение становится все более затруднительным, – писал Муффа жене Марии в июле 1944 года, – мы живем за счет черного рынка. За месяц мы получили очень мало овощей и фруктов, по 90 граммов мяса плохого качества в неделю». И он был одним из счастливчиков. На черном рынке еда на четверых стоила 6200 франков (секретарь, к примеру, зарабатывал 2500 в месяц). Электричества и газа не хватало, воду часто отключали.

Поскольку де Голль неоднократно настаивал на наступлении на Париж, американский генерал Эйзенхауэр наконец согласился ввести свои войска. В дни, предшествовавшие освобождению, Cartier закрыл двери. Муффа писал: «18 августа фирма Cartier закрылась – до дальнейшего уведомления. В понедельник утром я посмотрю, открыта ли она, потому что 22, 23, 24 и 25 мы не могли пересечь Сену. Немцы заняли площадь Согласия и Тюильри и стреляли в прохожих, которые хотели перейти через мост. В течение восьми дней все магазины были закрыты».

В ночь на 24 августа 1944 года французское Сопротивление и союзные войска вошли в Париж и прибыли в отель de Ville незадолго до полуночи. Для тех, кто жил в городе, это было страшное время. «Мы живем в исторические часы, – сообщал Муффа. – Повсюду разруха, и вчера вечером немцы выслали бомбардировщики… В 11 часов вечера на улице было светло, небо ярко-розовое… в городе опасно, у немцев нет причин щадить нас».

К 25 августа Дитрих фон Хольтиц, военный губернатор Парижа, сдался, не подчинившись приказу Гитлера уничтожить столичные памятники и мосты. Спонтанные проявления радости вспыхнули по всему городу, парижане бросились устраивать импровизированные уличные вечеринки. Де Голль произнес знаменитую речь перед толпой восхищенных горожан в Ратуше: «Париж! Париж возмущенный! Париж разбитый! Париж мученик! Но Париж свободный! Освобожденный своим народом».

Пройдет почти год, прежде чем Германия капитулирует перед войсками союзников, но для Парижа черные тучи рассеялись с момента освобождения. Пьер писал Нелли: «К счастью, с новыми условиями и руководством людей, великих патриотов, Франция должна быть восстановлена как держава». Чтобы увековечить вновь открывшуюся Рю де ла Пэ, 13, талантливый Лемаршан создал еще одну брошь. На ней была изображена птица в национальных цветах Франции: красном (коралл), белом (бриллианты) и синем (лазурит) – символизм, о смысле которого немцы подозревали, но не могли понять. И на этот раз птица вылетела из клетки, расправив крылья и радостно распевая. Она была свободна.

10

Кузены в сложном положении

(1945–1956)

Очереди за хлебом в Париже

Когда 20-летний Клод Картье вернулся во Францию после войны, стало ясно, что разрешение конфликта не сделало проще жизнь парижан. Строгое нормирование продолжалось, жилья не хватало, заводы лежали в руинах. «Пелена цинизма и отчаяния нависла над жителями, – таково было впечатление американского писателя, автора журнала The New Yorker С. Дж. Перельмана. – Куда бы вы ни пошли, везде чувствовались апатия и горечь народа, измученного годами вражеской оккупации». Клод унаследовал богатство отца, аристократизм матери и прекрасную внешность обоих. Высокий, светловолосый и голубоглазый, он был самоуверен, привык к красивой жизни. После пяти лет, проведенных в Америке, перспектива стоять в очереди за 350-граммовой ежедневной порцией хлеба и 100 граммами мяса в неделю была для него чрезвычайно непривлекательной. Пришлось ждать три года со дня смерти отца, чтобы посетить парижский магазин, который он унаследовал. Юноше не потребовалось много времени, чтобы решить, что он не хочет быть там. Его отец всегда чувствовал себя французом, но Клод рос, перемещаясь между домами и школами Венгрии, Испании, Швейцарии, Франции; теперь он жил в Соединенных Штатах. Он всегда чувствовал разрыв между своими национальностями, но будучи молодым, холостым и ищущим приключений, больше отождествлял себя с яркой Америкой, чем с послевоенной унылой Францией.

Клода ждали на Рю де ла Пэ, 13. Туссен, Дево, Коллен и Шалопен тепло приветствовали его, предлагая свою поддержку и обещая сделать все, что в их силах, чтобы сохранить имя великого Луи Картье. Вскоре, однако, стало ясно, что Клод не жаждет начать обучение в доме 13 по Рю де ла Пэ. И вообще не хочет оставаться в Париже.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Неудивительно, что Клод по-другому воспринимал свою ответственность перед бизнесом. У него было совсем другое воспитание. Во-первых, его постоянно переводили из одной школы в другую. Все это трудно для ребенка. Что касается работы… Я видел, как мой отец работал всю свою жизнь. Но у Клода не было образца для подражания; он знал отца в основном как пенсионера.

Дево, который три года назад возглавил Cartier Paris, был разочарован. Он был близок с Луи и надеялся со временем выстроить отношения с его сыном. Смерть Луи привела к острым разногласиям в Доме. Туссен и Жако никогда не были близки, ревнуя друг друга к Луи. Без хозяина ситуация усугубилась, пока однажды вечером после работы не достигла критической точки.

Туссен «на работе»

Однажды вечером Шарль Жако ушел с работы, чтобы пойти на открытие галереи. Он любил искусство и как дизайнер считал это частью своей работы. Он вышел из дома 13 по Рю де ла Пэ в направлении выставки, но не успел пройти и двух кварталов, как начался дождь. Жако повернулся и направился обратно – за зонтиком.

Войдя, как обычно, через служебный вход, он быстро прошел по пустым кабинетам. Все разъехались по домам. Но вдруг послышались голоса. Удивленный, он осторожно открыл дверь. За письменным столом, держа карандаш над одним из его изысканных рисунков, сидела мадемуазель Туссен. Жако замер. В углу комнаты стоял фотограф с камерой, готовой сфотографировать великую художницу, наносящую последние штрихи на то, что она демонстрировала как собственное творение. В ярости Жако бросился в комнату. Мало того, что Туссен постоянно отвергала его проекты, теперь оказалось, что она присваивает его работу.

Руки Туссен в ее знаменитых крупных кольцах, с карандашом, занесенным над эскизами Cartier. Эта фотография появилась вместе с другими снимками из этой серии в Harper’s Bazaar в 1945 году, вызвав усиление конфликта с дизайнером Шарлем Жако

Не то чтобы Жако жаждал публичного признания. Он был скромным человеком, довольным политикой Cartier, не раскрывающей имен своих дизайнеров. Но просто не мог поверить, что Туссен способна на такое. Он не сомневался: подобное не могло произойти при Луи. Но у него не было власти остановить ее. В 1945 году фотографии Туссен «за работой» появились в Harper’s Bazaar в рекламе новых драгоценностей Cartier – хороший маркетинговый ход для фирмы, с точки зрения Туссен. Она была главой ювелирного отдела и считала справедливым, что ее имя будет ассоциироваться с искусством Дома.

Дево пытался разрядить обстановку, но это было трудно. Туссен и Жако не только связывали особые отношения с Луи, но они были старше и опытней. Он боялся расстроить обоих и надеялся, что возвращение одного из членов семьи ослабит напряженность. Но, похоже, Клод не собирался осуществить эти надежды – по крайней мере – пока. Вскоре он попрощался и вернулся в Америку. Страстно желая забыть город, измученный войной, Клод собирался поступить в аспирантуру Гарварда. После этого он вернется и позаботится о наследстве. Пока же управление Cartier Paris остается в руках Дево и Коллена.

Затягивающиеся сети

Эльма признавалась невестке, что беспокоится за мужа. Пьер всю жизнь много работал. «Он приходил рано и оставался допоздна, шесть дней в неделю», – вспоминали сотрудники. Но в свои 67 он уже был не молодым человеком, да и стресс выматывал. И все же он не мог уйти на покой – заботы не давали. После Первой мировой войны на Западе был период бурного спроса на предметы искусства и драгоценности, но сейчас, после тяжелых лет лишений, людям было не до красивых вещей. Частично это произошло из-за того, что бóльшая часть богатства была уничтожена годами военного конфликта, но, что еще тревожнее, у людей изменились образ жизни и ценности. Было ощущение, что вкладывать большие суммы в предметы роскоши теперь неприемлемо. И даже если те, у кого остались деньги, были готовы их умеренно тратить, люксовым компаниям было необходимо пересмотреть свою стратегию.

Пьер не спал ночами, размышляя о том, что следующее поколение семьи не понимает масштаба проблем и не осознает своей ответственности. Три брата Картье, выросшие над магазином отца на Итальянском бульваре, мечтали создать международный ювелирный бизнес. То, что они преуспели, в значительной степени было следствием крепких родственных связей, но у их детей уже не было такой близости. Братья управляли филиалами в разных странах, видя друг друга лишь изредка, так что кузены выросли едва знакомыми. Пьер не знал, насколько охотно они будут работать вместе и прислушиваться к его советам.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Некоторое время я учился в одной школе с Клодом (Le Rosey в Швейцарии). Но он был намного моложе, так что мы не были близки. Помню, он очень хотел, чтобы одноклассники знали, что я его двоюродный брат, потому что я был хорошим лыжником – мы обычно проводили зимние каникулы в горах. И просил помочь ему натереть лыжи, чтобы он мог ехать быстрее! Но в остальном я его почти не видел: семнадцатилетний парень имеет мало общего с одиннадцатилетним.

Наиболее серьезную озабоченность у Пьера вызывал вопрос принадлежности Cartier New York. Три брата уже давно держали финансовую долю в бизнесе друг друга. Эта договоренность, по их мнению, являлась ключевым фактором международного успеха фирмы. И если Пьер был счастлив разделить нью-йоркский филиал со своим талантливым старшим братом, совсем иная ситуация возникала с молодым племянником, который не был мотивирован на процветание компании.

Луи написал несколько завещаний и оставил огромное состояние по всему миру – недвижимость и банковские счета в разных странах и валютах. Там были драгоценности, предметы мебели и бесценные картины, включая коллекцию персидских миниатюр, которые Луи, обладавший исключительным вкусом, тщательно собирал многие годы. Но Пьера волновал не вопрос наследства. Луи оставил бóльшую часть состояния сыну Клоду и жене Жаки. Анна-Мария была еще одной главной наследницей, но поскольку она находилась в психиатрической клинике, ее доля перешла к сыну, Рене-Луи Ревийону.

И Луи, предвидев, что сильные личности в его семье не сойдутся во взглядах, проявил предусмотрительность. В завещаниях было прописано, что если кто-либо из членов семьи оспорит право наследования, их доля будет аннулирована. Пьер чувствовал, что так и должно быть, и не собирался оспаривать желания брата. Но у него было сильнейшее опасение, что это может повлиять на нью-йоркский Дом.

В завещании 1935 года, составленном в Париже, Луи передавал все акции Cartier Paris Клоду, но не упомянул о своих крупных пакетах в других филиалах. Более позднее завещание, составленное в Будапеште в феврале 1939 года, вскоре после его сердечного приступа, также называло Клода главным наследником парижского бизнеса, но вновь не упоминало о его финансовом интересе к нью-йоркскому или лондонскому бизнесу. Для Луи будущее парижского дома, которым он управлял на протяжении десятилетий, было приоритетом. Зная, что «разделение в семьях приводит к разорению и несчастью», он приказал наследникам «поддерживать гармонию между собой, двоюродными братьями и сестрами». И даже оставил особые указания относительно того, что должно произойти, если один из них захочет отказаться от своих прав на парижское отделение. Как выяснилось, дело было не в том, что Клод не интересовался активами Cartier Paris, а в том, что он претендовал на акции покойного отца в Cartier New York.

Со своей стороны, Пьер полагал, что является законным владельцем пакета акций нью-йоркского филиала, принадлежавшего Луи. «За пятьдесят лет нашего партнерства… даже письменного соглашения не существовало», – писал он. Соглашение заключалось в том, что после смерти одного из братьев контрольный пакет акций должен быть продан другому брату.

Убежденный в своей правоте, Пьер чувствовал, что племянник ведет себя как «торговец коврами», оспаривая его точку зрения. По его мнению, Клод унаследовал долю покойного отца в парижском филиале и ему не стоило вмешиваться в дела Cartier в Нью-Йорке. Но вдова Луи, Жаки, настаивала на том, чтобы ее сын унаследовал все отцовские доли во всех филиалах. Для семьи это было тревожное и противоречивое время, дебаты затянулись на годы.

В разгар жаркого спора с Клодом Пьер обратил внимание на другого племянника – Жан-Жака, старшего сына Жака. Пьер едва знал его, но получал информацию от других. Дево сказал, что молодой человек серьезно относится к делу, Жако предположил, что он станет отличным дизайнером; а действия племянника на войне говорили сами за себя. Однако были и опасения. В Лондоне Беллендже чувствовал, что некоторые из старых служащих не слишком охотно соглашаются работать на человека, которому едва исполнилось двадцать. Они и уважали Жака, но почему должны испытывать те же чувства к его сыну? Отчасти в ответ на опасения Беллендже Пьер выступил с предложением создать международный комитет по управлению. «Дегекар», как его назвали, состоял из старших руководителей каждого филиала и должен был управлять глобальным бизнесом. И позволял Пьеру присматривать за племянниками. Подобная структура была не нужна в то время, когда бизнес управлялся братьями, но теперь, когда на сцену пришли представители разных поколений семьи, это стало насущной необходимостью.

В конце 1945 года, после того как Жан-Жак был демобилизован в последний раз, Пьер попросил его приехать в Америку. Он хотел ближе познакомиться с племянником, поговорить о будущем и лично убедиться в его мотивах и целях. Он планировал рассказать Жан-Жаку о своих идеях и объяснить, как важно работать вместе для поддержания международного бизнеса. Cartier London был для Пьера не так важен, как Cartier Paris, но он хотел убедиться, что дело в надежных руках. Для клиентов имя Cartier было определяющим, им было не важно, Европа это или Америка. Если Жан-Жак не добьется успеха в лондонском доме, это плохо отразится на всей фирме.

Благословение дяди

Жан-Жак вернулся домой осенью 1945 года другим человеком. Последний раз его нога ступала на землю Англии шесть лет назад: он посетил родителей перед самым объявлением войны. Казалось, это было целую вечность назад. С тех пор он сражался, обучался у лучших ювелиров, потерял обожаемого отца, женился на Лидии и сам стал отцом. Жан-Жак вернулся в Англию 26-летним, с семьей – только для того, чтобы «найти свой дом Милтон-Хит в Доркинге… разрушенным». Его мать, Нелли, хотела отремонтировать его и переехать туда, но ее адвокат настаивал: послевоенные английские налоговые ставки уничтожат ее наследство. Ей посоветовали продать дом и переехать в Швейцарию. И это в ее 67 лет!

Не имея собственного угла, Жан-Жак и Лидия провели первые несколько месяцев в Англии, деля небольшой коттедж с конюхом и его женой. Позже они переедут в Сондес-Филд – в дом, который раньше принадлежал его сестре Элис. Но Жан-Жаку потребуется время, чтобы снова встать на ноги. Поскольку у него не было возможности забрать свои вещи из Милтон-Хит, он даже был вынужден написать властям просьбу о талонах на одежду, объясняя, что он и его жена пересекли Ла-Манш «только с самым необходимым».

Первое Рождество, которое они провели в Доркинге после войны, было скудным. И вскоре после встречи Нового года, 4 января 1946 года, Жан-Жак поднялся на борт «Сакраменто», большого грузового и пассажирского судна, направлявшегося в Нью-Йорк. Он ехал на встречу с дядей.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Меня ужасно укачивало. Каждое утро корабельный стюард приходил ко мне в каюту с яблоком; каждый раз я послушно съедал яблоко и меня рвало. «Не беспокойтесь, сэр, – говорил стюард, – капитан тоже ужасно болен». Я в этом сомневался! Но все еще помню этот маленький жест доброты.

Жан-Жак не горел желанием ради встречи с Пьером оставлять жену в стране, которую она едва знала, но его мать, которая уже была в Нью-Йорке, чувствовала, что именно этого хотел бы его отец. Жан-Жак поселился у нее в Plaza, и она говорила с ним о необходимости верить в себя. У Нелли был контрольный пакет акций Cartier London: одолжив Жаку деньги на Cartier Ltd., она унаследовала его акции после смерти. Нелли знала: покойный муж предпочел бы, чтобы у руля стоял старший сын. И все же Жан-Жак нервничал; он хотел заслужить доверие Пьера, чтобы дядя осознанно выбрал его в качестве преемника отца. В то же время он так благоговел перед покойным отцом, что сомневался, сможет ли когда-нибудь занять его место. Он многому научился в Париже, но мало что знал о лондонских делах и боялся, что Пьер поставит его на место.

Ему не стоило волноваться. Раньше Жан-Жак находил дядю чересчур строгим, но тогда он был еще ребенком. Теперь они встречались на равных, и Жан-Жак понял силу, связывавшую братьев. Из того, как Пьер говорил о Жаке, было ясно, как горячо любил он младшего брата, как восхищался им. И в горе, которое разделяли, они были едины, возрастные барьеры рухнули. Пьер заверил племянника, что готов помочь ему всем, чем может.

Пьер пригласил Жан-Жака в свой кабинет для встречи с нью-йоркской командой. Он хотел, чтобы племянник увидел масштаб работы на Пятой авеню и оценил Cartier как глобальный бизнес. Он говорил о важности постоянных связей между тремя ветвями, делился своими планами, успокаивал: международный комитет по управлению предложит свою помощь, и есть один из братьев Картье, контролирующий весь процесс. Потом Пьер перешел к обсуждению предстоящих задач в Лондоне. Бизнес и производство драгоценностей во время войны прекратились. Теперь, когда воцарился мир, важно было продумать, как возобновить работу мастерских.

К тому времени, как Жан-Жак поднялся на борт корабля, возвращавшегося в Англию, он чувствовал себя лучше подготовленным к встрече с будущим. Пьер не упустил возможности напомнить, что он теперь – патриарх Картье, но также заверил племянника, что семейные узы превыше всего. Это было чувство, которое эхом отразится в его письмах в последующие месяцы: «Твое письмо подтверждает… мнение, которое я всегда имел о тебе. Ты настоящий Картье. Твоя привязанность подобна той, что всегда испытывал ко мне твой отец, и я отвечал ему взаимностью». Дядя дал свое благословение.

Век строгой экономии

В годы, предшествовавшие началу войны, Cartier London был на вершине. В то время как Америка боролась с последствиями Великой депрессии, а Франция столкнулась с политической нестабильностью, в Англии торговля предметами роскоши расцвела пышным цветом – благодаря коронации Георга VI и постоянному покровительству клиентов-махараджей. Ныне положение в стране диаметрально изменилось. Потратив огромные суммы на военные нужды и взяв крупные кредиты у Америки в виде низкопроцентных займов и программы ленд-лиза, Англия погрязла в долгах. Жан-Жак начал свою карьеру в стране, которая задолжала более 20 миллиардов фунтов стерлингов (около триллиона долларов сегодня); в разрушенном бомбардировками городе. Соединенное Королевство вышло из войны победителем, но те, кто ожидал, что жизнь быстро вернется в нормальное русло, были разочарованы.

На всеобщих выборах в июле 1945 года Лейбористская партия под руководством Клемента Эттли получила первое в истории парламентское большинство. К несчастью для торговли предметами роскоши, стратегия нового правительства состояла в резком повышении налогов. Она также сосредоточилась на увеличении экспорта, что привело к ужесточению нормирования, поскольку приоритет отдавался экспортным рынкам. Для нации «обходиться без чего-то» было приемлемо во время войны. Но мысль о том, что нормирование продолжится еще долго, возмущала людей.

Молодой Жан-Жак Картье в то время, когда он взял на себя управление Cartier London

Для ювелирной отрасли самым изнурительным из послевоенных действий правительства было повышение «налога на покупку». Введенный в 1940 году в качестве налога на продажу предметов роскоши, он продлится до 1973 года, имея разрушительные последствия. Ювелирные изделия были не только исключительно дорогими для производства, поскольку драгоценные металлы все еще находились в дефиците, но стали чрезвычайно дорогими для покупки. С 1940 по 1947 год, например, налог на покупку вырос с 30 до 125 процентов, что означает, что за каждые 100 долларов, потраченные на браслет, покупатель должен был заплатить еще 125. «Я боюсь, что дядя Пьер обнаружит, что условия для бизнеса здесь намного сложнее, чем можно себе представить издалека, – писал матери Жан-Жак Картье в июле 1946 года, ожидая приезда дяди в Лондон, – и как трудно бороться с нынешней бюрократией».

Жан-Жак начал с того, что созвал общее собрание компании на Нью-Бонд-стрит. Он ненавидел саму идею публичных выступлений, особенно перед группой старших сотрудников, но чувствовал, что это важно. После многих лет неопределенности и лишений он должен эффективно вести бизнес, а значит – «подружиться» со своей командой. «Джентльмены», – обратился он к сотрудникам, чувствуя их скептицизм. Многие из них не знали о нем ничего, кроме того, что он поступил в дорогую швейцарскую школу-интернат и теперь, в возрасте двадцати семи лет, возглавил бизнес. Он хотел показать, как серьезно относится к делу. «Несмотря на небольшой опыт, приобретенный за пять лет в Париже, – начал он, – я принес сюда восторженную любовь к нашей профессии, чувство престижа имени, которое с гордостью ношу, и, наряду с желанием работать и понимать, – яркую память об отце, которая, уверен, укажет мне правильный путь».

Держа в руках тщательно подготовленные заметки, он обрисовал свои планы на будущее. Во-первых, они восстановят мастерские. Во время войны много квалифицированных ремесленников, работавших в трех лондонских мастерских: English Art Works, Wright & Davies, Sutton & Straker – рассеялись, призванные либо сражаться, либо работать на военных должностях. Не все вернулись. Многие погибли на полях сражений или в результате бомбардировок, другие ушли из профессии, а кто-то просто состарился. Жан-Жак пообещал создать новую команду. Это потребует много времени и денег, предупредил он. Но также потребует поддержки всех присутствующих, поскольку для обучения новичков будут привлечены старшие мастера. Но он не сомневался: это необходимо, чтобы создавать драгоценности традиционно высокого уровня, которым славен лондонский Cartier.

Во-вторых, Жан-Жак рассказал о международном комитете по управлению, который создал Пьер, объяснив, что теперь, когда двое из трех братьев скончались, Лондон продолжит работу в союзе с Парижем и Нью-Йорком. Как когда-то говорил ему отец, так теперь он говорил своей команде: сила Cartier – в крепкой связи между тремя Домами. Сейчас, как никогда, важно работать вместе. Он знал, что молод и ему не хватает опыта покойного отца, но созданный комитет позволит фирме опираться на опыт всех трех филиалов. Из Лондона Белленже и Форман будут в совете директоров: «Я не самонадеян, – продолжал Жан-Жак, – и намерен опереться на их опыт».

Наконец, Жан-Жак заговорил о желании продолжить наследие отца. Он будет неустанно работать над созданием оригинальных изделий высочайшего качества. Даже в сложных экономических условиях Cartier London не пойдет на компромисс, когда речь зайдет о мастерстве. А отделу продаж необходимо активно искать новые возможности. «Этот план, господа, будет осуществлен только в том случае, если вы окажете мне такое же искреннее содействие, какое оказали моему отцу, мсье Жаку», – заключил он.

Речь, как Жан-Жак скромно доложил Пьеру, «была принята хорошо», и он был взволнован будущим. Многие сотрудники старой команды пришли, чтобы предложить поддержку. Джо Олгуд, которого наняли незадолго до войны, был невероятно предан памяти Жака – и поклялся помогать его сыну всеми возможными способами. К сожалению, не все разделяли эти чувства.

После его выступления последовала немедленная отставка одного из сотрудников компании English Art Works, который, по его словам, не мог работать на такого молодого босса. Но, главное, Белленже все еще не был убежден в правильности этих действий. До начала войны Белленже делил с Жаком офис. Когда Жан-Жак вернулся с войны, он занял старый письменный стол своего отца, но обоим было трудно работать в такой близости друг к другу. Белленже предлагал помощь сыну покойного босса, но его «отеческое» отношение только способствовало развитию комплекса неполноценности Жан-Жака. В течение многих лет Белленже управлял Cartier London, одновременно помогая генералу Шарлю де Голлю. Теперь он должен был работать на молодого человека, только что закончившего обучение и не имеющего опыта в бизнесе.

Ворчание Белленже не было уникально – ни в Cartier London, ни в более широком бизнесе Cartier. Нью-Йорк и Париж столкнулись с теми же проблемами. Во времена Луи-Франсуа и Альфреда Cartier был небольшим семейным бизнесом, поэтому переход управления к следующему поколению был относительно простым. К тому времени, как Cartier разросся до сегодняшних масштабов, было очевидно: продвижение молодого неопытного наследника приведет к недовольству старого персонала, отдавшего фирме всю жизнь. Жан-Жак посоветовался с дядей Пьером по поводу Белленже, и они пришли к выводу, что не могут потерять ведущего продавца лондонской фирмы. Поэтому не только увеличили ему зарплату, но и дали долю прибыли в Cartier Ltd.

Как раз в это тревожное время приехал Шарль Жако. Подобно ангелу-хранителю, опытный и высокоуважаемый дизайнер пришел на помощь молодому Жан-Жаку в его новой роли. Отчасти причиной его решения обменять 13 Рю де ла Пэ на 175 Нью-Бонд-стрит было желание избежать работы с Туссен (возможно, жалея о предыдущем эпизоде, Туссен рассказала в одном из интервью, что не умеет рисовать, объяснив это тем, что Луи не велел ей учиться, потому что это будет мешать ей оценивать дизайн других). Но не только. Перед смертью друга Жако пообещал, что позаботится о его сыне. В течение нескольких лет Шарль Жако по три недели подряд работал в лондонском филиале и жил с Жан-Жаком и его семьей в Доркинге. Это были важные отношения. Жако не только стал наставником Жан-Жака; уважаемый дизайнер поддержал его как нового босса на Нью-Бонд-стрит, 175. Это стало важным сигналом для остальной команды.

Сладости за украшения

Жан-Жак надеялся начать свою карьеру в Лондоне со склада, заполненного замечательными ожерельями, диадемами и брошами, сделанными при его отце в 1930-х годах. Вместо этого он обнаружил, что почти все было продано во время войны по низким ценам. Проблема, как выяснилось, заключалась в том, что люди, которых отец оставил за главных – Форман и Беллендже, – были торговцами и хотели продавать, что бы ни случилось. Одной из покупательниц была дама, производившая на севере Англии конфеты – ириски. Сладости в то время, когда нация отчаянно нуждалась в любом способе скрашивания действительности, создали этой леди состояние. В конце каждого месяца она отправлялась в Лондон, в Cartier. Там она спрашивала сотрудников, как дела; когда они жаловались, изъявляла желание купить несколько предметов, но по низкой цене. Продавцы были рады любой сделке на практически мертвом рынке.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я пришел в ярость, узнав, сколько товара было продано во время войны! Но я никогда этого не показывал. Видишь ли, я только что присоединился к фирме, а Беллендже и Форман были гораздо старше и поддерживали Cartier. Но, конечно, они должны были отослать драгоценности на хранение – мы могли бы заработать гораздо больше, продав их после войны.

Жан-Жак, с его любовью к дизайну, взял на себя художественное руководство лондонским домом. Как Туссен в Париже, он отвечал за творчество на Нью-Бонд-стрит, 175; и, как Туссен, он должен был создать коллекцию, которая отражала бы сдержанную послевоенную жизнь, но не теряла классического стиля Cartier. Маленькие броши в виде птичек и цветочков сильно отличались от больших бриллиантовых и изумрудных ожерелий, сделанных при Жаке, но и они должны быть выполнены в узнаваемом стиле Cartier. Работая в тесном сотрудничестве с Жако и дизайнерами, которых нанял и выучил его отец, – Фредериком Мью, Джорджем Чарити и Рупертом Эммерсоном, Жан-Жак стремился сохранить оригинальный дизайн Cartier. Он взял на работу новых сотрудников, в том числе Денниса Гарднера, но дал понять, что действовать придется по установленным правилам.

До войны Деннис Гарднер был учеником в ювелирном центре Лондона Хаттон Гарден. Ему часто поручали доставку в город, и он проходил мимо Cartier, думая, что когда-нибудь непременно будет там работать. После военной службы на флоте он решил попытать счастья. Жан-Жак, столь же неопытный в процессе интервью, как и сам Гарднер, распознал в скромном молодом человеке подлинную страсть к искусству и дизайну. Гарднер был нанят в 1946 году, одним из первых в новой волне сотрудников, которые будут двигать Cartier в послевоенную эпоху.

Начальная зарплата в 6 фунтов в неделю была даже меньше, чем скромное жалованье на флоте, но это была престижная должность, и он был благодарен. Переполненный идеями, молодой ученик был рад приступить к работе, но первый день прошел не совсем так, как он надеялся. После нескольких часов напряженного рисования Жан-Жак подошел посмотреть наброски нового сотрудника и объяснил, что, хотя они довольно хороши, это не совсем Cartier. «Посмотри на других дизайнеров, Гарднер, учись у них. Попробуй еще раз завтра».

На следующий день молодой человек взглянул на рисунки остальных, изучил красочные цветочные рисунки Фредерика Мью, который работал в отдельном маленьком офисе, потому что у него были слабые легкие и он не переносил сигаретного дыма в студии дизайна. Рассмотрел замысловатые наброски портсигаров, над которыми трудился Руперт Эммерсон. С благоговейным трепетом понаблюдал за Шарлем Жако, который без видимых усилий рисовал одну вещь за другой – броши, ожерелья и браслеты. В течение следующих нескольких дней Гарднер пытался все это осмыслить – и, наконец, показал свои новые эскизы мсье Картье. Но получил тот же ответ. «Очень хорошо, Гарднер. Только не совсем Cartier». Ученик вернулся домой обескураженный. Его жена, Мими, бросила работу, чтобы он каждый день надевал свежую рубашку с накрахмаленным воротничком и ходил в начищенных туфлях. Он не мог подвести ее – но как добиться успеха, если не понимаешь стиля Cartier?

Попробовал еще раз. И еще. Так будет продолжаться много месяцев. «Да, очень хорошо, Гарднер. Ты уже близко. Но все же это не совсем Cartier». Прошло три года. В тот день, когда его работу наконец признали «истинным Cartier», он вернулся домой другим человеком. «Я все понял! Наконец-то у меня получилось!» – обрадовал он жену. «Конечно, люди там были удивительными, – вспоминал впоследствии Деннис Гарднер. – Но именно стиль Cartier выделял вещь из общего ряда. Нужно было действительно понять это, чтобы стать дизайнером. Симметрия, стиль ар-деко сочетались с неброской французской элегантностью. Вот что делало Cartier особенным».

Украшения в фокусе: стиль Cartier

«Я видел, как продавцы вынимали драгоценность из витрины, – вспоминал один из служащих, – и тут же передавали ее клиенту со словами: “Мадам, могу я вам показать вещь? Это действительно Cartier”». Идея «истинного Cartier» была столь же очевидна, сколь и трудна для воплощения. Возникнув при Луи в Париже, стиль Cartier стал «существенным достижением, которому учат каждого новичка в фирме».

В его основе лежало понимание того, что все исходит из традиций, созданных в прошлом. Братья Картье отказывались подражать другим ювелирным дизайнерам (их девиз гласил: «никогда не копируй, только создавай»), но всегда черпали вдохновение из прошлых цивилизаций. «Десять столетий, предшествовавших нашей эре, – писал Жак в своем дневнике, – являются одним из самых удивительных периодов в истории мира». Тиары в виде гирлянд были вдохновлены парижскими балконами, булавки для жабо – древними шпагами, культовые часы родились из орудия войны. Мифические существа в восточных книгах превращались в браслеты-химеры, красочные балетные костюмы вдохновляли на использование сапфиров и изумрудов, древние египетские фаянсы, приобретенные в антикварных магазинах, становились центральным элементом уникальных брошей, старинные фигурки животных, вырезанные из нефрита, составляли основу таинственных часов. Даже мельчайшие детали, такие как форма застежки броши, приходили из прошлого. Когда Жак учил одного молодого человека рисовать идеальный изгиб, он достал из своей обширной библиотеки книгу о китайской мебели и показал ему изгиб ножки черного лакированного стола.

Однако при творческом вдохновении, почерпнутом из истории, стиль, возникший в конце XIX века, не был старомодным. Cartier умели адаптироваться и обновляться. Иногда новшество заключалось в использовании новых материалов: платины до того, как она стала драгоценным металлом, косметичек из стали или светящихся в темноте стрелок на часах. Но чаще всего новым был дизайн: идеи из прошлого имели ценность только в том случае, если их можно было переосмыслить и сделать актуальными для современной аудитории. Так, египетский мотив цветка лотоса был переработан в тиару из платины с бриллиантами в стиле ар-деко, китайские символы адаптированы в геометрическом стиле настольных часов, а картинка пантеры из детской сказки получила воплощение в ониксе и бриллиантах, привлекая сильных женщин.

Сочетание прошлого и настоящего, вдохновения и инноваций и было классическим признаком стиля Cartier. Но было еще кое-что, чему дизайнеры должны были научиться: пропорции, симметрия, высочайшее качество изделий. Вот почему творения Cartier столетней давности прекрасно вписываются в сегодняшнее понимание красоты и элегантности. «Это те характеристики, которые говорят о взыскательном вкусе, – сказал Руперт Эммерсон, один из величайших дизайнеров Cartier в Лондоне. – Его нельзя обмануть бессмысленным применением ненужных деталей, которые никак не подчеркивают силу и красоту пропорциональной и хорошо сбалансированной формы».

Как постоянно показывают результаты аукционов, творения, созданные братьями Картье, выдержали испытание временем. Отчасти это связано с качеством материалов и работы. «Мы использовали только лучший материал, – вспоминал Жан-Жак. – Каждое украшение, футляр или часы должны быть сделаны идеально, то есть выглядеть с изнанки так же хорошо, как и снаружи. Даже если клиент не замечал этого, для нас это было важно». Но всемирную славу и вечную привлекательность изделиям великих ювелиров принес их неповторимый стиль, прослеживающийся на протяжении десятилетий в любом предмете, – от наручных часов и ожерелий до сумок и ножей для открывания писем. «Это трудно объяснить», – говорят эксперты, когда их спрашивают, как они могут мгновенно распознать антикварную вещь Cartier еще до того, как увидят подпись на ней. Но когда они начинают описывать вещь, то сразу упоминают о тонком сочетании старого и нового, несравненном мастерстве, вневременной элегантности, легкости и тонких акцентах парижского стиля. И практически все готовы согласиться с определением Эммерсона: «Стиль Cartier – это еще и простота… Простота, сдержанность и уверенное качество».

В то время как одни дизайнеры сосредоточились на новых предметах для шоурума, другим поручали личные заказы. В 1947 году в их число вошла индийская королевская семья Бароды. Прекрасная Сита Деви, известная как «Индийская Уоллис Симпсон», стала махарани Бароды после того, как в 1943 году вышла замуж за махараджу Пратапа Сингха Рао. Любительница драгоценных камней, она была желанным клиентом многих ювелиров; одного ее заказа в Cartier London было достаточно, чтобы мастерские работали несколько месяцев. К счастью для Жан-Жака, за этим в июле 1947 года последовала еще одна крупная покупка от индийского клиента, когда низам Хайдарабада предложил тогдашней принцессе Елизавете два украшения Cartier на ее выбор в качестве свадебного подарка. Она выбрала бриллиантовую диадему с завитками из листьев и бриллиантовое колье, в котором стильная Роза Гревилл, графиня Уорвикская, позировала в Harper’s Bazaar в 1935 году. Хайдарабадское ожерелье, как его стали называть, популярно среди молодых членов королевской семьи и сегодня.

Всего месяц спустя, в августе 1947 года, Акт о независимости Индии положил конец богатой эре махараджей. В последующие годы грабительские индийские налоги на предметы роскоши будут препятствовать правителям покупать драгоценности и даже носить их публично. Драгоценные камни, принадлежавшие одним и тем же семьям в течение многих поколений, будут тайно проданы, конфискованы правительством или вовлечены в длительные разбирательства. Для Cartier London, который традиционно полагался на заказы махараджей, эта потеря стала большим ударом.

Однако перемены в Индии создавали и благоприятные возможности. Как Романовы после Октябрьской революции, теперь махараджи стремились продать свои драгоценности фирмам, которые когда-то их поставляли. Жан-Жак предложил своему шурину, директору Cartier Карлу Натеру, отправиться на Восток, чтобы узнать, не собирается ли кто-нибудь из их клиентов продавать украшения. К сожалению, процесс не был простым. Когда братья Картье после русской революции скупали сказочной красоты драгоценности, Луи, Пьер и Жак были лично знакомы с клиентами. В результате русские великие князья и великие княгини доверяли Cartier больше, чем другим европейским ювелирам. Но махараджи, которые раньше имели дело с Жаком Картье, никогда не встречались с Карлом. Возможно, если бы Жан-Жак сам поехал в Индию, все было бы по-другому, но его внимание привлекала лишь творческая сторона бизнеса.

Прощай, Америка

Летом 1947 года Пьер ушел в отставку и вместе с Эльмой переехал из Америки в Швейцарию. Ему было 69 лет, и он, с одной стороны, с нетерпением ждал следующей главы своей жизни, а с другой – опасался оставлять бизнес, особенно в таких неопределенных обстоятельствах. Спор о наследстве Луи никак не решался, отношения с Жаки и Клодом становились все более напряженными. Твердо веря, что Cartier New York должна оставаться семейной фирмой и принадлежать его ветви рода, он оставил зятя за главного. Клодель некоторое время работал под началом Пьера в качестве вице-президента и знал, что к чему. Но были и те, кто считал: ему не хватает навыков и опыта, и из-за этого бизнес может пострадать.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Пьер Клодель был славный малый, умный и очень честный. Мне кажется, ему нравилась торговая сторона бизнеса. У него хорошо получалось, с ним было легко, он нравился клиентам. Он не был таким разносторонним бизнесменом, как Пьер, но ведь никто им не был, кроме, пожалуй, Дево.

Перед отъездом в Европу Пьер попросил Дево – лучшего менеджера, которого знал, – приехать в Нью-Йорк и помочь Клоделю вести бизнес. Дево, который руководил парижским филиалом в течение нескольких лет, поначалу колебался. Ни он, ни жена не хотели покидать Францию. Но Пьер был настойчив. У Дево были не только хорошие связи (когда он посетил Пьера в Нью-Йорке в конце войны, они встретились с президентом Рузвельтом, чтобы обсудить «некоторые конфиденциальные сведения», касающиеся роли Дево в Сопротивлении); он знал внутреннюю сторону бизнеса Cartier. И, тесно сотрудничая с Луи, по-настоящему понимал дух Cartier.

Дево колебался. Пьер намекнул ему: если Клод получит парижский Дом, положение Дево там будет неопределенным, поскольку Клод «окружит себя людьми, подобными себе». В Нью-Йорке Пьер уходит в отставку, и Дево может возглавить бизнес вместе с Клоделем, который больше внимания уделяет продажам. Это был хороший аргумент, 38-летний Дево в конце концов согласился – и пересек Атлантику в июне 1947 года.

В начале путешествия Дево остановился в загородном доме Пьера и Эльмы, на ферме Лонг-Мидоу. «Каждый предмет мебели, каждое произведение искусства в многочисленных комнатах фермы Лонг-Мидоу постоянно напоминает нам о вашем присутствии», – писал он Эльме. Это ощущение стало еще более острым в здании Cartier на Пятой авеню, «где каждая деталь отражает личность мсье Пьера». Это не облегчало жизнь, поскольку временами напоминало о «моей собственной неспособности заменить вашего мужа, чью неутомимую работу я полностью осознаю только сейчас».

Пьер и Эльма купили большое швейцарское поместье недалеко от Женевы, которое было частью резиденции императрицы Жозефины. Вилла «Эльма» удачно располагалась на берегу озера Леман, но нуждалась в обширном ремонте. В ожидании завершения работ они останавливались в отелях – сначала в Лозанне, затем в Женеве. Благодаря ежедневным письмам Пьер был в курсе новостей из всех филиалов. Хотя официально он ушел в отставку, продолжал посылать инструкции племяннику в Лондон и зятю в Нью-Йорк. Например, советовал поддерживать «гармоничные» отношения между старшими директорами, потому что «необходимо, чтобы они сотрудничали». Были также предложения о том, кого пригласить на обед, как улучшить показатели продаж к концу года и даже подробности о том, когда конкретные клиенты путешествовали туда и обратно между Америкой и Европой.

Вид сверху на шоурум Cartier New York в 1947 году, когда отмечалось 100-летие фирмы. Несмотря на то что старшее руководство с уходом Пьера на пенсию сменилось, для клиентов и работников Cartier остался тем же

В 1947 году исполнилось 100 лет со дня основания Cartier. Спустя столетие после того, как Луи-Франсуа основал фирму, его единственный оставшийся в живых внук Пьер следил за тем, чтобы дата была отмечена надлежащим образом. В Париже состоялась выставка. «Ослепительно, оригинально и ново выглядит экспозиция Cartier в честь столетнего юбилея компании», – писала The New York Times. «Исчезли тяжелые золотые кольца, браслеты и ожерелья военного периода, когда большая часть стоимости изделия приходилась на металл. В этом году… металл совсем не виден, потому что он исчезает под паве из бриллиантов». Верх одержали легкие воздушные драгоценности: от колье-чокера с каскадом бриллиантовых листьев и цветов до бриллиантовой броши-клипсы в виде пальмы и ожерелий-нагрудников в египетском и индийском стиле, где золотая решетка украшена аметистами и бирюзой. В Нью-Йорке также была представлена новая коллекция, содержащая как классические, так и современные вещи: клипсы в форме тропических птиц, белок, уток и бабочек, «сказочное ожерелье с изумрудом Александра II в 107 карат, закрепленным в съемной броши».

Была заказана иллюстрированная книга «Cartier 1847–1947» с изложением истории фирмы; Пьер предложил, чтобы каждое отделение проводило собственные торжества. «Успех коктейльной вечеринки по поводу годовщины не удивляет меня, – писал он после одного такого события, – это известие приносит мне большую радость».

В отсутствие Пьера Клодель стал полностью полагаться на Дево. «Они работают вместе, как братья», – говорилось в отчете сотрудника, причем Дево «взял на себя все внутреннее управление на Пятой авеню», а Клодель «сконцентрировал усилия на продажах». Однако вскоре в американском Доме возникла напряженность. Дево обратился к сыну Луи Клоду, объяснив, что он работает ради памяти его отца и что Клод должен прекратить предъявлять претензии на отделение, которое не принадлежит ему по праву. Разъяренный Клод резко отреагировал на эти слова, Картье пришли в ужас от его непочтительного тона. «Дерзость 22-летнего юноши, который не был вежлив с 40-летним мужчиной, – а без Дево что бы он имел, – все это кажется такой глупостью». На самом деле, правда была в том, что без преданности Дево фирме Cartier Paris, она, возможно, не пережила бы военных лет.

Для Дево, который хотел помочь сыну своего наставника, поведение Клода было пощечиной, и он признался, что ему «очень больно». Пьер, испугавшись, что он может уйти, упрекнул Клода за «грубое поведение» по отношению к старшему и попросил его «помириться». Бизнес был достаточно трудным, внутренние распри его расшатывали. «Мы переживаем кризис в торговле роскошью», – сообщал Дево в декабре 1947 года, подтверждая опасения Пьера, что в новом послевоенном мире экстравагантность подвергается критике. Эти изменения в обществе создали серьезные проблемы перед ювелирным Домом, привыкшим быть лучшим. Ныне его разрывали на части.

Обмен домами

В октябре 1947 года Клод начал обучение по программе MBA в Гарварде. Пьер был доволен, что племянник ведет себя серьезно. «Лучше поздно, чем никогда!» – радовался он. Но разногласия внутри семьи продолжались. Пьер по-прежнему чувствовал, что Клод «не уважает желания своего отца и соглашения между братьями»; к началу 1948 года ситуация достигла апогея. «Клод отказался признать действительным завещание своего отца, – писал позднее Пьер, – и его адвокат предупредил меня, что начнет судебный процесс против меня, если я решу привести в исполнение положения завещания».

Не желая устраивать публичный судебный процесс или скандал в газетах, Пьер предложил альтернативное решение: продать «мои интересы в нью-йоркской фирме, за исключением здания», одновременно купив «половину доли, которой его отец владел вместе со мной во французской компании». Проще говоря, идея заключалась в обмене магазинами. Он получит контрольный пакет акций Cartier Paris, а Клод будет контролировать Cartier New York.

Позже Клод скажет кузену, что это была его идея – поменяться магазинами, а Пьер согласился при условии, что Клод заплатит ему разницу в стоимости между филиалами – около миллиона долларов. К марту 1948 года сделка была согласована. Клод хотел остаться в Америке и возглавить престижное американское отделение, даже если (как он впоследствии признался Жан-Жаку) чувствовал, что переплачивает.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я никогда не понимал, почему Клод хотел обменять Париж на Нью-Йорк. В то время он предпочитал жизнь в Нью-Йорке, боясь, что русские захватят Европу, но отказаться от парижского Дома? Cartier Paris был драгоценностью в короне, и она была вручена ему на серебряном блюде! Туссен сделала бы все, чтобы помочь ему, но Клода это не интересовало. Это было в его характере: если он принимал решение, не было смысла пытаться изменить его.

Пьер испытывал вполне понятную грусть по поводу того, что «наша ветвь семьи, та, что основала американский Дом, покидает управление им», – но в целом был доволен, что решение принято. Это позволило бы наконец решить «вопрос о собственности, который очень важен для надлежащего управления персоналом». На протяжении многих лет Пьер рассматривал вопрос о приобретении парижского филиала, и хотя обмен был не лишен риска, испытал облегчение, что спустя «шесть лет после смерти бедного Луи» затянувшийся семейный конфликт наконец-то закончится. Он попросил Дево и Клоделя продолжать управлять нью-йоркским филиалом до тех пор, пока сделка не будет завершена.

Клод тем временем согласился приехать в Париж и пройти подготовку под руководством тамошней команды, чтобы, приступив впоследствии к руководству нью-йоркским филиалом, лучше понимать глобальный бизнес. Пьер встретился с ним отеле Ritz и имел «очень серьезный разговор в присутствии матери». Похоже, это произвело впечатление. Все были в восторге от того, что он серьезно относится к будущим обязанностям. «Никаких жалоб на Клода Картье в Париже, – говорилось в отчете, – он каждое утро бывает на заседаниях, потом идет разбирать украшения». Упорно работая, Клод понял, что «управление сложнее, чем он думал». Пьер вздохнул с облегчением. Клоду было непросто следовать примеру отца, но он удивил команду своим чувством прекрасного: «Похоже, у него отцовский глаз!» Пьер наконец поверил, что будущее семейной фирмы сложится именно так, как он надеялся.

Когда завершился окончательный обмен филиалами в Нью-Йорке и Париже, Клод вернулся в Нью-Йорк, стал вице-президентом компании и начал работать с Дево и Клоделем. После трех месяцев переходного периода занял пост президента Cartier Inc., а Дево и Клодель вернулись в Париж. Пьер обещал Клоделю роль президента парижского отделения, а Дево – председателя; он говорил, что вместе они станут «новыми двигателями» Cartier S.A.

Но всего через несколько месяцев после возвращения Дево во Францию он попросил Пьера о встрече. Именно тогда, в начале августа 1949-го, он ушел из Cartier, объявив, что займет новую должность старшего директора в нефтяной компании Shell. Пьер был раздавлен. Дево знал бизнес вдоль и поперек, он был учеником Луи, и Пьер не сомневался, что именно он будет развивать бизнес. Дево объяснил причины своего ухода: когда он был в Нью-Йорке, ему не дали свободы, и он понял, что с Клодом «невозможно» работать. Эти годы в Америке, признался Дево, «подорвали мою веру в будущее с Cartier»; он чувствовал, что не может «добиться каких-либо практических результатов в неблагоприятных психологических обстоятельствах».

Разочарование Пьера вскоре сменилось гневом. Решение Дево уйти было похоже на предательство памяти его покойного брата. Расстроенный критикой Пьера, Дево отметил, что управлял Cartier Paris с 1935 по 1946 год (с перерывом на военную службу и плен), но никогда не клялся, что «будет связан с Cartier всю жизнь». В конце концов они договорились, и Дево согласился остаться в совете директоров Cartier S.A. в качестве совещательного голоса.

Париж, разделенный надвое

Весной 1949 года Клодели вернулись в Париж, и Пьер Клодель приступил к исполнению своей новой роли президента Cartier S.A. Марион, обрадованная возвращением во Францию, написала семье, что «привезла цветы в Версаль» (фамильный склеп Cartier) и пила чай в «Трианоне», как обычно делала с дедом Альфредом. Позже она будет помогать мужу на Рю де ла Пэ, но только после того, как семья устроится. Ремонт квартиры возле Булонского леса занял больше времени, чем они рассчитывали.

Париж был городом противоречий. Условия жизни далеки от идеальных, вызывая недовольство, иногда выливающееся в забастовки. «Экономическая и политическая ситуации становятся все более и более нестабильными, – сообщали парижане в 1951 году. – Можно почувствовать, как земная кора движется под зыбучими песками, покрывающими твердую землю». И все же были те, кто мог позволить себе жить хорошо, особенно после военных лет; люди радовались возможности красиво одеться и выйти в свет.

В послевоенные годы Париж был полон решимости сохранить свои позиции мировой столицы дизайна. Французская мода станет важной экспортной отраслью и добытчиком иностранной валюты. Вскоре после окончания войны, в феврале 1947 года, Кристиан Диор устроил большой показ в недавно открытом модном Доме на авеню Монтень, 30. Именно здесь он впервые представил New Look, отголосок моды середины XIX века – с пышными юбками и затянутой талией. Эти вещи преобразили дух послевоенной Франции. С тех пор показы мод стали заметными событиями парижского светского календаря, и не только для избранных. Модели мило улыбались и общались с аудиторией, идя между рядами зрителей в шоурумах или частных гостиных, – они давали возможность дизайнерам продемонстрировать и продать их коллекции редакторам журналов, байерам и широкой публике. Туссен, помня, что ювелир делает украшения «для одетой, а не для раздетой женщины», часто присутствовала на показах. Она предложила Марион помочь ей с образованием в мире моды. «Завтра вечером, – писала Марион матери, – мы едем с Жанной Туссен на показ Jacques Fath». В другой раз это была коллекция Revillon или встреча с начинающим кутюрье Юбером де Живанши.

Новое поколение Картье общалось с семьями тех же клиентов, которых в свое время привели их отцы; Клодели оказались в центре оживленной светской жизни. «Идет дождь приглашений», – писали они. Неделя состояла из нескольких вечерних мероприятий, таких как бал для принцессы Маргарет или вечеринка в Лувре. А потом были обеды, на которые приглашали друзей и знакомых, в том числе – сыновей послов и светских дам – например Элеонору Хаттон, дочь Марджори Мерриуэзер Пост. Бесконечные переодевания и выходы в свет были утомительной, но важной частью работы.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Марион была художницей, ей нравилось работать над витражами, а это особое искусство. Но когда дело доходило до бизнеса, художественное направление парижского Дома было прерогативой Туссен. Марион была больше занята клиентами – уж точно больше, чем я.

Чувство стиля у Туссен было неоспоримым, но ее главная задача, как и у Жан-Жака в Лондоне, заключалась в выборе дизайна, который был бы доступен послевоенной публике. Луи говорил, что у нее «женский глаз». Она понимала: мода 1950-х требовала нового стиля драгоценностей. Крупные броши были важны для подчеркивания облегающего лифа, большие ожерелья в виде нагрудника заполняли декольте, браслеты надевались как с перчатками, так и без них. Вошли в моду комплекты драгоценностей, жемчужные ожерелья; цветные драгоценные камни взяли верх над бриллиантовыми украшениями. «Может быть, у людей не было такого количества денег, как до войны, – вспоминал о 1950-х годах бывший дизайнер Cartier, – но женщины тогда были очень элегантны. Они просто не выходили на улицу без дорогих украшений. Я не имею в виду дорогие драгоценные камни, но простая брошь или шляпная булавка всегда завершали наряд».

Три ветви Cartier приспособились к тяжелому послевоенному периоду с помощью более простых вещей. В Золотой комнате в Нью-Йорке (внизу) популярностью пользовались подарки, а в Париже, на рекламе 1953 года (вверху) топ-модель Беттина демонстрирует портсигары и косметички

Время от времени поступали заказы на крупные украшения – такие как знаменитое ожерелье с аметистами и бирюзой герцогини Виндзорской, которое она заказала у Cartier в 1947 году. Но по большей части Туссен поручали придумывать коллекции, которые апеллировали к более сдержанной эстетике и тонким кошелькам. Ее послевоенные вещи были, по словам Пьера, «очень трезвыми и утонченными».

Парижане, следуя моде 1950-х на множество аксессуаров, но не имея возможности позволить себе дорогую вещь, выбирали бижутерию. Cartier, которые отказывались обслуживать этот рынок, должны были придумать альтернативу, чтобы заманить клиентов. Кольца дизайнера Жоржа Реми, например, идеально вписывались в спрос того времени на небольшую стильную роскошь, относительно доступную и модную. «Кольца объемны, но просвечивают насквозь, – так описывала послевоенные творения Cartier газета The New York Times. – Переплетающиеся нити золота образуют тонкий воздушный шар, и на этой золотой сетке разбросаны камни разных размеров». Туссен, которая носила на тонких пальцах большие кольца Реми, даровала ему титул le roi des bagues – король колец.

«Cartier, парижский аристократический ювелирный Дом, – говорилось в сообщении Associated Press в январе 1951 года, – приспособил свои товары к требованиям времени и распрощался с выездной торговлей и миллионными продажами». Едва заметная закрепка крошечных алмазов, использовавшаяся в украшениях перед войной, была заменена на массивные золотые крепления и оправы. Полудрагоценные камни, излюбленные в годы после депрессии, продолжали продаваться лучше, чем их драгоценные собратья. «У сегодняшних клиентов меньше денег, – сказал журналисту старший продавец Cartier Жан Терпен, прежде чем подробно рассказать, как до войны средний «хороший клиент» тратил от 25 000 до 35 000 долларов, а теперь – не более 600–900. Он винил в этих переменах послевоенную тенденцию к уравниванию доходов. «Многие из наших лучших иностранных клиентов не могут привезти достаточно денег из своих стран, чтобы купить дорогое украшение, – объяснил он. – Высокие налоги тоже сдерживают крупные траты».

И все же, несмотря на то, что спрос на дорогие украшения не был высоким, на Рю де ла Пэ, 13 все еще было достаточно посетителей, чтобы оправдать труд 300 работников. «Пока есть женщины, – счастливо вздохнул Терпен, – всегда будут драгоценности». Типичные дешевые украшения в магазине включали птицу с рубиновыми глазами, золотым клювом и сапфировой грудкой за 886 долларов и жабу с алмазными бородавками на спине за 700. Был даже серебряный брелок за 5,50 доллара; ювелирные изделия с шестизначным ценником показывались только по предварительной договоренности.

«Здесь много иностранцев, – говорилось в отчете парижского отделения в 1951 году, – рестораны, театры и отели переполнены. И они платят в долларах». Интернациональная толпа jet-set, как их теперь называли, позволяла себе дорогие авиабилеты на новые пассажирские реактивные самолеты (раньше большинство полетов осуществлялось на пропеллерных самолетах). Многие приехали из Северной Америки, но были туристы и из Южной – источника богатства для индустрии роскоши. «Графиня Ревилья въехала в свои прекрасные апартаменты в отеле Ritz, и Париж готовится к блестящему сезону».

Наследница кубинской сахарной плантации графиня Ревилья де Камарго регулярно приезжала во французскую столицу из своего особняка в Гаване. Страстная любительница всего французского, она была одной из немногих крупных расточительниц послевоенного периода и покупала платья Dior и драгоценности Cartier. Эта женщина знала, чего хочет, и была готова за это платить. В 1947 году она сообщила Cartier, что отплывает во Францию на «Королеве Елизавете», и попросила «подвеску с бриллиантом огранки «груша» от 32 до 35 карат, увенчанную квадратным или овальным камнем и прикрепленную к чокеру, которую легко носить вечером».

Спешили в Париж принц Али Хан с женой Ритой Хейворт; принц Садруддин Ага-Хан с женой Ниной Дайер; Элси де Вулф; Коул Портер; мексиканская актриса Мария Феликс. Для Домов моды и ювелиров они были идеальными послами их творений, часто мелькающими в прессе (Эльза Максвелл даже создала журнал Café Society в 1953 году, с Жа-Жа Габор на обложке одного-единственного номера). Другие звезды появлялись на экране или сцене. Греческая оперная певица Мария Каллас (как и Нелли Мелба полвека назад) выступала перед многолюдной аудиторией по всему миру. Когда она дебютировала в нью-йоркском Metropolitan Opera в 1956 году, продажа билетов побила все рекорды, и The New York Times сообщила, что «никогда еще американцы не платили так много, чтобы услышать оперу».

В Cartier Paris Пьер, как в свое время его отец Альфред, был той осью, вокруг которой все вращалось. Эльма надеялась, что Пьер уйдет на пенсию, но он не мог оставить бизнес, который стал его жизнью. Когда он приезжал в Париж, а это случалось довольно часто, то проводил время со старшими директорами. Заинтересованный в связях с любыми значительными клиентами, Пьер был рад услышать, что его зять, прежде чем покинуть Америку, послал недавно вступившему в должность президенту США Гарри Трумэну письмо и подарок. Когда-то Пьер подарил Рузвельту часы, чтобы отметить «час победы» во время войны; теперь Клодель послал Трумэну серебряные настольные часы. «Большое, большое спасибо вам и вашим сотрудникам, – ответил президент, – за вашу любезную дружбу, пославшую мне такой прекрасный сувенир… эти часы станут очень полезным и красивым дополнением к моему письменному столу».

Как хорошо знал Пьер, развитие и поддержание бизнеса роскоши было связано с созданием связей. Даже в 70 лет он посещал клиентов, которых они с братьями знали десятилетиями. Годы совместного опыта и общие потери сблизили их. «Дорогой Пьер, – писал Жан Кокто в марте 1950 года, отвечая на приглашение. – Вы очень добры. Я скрываюсь в деревне после съемок «Ужасных детей». Но я вернусь в Париж 20-го, если вы позволите мне появиться в костюме художника, с пятнами и всем прочим. Ваш Жан Кокто».

Жанна Туссен, когда-то отвергнутая Пьером из-за неподходящей родословной, была почти членом семьи Картье. Она разделяла не только любовь Пьера к покойному Луи и преданность фирме, но и глубокую религиозность. Пьер пригласил ее присоединиться к нему и Эльме во время поездок в Ватикан, где он, благодаря своему положению в религиозном ордене мальтийских рыцарей, встретится с папой.

В доме 13 по Рю де ла Пэ, отчасти при поддержке Пьера, Туссен по-прежнему имела значительное влияние. Возможно, она и раздражала кое-кого из служащих, особенно Жако, но у нее была способность понимать выдающихся женщин мира, диктующих моду. Герцогиня Виндзорская, например, стала хорошей клиенткой Cartier отчасти из-за близких отношений с Туссен. Обе женщины обладали внутренней силой, обе знали, что значит преодолевать трудности, чтобы занять престижное положение в обществе. Жанна Туссен принимала герцога и герцогиню Виндзорских в своих шикарных апартаментах на площади Иена. «Эта квартира, – вспоминал Сесил Битон, – как тайна, которой причастны избранные».

Жако тем временем исчезал с карты Cartier. Как и многие, он был предан Луи, но после возвращения из Лондона в 1949 году отказался работать на Туссен. Он выполнял только те заказы, за которые отвечал перед клиентом. В новую эпоху Пьер Лемаршан стал одним из самых важных дизайнеров в парижском отделении. «Он был звездой мадемуазель Туссен, – вспоминал один из дизайнеров Cartier. – Она всегда отдавала предпочтение его работам».

Талантливый художник, Лемаршан занимался ювелирным дизайном пару дней в неделю, чтобы оплачивать счета. Уже тогда он работал в своей мастерской на Монпарнасе, где также давал уроки живописи Марион Картье. Приезжал на Рю де ла Пэ только раз в неделю, по вторникам, на дизайнерские совещания под председательством Туссен.

Туссен и Лемаршан разделяли «общую любовь к животным и птицам». После войны и создания культовой птицы в клетке, он добавил в свой репертуар более крупных животных. «Лемаршан был гением, – вспоминал один из коллег. – Мог нарисовать что-нибудь на клочке бумаги за секунду, и это было восхитительно. Животные у него получались как живые». В Индии, куда он отправился по просьбе Жака незадолго до начала войны, Лемаршан видел величественных пантер и тигров. Теперь он превратил их в драгоценности.

После Второй мировой войны парижские дизайнеры были не только коллегами, но и друзьями. На фото: Жорж Реми (крайний слева) и Люсьен Лашассань (крайний справа) отправляются на совместный ланч

Украшения в фокусе: большие кошки

Именно Уоллис Симпсон, как говорят, придумала фразу «Нельзя быть слишком богатым или слишком худым». На протяжении 1930–1940-х годов она сражалась с Дейзи Феллоуз за титул самой хорошо одетой женщины года и выиграла его после смерти, когда журнал Vanity Fair провозгласил ее самой хорошо одетой женщиной всех времен. Когда она надевала брошь Cartier с бриллиантами и ониксом в виде пантеры, примостившейся на вершине огромного 152-каратного сапфира, поклонники моды встали по стойке «смирно», а пантеры Cartier вскоре стали аксессуаром du jour среди мировой стильной элиты.

Идея пантеры как мотива для украшения была не нова для Cartier. Еще в 1914 году Жако наполнил свои альбомы набросками пантер и создал ремешок часов с рисунком шкуры из бриллиантов и оникса. А с 1917 года, по замыслу Луи, пантеры появились на коробочках для косметики и маленьких булавках для жабо и галстуков.

Несколько лет спустя еще один из братьев Картье вдохновился большими кошками. Жак восхищался дикими пантерами в Индии, но когда много лет спустя он читал своему маленькому сыну сказку, изящество этих животных вновь поразило его. Перелистывая «Книгу джунглей» Редьярда Киплинга, они остановились на рисунке пантеры Багиры. Позже вечером Жак взял книгу с собой в кабинет и стал делать карандашные пометки на полях. Вернувшись к главе, в которой за Багирой гнался медведь, он обвел карандашом иллюстрацию и сделал пометку: «без медведя».

Несколько десятилетий спустя, после смерти Луи и Жака, Жанна Туссен сделала пантеру символом влиятельных женщин. Сильная, энергичная, временами пугающая, Туссен, возможно, чувствовала родство с большой кошкой. Ее прозвище «ПанПан» также напоминало пантеру (скорее всего, она получила его в 1913 году, путешествуя по Африке с тогдашним любовником Пьером де Кинсонасом). Те, кто попадал в ее роскошную квартиру, вспоминали великолепные шкуры, украшавшие полы; другие помнили, что она одной из первых купила пальто из леопарда. Ее собственная коллекция вещей Cartier включала косметичку с пантерой 1917 года, когда она была в мучительных отношениях с Луи.

Герцогиня Виндзорская с браслетом в виде тигра в 1956 году (фото 1959 года)

Браслет в форме пантеры 1952 года, который побил все рекорды на аукционе в 2010-м, получив 7 миллионов долларов

В 1948 году герцог Виндзорский, вернувшись в Париж после войны, заказал Cartier золотую брошь-зажим с ониксом в виде пантеры для своей жены. Он сам купил главный драгоценный камень – изумруд в 116,74 карата, на котором должна была сидеть большая кошка. Год спустя герцогиня купила вторую брошь: пантеру в бриллиантовом паве с сапфировыми пятнами и желтыми бриллиантовыми глазами, сидящую на огромном сапфире-кабошоне в 152,35 карата. Она часто надевала ее на простое платье или пальто. «Я знаю женщин, которые надевают самые невероятные драгоценности поверх бус, – говорила она. – Для меня драгоценности закончились».

С тех пор пути назад не было. Большие кошки продолжали наступление. Появились браслеты в виде пантеры и тигра, зажимы и даже лорнет. «Уоллис нужны были очки, чтобы читать меню», – вспоминала Диана Вриленд. Ее лорнет 1954 года в виде тигра с поднятой лапой был опубликован в Vogue в 1955 году вместе с подписью «лорнет вернулся в моду». В общей сложности герцогиня Виндзорская приобрела у Cartier не менее двенадцати аксессуаров в виде больших кошек. Ее примеру последовали многие.

Дейзи Феллоуз купила бриллиантово-сапфировую брошь в виде пятнистой подвижной пантеры, свисающей с бриллиантовой ленты. Барбара Хаттон приобрела для начала тигровую брошь, за которой последовали серьги и браслет. А после того, как в 1957 году прекрасная Нина Дайер вышла замуж за принца Садруддина Ага-Хана, она получила в подарок парюру из больших кошачьих драгоценностей в бриллиантах, сапфирах и изумрудах. Однако именно герцогиня Виндзорская оставалась клиенткой Cartier, тесно связанной с большими кошками. Когда ее гибкий браслет был продан в 2010 году, его цена достигла 4,4 миллиона фунтов стерлингов (около $7 миллионов сегодня), побив все рекорды и доказав продолжающуюся одержимость мира большими кошками Cartier и женщинами, которые их носили.

Клод становится боссом

Клод управлял нью-йоркским отделением по-своему – с теми немногими людьми, кто входил в его круг доверия, включая «одного из любимых свободных людей общества» аристократа Виконта де Розье. Однако многие сотрудники, работавшие под руководством Пьера, с трудом приспосабливались к новым условиям; фраза «Пьер Картье не сделал бы этого» стала рефреном. Пьер мог быть высокомерным, но все восхищались им. Клоду не удавалось внушить таких чувств. «У бедного Клода нет ни смелости, ни воображения, ни духа соперничества», – говорилось в одном из отчетов высшего руководства в Нью-Йорке.

Если честно, задача, стоявшая перед Клодом, была ему не по плечу. Сравнение с дядей, который посвятил делу всю жизнь, вряд ли когда-нибудь обернется в его пользу. Будучи молодым человеком, унаследовавшим огромное состояние, он имел другие приоритеты. Теперь, вкусив красивой жизни, он не стремился работать до упаду. «Мне всегда казалось, – вспоминал один из его сотрудников, – что он не может дождаться окончания утренних встреч, он как будто не хотел там быть». Газетные колонки сплетен извещали о том, где «обладатель ювелирных миллионов Клод Картье» проводил свободное время: швейцарские горы, Рим с бывшей участницей конкурса «Мисс Америка», пляжный клуб «Виджи» в Монако с «международными знаменитостями». Летом 1951 года Клод отправился на юг Франции в трехмесячный отпуск. Его поведение там вызвало серьезную тревогу. Он занял денег в парижском филиале на свой отпуск, но на этот раз возникли «споры о процентах и девальвации». Сумма долга составила 1 500 000 франков (около $42 000 сегодня). Cartier всегда управлялся на основе доверия, но теперь, кажется, настала «необходимость отказаться от семейной политики, которая давала хорошие результаты в прошлом».

Хуже всего было то, что в газетах возникла угроза большого скандала. В сентябре 1951-го, когда Клод ехал в Гавр, чтобы попасть на пароход, уходящий в Америку, произошел несчастный случай. Опоздав на поезд из Парижа и опасаясь опоздать на пароход, он «сел за руль машины, шофер сел рядом». Клод ехал слишком быстро, и машина врезалась в дерево. Клод вышел невредимым, а водитель был ранен и доставлен в больницу, где ему поставили диагноз ушиб ребер. «Поскольку с водителем все было в порядке, Клод уехал в Америку», – вспоминал позже Жан-Жак историю, услышанную от двоюродного брата. Опасаясь опоздать на пароход, Клод заказал такси-самолет, которое должно было отвезти его за сто миль в Англию, чтобы он мог встретить корабль, когда тот причалит там. К сожалению, состояние водителя ухудшилось: через несколько часов после того, как Клод прибыл в Англию и взошел на борт, его водитель умер в больнице от сердечной недостаточности. Это создало ошибочное впечатление, что «Клод отправился в другую страну после убийства человека».

Парижские директора не знали, что делать в этой ситуации. У всех в офисе была одна и та же реакция: «Мсье Пьер будет в ярости и расстроен; это публичное обвинение, которое он не сможет принять». Должно было начаться расследование, и представители жертвы могли заявить, что человека сбили и скрылись. Для Пьера ситуация была почти невыносимой. Даже если Клод уехал из страны, полагая, что шофер находится на пути к выздоровлению, Пьер считал, что его племянник должен предстать перед властями и объясниться. «Эта безумная гонка, которую ты предпринял в Гавре, а затем из Гавра в Саутгемптон и, наконец, последний рывок, чтобы успеть на пароход, – писал он Клоду, – было почти то же самое, что сделал бы герой фильма… но в твоем случае это производило впечатление бегства от властей».

Длинное письмо Пьера на этом не закончилось – как будто он нашел, наконец, повод высказаться. Нелепо, писал он, что летом Клоду понадобилось три месяца отпуска, чтобы оправиться от тяжелого истощения, вызванного управлением компанией Cartier Inc., а затем проводить время на оживленных, наполненных вечеринками курортах Канна и Биаррица. Если бы он работал в Cartier Paris или, по крайней мере, в филиалах на Ривьере, это в какой-то мере оправдывало бы его затянувшийся отпуск, но вместо этого он чувствовал, что Клод теперь «укрепил свою репутацию плейбоя… и снискал к себе непочтительное отношение». Тот факт, что Клод покинул отель Carlton, не заплатив, а затем попросил Массабье, ныне главу филиала в Монте-Карло, рассчитаться из средств компании, был для Пьера высшей степенью неуважения. «Ты должен знать, что я никогда не обращусь в Cartier Inc., чтобы расплатиться за свои расходы».

В отсутствие отца Клода Пьер взял на себя труд объяснить ему последствия плохой репутации – «серьезные для тебя и прискорбные для нас». Веселые американцы, с которыми его племянник общался на пляжах и в казино Ривьеры, говорил он, сообщат об этом своим друзьям-банкирам в Нью-Йорке. А потом, когда Cartier Inc. нужно будет занять денег, щедрого кредита ждать не придется. Он сделал выговор Клоду за то, что тот слишком много тратит. Пьер закончил письмо несколькими четкими инструкциями: «относись ко всем так, как ты хотел бы, чтобы относились к тебе», «забудь о ночной жизни», принимай приглашения только от серьезных людей».

Заповеди, как их понимал Пьер, перекликались с его собственными моральными ценностями. И сам он следовал им: «быть первым человеком в офисе и последним – вне его» и «жениться по душевной близости», но чтобы родители невесты были «финансово независимы». Закончил Пьер напоминанием, что Клод был «владельцем лучшего из трех наших Домов» и должен быть «душой» этого Дома. Целостность Дома зависела от личности босса. Три отдельных филиала должны работать вместе – как единый организм, но Клод был ответственен за нью-йоркский Дом.

Пьер надеялся, что племянник примет его письмо близко к сердцу и изменит образ жизни, но ему пришлось разочароваться. Клод уже давно чувствовал себя оскорбленным тем, что дядя заставил его заплатить большую сумму за нью-йоркский Дом в такие сложные времена. Письмо, сколь бы оправданным оно ни было, не помогло восстановить отношения.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

У Клода и дяди Пьера сложились непростые отношения. Пьер мог быть очень прямолинеен, а Клоду не очень-то нравилось, когда ему указывали, что делать. Я думаю, Клод также чувствовал, что его заставили заплатить слишком много за нью-йоркский Дом. Я не знал подробностей – но, думаю, Пьер не совершил бы плохой сделки, скажем так. Он был очень проницательным бизнесменом.

Рубины в Багдаде

Поскольку Великобритания страдала под тяжестью послевоенной инфляции, налогов и нормирования, Cartier London был вынужден искать клиентов за рубежом. Сразу после войны Жан-Жак решил открыть шоурум в Канаде, и Карл Натер несколько раз ездил туда. Они были готовы идти вперед и даже выбрали директоров, которые будут управлять новыми зарубежными филиалами, но в конечном счете план провалился, поскольку правительство Великобритании отказалось разрешить вывоз капитала. Это огорчало, но делало лондонских продавцов еще более нетерпеливыми в поисках крупных продаж.

После войны на Нью-Бонд-стрит, 175 появилось много клиентов с Ближнего Востока, стремящихся превратить свои нефтяные доллары в бриллианты. Когда Карл Натер предложил посетить торговую ярмарку в Багдаде, Жан-Жак согласился, предложив поехать туда с младшим продавцом Полем Вансоном. Один из новобранцев, нанятых Жан-Жаком после войны, Вансон имел опыт работы закрепщика и дизайнера и знал Ближний Восток, так как служил в Бейруте. Осенью 1954 года оба продавца Cartier вылетели в Багдад. Между ними лежали два кожаных атташе-кейса с драгоценностями на четверть миллиона фунтов стерлингов (более $8,7 миллиона сегодня). Среди них был 107-каратный бриллиант, закрепленный в кольцо, и ожерелье с изумрудами и бриллиантами, которое можно было разделить на три браслета и две броши; а также много мелких предметов: пудреницы, золотые портсигары – для привлечения более широкой клиентской базы.

Когда самолет заправился в Женеве и всех пассажиров попросили выйти, Натер и Вансон запаниковали. Если они возьмут с собой сумки, то привлекут внимание, но оставлять их в багажных отсеках – огромный риск. Быстро решив, что безопаснее оставить их на борту, они провели очень нервный час в аэропорту – и вздохнули с облегчением, обнаружив их на прежнем месте.

Двадцать четыре часа спустя эти драгоценности на стенде № 187 Британской торговой ярмарки привлекли внимание нужных людей в Багдаде. Четыре десятилетия назад Луи Картье стремился поразить русскую элиту на Рождественском базаре великой княгини Марии Павловны. Теперь это были правители Ближнего Востока, которые стали одними из самых важных покупателей ювелирных изделий в мире; торговая ярмарка была идеальным местом для обретения новых клиентов. Особенно выделив ожерелье с бриллиантами и рубинами, 19-летний король Ирака Фейсал II пригласил торговцев Cartier в свой дворец. Встреча была приятной, но безрезультатной. Король не купил его, и Вансон «нес ожерелье в отель в кармане пальто!».

Через день, когда драгоценности были упакованы, пропущены через таможню и запечатаны в атташе-кейсах, король решил, что ожерелье ему все-таки нужно. Карл Натер, не привыкший к обычаям Ближнего Востока, сказал молодому торговцу, что уже слишком поздно, и Вансону «пришлось убеждать его, что здесь, в Ираке, король есть король, и ни один таможенник не встанет у него на пути. И точно: через 30 минут наше ожерелье было выпущено из таможни – с многочисленными пожеланиями здоровья от таможенного капитана». Большая удача года, но самый большой заказ был впереди.

Вскоре после ярмарки король отправился в Лондон. Встретив уже знакомого продавца на Нью-Бонд-стрит, 175, он попросил 10-каратный прямоугольный бриллиант. Объяснил, что помолвлен с английской леди и регистрация брака состоится в Cartier. Вансон был в восторге. Но этому не суждено было сбыться. Всего несколько недель спустя, летом 1958 года, король Фейсал II и его семья были зверски убиты в результате государственного переворота. Как и в случае с Романовыми, оборотной стороной огромного богатства и власти были неравенство и социальная нестабильность.

С оружейной точностью

В то время как Клод унаследовал состояние отца, Жан-Жаку приходилось много работать, чтобы нормально жить. Нелли была очень богатой женщиной, но она, как и Жак, считала, что детей не следует баловать большими деньгами. Жан-Жак не возил семью в дорогие места, и ему приходилось копить деньги, чтобы приобрести украшения для жены. Единственной его страстью были лошади. Он купил охотничью собаку, которую держал в местной конюшне, и каждую субботу, в сезон, охотился на лис.

Но никогда не брал отгулов. Каждое рабочее утро начиналось с заседания, на котором он председательствовал. В первый день – с отделом закупок, затем – с финансовой командой, в другой раз – с отделом продаж. Больше всего он любил общаться с дизайнерами, делиться эскизами, обсуждать идеи, одобрять окончательные проекты и предлагать новые. Если приближалась Пасха, Жан-Жак предлагал им сосредоточиться на брошах в виде птиц, чтобы сделать красивую витрину по сезону. Посмотрев драгоценные камни, которые были в запасе, он мог попросить, чтобы цитрин был основой совы, опал – брюшком зимородка, а резной белый халцедон превратился в воробья. Он тщательно планировал каждую витрину и регулярно менял их.

В этих мелочах, благодаря очевидной страсти к своей работе, Жан-Жак постепенно завоевывал восхищение сотрудников. Со временем он превратился в истинного лидера. Возможно, по его мнению, он так и не сравнялся с отцом, но стал действительно уважаем сотрудниками компании.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Иногда мы планировали выставки в магазине, чтобы показать новую коллекцию. Я настаивал, конечно, что все должно быть по высшему стандарту, но иногда это означало, что мы не успевали закончить вовремя. Я злился на себя всякий раз, когда это случалось. Я был ответственным за мастерскую, и от меня зависело, чтобы все было готово к открытию.

После окончания войны лондонская мастерская постепенно перестраивалась, в нее были приняты лучшие закрепщики и ювелиры страны. Каждый год нанимали несколько молодых подмастерьев. Как и во времена Жака, только один или двое из них выдерживали первый год; затем следовало еще пять лет интенсивного обучения. «Эти мастера – люди с ловкими пальцами, острым глазом и бесконечным запасом терпения, – позже вспоминал сотрудник Cartier. – Прибавьте к этим качествам крепкие нервы, и вы опишете закрепщика, рукам которого можно доверить бесценный камень. Несчастный случай, даже крошечный скол – и последствия можно сравнить с болью хирурга, чья ошибка приводит к гибели человека». Жан-Жак установил строгий порядок: в шоурум попадали предметы высочайшего качества.

Лилиан, принцесса Рети, в украшениях Cartier, в том числе – бриллиантовом ожерелье, придуманном ее шурином

Жан-Жак с женой Лидией, сестрой Лилиан

После того как в лондонской мастерской Cartier ювелирное изделие закончено, следовала примерка. Одна из сотрудниц надевала ожерелье, брошь или серьги, из задней комнаты вызывали молодых людей («мальчиков», как их называли), чтобы оценить, как эти украшения смотрятся. Они были обучены тому, на что нужно смотреть. Во-первых, большие камни должны выделяться. Если находятся далеко от центра украшения, слишком скрыты в группе более мелких камней или недостаточно близко к самой высокой точке рельефа, то зрительно они «исчезают». Любой будущий покупатель будет заинтересован в том, чтобы ценность украшения была видна сразу, и Жан-Жак был непреклонен в одном: даже на стадии восковой модели драгоценные камни всегда показывают в наилучшем свете и закрепляют под нужным углом.

«Мальчики» наблюдали, как меняется драгоценный камень в движении. Они обходили модель вокруг или просили ее подвигаться, проверяя, чтобы ожерелье или брошь сохраняли форму и привлекательный внешний вид со всех сторон. Только после этого украшение передавалось Жан-Жаку для последнего одобрения. Все, начиная от «лица» украшения и заканчивая застежками на спине, заслуживало самого пристального внимания. Все крошечные детали, о которых клиент едва ли задумывался, должны быть одновременно тонкими и крепкими. И двигаться, как выразился один конструктор, «с плавной точностью деталей ружья».

К тому времени, когда драгоценность попадет в шоурум, она пройдет тщательную проверку – лишь тогда ее сочтут достойной имени Cartier. Затем Жан-Жак должен был передать свой энтузиазм продавцам. «Если я могу «продать» вещь продавцу, – говорил он старшему дизайнеру Руперту Эммерсону, – я на полпути к тому, чтобы продать ее клиенту!»

Розовый бриллиант

Коронации отлично продвигали бизнес Cartier со времен Эдуарда VII. Совсем недавно, перед возведением на престол короля Георга VI в 1937 году, французские и американские Дома с завистью наблюдали, как Cartier London был завален заказами на большие тиары и ожерелья. Но 1953-й, год коронации Елизаветы II, не был столь плодовитым. Налоги на ювелирные изделия колебались от 50 до 75 процентов, делая невозможными крупные дорогие покупки. На этот раз гости коронации по большей части довольствовались тем, что носили собственные драгоценности или, как принцесса Маргарет, заимствовали у других (она надела тиару 1936 года, принадлежавшую ее сестре-королеве).

Но один из самых важных королевских заказов, выполненный в год коронации, не предназначался для ношения во время этого торжества. В 1947 году принцесса Елизавета получила в качестве свадебного подарка от Джона Уильямсона, канадского геолога и ярого монархиста, огромный розовый бриллиант в 54,5 карата. Алмаз, обнаруженный под баобабом в танзанийской горнодобывающей концессии Уильямсона, позже получил бриллиантовую огранку и стал весить 23,60 карата. А через пять лет после свадьбы принцессы, когда она готовилась стать королевой, Cartier поручили вставить камень в специальную брошь.

Для этой задачи был выбран Фредерик Мью, главный дизайнер. Он был хорошим другом Лемаршана и разделял талант французского дизайнера к натуралистическим изображениям цветов и животных. Они с Жан-Жаком прекрасно ладили – тихие, скромные люди, страстно любившие искусство; вдвоем обсуждали королевскую брошь. Несколько карандашных набросков были сведены к трем или четырем окончательным эскизам, которые затем были написаны гуашью, в натуральную величину, и представлены клиентке, чтобы она могла выбрать тот, что понравится.

Ее Величество королева Елизавета II (в то время – принцесса Елизавета) в 1951 году в колье Cartier, свадебном подарке низама Хайдарабада (вверху) и в броши Уильямсона на портрете вместе с детьми: принцем Чарльзом и принцессой Анной, в 1954 году (внизу)

Окончательный вариант выглядел так: бриллиант Уильямсона помещен в центре цветка со стеблем из бриллиантов багетной огранки, лепестками из бриллиантов бриллиантовой огранки и листьями из бриллиантов огранки «маркиза». Брошь Уильямсона будет много раз появляться на груди королевы в последующие десятилетия: на свадьбе принца Чарльза с принцессой Дианой в 1981 году, во время визита президента и первой леди Соединенных Штатов Барака и Мишель Обамы в 2009-м.

В год коронации, когда крупные заказы типа броши Уильямсона поступали все реже, Жан-Жак решил открыть бутик. Высшее общество было в упадке, и Cartier нуждался в привлечении другого типа клиентов. Балы дебютанток, когда-то столь почетные для барышень, представляемых королю или королеве в Букингемском дворце, потеряли свой престиж. И к 1958 году были полностью отменены (говорят, принцесса Маргарет заметила по этому поводу: «Это надо было прекратить – любая шлюха в Лондоне могла попасть туда»).

По мнению Жан-Жака, бутик придется по душе молодой клиентуре, которая искала доступные предметы. Как в свое время отдел S, созданный Луи, и более доступные товары, которые предлагал Пьер во времена депрессии, Жан-Жак хотел привлечь тех, кто опасался войти в шоурум, где выставлены миллионные колье, и сможет почувствовать себя увереннее в бутике, где стоимость предметов не превышает 300 фунтов стерлингов (около 10 000 долларов сегодня). Для более молодой современной аудитории торговый зал в задней части магазина на Нью-Бонд-стрит, 175 (ранее использовавшийся для канцелярских принадлежностей и сумок) был переоборудован и отделан светлым дубом и стеклом – в него можно было попасть через отдельный вход на Альбемарль-стрит. Возглавлял бутик Вансон, обслуживали две продавщицы. Были напечатаны иллюстрированные каталоги с деталями предметов, выставленных на продажу: от золотых запонок с сапфирами за 50 фунтов стерлингов до пудреницы из золота с рубинами за 154 фунта, «в которую помещалась упаковка пудры Max Factor Crème Puff». Было много брошей в виде животных стоимостью менее 100 фунтов стерлингов: агатовая и рубиновая бабочка, агатовая сова с изумрудными глазами, черепахи из хрусталя с бирюзой, и колец с небольшими драгоценными камнями. Золотые амулеты обычно стоили меньше 15 фунтов, золотые клипсы – всего 9. И все же, хотя выбор бутика был более доступным, чем драгоценности в главном магазине, Жан-Жак не рискнул бы запятнать репутацию Дома вещами, выполненными не на уровне высоких стандартов, заданных его отцом.

Директор Cartier London Дональд Фрейзер стоит у входа в бутик на Олбемарл-стрит (вверху); интерьер бутика, в котором каждый мог найти «подарки, специально созданные с расчетом на необходимую сегодня экономию» (внизу)

Хотя новый бутик Cartier имел собственный вход с улицы Альбемарль, он был соединен с главным шоурумом. Однажды молодой джентльмен попросил показать ему кольцо с бриллиантом высшего качества, внимательно изучил его под бдительным оком Вансона – и внезапно выбежал из магазина с камнем в руке. Уходя, крикнул, что идет показать его другу, и Вансон в ужасе побежал за ним, стараясь не отставать. Выйдя на улицу, он увидел, что клиент переходит через дорогу. «Задержавшись на несколько секунд из-за пробки, – вспоминал впоследствии Вансон, – я рванул на противоположный угол улицы; в этот момент молодой человек промчался мимо меня обратно в шоурум. Я сделал то же самое и, подойдя к витрине, увидел, что он ищет меня. Я сделал вид, будто не покидал магазин, и спросил: «Вашему другу понравилось кольцо?» Он ответил: «Да, мы его покупаем!» Необычный, но честный клиент Cartier – к счастью для моего взволнованного сердца».

«Вы уедете обратно, мсье Картье»

Жан-Жак обычно не встречался с клиентами. «Мой отец был более приспособлен к социальной стороне бизнеса, чем я», – вспоминал он. Были, однако, исключения: британская королевская семья и другие важные посетители, которые претендовали на встречу с самим «мсье Картье». Была и его невестка Лилиан Бейлс, которая, выйдя замуж за бельгийского короля Леопольда III, стала принцессой Рети.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я не был прирожденным торговцем. Я бы предпочел быть с дизайнерами или в отделе камней, а не в шоуруме. Если я что-то продавал, то только потому, что искренне ценил качество этого предмета; предмета, который продавал себя сам.

Лилиан, обладавшая изысканным вкусом, обожала украшения. Однажды Леопольд тихо сказал Жан-Жаку, что хочет купить жене особое бриллиантовое ожерелье, и спросил, не может ли его шурин приехать к ним с набором бриллиантов. Довольный тем, что получает заказ в сложной обстановке, Жан-Жак не терял времени. Обычно он посылал кого-нибудь из экспертов Cartier, чтобы найти камни, но это была его семья, и он лично хотел участвовать в каждом этапе процесса. Отправившись в Антверпен, алмазную столицу, он встретился с ведущими дилерами и выбрал 20 крупных алмазов. Вернувшись на Нью-Бонд-стрит, сам сделал несколько эскизов ожерелья. Затем написал подробный отчет, в котором перечислял характеристики каждого бриллианта, отмечая каждый крошечный недостаток. Как всегда, он настаивал на полной прозрачности: в Cartier ничего не должно быть скрыто от клиента. И только после того, как завершил список, соответствующий всем его требованиям, отправился в Бельгию с драгоценными камнями и рисунками, надеясь получить одобрение Леопольда и Лилиан.

Когда он прибыл в Бельгию и задекларировал алмазы на таможне (каждый из них был задокументирован четырьмя буквами «с»: чистота, каратность, огранка, цвет), таможенник посмеялся: «Вы действительно думаете, что продадите их здесь? Не получится. Вы уедете с ними обратно, мсье Картье, запомните мои слова». Вежливо улыбаясь, мсье Картье убрал бриллианты и поехал на машине в королевский дворец Лакен.

Тепло встреченный свояком и невесткой, Жан-Жак ввел их в курс семейных новостей. Затем заговорили про ожерелье, и Жан-Жак достал бриллианты, которые привез с собой. Они произвели впечатление, и Лилиан нравился его дизайн, но, как и следовало ожидать при столь значительной покупке, запросили второе мнение. Жан-Жака провели в комнату, где уже ждали бельгийский придворный эксперт по драгоценным камням и банкир. Осмотрев бриллианты, эксперт объявил, что цвет не всегда соответствует заявленному. Жан-Жак знал, что, хотя пара камней имела слабый оттенок, который он отметил в своем отчете, по большей части они были исключительного качества. Но он не хотел ни вступать в спор, ни влиять на результат; было важно, чтобы эксперт сделал независимую оценку. Он предположил, что стоит переместиться в комнату с выходящим на север окном – северное освещение оптимально для просмотра драгоценных камней, так как возникает меньше бликов. Так и сделали. И тут эксперт признал свою ошибку: никакого оттенка не было.

После положительного заключения эксперта Леопольд и Лилиан согласились продолжить работу с ожерельем. Жан-Жак отправился обратно в Англию, а россыпь бриллиантов благополучно вернулась в его сумку, чтобы быть вставленной в ожерелье мастерами из English Art Works. Покидая Бельгию, он снова был остановлен таможней. Дежурил тот же человек. Увидев коллекцию бриллиантов Жан-Жака, усмехнулся. «Видите, – сказал он, – я же говорил, что вы никогда не продадите их здесь!» Жан-Жак улыбнулся, зная, что только что получил один из самых важных заказов как раз в то время, когда лондонский бизнес нуждался в этом больше всего.

Разговоры с искателями удовольствий

К началу 1950-х годов Клод, которому едва исполнилось 20, начал сомневаться в своем решении купить нью-йоркский Дом. Хотя ему нравился престиж владения Cartier New York, бремя управления крупной компанией в сложных условиях ведения бизнеса было непосильным. Напротив, Париж, прежде унылый, стал вполне подходящим местом для жизни. После смерти матери, Жаки, Клод все больше времени проводил за границей. Будучи одним из самых богатых и красивых холостяков, он вовсю наслаждался светской жизнью. В марте 1954 года, когда в газете New York Times появилась новость о его помолвке с моделью Dior, обладательницей «самой узкой талии в Париже» мисс Сильви Хирш, он, похоже, успокоился. Но на следующий год стало известно, что Клод встречается с другой моделью, и помолвка была расторгнута.

К счастью, команда, которую Пьер тщательно создавал на протяжении многих лет, была достаточно сильна, чтобы вести компанию вперед – даже с неопытным лидером. Старшие сотрудники продолжали задавать тон, передавая свой опыт и ценности новому поколению.

16-летний Альфред Дюранте из Бруклина учился в художественной школе, когда в 1953 году его вызвали на собеседование к начальнику отдела дизайна Морису Додье. Cartier часто набирали персонал из художественных школ Лондона, Парижа и Нью-Йорка. Дюранте никогда не рассматривал ювелирный дизайн как профессию; думал, что станет иллюстратором. Но во время собеседования, когда его попросили нарисовать брошь-цветок, Додье разглядел в юноше потенциал и предложил Клоду с ним встретиться. Клод тут же предложил молодому человеку работу. И Альфред Дюранте, не имея ни малейшего представления о том, как это отразится на дальнейшей судьбе, согласился.

Додье стал его наставником – и не пожалел времени, чтобы обучить его не только искусству ювелирного дизайна, но и обращению с клиентами. Когда Додье вызывали на встречу с герцогиней Виндзорской, он брал с собой ученика. Дюранте, который много лет будет работать с Cartier, вспоминал эти годы как особое время учебы у старожилов. Хотя он присоединился к фирме после ухода Пьера, в повседневной жизни компании по-прежнему доминировал привитый Пьером идеал Cartier: ориентация на качество и уважение к работе.

Нью-йоркские дизайнеры очень серьезно относились к своим обязанностям. В то время как Додье сосредоточился на частных заказах для важных клиентов, к Джерри Мюллеру можно было обратиться со старым украшением для переделки. Он, как никто, умел выслушать клиента и сделать ровно так, как он просит. Дюранте тем временем начал разрабатывать семейные гербы для отдела канцелярских принадлежностей. Это было очень далеко от великолепных украшений, которые он позже создаст для Элизабет Тейлор, но он прошел отличную школу понимания заказа и общения с клиентами.

Как только проект был утвержден, его передавали в мастерские. Marel Works производила золотые предметы, такие как застежки для сумочек и бирки со знаками зодиака, в то время как Vors & Pujol (пришедшая на смену American Art Works), по соседству, делала лучшие украшения для продажи и выполняла заказы. Мастер-ремесленник Ворс и закрепщик Ларрье гарантировали, что Cartier New York по-прежнему производит лучшие изделия на американском рынке. Ворс даже во время обеденного перерыва занимался изготовлением модных украшений, которые позже появятся в шоуруме Cartier: идеальные куполообразные кольца – достаточно выдающиеся, чтобы быть замеченными, но не настолько крупные, чтобы зацепиться за одежду.

Ларье был великим мастером, обученным во французской манере; он был искусен в создании каждой крошечной детали оправы – прочной, но тонкой, пропускающей свет. Создавая бриллиантовое ожерелье, он часами сидел с камнями, разложенными по размеру на куске черного фетра; каждая часть оправы была тщательно разработана и структурирована – чтобы соответствовать своему бриллианту.

Именно такие мастера обеспечили репутацию Cartier во время перемен. Но бум середины 1950-х привел к появлению на рынке все большего числа ювелиров. Когда конкуренция усилилась, Клод и его высшее руководство решили, что филиал должен идти в ногу со временем и выпускать более экономичные товары. Та же мысль, что у Жан-Жака в Лондоне, но двоюродные братья по-разному расширяли клиентскую базу. В Нью-Йорке жизнерадостному Анри Лебагу, начальнику производства, было поручено просматривать ювелирные изделия других мастерских и покупать те, что отвечали вкусу клиентов. Это был способ адаптации к меняющимся временам, но по мере того, как нью-йоркский Дом все больше полагался на внешних поставщиков, возрастал риск несоответствия между филиалами.

Решение Клода обратиться к богатеющему среднему классу вполне объяснимо. Америка была конкурентным рынком, и приходилось приспосабливаться к меняющимся временам. Даже Пьер признавал, что современный подход его племянника эффективен для сегодняшнего рынка – autres temps, autres moeurs! (иные времена, иные нравы). Cartier уже имел всемирную известность, и Клоду не нужно было бороться за создание репутации, как предыдущим поколениям. Например, братья Картье считали культивированный жемчуг намного хуже натурального и отказывались его продавать. Клод же поручил Джону Гори из отдела закупок начать его покупать.

Некоторые идеи Клода имели право на существование. Например, в случае с жемчугом: для старшего поколения идея использовать что-то другое вместо натурального жемчуга, казалась ересью, но мир ушел вперед, и реальность такова – культивированный жемчуг очень популярен. Проблема Пьера заключалась в том, что решения его племянника осуществлялись без консультаций с коллегами и должной осмотрительности. «Он, кажется, решил все авторитарно, – написал директор Cartier о последнем плане Клода относительно южноамериканского филиала. – Он не читает газет и ни с кем не разговаривает, кроме тех, кто ищет удовольствий».

Клод помогает модели Dior примерить украшения Cartier во время запуска ветви Cartier Caracas в 1953 году

Три брата унаследовали от отца чувство финансового благоразумия, и, хотя открывали сезонные шоурумы – в Палм-Бич, Сент-Луисе, Санкт-Морице, Канне, это не делалось без тщательных обсуждений и подготовки. Альфред, например, наложил вето на идею создания русской и индийской ветвей, считая их слишком рискованными. Но в 1953 году, когда Клод решил открыть филиал Cartier в Каракасе, это было сделано без консультаций с семьей. Он побывал в Венесуэле четыре года назад со своим бухгалтером Рене Пуэчем и остался под впечатлением. Доход на душу населения в стране был самым высоким в Латинской Америке, средний класс рос, пейзаж украшали небоскребы и современные дома. Это был оживленный экзотический город, и Клод хотел стать его частью.

Новый магазин Cartier Caracas делил здание на проспекте Франсиско де Миранда с Christian Dior. Вывеска над входом в элегантное строение гласила: Christian Dior (вверху) и Cartier (чуть ниже). При входе клиентов направляли направо – за драгоценностями, налево – за модой. Рафаэль Кабрера, пуэрториканец, нанятый в Cartier New York в 1948 году, был послан управлять шоурумом и летал туда-обратно с драгоценностями. Однако бизнес в Южной Америке оказался гораздо более сложным и нестабильным, чем Клод себе представлял. Кубинская революция разразилась в 1953 году, а несколько лет спустя один из менеджеров фирмы в Каракасе погиб в авиакатастрофе. Отчасти это было просто невезение, но опасения Пьера по поводу импульсивных поступков племянника оправдались. По мнению клиентов, Cartier должна была быть одной фирмой. Клод, казалось, не понимал, что его принятые в Америке решения влияют на все ветви компании.

Швейцарское раздражение

В 1955 году Пьер и Эльма принимали президента Эйзенхауэра в своем швейцарском доме во время саммита времен холодной войны. Визит попал в газеты – вместе с новостями о том, что президент арендовал 52-футовую яхту Пьера, но он был лишь одним из известных гостей виллы «Эльма» в 1950-х годах. Обеденные книги четы Картье, перечисляющие планы рассадки и меню, содержали сотни имен влиятельных персон. И семью, конечно, всегда ждали с радостью, особенно – дочерей и внуков, но также племянниц, племянников и их детей. Нелли, переехавшая в соседний дом на берегу Лемана, часто приходила к ланчу.

Но Пьер и здесь не мог полностью отключиться. «Пьера раздражает положение дел в Париже», – писал Жан-Жак матери. Чувствуя, что Cartier Paris нужно свежее управленческое мышление, он вновь обратился к единственному человеку, который мог помочь. Он неоднократно просил Дево оставить руководящую должность в Shell и вернуться в фирму, но Дево отказывался. Незадолго до Рождества 1954 года Пьер предпринял еще одну попытку, на этот раз с более выгодным предложением: пообещал Дево «расширить полномочия», чтобы тот мог взять на себя полное управление Cartier S.A.

Дево пообещал подумать об этом, но в конечном итоге, «несмотря на все преимущества», отказался. По его мнению, Cartier под руководством трех кузенов представлял собой совершенно иную организацию, чем та, что была прежде – когда ею руководили три брата, тесно связанные друг с другом. Он чувствовал, что ему не хватает навыков, чтобы собрать все воедино. Когда Пьер попросил совета, Дево объяснил, что фирме необходимо «переосмыслить свою структуру управления, методы работы, управление персоналом и коммерческую политику», но что главной проблемой является «отсутствие авторитета и организации со стороны Клода». И добавил: «И, возможно, со стороны Пьера Клоделя».

Он предложил Пьеру реализовать свой интерес в компании, создав синдикат банкиров для размещения акций компании на Парижской фондовой бирже. Сейчас «благоприятное время, но через несколько месяцев уже может быть не так». Это позволит Пьеру избежать необходимости инвестировать дополнительные капиталы и сохранить процент. Группа банкиров, возможно, купит акции лондонского и нью-йоркского филиалов, «что восстановит объединенное управление, которое было разрушено глупой слепотой Клода». Пьер не согласился на предложение Дево разместить акции компании на бирже – прежде всего потому, что все еще надеялся найти способ сохранить компанию в семье, но обратился к Клоду с предложением. Как позже Клод рассказал Жан-Жаку, Пьер спросил его, «не может ли он продать Cartier Inc., если бы условия были стоящими». Клод сказал «нет», ибо хотел остаться во главе Cartier New York, хотя и без удовольствия.

Пока рассматривалась идея размещения фирмы на фондовой бирже, с Пьером связался некий «мистер У.», заинтересованный в покупке «либо просто Cartier S.A., либо всех трех ветвей». Хотя ни один из возможных вариантов не был реализован, неопределенность относительно будущего компании вредила моральному духу. Управляющие старались держать это в тайне от персонала, но несколько сотрудников уже искали работу в другом месте. «Кальметт беспокоится о своем будущем, – говорили Пьеру об одном из старших администраторов, – особенно если сделка, которую вы имеете в виду, состоится».

Смена караула

Дела в Париже шли как обычно, хотя старая гвардия уменьшалась. В 1954 году Шарль Жако ушел из фирмы в возрасте семидесяти лет. В июле того же года Жанна Туссен вышла замуж за своего давнего партнера – барона Пьера Эли д’Ойселя. 68-летний барон был кавалером орденов обеих мировых войн и генеральным директором Saint-Gobain, многонациональной строительной компании, принадлежащей его семье. Туссен, ровесница мужа, ставшая очень богатой баронессой, написала Пьеру, что хотела бы уйти из Cartier S.A., поскольку она слишком устала и больше не чувствовала себя полезной. Однако добавила, что если бы могла оказать какую-нибудь услугу компании Cartier S.A., которой она служила более 30 лет, сделала бы это с величайшим удовольствием.

Для Пьера Туссен была одной из последних ниточек, связывающих его с покойным братом. Отчаянно желая сохранить хотя бы подобие тех славных дней, он тепло ответил ей: «Я испытываю такое же восхищение вашим талантом творца, какое испытывал к Луи. Что еще я могу сказать? Ваш уход будет для меня как вторая разлука с братом». В конце концов Туссен ушла с поста директора Cartier S.A., но мольбы Пьера убедили ее остаться на посту художественного руководителя.

В отделе продаж тоже произошли перемены. Поль Муффа, проработавший почти 50 лет, ушел на пенсию. Перед уходом он обучил молодого Андре Дене, который впоследствии стал одним из ведущих продавцов фирмы. Как и предшественник, Дене был известен своей требовательностью, и клиенты стали доверять ему. Он был чрезвычайно почтителен, с ним было легко, и его любили. Он мог однажды продать драгоценную парюру, а затем быть приглашенным на ужин, где будут сверкать те самые драгоценности. В знак того, как далеко продвинулось общество с самых первых дней Cartier, Дене и его красавицу жену пригласили провести отпуск с такими важными клиентами, как король Марокко.

Две самых важных клиентки Дене были подругами и соперницами. Барбара Хаттон и герцогиня Виндзорская часто приглашали любимого продавца в гости и сами частенько наведывались на Рю де ла Пэ, 13. Незадолго до Рождества Барбара Хаттон зашла в Cartier с намерением купить подарки. Дене был весь внимание и, как обычно, обслуживал ее, но через некоторое время явилась герцогиня Виндзорская. Дене принес свои искренние извинения и объяснил мадам Хаттон, что он уже договорился о встрече с другим клиентом. Когда она увидела «другого клиента», то очень рассердилась. Она была так расстроена тем, что ее бросили ради герцогини Виндзорской, что выскочила из Cartier и метнулась через дорогу в Van Cleef & Arpels, чтобы сделать рождественские покупки там.

Это заняло некоторое время, но в конце концов Дене вернул расположение мадам Хаттон. Он навещал ее в ее большом доме, наполненном музейными артефактами из нефрита и фарфора и ширмами, которые ранее украшали Версаль (вместе с Ротшильдами она помогала финансировать реконструкцию дворца). А когда она уезжала, навещал ее старую гувернантку Тики, которую Барбара Хаттон очень любила. Он надеялся: если скажет Барбаре, что «он потратил много времени на то, чтобы Тики была счастлива», она простит его. Преданность была вознаграждена: Барбара не только вернулась в Cartier, но после того, как старая гувернантка умерла, подарила жене Дене великолепное жемчужное ожерелье, которое когда-то принадлежало Тики. Мадам Дене постоянно носила жемчуга, за одним исключением: когда Дене пригласили на обед к герцогу и герцогине Виндзорским, Андре предложил жене снять их. Проблема была в том, что они превосходят жемчуга самой герцогини, и ей это не понравится!

Дене был честным человеком – качество, которое нравилось клиентам, но могло иметь последствия для тех, кто играл не по правилам. Однажды он отказался принять важную клиентку-аристократку, потому что обнаружил, что она добросовестно копировала драгоценности, которые он ей одалживал. Cartier уже давно проводил политику одалживания украшений клиентам для крупных мероприятий. Но в данном случае клиент относил их конкурирующему ювелиру, чтобы тот их скопировал. Возмущенный Дене ясно дал понять, что подобное поведение – как бы ни был уважаем клиент – в доме 13 по Рю де ла Пэ недопустимо.

Голливудский гламур

Когда Мэрилин Монро пела «Бриллианты – лучшие друзья девушек» в фильме 1953 года «Джентльмены предпочитают блондинок», она назвала Cartier одним из своих любимых нью-йоркских ювелиров. Когда Дейзи Феллоуз участвовала в Венецианском костюмированном балу 1951 года, она надела свое знаменитое Collier Hindou, заказанное в 1936-м. А когда герцогиня Виндзорская в 1953-м пришла на гала-концерт в Версале в платье без бретелек Dior и бледно-лиловой накидке, то продемонстрировала аметистовое и бирюзовое ожерелье и серьги. Репутация Cartier, над которой работали три поколения семьи, до сих пор оставалась достаточно высокой, чтобы противостоять меняющейся эпохе.

Элизабет Тейлор принадлежала к новой плеяде голливудских звезд, которые в последующие годы будут иметь для Cartier все большее значение. В 1957-м она вспоминала, как ее второй муж Майк Тодд подарил ей рубиновую парюру Cartier во время отдыха на юге Франции; ей тогда было 25 лет:

Я была в бассейне… Майк вышел, чтобы составить мне компанию. Я вылезла из бассейна, обняла его, и он сказал: «Подожди минутку, не урони свою диадему». Потому что я надевала диадему в бассейн! В руках он держал красную кожаную коробочку, внутри было ожерелье с рубинами – сверкающее, как солнце. Сначала Майк надел его мне на шею и улыбнулся. Затем наклонился и вдел в уши серьги. Потом последовал браслет. Поскольку зеркала поблизости не было, мне пришлось смотреться в воду. Драгоценности были великолепны, переливаясь красным на голубом, как на картине. Я просто завизжала от радости, обняла Майка за шею и потащила его в бассейн.

Как знак огромных перемен в обществе, произошедших с первых дней существования Cartier, в 1956 году мир радовался намерению европейского князя жениться на американской актрисе. Грейс Келли познакомилась с князем Ренье на Каннском кинофестивале, об их помолвке было объявлено из дома ее родителей в Филадельфии. У Грейс было не одно, а два обручальных кольца – оба Cartier. Принц сделал предложение с кольцом eternity с рубинами и бриллиантами (цвета Монако), но вскоре его невесту увидели с более серьезным кольцом: прямоугольным бриллиантом изумрудной огранки в 10,47 карата, с двумя багетными бриллиантами по сторонам. Актриса, как известно, отказалась снимать это кольцо даже на экране. Когда она надела его в последнем фильме «Высшее общество», то сделала его одним из самых известных колец в мире.

К тому времени, как Грейс Келли весной 1956 года прибыла в Монако на корабле «Конституция», чтобы начать новую жизнь в качестве княгини, мировые СМИ были в страшном возбуждении. 1800 фотографов и репортеров ждали, чтобы запечатлеть момент, когда актриса с восемьюдесятью чемоданами и собачкой спустится к князю. Его свадебным подарком было ожерелье Cartier из трех рядов, изготовленное примерно из 64 карат изумрудной огранки и круглых бриллиантов (в 2019 году знаменитое ожерелье надела ее внучка на свою свадьбу).

Гражданская свадьба князя Ренье состоялась в тронном зале королевского дворца Монако 18 апреля 1956 года и продолжалась 15 минут, последующее чтение новых титулов бывшей актрисы заняло полчаса. Зато религиозная церемония на следующий день, в соборе Святого Николая, стала настоящим шоу. Кэри Грант, Ава Гарднер, Аристотель Онассис и Клод Картье были среди семисот гостей, которые смотрели, как восхитительная невеста идет по проходу в культовом платье художника Хелен Роуз. Разработав дизайн первого свадебного платья Элизабет Тейлор шесть лет назад, Роуз знала, как создать платье, достойное невесты высшего класса; платье Келли с приталенным лифом, высоким воротом и длинными рукавами шили 30 швей из 275 метров старинного бельгийского кружева, 23 метров шелковой тафты и 90 метров тюля. На голове невесты был простой чепец Джульетты, с которого струилась украшенная жемчугом и кружевами вуаль, а вместо традиционного букета она несла молитвенник, спрятанный в ландышах. Кроме того, и это осталось тайной для сотен прихожан церкви и 30 миллионов телезрителей во всем мире, в ее туфельке был золотой пенни – на удачу.

Грейс Келли и ее обручальное кольцо с бриллиантом в 10,47 карат в ее последнем фильме «Высшее общество»; Келли и князь Ренье перед магазином Cartier в Париже на Рю де ла Пэ

Позже, в том же году, разговоры о другой свадьбе дали Cartier надежду на хороший заказ. Клод объявил о своей помолвке с Ритой Кейн Сальмоной, итало-американской наследницей. Свадьба была назначена на декабрь 1956 года в базилике Нотр-Дам-де-Виктуар в Париже. Не имея родителей, Клод обратился к родственникам и попросил Пьера, Эльму и Нелли быть рядом: «Ваше присутствие даст мне чувство, что отец где-то рядом». Они с удовольствием согласились. Несмотря на споры, семья была на первом месте, и Пьер радовался, что племянник наконец-то остепенился.

«Это было международное событие высшего общества», – писали газеты в день свадьбы. Гости, среди которых были принцессы, графини и герцоги, пришли отпраздновать союз «сына великого Луи Картье» с «восхитительной, хорошо воспитанной дочерью американских аристократов». В отличие от свадьбы 58 лет назад, когда Луи женился на Андре-Каролине Ворт, уже не было необходимости устраивать брак во благо семейной фирмы. Предыдущие поколения сделали свое дело; нынешнее, пользуясь «известностью имени Cartier», могло пожинать плоды.

Огромные букеты белой и розовой сирени и мягкий мерцающий свет свечей украшали церковь. Когда прихожане выстроились в ряд, Клод подал руку своей пожилой тетушке и проводил ее к скамье в первом ряду вместе с остальными членами семьи и теми, кто был близок отцу, включая Жанну Туссен. Клод попросил Жан-Жака быть шафером. Орган играл фугу Баха ре-минор, двоюродные братья стояли рядом у алтаря. В тот день они, потерявшие отцов, чувствовали тесную связь.

После церемонии Клод и его прекрасная невеста, одетая в платье от Dior, с букетом белых роз, прошли по проходу, широко улыбаясь. «Роскошный прием» состоялся в престижном парижском отеле de Crillon на площади Согласия, «квинтэссенции элегантности». «Это было настоящее событие, – писали газеты. – Редко встретишь сегодня на приеме столько блеска, пышности и утонченности!»

Несмотря на экстравагантность, свадьба была днем больших эмоций. Когда Жан-Жак встал, чтобы произнести тост, он попросил гостей поднять бокалы за членов семьи, которые ушли из жизни. Хотя Жан-Жак и не был особенно близок с двоюродным братом, он искренне желал ему самого лучшего. На смену прежним разногласиям пришло ощущение того, что они снова вместе, осознание прочности семейных уз. Перед тем как улететь с невестой в Нью-Йорк, Клод попрощался с семьей. И заверил, что вернется в Париж на Рождество; в тот момент всем казалось, что настало время созидания нового духа сотрудничества.

11

Конец эпохи

(1957–1974)

Лучшего вполне достаточно

Каждое утро Жан-Жак, одетый в костюм с Сэвил-Роу и котелок, садился на восьмичасовой поезд из Доркинга в Лондон. Встречая знакомых в вагоне первого класса обменивался приветствиями: «Morning, Cartier», «Morning, Smith»; затем все утыкались в газеты. От вокзала Виктория до Грин-Парка одна остановка на метро, затем короткая прогулка мимо Ritz через Пикадилли, мимо задней части Королевской академии и отеля Brown's – к зданию, которое его отец превратил в лондонский шоурум Cartier полвека назад.

Те, кто обитал в доме 175 по Нью-Бонд-стрит, говорили, что чувствовали себя в нем, как в большой заботливой семье. Шурин Жан-Жака, Карл Натер, в прошлом продавец, теперь отвечал за административную сторону бизнеса, а Харджес, младший брат, присоединился к команде продавцов. Харджеса любили все, он был популярен как на работе, так и вне ее; частенько соблазнял коллег присоединиться к нему за бокалом вина в хорошем ресторане. Но Картье были не единственными, кого в фирме связывали семейные узы. В мастерских и магазине всегда были династии – начиная с тех дней, когда к первому сотруднику Cartier London Артуру Фрейзеру присоединился его сын Дональд.

К концу 1950-х ювелирная мода в Британии определялась элегантной сдержанностью. Отчасти это было связано с изменением распределения богатства после Второй мировой войны: обеспеченные люди были менее богаты, но их стало больше. Одновременно менялись и эстетические идеалы. Если раньше красота была связана прежде всего с предметами роскоши, сейчас она ассоциировалась с функциональностью. Современные товары длительного пользования – автомобили и бытовые электроприборы – пользовались популярностью, дизайн стал более индустриальным. Потребительские предпочтения сместились от чисто декоративных предметов – таких, как ювелирные изделия, к более полезным.

Несмотря на перемены, было ощущение преемственности и уверенности в том, что на руководство компании по-прежнему можно рассчитывать – оно позаботится о сотрудниках. Когда Жан-Жак узнал, что один из дизайнеров, Руперт Эммерсон, подыскивает себе жилье, он предложил ему коттедж в своем поместье в Доркинге. Эммерсон переехал с семьей и прожил там несколько лет. «Что касается отношений, существующих между руководством и персоналом, – отмечал позднее Эммерсон, – то достаточно только указать на стаж работы большинства сотрудников. Я начинаю свой тридцать четвертый год в фирме и работаю с коллегами, которые приближаются к пенсионному возрасту; они обращаются ко мне «молодой Эммерсон» – очень лестно, если бы только это было правдой!»

В мастерских старшие мастера обучали младших, продолжая традицию. Монтировщики и закрепщики сидели за верстаками, традиционный кусок кожи лежал на коленях, как фартук – чтобы предотвратить потерю или повреждение мелких предметов. По мере того как они работали и болтали, наполняя комнату трубочным дымом, кожаные фартуки покрывались мельчайшими частицами драгоценных металлов. Когда куски кожи изнашивались, их отправляли в специальную фирму, которая собирала с них драгоценную пыль.

В свои 40 с лишним лет Жан-Жак, будучи управляющим директором Cartier London и руководителем производства, курировал все аспекты творческого процесса – от покупки драгоценных камней до проектирования и производства в мастерских. Эта вертикальная интеграция дала ювелирным изделиям Cartier London того периода «ощущение органического целого», вспоминал один из бывших сотрудников. От искры идеи до окончательной полировки – все было сделано под одной крышей.

Однажды, вдохновленный вазой с орехами на столе во время Рождества, Жан-Жак решил создать небольшую коробочку для пилюль в форме грецкого ореха. Обычно лондонские мастерские делали все вручную, но в данном случае Жан-Жак предложил отлить грецкий орех из золота. Природа сделала такую прекрасную работу, что ее не надо улучшать. Мастерская была уже готова к работе, когда Жан-Жак остановил сотрудников. Они не могут отлить просто орех, объяснил он, это должен быть идеальный образец. Усевшись за стол с большим пакетом грецких орехов, он вытащил каждый из них, внимательно изучил и положил на стол. В конце концов, не найдя идеала, послал за другим пакетом орехов. Затем еще за одним. Для всех остальных орех был просто орехом, но не для Жан-Жака. Ему понадобилось три больших мешка, чтобы найти один безупречный орех, который был достоин того, чтобы его сохранили в золоте.

В других случаях личные заказы клиентов заставляли мастерские выкладываться по полной. Принцесса Лилиан де Рети покупала драгоценности не только у Cartier London, но и мастерам Жан-Жака было чем заняться. Ценя эстетическое чутье шурина, она предпочитала обращаться к нему за более творческими вещами. Когда, например, требовалась брошь в форме оленя, она приглашала Жан-Жака поехать с ней на охоту в Бельгию, чтобы увидеть величие оленей вблизи, а затем воплотить образ в бриллиантах и золоте. А когда пасынок Лилиан, король Бодуэн, решил сделать ей подарок на день рождения, он попросил Жан-Жака о личной встрече.

Король хотел заказать коробочку для косметики с охотничьей тематикой, но не был уверен, как именно это должно выглядеть. Жан-Жак, сидя во дворце, достал из сумки листок бумаги и тут же набросал эскиз: рога с королевским гербом и две переплетенные буквы Л – Лилиан и Леопольд. Внутри будут различные отделения для косметики и сигарет. Он предложил создать нечто оригинальное – например, футляр сделать из стали, что даст эффект оружейного металла. Король тут же одобрил предложение, и Жан-Жак отправился обратно в Лондон, взволнованный предстоящим творческим испытанием.

Вскоре он пожалел, что поспешил с оригинальной идеей. В отличие от золота, серебра или платины, сталь была невероятно сложным металлом для изготовления тонкого предмета. Потребовалось много попыток, прежде чем желаемый эффект был достигнут. С точки зрения работы эта вещь стоила Cartier London больше, чем клиенту. Но для Жан-Жака риск был оправдан. Результат оказался просто поразительным: серо-голубая сталь, напоминающая об охоте, оригинальный рисунок золотом на крышке, демонстрирующий положение Лилиан и ее любовь к спорту. Она была в восторге! И Жан-Жак гордился результатом, ибо смог раздвинуть границы ранее возможного.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я был доволен косметичкой Лилиан, которую мы сделали из стали. Потребовалось ужасно много работы; думаю, мастера убили бы меня, если бы я предложил сделать еще одну! Но конечный результат был совершенно удивительным.

Хотя его перфекционизм раздражал команду, Жан-Жак не мог не создавать нечто, что не было бы лучшим в своем роде. Это был урок, который он преподал всей команде: «Лучшего вполне достаточно». В 1958 году Жан-Жак финансировал премию за исключительные ювелирные навыки. Мемориальная награда Жака Картье, в память о его отце, вручалась ювелирной гильдией (объединение ювелиров, существующее со Средних веков в Лондоне) мастеру, создавшему поистине выдающееся произведение. «У нас было несколько замечательных клиентов, которые давали нам такие увлекательные работы, действительно бросали вызов, – вспоминал один из дизайнеров. – Каждый день отличался от предыдущего, ни одно украшение не повторялось». Он вспомнил некоторые причуды клиентов: комик Питер Селлерс принес 40 фотографий глаза своей подруги, чтобы Cartier мог создать кольцо с камнем такого же серо-голубого цвета (в конце концов они нашли идеальное совпадение… в ящике стеклянных глаз у офтальмолога). Английский актер Рекс Харрисон, который был женат 6 раз, неоднократно приходил за обручальными кольцами: «Ну вот, опять!» – весело говорил он, обсуждая заказ. В другой раз особенно запомнилась поездка на Даунинг-стрит.

Cartier попросили создать брошь в виде кленового листа – для подарка премьер-министра Великобритании Энтони Идена премьер-министру Канады. Жан-Жак поручил Деннису Гарднеру разработать несколько вариантов дизайна, которые были отправлены для утверждения на Даунинг-стрит. Однако это было не совсем то, что имела в виду жена премьер-министра, и она попросила Гарднера встретиться с ней дома, чтобы лично обсудить изменения. Одетый в свой лучший костюм, свежевыглаженную рубашку с накрахмаленным воротничком и котелок, вооруженный портфелем с бумагой для рисования и карандашами, дизайнер сел в такси вместе с Беллендже. Как только они расположились в гостиной дома 10 по Даунинг-стрит, миссис Иден объяснила, что предпочла бы менее жесткий дизайн кленового листа – «кружащийся на ветру». Гарднер, известный своей исключительной быстротой в работе, сразу же набросал эскиз, который был одобрен. Когда они почтительно попрощались, а Беллендже пообещал, что к канадскому визиту брошь будет готова, жена премьер-министра спросила, не следует ли ей позвать кого-нибудь из персонала, чтобы проводить их. Беллендже вежливо ответил, что в этом нет необходимости: «Мы здесь не впервые, мадам». Одобрительно кивнув, она позволила им самим найти выход, после чего, как позже вспоминал Гарднер, «мы оказались на кухне!». В такси на обратном пути Гарднер спросил Беллендже, когда тот в последний раз посещал Даунинг-стрит, 10, на что старший продавец признался: «Я был там не больше, чем на Луне!» Главное для Cartier – произвести впечатление.

Кузены на горе Креста

В то время как трое братьев встречались раз в год, Жан-Жак почти не видел своих кузенов. Его швейцарский шурин Карл Натер и младший брат Харджес общались с Клодом в горах Санкт-Морица. У сына Луи была страсть к опасному спуску на скелетоне с Кресты. «До появления автомобиля и аэроплана те, кто спускался с Кресты, были самыми быстрыми людьми на земле». Идея прыгнуть в 75-фунтовые сани и мчаться вниз по горному ледяному каналу со скоростью 80 миль в час привлекает не всех, но Клоду это нравилось. Однажды, вспоминал наблюдатель, он летел так быстро, что пролетел по воздуху и оказался в усыпанном камнями ручье, удивив всех, когда вышел оттуда бодрым и невредимым.

Хотя многие из тех, кто оставался в офисе, рассматривали скоростной спуск на санях как спорт для богатых плейбоев, он требовал определенного уровня мастерства: «Среди тех, кто ближе всего подошел к овладению гладкой неподатливой поверхностью, – летчики-испытатели и студенты аэродинамики». Клод, служивший в ВВС США, вполне подходил для этой цели. В подтверждение своих способностей он был выбран для участия во французском чемпионате мира по бобслею, а также стал тренером французской олимпийской команды. В 1955 году он основал собственные соревнования Chaude Cartier Challenge Cup, которые существуют по сей день.

Харджес, в свою очередь, любил все, что связано с горами. Он был известен своим безграничным энтузиазмом и добротой: водил большой фургон в Санкт-Мориц, чтобы собрать измученных гонщиков и поднять их на вершину.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Я почти не общался с Клодом. Он приезжал к нам в Доркинг только один раз, незадолго до женитьбы, чтобы представить будущую жену. И я не был в Америке, кроме той поездки, когда встречался с Пьером после войны. Конечно, между филиалами были свои дела – например Нью-Йорк часто делал заказы на наши золотые портсигары, лондонские коробки пользовались популярностью у американских клиентов. Но все это управлялось отделами закупок и заказов.

Взаимодействие между тремя филиалами происходило с помощью сотрудников. Жан-Жак опечалился, узнав, что его кузина Марион рассталась с мужем и Клодель ушел из Cartier Paris. В мае 1957 года, по указанию Пьера, Поль Кальметт, давний директор фирмы, занял пост нового президента Cartier S.A.

Как акционер, Жан-Жак был представлен в парижском совете директоров, и в 1957 году Марион попросили принять более активное участие в Cartier Ltd. «Я очень благодарна вам за то, что вы сделали меня директором, – писала она кузену. – Я действительно ценю это и сделаю все, что в моих силах». Они оба считали важным общность подхода между лондонским и парижским отделениями. Туссен не ездила в Лондон, но время от времени присылала из Парижа последние новости о работах фирмы, а Жан-Жак каждый месяц присылал на Рю де ла Пэ подборку последних работ своей команды. Если они нравились мадемуазель Туссен, она могла передать их в парижскую мастерскую и предложить клиентам.

Иногда Жан-Жак отправлял своих дизайнеров в Париж на несколько дней, чтобы пообщаться с французскими коллегами. Деннис Гарднер вспоминал, как его проводили в кабинет мадемуазель Туссен, но тут же вышвырнули вон, когда она поняла, что он не говорит по-французски!

Если не считать редких заседаний совета директоров, Жан-Жак редко ездил в Cartier Paris, он чувствовал себя более полезным в лондонском офисе. Но навещал мать в Швейцарии почти каждый месяц. В свои 80 Нелли была полна жизни, но здоровье уже не было прежним. Она радушно встречала гостей – с милой улыбкой и половинкой грейпфрута на каждом колене – «от артрита».

Навещая мать, Жан-Жак мог заглянуть к тете и дяде на другой берег озера. Летом 1958 года Пьер и Эльма отпраздновали золотую свадьбу. Прошел 51 год с тех пор, как юная мисс Рамси, промокшая после летнего ливня, вошла в дом 13 по Рю де ла Пэ, чтобы завоевать сердце среднего брата Картье. Теперь ей было 79, и она была очень слаба. Это будет ее последний большой праздник – чуть больше года спустя она скончалась. Пьер, нежно ухаживавший за ней, остался один. Почти два десятка лет он жил без братьев, теперь придется жить и без любимого «щенка». Нелли тоже была ужасно расстроена. Эльма была ей как сестра, они так много пережили, будучи замужем за братьями Картье. Шесть месяцев спустя умерла Сюзанн Ворт, сестра Пьера. Ныне из сплоченного и динамичного старшего поколения остались только Нелли и Пьер.

Дело нашей жизни рушится

В Нью-Йорке моральный дух был подорван. Когда Пьер основал американский филиал, спрос на шикарные драгоценности из Парижа был огромен. В то время не только не было значительной конкуренции со стороны других французских ювелиров в Нью-Йорке, но и демонстрация обилия драгоценностей была важна для определения позиции в обществе. В 1960-е годы все стало по-другому, богатых людей оставалось все меньше, и даже те, у кого были значительные драгоценности, не всегда знали, куда бы их надеть.

Вернувшись к управлению магазином после свадьбы, Клод столкнулся с упадком экономики. «Покупателей почти не видно, – говорилось в отчете 1957 года, – у публики нет аппетита к красивым камням, которые мы получаем каждый день». В следующем году ситуация ухудшилась, бизнес был «ниже, чем когда-либо»; в мае 1958 года «все так дорого, деньги трудно заработать. Это не имеет смысла, депрессия сбивает цены».

К 1960 году кризис достиг высшей точки: «Деньги становятся совершенно невидимыми». Фондовый рынок, который Жак называл «барометром ювелира», «не оказывал никакого влияния на бизнес», поскольку рос – «несмотря на депрессию и недовольство». Еще более тревожным было опасение «тотальной катастрофы» – при высокой безработице в Америке, сложной экономике и угрозе холодной войны со стороны России (усугубленной успехом кубинской революции годом ранее). На этом фоне даже Пьер почувствовал бы давление. 35-летний Клод, с малым деловым опытом и гордым характером, не позволявшим обращаться за советом к дяде, оказался в трудном положении.

К разочарованию Пьера, семья и дети не сделали племянника более сосредоточенным на работе. Несмотря на спорадические всплески деловой активности, Клод часто уезжал путешествовать и преследовал свои полупрофессиональные спортивные интересы. К этому времени его сотрудники привыкли справляться со своими обязанностями без постоянного надзора. Жюль Гленцер, все еще работавший в свои почти 80 лет, вел внушительный список клиентов, в который входили Мэрилин Монро и Элизабет Тейлор. Но если когда-то он был полон обаяния, то сегодня стал напыщенным и эгоистичным. «Гленцеру нравилось быть там одной из самых высокопоставленных фигур и господствовать над другими, – вспоминал один из коллег. – Он плохо обращался с молодыми сотрудниками». Даже Пьер, который когда-то видел Жюля Гленцера своей правой рукой, уже не был так близок к нему. Он был раздражен самовозвеличивающей статьей в прессе, которую несколько лет назад организовал Гленцер. Вместо того, чтобы придерживаться политики осторожности, проводимой Домом, он сыпал именами нынешних клиентов, что, как считал Пьер, было дурным тоном.

В шоуруме на Пятой авеню выставленные в витринах украшения не отличались от тех, что были в Cartier London и Paris. В течение последних нескольких лет самыми популярными предметами были небольшие броши, которые, как правило, имели цветочную или анималистическую тематику, или подчинялись тем же принципам ар-деко, которыми ранее славился Cartier. В каталоге конца 1959 года были, конечно, и дорогие вещи, но некоторые предметы оказались вполне доступными широкой публике. Часы-конверт из тканого золота (часть браслета открывалась, чтобы показать циферблат) стоили 450 долларов; брошь-цветок с подвижными золотыми лепестками, маленькими рубинами и бриллиантами – 475; рубиново-бирюзовая полосатая золотая брошь в виде ящерицы – 190. Многие клиенты не искали драгоценностей, но предпочитали предметы из серебра: 30-долларовые чашечки для молока и сока «для ребенка», «эмалированные сахарные щипцы». Актуальны были подарки для мужчин: зажимы для галстуков и машинки для обрезания сигар. Кроме того, хорошо шли канцелярские принадлежности Cartier, и Альфред Дюранте оказался занят больше, чем когда-либо.

«Такие клиенты, как Барбара Хаттон, приходили с фотографией своего дома. Я делал набросок с фотографии, и его печатали на бумаге для личных писем», – вспоминал он. Другие просили сделать гербы-печати. Не важно, что у некоторых из них не было никакого герба, Cartier разработает его для них. Дюранте будет часами рыться в библиотеке, прежде чем найдет окончательный вариант дизайна. Это было похоже на начало XX века, когда богатые американские семьи отправляли дочерей в Европу, чтобы те вышли замуж за английского герцога. До этого они отмечали свое положение в обществе диадемами и титулами после замужества. Теперь в моду вошли семейные гербы.

Клод был счастлив оставить своих сотрудников работать самостоятельно. Но он был человеком противоречий: хотел, чтобы авторитет его был общепризнан и иногда принимал странные решения. «Однажды он решил, что в цехе вообще не должно быть женщин, – вспоминала одна из сотрудниц нью-йоркского отделения. – Это, конечно, ужасно осложняло жизнь таким служащим, как низальщицы жемчуга и женщины из отдела сумок. Нововведение длилось всего неделю». В другой раз он внезапно решил, что большое количество ранее одобренных эскизов должно быть немедленно изменено. Никто не понимал почему. Именно этот тип непоследовательного руководства делал повседневную жизнь такой сложной. Особенно по сравнению с четким, структурированным подходом его предшественника.

Импульсивное решение Клода открыть филиал в Каракасе («где у него есть влиятельные друзья», как сказал один из сотрудников) было отменено несколько лет спустя. Отделение было тихо свернуто на фоне политической нестабильности в Южной Америке (включая кубинскую революцию и военный переворот в Венесуэле в 1958 году) и управленческого вакуума. Решение заполнить витрины Cartier драгоценностями на ночь (форма маркетинга для тех, кто идет мимо после работы) также обернулось против него. Пожилой сотрудник, проработавший в фирме 40 лет, предположил, что, возможно, это не такая уж благоразумная идея, особенно после ограбления Tiffany пару лет назад. Но его совет был проигнорирован, и однажды ранним июньским утром 1960 года воры, привлеченные сверкающими кольцами на витрине, «срезали два висячих замка» и пробили «дыры в стекле толщиной в полдюйма». «Похитив драгоценности, – драматично сообщала газета The New York Times, – грабитель нырнул в открытое окно автомобиля и умчался прочь». Товар, оцененный в 30 000 долларов, был впоследствии возвращен ФБР, но погром стал нежелательным отвлекающим фактором для Cartier New York.

Борясь с растущей конкуренцией и продолжающейся тенденцией отхода от крупных ювелирных изделий, Cartier пришлось приложить больше усилий, чтобы сохранить свой имидж в глазах публики. Одной из проверенных маркетинговых стратегий был прокат украшений для крупных клиентов. Однажды Мэрилин Монро зашла в магазин, чтобы выбрать серьги для премьеры фильма. В другой раз Джеки Кеннеди послали набор браслетов, из которых ей было предложено выбрать один для вечернего торжества. Были и показы мод в Plaza, для которых Cartier поставлял бриллианты к бальным платьям. Но эти усилия начали уходить в тень с развитием технологий рекламы масс-маркета.

В течение десятилетий Картье в основном полагались на сарафанное радио или осторожное косвенное освещение в прессе. В 1940–1950-х они больше экспериментировали с рекламой в журналах, но все еще в относительно небольших масштабах. Хотя Cartier публиковали рекламные объявления на всю страницу в Vogue и даже сотрудничали с Cadillac, такие фирмы, как De Beers, тратили миллионы долларов на глобальную рекламу. Их кампания A Diamond Is Forever позже будет названа журналом Advertising Age лозунгом века.

Из всех нью-йоркских ювелиров Tiffany была, пожалуй, наиболее оживленной – после того, как американский бизнесмен шведского происхождения Уолтер Ховинг выкупил марку у семьи в середине 1950-х годов. В июльской статье 1961 года в Herald Tribune, в которой Ховинг обсуждал «натиск массового производства и массового распространения», он заявил, что «правила вкуса не имеют ничего общего с ценой. Недорогое изделие может иметь такой же вкус, как и дорогое, если оно хорошо задумано». Один из сотрудников Cartier в Нью-Йорке вспоминал, что Tiffany стала известна своими доступными жемчужными украшениями: «Культивированный жемчуг появился на рынке в большом количестве. Tiffany первой стала его использовать в дизайне, а также в простых нитках». Под руководством Ховинга Tiffany адаптировала свой маркетинговый подход, обнародовав имя дизайнера, ответственного за коллекцию. Это шло вразрез с принципами Cartier, но, похоже, привлекало американскую клиентуру. Жан Шлюмберже, один из известнейших дизайнеров Tiffany, стал чрезвычайно популярен среди тех, кто интересуется украшениями с цветными камнями. Несколько раз клиенты приходили в Cartier и просили сделать копию одного из колец Schlumberger.

С выходом в октябре 1961 года классического фильма «Завтрак у Тиффани» с Одри Хепберн в главной роли конкуренция стала еще более напряженной. «Резкий рост прибыли Tiffany» – таков был заголовок в The New York Times 22 декабря 1961 года. По сравнению с расцветом при Пьере Cartier New York, казалось, терял популярность – по крайней мере, так казалось изнутри. «В начале 1960-х это не было хорошим местом работы, – сказал один из сотрудников. – Все беспокоились о будущем, боялись потерять работу. Было много неопределенности». Американский Дом нуждался в сильном руководстве – больше, чем когда-либо.

Спуск Кеннеди

В декабре 1961 года начался «спуск Кеннеди». «Потребители сокращают расходы из-за падения фондового рынка», сообщала газета The New York Times в июне 1962 года, отмечая, что признаки затягивания поясов, включая отмененные заказы, были заметны «во всем: от продажи автомобилей, мехов и ювелирных изделий до рынка загородной недвижимости». Возможно, самая крупная отмена заказов в результате «шатающегося фондового рынка», отмечалось в статье, была замечена в Cartier. В мае миссис Эдвард М. Гилбер, бывшая жена богатого бизнесмена, сделала очень важный заказ в Cartier New York. Он состоял из ожерелья, кольца и двух брошей-клипов, счет составил 732 000 долларов (около $ 6,1 миллиона сегодня). Она взяла драгоценности домой, чтобы примерить их, но через несколько дней они не были ни оплачены, ни возвращены.

Когда Cartier подал иск в суд, пытаясь вернуть драгоценности, миссис Гилберт объяснила, что она планировала оплатить их из суммы, полученной в результате развода, но ее бывший муж, управляющий лесозаготовками, отказался платить. Выяснилось, что г-н А. Гилберт потерпел такие огромные убытки в результате обвала фондового рынка, что был вынужден бежать из страны. Когда репортер догнал его в Бразилии, он признался, что был ошеломлен тем, как быстро изменилась его судьба: «Это случилось так быстро, что я не мог поверить, что это происходит со мной». Когда его спросили о крупном заказе жены, он ответил, что «не заинтересован в обсуждении покупки украшений». В конечном счете Cartier вернул драгоценности, но эпизод показал сложную среду, в которой работал американский ювелирный бизнес.

По словам одного из сотрудников, «многие готовые изделия оставались в магазине в течение нескольких месяцев». Большая часть была ограничена страховкой и оценкой, почти не было запросов на новые вещи. «Делается все меньше и меньше крупных украшений. Как изменились времена». Клод тем временем был напряжен. «Он входил через боковой вход и шел к передней части магазина, – вспоминали сотрудники. – Мы становились по стойке «смирно», и по всему зданию проносился шепот: “Он здесь, вы видели, в каком он настроении?”» Среди сотрудников было ощущение, что ему не хватало драйва. «Лично я, – вспоминал один из них, – чувствовал, что если бы Клод не был так погружен в собственную жизнь, он мог бы что-то изменить в магазине».

Когда Пьер столкнулся с ужасной экономической ситуацией в 1930-х годах, он отменил свой отпуск, чтобы сосредоточиться на бизнесе. Для Клода 653 Пятая авеню не была на первом месте, и тяжелая обстановка была бременем, от которого он хотел избавиться. И пока он мчался по склону Кресты в Санкт-Морице или наслаждался коктейлями в Париже, у его сотрудников крепло ощущение, что боссу просто надоело управлять бизнесом. Подозревали, что в один прекрасный день он продаст наследство своего дяди. Теперь, когда условия на рынке становились все сложнее и сложнее, об этом заговорили вслух.

Ротшильды в ювелирном деле

В декабре 1962-го, через 53 года после основания Cartier New York, семья узнает, что филиал продан. В течение 115 лет Cartier была семейной фирмой. Луи-Франсуа и Альфред, затем три брата пережили многое, чтобы оставить наследство следующему поколению. Но Клоду, оторванному от жертв, принесенных предками, и разочарованному годами споров о завещании отца, не хватало чувства семейного долга. Новость о продаже не стала для Пьера полным шоком. В прошлом месяце, когда до него дошли слухи о возможной продаже, он поговорил с 40-летним внуком Луи. Рене-Луи Ревийон, сын Анны-Марии, согласился лететь в Америку, чтобы встретиться с Клодом. Пьер, подозревая, что Клод скорее примет предложение Рене-Луи, чем его самого, хотел выяснить, не передумает ли племянник насчет продажи или, по крайней мере, не продаст ли бизнес кому-то из членов семьи. Вместе они будут сильнее, утверждал он.

Через шесть дней после отъезда Рене-Луи из Парижа в Нью-Йорк он телеграфировал Пьеру, подтвердив, что акции Клода в Cartier Inc. были выставлены на продажу. Они, возможно, могли бы сделать предложение, но им не хватало времени и мешало наличие другого претендента. Переговоры Клода о продаже с другим покупателем шли уже полным ходом, и он не склонен был их замедлять. Но самым большим разочарованием стало то, что Клод не заинтересован в продаже фирмы членам семьи. Может быть, шесть лет назад на его свадьбе и был момент воссоединения, но с тех пор разногласия обострились.

Переговоры с покупателем проходили тайно: практически все – от членов семьи до сотрудников – были в неведении как до продажи, так и сразу после нее. «В среду я попытался незаметно получить кое-какую информацию в магазине, – писал один из сотрудников, – но, похоже, никто ничего не знает. Мы плаваем в неопределенности». Жан-Жак и Пьер, как и все остальные, узнали подробности продажи, только когда они появились в прессе.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

О продаже нью-йоркского филиала я узнал только после того, как она состоялась. Три брата поклялись, что если один из них когда-нибудь захочет продать свою ветвь, он должен сначала предложить ее другим. Это было законом. Клод должен был сначала предложить продажу члену семьи.

«Ювелирный магазин Сartier продан группе Black, Starr and Frost» – таков был заголовок в The New York Times 4 декабря 1962 года. Статья с подзаголовком «Приобретение корпорации синдикатом» содержала основные факты продажи, но не сообщала о финансовых условиях. В статье говорилось о том, что уже некоторое время «Клод Картье был заинтересован в продаже магазина на Пятой авеню и возвращении в Париж»; продажа «не затрагивает магазины Cartier в Париже и Лондоне, которые остаются в собственности семьи Картье».

Фирма Cartier оказалась в новых для себя условиях. Когда Пьер разговаривал с племянниками после войны, он пытался внушить им важность действий в единстве с другими ветвями, объясняя, что лишь вместе они – могучая сила. Теперь, когда остались две из трех ветвей, семейный бизнес потерял опору.

Синдикат, который купил нью-йоркский филиал, состоял из трех владельцев. Только один из них, Эдвард Г. Гольдштейн, был в ювелирном бизнесе – «Бостонский ювелирный дилер с широкими интересами». Двое других были финансовыми инвесторами: Бенджамин Свиг – девелопер, владевший отелем Fairmont в Сан-Франциско, а Ramco Enterprises Inc. – диверсифицированная холдинговая компания, которой принадлежали торговый центр и текстильные фабрики. Этот же синдикат купил ювелирную компанию Black, Starr & Frost Ltd. за год до этого. В новом заявлении они ясно дали понять, что Cartier останется «независимым предприятием». И подтвердили, что Клод остается президентом.

«Cartier в ювелирном бизнесе означают то же, что Ротшильды в банковском деле», – писал журнал The Time десять дней спустя в статье, которая попала к Жан-Жаку в Лондон:

В красивом особняке на Пятой авеню продавцы никогда не навязывают товар; они осторожно «предлагают». На прошлой неделе Cartier на Манхэттене объявил о своей самой большой продаже. По цене от 4 000 000 до 5 000 000 долларов специально созданный инвестиционный синдикат приобрел у семьи Картье большую часть акций магазина. С традиционной сдержанностью ювелира высшего общества, Cartier не будет обсуждать условия сделки, а только скажет, что 37-летний Клод Картье, племянник основателя Cartier New York, останется президентом компании. Однако не требуется ювелирной лупы, чтобы понять, что у Cartier может измениться характер.

Как только об этом стало известно, в семью посыпались письма. «У меня тоже случилась небольшая депрессия, – писал один из друзей Пьеру. – Я думаю, что [фирме] очень сильно не хватало вашего присутствия и руководства». Пьер ответил с меланхолическим смирением, показывая, что известие о продаже не удивило его, хотя «конечно, мне было очень грустно, что компания, которая имела большой успех, покинула семью».

Среди персонала царили гнев и печаль. «Мне горько и грустно, – написал один из сотрудников Пятой авеню. – Я думал, что эта великолепная организация переживет меня». Как при любой продаже, возникало понятное чувство тревоги за будущее: «Я уверен, что они сметут мертвый лес». Но первым ушел сам Клод. 4 февраля 1963 года, через три месяца после продажи и через четырнадцать лет после того, как стал президентом Cartier New York, он подал в отставку. Перед отъездом Клод зашел к Альфреду Дюранте, чтобы сказать ему, что у него есть работа на всю жизнь. Клод записал в договоре о найме, что никто никогда не сможет уволить молодого дизайнера – последний жест доброй воли со стороны противоречивого человека. «Зачем он это сделал? – удивлялся позже Дюранте. – Понятия не имею, мне тогда было всего 23, и я все еще учился у других дизайнеров. Но я обязан ему своей карьерой». 21 февраля Клод в последний раз прошелся по шоуруму и мастерским, попрощавшись и пообещав скоро вернуться и навестить их. Мало кто ему поверил.

Невозможно поверить

В доме 13 по Рю де ла Пэ новость о продаже Cartier New York была встречена старшими сотрудниками с недоверием. Те, кто знал, с каким трудом создавалась фирма и насколько близки были братья, были ошеломлены тем, что член семьи Картье продал часть компании чужакам. Но ничего нельзя было изменить. Cartier Paris продолжал жить, как раньше, Пьер по-прежнему делегировал управление бизнесом тем, кого считал способным. Кальметт, президент Cartier S.A., не пользовался особой популярностью среди сотрудников. Возможно, почувствовав раскол, он написал Пьеру, объясняя, «насколько необходимы ваше присутствие и поддержка». Если у Пьера и были сомнения насчет человека, которого он оставил за главного, Кальметт постарался их развеять. Он неоднократно благодарил за оказанное доверие, повторяя, что «горд и счастлив посвятить все свое время и усилия продолжению вашей работы».

К началу 1960-х, после многих трудных лет, экономика Франции шла по восходящей. Шарль де Голль, избранный президентом в 1959 году, основал Пятую республику с акцентом на развитие французской экономики и проведение независимой внешней политики. В течение его двух сроков пребывания у власти были зафиксированы рекордные темпы роста, которые не имели себе равных с XIX века, и стали началом того, что позже было ностальгически названо «les trentes glorieuses» – тридцать славных лет. В 1964 году, впервые за 200 лет, ВВП Франции обогнал Великобританию, эта ситуация сохранялась до 1990-х годов.

Cartier Paris по-прежнему привлекал именитых клиентов. Сам де Голль, верный Cartier после помощи Беллендже в войне, купил браслет для дочери президента Трумэна, который она описала как «один из самых дорогих подарков, которые я когда-либо получала». Герцогиня Виндзорская, давняя клиентка, попросила переделать ее обручальное кольцо Cartier с изумрудом; на этот раз изумруд был дополнен стилизованной золотой каймой из листьев с бриллиантами круглой огранки. Дейзи Феллоуз скончалась в 1963 году, но ее дочь попросила, чтобы драгоценности покойной матери были обновлены в современном стиле.

А Мария Феликс в тесном сотрудничестве с дизайнером Cartier Габриэлем Ратоном заказала поразительные украшения в виде рептилий. В 1954 году мексиканская актриса, жившая часть года в Париже, сыграла знаменитую куртизанку во французском фильме La Bella Otero («Прекрасная возвышенность»). Как и ее героиня рубежа XIX–XX веков, Мария была сильной, яркой личностью, которая точно знала, что ей нравится, и всегда выглядела, как вспоминал один из продавцов, «стильно без усилий». Однажды она без предупреждения вошла в дом 15 по Рю де ла Пэ со всеми своими бриллиантами, завернутыми в носовой платок, и попросила превратить их в ожерелье в виде змеи (змея символизирует вечность в мексиканской мифологии). В обычные дни она могла просто надеть брюки, свитер и пару потрясающих сережек. Но когда собиралась на выход, играла в большую игру: надевала множество драгоценностей одновременно.

Знаменитые клиенты 1960-х годов – кинозвезда Мария Феликс (вверху), оперная дива Мария Каллас (в центре) и Жаклин Кеннеди (на снимке внизу с махараджей Патиалы)

Наряду с красивыми женщинами, носившими творения Cartier в 1960-х годах, была и группа уважаемых мужчин. В течение десятилетия Жорж Реми работал над пятью новыми шпагами академиков. В их числе – вещи для французского невролога и писателя Жана Делея и экономиста Жака Руффа. Его любимой, однако, была шпага, которую он спроектировал в 1964 году для французского журналиста и романиста из Аргентины Жозефа Кесселя – писателя, которым восхищался. Среди многочисленных деталей на шпаге были крыло, говорящее о вдохновении и приключениях (Кессель был пилотом в двух мировых войнах), голова льва, представляющая одну из самых известных книг автора, и лотарингский крест – символ сопротивления.

Туссен, все еще оставаясь художественным руководителем Дома, продолжала вращаться в модных и артистических кругах. Юбер де Живанши высоко ценил ее «живые, авангардные и чрезвычайно элегантные» творения, и она сохранила верных клиентов до конца десятилетия.

Среди наиболее заметных изделий высокого ювелирного искусства, созданных под руководством Туссен, были часы в хрустальной бутылке 1960 года, описанные впоследствии одним из ее коллег Робертом Тилем:

«Особенно ее интересовала хрустальная фляжка, входившая в дорожный чемоданчик Луи Картье. После долгих раздумий Жанна сказала: «Вставь в нее часы». На возражения коллег ответила: «Нет ничего невозможного, парусные лодки вставляют в бутылки». Были созданы часы в колбе, а заводной головкой служила золотая пробка с сапфиром-кабошоном. «Вот работа мастера в лучшем виде», – заявила она.

Жанна Туссен в ее офисе в 1967 году. Она оставалась главой художественного направления в 1960-х. «Она была маленького роста, – вспоминала семья, – но с очень сильным эффектом присутствия». Ее дизайнерская команда включала Жоржа Реми – на фото он обсуждает свои эскизы с Ганьяном, главой парижской мастерской

Теперь здоровье Туссен ослабло, и она стала реже приходить в офис, обычно появляясь ближе к полудню – ко времени ланча для клиентов. Те, кто работал в тот период, вспоминали ее исключительный вкус, но также и то, что «ей нравилось быть единственной»: признанной движущей силой творческого процесса. Она часто принимала гостей по вечерам, приглашая клиентов, дизайнеров и коллег. Молодая продавщица, одна из первых женщин, работавших в торговом зале Cartier Paris, вспоминала, как мадемуазель Туссен пригласила ее на одну из своих элегантных коктейльных вечеринок; все в ее сказочной квартире на площади Иена – от цветов до бокалов шампанского и канапе – было совершенством. Муж Туссен, барон д’Ойсель, умер в 1959 году, спустя четыре года после того, как они поженились. Больше она никогда не выйдет замуж.

Из Женевы Пьер слышал о последней продаже Дене Барбаре Хаттон и об успехе последней шпаги Реми. Он ездил в Париж все реже и реже. «Я должен вести спокойную жизнь и видеть мало людей», – писал он в возрасте 85 лет. Нелли была одной из немногих посетительниц. Они стали ближе, чем когда-либо, после потери близких и десятилетий общей истории. «Дорогой брат Пьер, – писала она ему в феврале 1963 года, – я собиралась заглянуть к вам, чтобы поблагодарить за чудесный обед… Но увы, со всем этим льдом я боюсь ездить в машине… Надеюсь, скоро увидимся. С большой любовью – от твоей старой сестры Нелли».

Пьера «спокойная жизнь» не очень устраивала, но он подчинился приказам доктора: «В моем возрасте надо быть послушным медицине». Но и находясь дома, на берегу Женевского озера, Пьер был в курсе событий внешнего мира. «Даже когда ему было за 80, он с пылом молодого человека следил за международными делами, в частности – за текущими делами во Франции и в Святом Престоле, – сообщала позднее лондонская The Times. – И все же воспоминания возвращают его к Эдуарду VII, Пирпонту Моргану и украшенным драгоценными камнями пасхальным яйцам русских великих князей».

И хотя фирма, которую он основал в Америке, перешла в чужие руки, Пьер был в курсе дел через преданных сотрудников. Но обмен информацией не будет длиться вечно. В марте 1964 года один из его верных сотрудников объявил, что он был в числе тех, кого уволили из Cartier Inc., поэтому больше не может держать «мсье Пьера» в курсе событий в нью-йоркском филиале. «Я сожалею, что придется перестать вас информировать – единственное, что могло бы дать вам немного удовлетворения». Смирившись с тем, что мир меняется в сторону, которую он не может контролировать, Пьер все больше отгораживался от того, что когда-то было делом жизни.

Он воплощал человечество

Холодным осенним утром 1964 года Пьер-Камиль Картье скончался. Ему было 85. Более двух десятилетий, с тех пор как умерли оба брата, Пьер воплощал дух семьи Картье. Нес тяжелую ответственность, чувствуя себя обязанным быть таким же сильным, каким был его отец. Но его силы были не бесконечны, а продажа нью-йоркского Дома опустошила его. «Хотя он скончался от естественных причин, – заметил Джек Хейси в телевизионном интервью, – близкие, и я в том числе, знают, что он умер от разбитого сердца».

«Нам будет не хватать не только тепла его личной доброты, – сообщала лондонская The Times, – но его проницательного суждения о людях и событиях сегодняшнего дня на фоне активной жизни, охватывающей две войны и три поколения». В последующие дни газеты по обе стороны Атлантики пестрели сообщениями о его невероятных достижениях.

Пьер Картье, как сообщала The New York Times, «создал ювелирную фирму международного уровня», клиентами которой были «Рокфеллеры, Форды, Асторы и миссис Джон Ф. Кеннеди, герцогиня Виндзорская и княгиня Грейс», через его руки прошли выдающиеся драгоценности, в том числе – «бриллиант «Хоуп», серьги, подаренные Наполеоном Жозефине, и венчальная корона, которую носили последние три русские царицы». Газета писала, что он был «тихим человеком среднего телосложения, который разговаривал с подопечными по-отечески». Один из сотрудников был процитирован в некрологе: «Г-н Картье начал практически с нуля и превратил магазин в один из крупнейших в Нью-Йорке. Он был настоящим торговцем, разбирался в драгоценностях от А до Я и обладал яркой индивидуальностью. Он сделал фирму Cartier тем, чем она является сегодня».

Похвалы не ограничивались перечислением успехов Пьера в бизнесе. Кто-то вспоминал о его благотворительных акциях – таких, как пожертвование дома на Восточной девяносто шестой улице в Нью-Йорке римско-католическому ордену, когда он переехал в Европу; другие сосредоточились на «активной роли в усилиях по созданию лучших отношений между Францией и Соединенными Штатами». Помимо того, что он работал в Alliance Française, французской торговой палате в Соединенных Штатах и Музее французского искусства, газеты сообщили, что он финансировал ряд стипендий в Сорбонне. «Я приложил все усилия, – сказал он однажды, – чтобы через франко-американские организации содействовать развитию тесных экономических и культурных связей между Соединенными Штатами и Францией. Для меня Франция и Америка – братские страны, и так будет всегда». В одном из писем, опубликованных в The Times, говорилось о его умении находить общий язык с разными людьми: «Он был щедрым хозяином, чей стол британский гость мог делить с представителями Ватикана, Красного Креста, французской армии, швейцарской прессы и внучками, вернувшимися домой после катания на лыжах».

Посыпались выражения сочувствия. Сотрудники компании говорили, что он был не просто начальником. Он «был мне как второй отец», – признался один из них. «Я предоставлю газетам суммировать его многочисленные достижения, – сказал другой, – для меня же мсье Пьер был лучшим из людей, воплощение человечности».

Жан-Жак выразил сочувствие своей кузине Марион. Хотя они жили в разных странах и не очень хорошо знали друг друга, у обоих были отцы, которые внушили им представление о важности семьи. Жан-Жак был очень огорчен потерей дяди. Пьер не только был тесно связан с отцом Жан-Жака, но и был патриархом семьи, на которого всегда можно было рассчитывать. Он также знал, что пока Пьер рядом, Cartier Paris останется в семье. Теперь будущее стало менее определенным.

В Париже состоялись пышные похороны, на которые собрались многие из тех, с кем Пьер соприкасался в течение жизни. Среди провожающих были известные сановники, аристократы, художники – и простые люди, которым он делал добро. Гроб с телом Пьера увезли в Версаль, его похоронили в большом семейном склепе: рядом с обожаемой Эльмой, дедом, отцом и братьями.

В Нью-Йорке – городе, который Пьер столько лет называл своим домом, в соборе Святого Патрика состоялась поминальная служба, организованная руководителями Cartier New York. Жюль Гленцер, назначенный председателем совета директоров, и Джон Гори, его новый президент, поместили в газете объявление: «Коллеги и друзья с глубокой скорбью отмечают смерть Пьера Картье, основателя и бывшего президента Cartier Inc. Нью-Йорк». Через неделю после смерти Пьера, 30 октября 1964 года, отделение на Пятой авеню закрылось на день траура. Это был знак уважения, отозвавшийся в сознании многих. «Никогда в моей жизни не было человека, который бы выделялся в моей памяти, как Пьер Картье, – вспоминал один из друзей. – Его обаяние, понимание и доброта были совершенством… Благодаря таким людям мир становится лучше».

Время перемен

Париж пребывал в постоянном движении. Высокая мода, некогда столь важная часть парижской жизни, внезапно подверглась критике. Французская молодежная культура смотрела в сторону Лондона, где первопроходцы – такие как Мэри Куант, «автор» мини-юбки, поощряли людей одеваться для себя, а не для моды. Весь мир пришел в волнение (в 1965 году Vogue провозгласил, что «молодежные землетрясения» достигли США); нормы высокой моды зашатались. Ив Сен-Лоран был первым кутюрье, который открыл бутик «прет-а-порте» под своим именем в 1966 году. «Мне надоело шить платья для пресыщенных миллиардеров», – заявил он. Если раньше членам Chambre Syndicale запрещалось пользоваться даже швейными машинками, то теперь французская мода расширилась до массового производства и сбыта.

У Cartier была своя история адаптации к меняющимся тенденциям, часто – на шаг впереди, но конец 1960-х был особенно трудным. Идея высокого ювелирного салона была несовместима с тенденцией повседневной одежды. В пределах дома 13 по Рю де ла Пэ самыми популярными драгоценностями были животные: «черепахи, собаки и главным образом птицы, их перья и глаза мерцали рубинами, сапфирами и бриллиантами», но клиентов просто не хватало. «Эволюция бизнеса вызывает опасения; если компания не изменит свою политику, – говорилось в финансовом отчете Cartier Paris за 1966 год, – продажи будут стагнировать, а затем падать».

Стратегическая задача была двоякой. Во-первых, «богатых клиентов становится все меньше». А во-вторых, «наряду с престижем, которым до сих пор пользуется Cartier, есть страх, который мы внушаем средней клиентуре, не осмеливающейся войти в наши салоны». Решение состояло в том, чтобы расширить ассортимент фирмы и включить в него более дешевые товары – для привлечения разных клиентов. «Для этого требуются новые технологии производства, усиленный мониторинг себестоимости», а также «значительное увеличение количества предметов средней ценовой категории». Также был план, по примеру лондонского бутика, открыть «новый отдел подарков по умеренным или средним ценам с отдельным входом».

На собрании акционеров в начале 1966 года было разъяснено, что для осуществления стратегических изменений от акционеров потребуется существенная материальная поддержка. Их просили выделить миллионы франков на дальнейшее финансирование. Это было в то время, когда Марион, которой уже перевалило за 50, пыталась свернуть дела отца после его смерти. Нужно было рассортировать или продать множество активов: от недвижимости до финансовых вложений и произведений искусства. Организовать аукционы, а также составить планы благотворительных пожертвований и трастов. Была и ее работа художника: Марион направила свои таланты на создание витражей, запросы поступали из часовен и церквей. Позже она создаст витражи для склепа Cartier в Версале.

Учитывая прочие обязательства, Марион меньше, чем отец, была заинтересована во владении крупным бизнесом. И когда познакомилась с двумя американскими братьями-бизнесменами, была готова обсудить возможную сделку. Гарри и Эдвард Данцигеры, успешные предприниматели, американцы по происхождению, сделали себе имя в Англии в 1950–1960-е годы, производя британские фильмы и телешоу. В свое время практически каждый телезритель и посетитель кинотеатра видел на экране надпись «произведено Данцигерами».

К 1956 году братья основали собственную кинокомпанию New Elstree Studios, преобразовав для этого бывшую фабрику по испытанию двигателей военных самолетов в Хартфордшире. Но они были больше заинтересованы в поиске инвестиционных возможностей, чем в развитии определенной отрасли; к середине 1960-х продали киностудию и сменили фокус. Купив Cordon Hotels Group, стали владельцами таких престижных отелей, как Mayfair и Grosvenor в Лондоне и Metropole в Монте-Карло. Драгоценности были пока незнакомой отраслью, но это не имело значения: они чувствовали потенциал фирмы. Cartier Paris, казалось, хорошо вписывался в их интересы.

Несколько лет спустя The Sunday Times сообщала, что после того, как Марион встретила Гарри Данцигера и его жену Анджелу на лыжных склонах возле своего швейцарского дома, она «доверила им наследие семьи». Однако прежде обратилась за советом к президенту парижского филиала Кальметту. Он предложил ей принять предложение Данцигера, но держать его в секрете даже от своего кузена в Cartier London (последнего филиала, остававшегося в семье). Раньше каждый из братьев Картье владел значительными долями во всех филиалах, так что они не могли продать их без одобрения друг друга. Теперь структура изменилась: нью-йоркское отделение было само по себе, а Жан-Жак – просто не самым крупным акционером в Париже.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Марион не сказала, что собирается продать свой бизнес. Позже она призналась, что Кальметт велел ей держать все в секрете. Может быть, он думал, что я попытаюсь остановить ее, а он этого не хотел.

В то время, да и некоторое время спустя, французская и международная пресса пребывали в неведении. У Данцигеров не было желания рассказывать миру, что они купили Cartier. Они владели им и вложили в дело необходимый капитал, но будет лучше, если Cartier будет казаться семейной фирмой, какой была всегда. Многие из сотрудников даже не знали, кто их новые владельцы. Управление было сохранено, Кальметт по-прежнему оставался во главе, Туссен, даже будучи на пенсии, все еще возглавляла художественное направление. Совет директоров также остался прежним. Для внешнего мира все было как всегда. Но реально единственным филиалом фирмы, которым владел и управлял один из правнуков основателя, был Cartier London.

Шкатулки – вызов Faberge

В свои 47 лет Жан-Жак больше, чем когда-либо, стремился сохранить наследие отца. Хотя и был глубоко разочарован тем, что кузен и кузина продали свои филиалы и не сказали ему об этом сами, он смирился с тем, что не может изменить прошлое и должен просто вести лондонский корабль вперед, насколько это возможно. Его мать Нелли, которая все еще владела контрольным пакетом акций Cartier London, не собиралась продавать компанию за рамками семьи, и реальность для обитателей Нью-Бонд-стрит, 175 не слишком изменилась после продажи парижского филиала. Операции между Лондоном и Парижем не прекратились в одночасье. Жан-Жак продолжал регулярно делиться проектами с мадемуазель Туссен, а она с ним. Лондонский Cartier по-прежнему пользовался популярностью у иностранных покупателей, которые были освобождены от запретительного налога на покупку. Клиенты – от княгини Грейс Монакской и Марии Каллас до короля Норвегии Олафа и Ага-Хана – продолжали посещать оба магазина, не подозревая об изменениях.

Тем временем другие филиалы двигались вперед. Cartier New York расширился, добавив несколько торговых точек по всей Америке. При Данцигерах Cartier Paris открыл новые магазины в Женеве и Мюнхене, а также в Гонконге. В Лондоне Жан-Жак остался один под семейным флагом, прекрасно понимая, что должен приспособиться, чтобы выжить и при этом сохранить вечные ценности качества и эксклюзивности.

Нью-Бонд-стрит, 175 оставалась убежищем от давления внешнего мира, совсем как во времена Жака. Там были выставлены красивые украшения, цветы от Констанс Спрай; безукоризненно одетые продавцы приветствовали покупателей. Дочь лондонского продавца вспоминала, как навещала отца в «очень французском, очень скромном салоне». «Мы с мамой навещали его в Cartier только в те редкие субботние утренние часы, когда магазин открывался перед Рождеством. Эти часы всегда были тихими, потому что в выходные люди уезжали в загородные поместья. Тем не менее мы всегда делали укладку, маникюр и одевались в лучшую одежду, потому что это было очень изысканное место».

Сам Жан-Жак редко бывал в шоуруме. Во время ланча, вместо того чтобы приглашать влиятельных клиентов на обед из трех блюд в отель Brown’s, как это делал его отец, он уходил, чтобы насладиться творчеством других. После бутерброда в итальянском кафе отправлялся в Sotheby’s или в один из других лондонских аукционных домов, чтобы насладиться последними произведениями искусства, выставлеными на торги. Как и его дядя Луи, он особенно любил персидские миниатюры, но интересовался всем: от китайской мебели до индийских ковров и британских картин маслом (особенно его восхищали изображения лошадей кисти Альфреда Маннингса). Хотя он редко что-нибудь покупал, в голове зарождались идеи, впоследствии прораставшие в его творениях. Он был интровертом, который находил, что быть рядом с людьми весь день опустошительно для души. Одинокое созерцание искусства восстанавливало его.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

Никогда не знаешь, откуда придет вдохновение. Не ищите его специально. Но посмотрите на вазу, на этот красивый изгиб – что вы думаете? Этот изгиб можно использовать. Возможно, в паре серег.

Во время беседы 1963 года с автором «Джеймса Бонда» Яном Флемингом коллекционеру Питеру Уайлдингу пришла в голову идея новой коллекции. Двое друзей шли по Бонд-стрит и остановились полюбоваться шкатулками Фаберже. «Бьюсь об заклад, сегодня невозможно сделать такие шкатулки», – сказал Флеминг Уайлдингу. И коллекционер, решив выиграть пари, нанес визит Cartier.

Замысел состоял в том, чтобы создать уникальную коллекцию декоративных золотых шкатулок с драгоценными камнями и эмалью, где каждая будет произведением искусства. Его целью было не просто выиграть пари, но и поддержать мастеров-ювелиров в это трудное время. «Когда Питер Уайлдинг только появился, – вспоминал лондонский директор Cartier Джо Олгуд, – он говорил об особенных шкатулках, которые должны были доказать, что искусство золотых дел мастера и искусство эмалировщика все еще живо. И Cartier может производить эти вещи столь же хорошо, как 50 или 60 лет назад… даже в этот очень сложный период».

План Уайлдинга с самого начала состоял в том, чтобы подарить шкатулки Британскому музею. Он не ограничивал количество и пытался заставить Cartier работать быстрее, потому что хотел, чтобы они сделали больше. В 50 лет у него было очень слабое здоровье и, возможно, он знал, что ему осталось недолго. Уайлдинг просил пять коробок в год. Жан-Жаку, как художнику, понравилась идея, но с точки зрения бизнеса он не мог позволить себе связать лучших мастеров таким трудоемким проектом, иначе все остальное пострадает. Он предположил, что мастерская не может производить больше одной шкатулки в год. В конце концов пришли к компромиссу: каждые два года – по три шкатулки.

Большинство клиентов Cartier объясняли свои требования продавцу и ждали, пока опытный дизайнер придумает несколько вариантов, из которых они выберут лучший. Питер Уайлдинг был одним из немногих, кого допускали за кулисы. Как ни странно, Жан-Жак предоставил ему прямой доступ к главному дизайнеру Руперту Эммерсону и даже к мастерам. «Мистер Уайлдинг внизу» звучало обычным рефреном в мастерских, когда коллекционер был в городе; Эммерсон вряд ли мог заняться чем-то иным в этот день. Но им нравилось работать вместе над истинными шедеврами. Разделяя восхищение шкатулками Cartier 1920-х и 1930-х годов, они решили использовать их в качестве основы для коллекции Уайлдинга.

Работа целиком велась в лондонских мастерских. После того как дизайн был одобрен, образец передавали в мастерскую Cartier Wright & Davies в Фаррингдоне. «При хорошем дизайне, – объяснял Эммерсон, – мастера изготовят изделие столь совершенное, что механизм замка нельзя будет почувствовать, не говоря уже о том, чтобы увидеть. Когда крышка закрывается, щелчок почти не слышен; при соприкосновении поверхностей происходит едва заметное движение воздуха». Жан-Жак был знаменит тем, что проверял звук, производимый шкатулкой, когда она закрывалась. «Я хочу, чтобы щелчок был лучше», – говорил Жан-Жак измученной команде, если щелчок не был идеальным по тону и громкости.

Многие из конструкций Уайлдинга включали сложные геометрические узоры, которые создавались с использованием механического гравирования (гильоше). Пенсионер Жюль Кнейсс, опытный токарь-механик Cartier, был вызван на работу, чтобы установить шаблоны, основанные на сложных рисунках Эммерсона, а затем выполнить эту работу на огромном токарном станке. Он создавал волнистый узор на одной шкатулке, муаровый эффект (горизонтальные линии создавали впечатление мокрого шелка) или плетение корзины – на другой. Идея гильоше сама по себе не была редкостью, но сложность узоров на шкатулках Уайлдинга и использование технологии вместе с эмалью и драгоценными камнями было необычным. Кнейсс, чрезвычайно уважаемый в отрасли, прославился в Wright & Davies стандартным ответом, когда Эммерсон появлялся со своим непростым дизайном: «Это невозможно. Дай мне время до завтрашнего обеда». Работы по эмали были завершены экспертами Питером Маккейбом в мастерской Kempson & Mauger, в то время как закрепка драгоценных камней выполнялась мастерами в Еnglish Art Works. Многие камни Уайлдинг предоставил сам.

Из разговоров с Жан-Жаком Картье

У нас были одни из лучших специалистов в стране, в самых разных областях. Вот почему не у всех ювелиров были такие мастерские. На их создание уходили годы и годы, и это тоже требовало значительных инвестиций. Особенно в трудные времена. Это означало, что над одной-единственной деталью могли работать несколько мастеров, причем все – на вершине своей карьеры. Вы просто не могли найти все это под одной крышей где-то еще.

Шкатулки Уайлдинга – результат пари между Яном Флемингом и Питером Уайлдингом. Созданные под чутким руководством Жан-Жака Картье, сегодня находятся на постоянной экспозиции в Британском музее, как образец тончайшей работы и британского мастерства

Шкатулки Cartier привлекали взыскательных клиентов по всему миру, некоторые их коллекционировали, например – Ага-Хан, выкупивший многие вещи эпохи ар-деко, а также владелец одной из крупнейших лондонских художественных галерей. Но большинство клиентов даже не могли себе представить закулисный процесс создания шкатулки. Уайлдинг был необычным коллекционером, потому хотел собрать предметы, которые еще не были созданы. «Коллекционеры, претендующие на некоторую долю участия в редком предмете, сами редки», – писал журнал Connoisseur в статье о коллекции Уайлдинга в августе 1969 года.

Шкатулки Уайлдинга были очень дорогими, и Cartier не делал на них больших наценок. «Учитывая огромную работу, для него это была отличная сделка, – вспоминал Жан-Жак. – Этим заказом были связаны несколько моих лучших мастеров по нескольку месяцев подряд». Уайлдинг был доволен. В 1964 году он написал другу, что «серьезно задолжал своему маленькому ювелиру [Cartier], но я не могу жаловаться, поскольку наша последняя работа заставила бы самого Фаберже обратить на нее внимание». Жан-Жак, скромный по натуре, сказал бы, что не может соперничать с работой именитых предшественников. Но в данном случае он по праву гордился собой. Уайлдинг доживет до того, чтобы увидеть 12 шкатулок, еще 5 будут сделаны после его смерти. Сегодня 17 его шкатулок экспонируются в Британском музее, являя собой образец ювелирного мастерства – как мечтал Уайлдинг.

Чудеса механики

В 1960-е годы «свингующий Лондон», как окрестили столицу американские журналисты, находился на переднем крае революции в моде, музыке и товарах народного потребления. Субкультура Mod, своими корнями уходящая в группу бунтующих молодых лондонских «модернистов», бросила вызов современным тенденциям. Эти люди танцевали всю ночь, настаивали на подходящей их образу жизни одежде, катались по городу на мотороллерах. К середине 1960-х годов жесткая экономия уступила место молодежной моде, психоделической музыке и яркому поп-арту.

Мода на роскошные бриллиантовые диадемы давно прошла, да и ожерелья продавались все реже. Пожилые продавцы с ностальгией рассказывали молодым о тех днях, когда «деньги не были вопросом», а драгоценности Cartier были символом высшего статуса. Сегодня стало труднее заманить людей в магазин, не говоря уже о крупных продажах. Темп и ритм задавала молодежь: независимость, смелость, свобода. В одном из интервью Джозеф Олгуд вспоминал неожиданный визит в дом 175 на Нью-Бонд-стрит группы длинноволосых джентльменов в джинсах. Позже ему сообщили, что это были The Beatles.

Когда высокая мода перестала быть актуальной, женщины потребовали крупных драгоценностей без большого ценника, и даже Dior начал создавать бижутерию. И хотя самого Жан-Жака бижутерия совсем не интересовала, содержимое его бутика с доступным товаром оказалось более популярным, чем дорогие украшения в главном магазине (в это время бутик даже расширился за счет соседнего помещения в Испанской галерее).

Часто клиенты искали золотые ожерелья и браслеты или массивные броши и кольца с полудрагоценными камнями, например – с топазом. Неювелирные изделия также были популярны: «первые сумки с отстегивающимися золотыми цепочками», вспоминал лондонский продавец Cartier, «продаются очень хорошо самым богатым женщинам в мире за 600 фунтов стерлингов» (около $15,400 сегодня). Идея состояла в том, чтобы предложить три черных сумки: одна из кожи, одна из тисненого шелка, третья из простого черного шелка – с золотой цепью, которую можно было бы снять с одной и прикрепить к другой. Среди их поклонниц были Элизабет Тейлор и принцесса Маргарет.

Для Жан-Жака часы оставались главным направлением. За годы, прошедшие с тех пор, как он возглавил Cartier London, он значительно расширил их ассортимент. Жак, которому посчастливилось выполнять крупные заказы на ожерелья махараджей и коронационные тиары, не придавал первостепенного значения маленьким часам. Но Жан-Жак столкнулся с совершенно другим рынком и, как его покойный дядя, ценил дизайн и функциональность, объединенные стилем. Так же как Луи тесно сотрудничал с Эдмундом Джагером, Жан-Жак работал с его преемницей – фирмой Jaeger-LeCoultre, швейцарским поставщиком часовых механизмов Cartier, считавшимся лучшим в своей области. Он любил тонкие часы, почти не ощутимые на руке, и стремился придумать еще более невесомые. «Часто художник ставит перед техником сложные задачи, – писал Дево о часовом отделе Cartier, – принуждая его к каким-то механическим чудесам, которых он достигает благодаря целеустремленности, тщательности и вызывающей восхищение науке». Модель JJC – Жан-Жак Картье – была одной из самых популярных в Лондоне. Переделанные из оригинальных Tank, часы имели более закругленные углы и были одними из самых тонких часов в мире в то время.

Коллекция оригинальных часов Cartier London ручной работы, изготовленных Жан-Жаком Картье в начале 1970-х годов. Сверху вниз Pebble из белого золота, классические женские золотые Oval и чрезвычайно редкие асимметричные «часы для вождения»

От смелых часов Maxi за 375 фунтов стерлингов (сегодня на аукционах Maxi Oval продаются за 70 000 фунтов) до двойного ремешка, навеянного конской сбруей; от моделей «для него и для нее» с усыпанными бриллиантами циферблатами до моделей Tank различных размеров и вариаций – все это было придумано в те годы. Дизайнеры Cartier London были весьма креативны: для тех клиентов, которые стремились к более нонконформистской эстетике, они придумали модели со смещенным центром, а также удлиненные часы – с цветными эмалевыми циферблатами или оригинальным графическим дизайном. Одним из фаворитов Жан-Жака была наклонная модель, или «часы для вождения», на которых корпус был установлен по диагонали с отметками 12 и 6 в верхнем правом и нижнем левом углах соответственно. Идея заключалась в том, что на руке, лежащей на рулевом колесе автомобиля, число 12 будет расположено вверху, а не слева, как в традиционных часах.

В процессе изготовления часов Cartier London участвовали множество мастеров и отделов. Как только проект был одобрен Жан-Жаком на еженедельном совещании, начиналось обсуждение с Jaeger-LeCoultre и поиск идеального механизма. Затем проект передавался в мастерскую Wright & Davies на Роузбери-авеню (место, которое Жан-Жак держал в секрете, чтобы избежать ограблений), где восемь опытных мастеров сидели за верстаками, превращая драгоценные металлы в часы.

Первые часы любой конструкции всегда были самыми сложными. Альберт Майо, известный как Сэм, был главой мастерской, именно ему предстояло делать прототип. Он также изготовлял часовые шаблоны (фактически «секретный рецепт» для каждой модели часов), которые хранились в старых банках из-под табака, сложенных на полках в углу мастерской. Все курили – сам Жан-Жак никогда не расставался с трубкой, так что в пустых банках недостатка не было. Каждая жестянка помечена моделью часов (на одной можно было прочитать «Классический танк», на другой – JJC, на третьей – «Маленький овал»). Внутри банки лежали инструкции о том, сколько потребуется золота, шаблон из стали, демонстрирующий форму корпуса часов, и другие шаблоны – от циферблата до последнего изгиба, чтобы мастер мог сделать каждые часы точно в нужных размерах.

Изготовление корпуса могло занять у старшего мастера от 35 до 40 часов. Более сложные требовали большего времени. И конечно, учитывая высокие стандарты Жан-Жака, если они не были идеальными, их переделывали. Помимо корпусов часов, мастерам поручалось изготовить золотые застежки, впервые запатентованные Эдмундом Джагером для эксклюзивного использования Cartier в 1909 году. Эта система крепления с невидимой снаружи пряжкой была разработана, чтобы часы на запястье выглядели стильно, оставаясь надежными.

В маленькой комнатке рядом с главной мастерской Wright & Davies сидел Альберт Пенни, мастер по выделке кожи. Он делал ремешки по размеру запястья клиента. Каждую неделю готовые футляры, застежки и ремни складывали в портфель и передавали ученику, чтобы тот отвез их на Нью-Бонд-стрит, 175. Молодой человек запрыгивал на 38-й автобус до Пикадилли-Серкус, оттуда минут за 10 добирался до Cartier. Войдя через служебный вход, подмастерье с чемоданчиком поднимался наверх, в маленький часовой отдел. Здесь золотые корпуса и ремешки от Wright & Davies соединялись с циферблатами, механизмами и заводными головками – и превращались в работающие часы.

Мастера в Wright & Davies (вверху); принц Филипп во время визита в мастерские English Art Works над лондонским шоурумом (Жан-Жак на заднем плане) (внизу)

«Cartier была единственной фирмой, которая производила сделанные вручную индивидуальные часы из 18-каратного золота со специальной застежкой-пряжкой, – вспоминал служащий лондонского филиала. – Даже заводные головки с сапфиром-кабошоном делали вручную». Учитывая трудоемкость работ, производство часов было лимитировано. Клиентам со всего мира приходилось ждать своего заказа месяцами. Для более оригинальных проектов Жан-Жак мог настоять на сокращении выпуска до двадцати или меньше экземпляров. Настоящая роскошь, считал он, всегда эксклюзивна. Со временем некоторые изделия приобретут почти культовый статус. Часы Crash, например, в совершенстве воплотили бунтарское творчество той эпохи, оставаясь примером высокого мастерства, которым славился Cartier London.

Украшения в фокусе: часы Crash

О происхождении часов Crash ходит множество историй. Их асимметричная форма была отклонением от классического стиля Cartier. По мнению некоторых, идея возникла, когда овальные часы Cartier Maxi Oval (известные как Baignoire Allongée) наполовину расплавились в автомобильной катастрофе. Другие предполагали, что источником вдохновения стали карманные часы Сальвадора Дали в его сюрреалистической картине 1931 года «Постоянство памяти».

Реальность же заключалась в том, что 1960-е годы были временем нонконформизма. Несколько постоянных клиентов, включая актера Стюарта Грейнджера, требовали часы, «не похожие ни на какие другие». Жан-Жак, который тесно сотрудничал с дизайнером Рупертом Эммерсоном, обсуждал с ним, как можно изменить популярный дизайн Maxi Oval, чтобы он выглядел так, будто побывал в аварии – «с изломом в середине». Эммерсон представил боссу несколько вариантов, один – как бы с треснувшим циферблатом, чтобы сделать тему аварии более реалистичной. Жан-Жаку, несмотря на всю его открытость новым идеям, это показалось перебором. Готовая вещь должна в любом случае быть объектом красоты. Поэтому Эммерсона попросили «немного смягчить» дизайн, идея треснувшего циферблата была отвергнута и окончательный вариант одобрен.

Создание первых часов Crash было далеко не простым делом. После того как Jaeger-LeCoultre проконсультировали относительно наиболее подходящего механизма, дизайн был передан высококвалифицированным мастерам в мастерской Wright & Davies. Здесь создали шаблон и корпус, сделанный из листов золота. Изготовление стандартного корпуса может занять 35 часов, но этот, с его неправильными линиями, занял гораздо больше времени. Как только его собрали, отправили Эрику Дентону, часовому мастеру Cartier London, который должен был объединить его с механизмом, циферблатом и заводным устройством. И здесь начались настоящие сложности.

Часы Crash, выпущенные Cartier London, были придуманы Жан-Жаком Картье и Рупертом Эммерсоном в соответствии с меняющимися временами

Как вскоре обнаружил Дентон, было почти невозможно гарантировать, что цифры на раздавленном циферблате останутся в нужных местах. «Та первая модель Crash вызвала много головной боли. Все было очень хорошо придумано с точки зрения дизайна, но часы должны показывать время! А поскольку циферблат был сложной формы, цифры не располагались на стандартных местах», – вспоминал Жан-Жак. Часы пришлось разобрать, циферблат – извлечь и перекрасить (нелегкая задача, учитывая, что цифры были прорисованы вручную в сюрреалистическом стиле). После того как в часы вставили новый циферблат, они все еще не показывали время правильно; вновь нужна была перекраска циферблата и новая сборка. Затем – еще раз. В конце концов потребовалось множество попыток и гораздо больше времени, чем ожидалось.

Ранние часы Crash были проданы Стюарту Грейнджеру – актеру, который просил что-то новое и необычное. Он взял часы домой, чтобы попробовать, но через неделю принес обратно, решив, что это все-таки слишком необычно и лучше что-то более классическое… Под руководством Жан-Жака Cartier London создал лишь несколько часов Crash.

Несмотря на огромную работу, они не принесли фирме прибыли. Первый экземпляр был продан примерно за 1000 долларов (7 500 долларов сегодня). «Надо было брать больше, – позже говорил Жан-Жак. – Особенно если учесть, сколько времени занял каждый из экземпляров. Но тогда это было просто невозможно – у людей было немного денег. Когда я вижу, сколько они стоят сегодня – о боже!» Часы Cartier London Crash 1968 года были проданы в 2014 году за 130 000 долларов.

Бриллиант Cartier

1960-е годы подходили к концу, и положение Cartier в целом было, как резюмировал Франко Колоньи, «несколько противоречивым, с тремя совершенно законными компаниями, занимающимися маркетингом под именем Cartier, каждая из которых производила и распространяла различную продукцию».

В некоторых случаях решения, принятые одной ветвью, были бесполезны для других. В 1971 году Cartier New York стремилась охватить более широкий круг клиентов, создав позолоченные часы Tank с ценой в 150 долларов. Это был ход, который оказался популярным в Америке, но мог «обесценить имя Cartier». С другой стороны, когда одна ветвь привлекала внимание, это положительно отражалось и на других. В глазах публики Cartier все еще оставался Cartier!

В 1968 году американский филиал снова попал в The New York Times после того, как был продан во второй раз. Клод уже пять лет не участвовал в бизнесе. Он стал частным инвестором и наслаждался своими полупрофессиональными интересами: бобслеем и стрельбой по глиняным голубям. Он также был коллекционером марок, но, к ужасу своего кузена и знакомых Луи, продал бóльшую часть отцовской коллекции предметов искусства и мебели. «Все это исчезло за две сессии в аукционном зале», – восклицал Дево с грустью при мысли о том, что «уникальная коллекция» его покойного босса оказалась в руках «равнодушных людей». «На самом деле, – в унынии писал он Жанне Туссен, – продажа такой замечательной коллекции была несправедливой по отношению к великому Луи Картье».

Между тем новым покупателем Cartier New York стала Kenton Corporation – «новая холдинговая компания, которая также владела сетью дисконтных магазинов Family Bargain Centers». В одном из интервью Роберт Кенмор, председатель правления компании, отверг предположения о возможных скидках на бриллианты, объяснив это тем, что Kenton был просто холдинговым инструментом для «компаний с громкими именами, которые не были использованы в полной мере».

«После интервью с Робертом Кенмором выходишь с четким осознанием, что только что беседовал с одним из самых острых деловых умов в мире», – заметил один журналист в 1970 году. Cartier New York, которая попала в сферу инвестиционных интересов Кенмора в числе фирм, «нуждавшихся в новой жизни и новой крови», будет управляться независимо от дисконтной сети. Стандарты, подчеркнул Кенмор, не изменятся, даже при том, что существовали планы расширения сети магазинов и привлечения более молодых покупателей: «Мы хотим привлечь в этот магазин больше молодых людей, а затем повысить их покупательский уровень». Новый президент Cartier Inc. Джозеф Либман предположил, что изменение подхода будет в следующем: «Cartier был чертовски величественным. Мы собираемся сделать его более личным и удобным».

Через год после покупки новые владельцы решили сделать ставку на двенадцатый по величине алмаз в мире. Ранее рекордная цена за него на аукционе в 1957 году составляла 385 000 долларов. Это было бриллиантовое ожерелье, часть имущества Мэйзи Плант (позже известной как Мэй Хейворд Ровенски), с мужем которой в свое время Картье поменял жемчужное ожерелье на особняк на Пятой авеню. На этот раз 69,42-каратный бриллиант, выставленный на продажу на аукционе Parke-Bernet, должен был установить новый рекорд. Он уже вызвал интерес у султана Брунея Хассанала Болкиаха и ювелира Гарри Уинстона; Аристотель Онассис был заинтересован в покупке уникального бриллианта к сороковому дню рождения жены, Жаклин Кеннеди Онассис. Бриллиант доставили в швейцарский Гштад, чтобы актриса Элизабет Тейлор могла увидеть его воочию. Когда она влюбилась в него, ее муж, Ричард Бертон, дал указание агенту торговаться до миллиона долларов.

Аукцион начался с 200 000 долларов, почти все в зале кричали «Да!», но к 500 000 шаг торгов был 10 000, и остались лишь девять человек. На 850 000 осталось всего два претендента: Роберт Кенмор от Cartier и агенты Ричарда Бертона. Кенмор с самого начала сказал аукционисту, что будет участвовать в торгах до тех пор, пока его руки будут скрещены на груди. Он просто прислонился к стене в дальней части комнаты, выглядя совершенно расслабленным, и держал руки скрещенными. При цене в 1 миллион долларов торги от лица Бертона прекратились, и молоток опустился на сумме $1 050 000 – победил Кенмор от имени Cartier. Это стало новым рекордом аукциона драгоценностей. «Мужчины и женщины вскакивали со своих стульев, когда ставки поднимались, поворачивались, чтобы посмотреть на мистера Кенмора в заднем ряду, кричали и аплодировали», – писала The New York Times.

Реакция Бертона была не столь радостной. «Я превратился в буйного маньяка, – писал он в своем дневнике, – Элизабет была мила и говорила, что это не имеет значения, что в жизни есть гораздо более важные вещи, чем безделушки, что она обойдется тем, что у нее есть. Она-то обойдется. Но – не я! Я кричал Аарону [адвокату Бертона], что Картье мерзавец, я получу этот бриллиант, даже если это будет стоить мне жизни или двух миллионов долларов».

Очередь желающих увидеть «Бриллиант Cartier» перед входом в нью-йоркский магазин в октябре 1969 года – перед тем, как он был отправлен Элизабет Тейлор и переименован в «Бриллиант Тейлор-Бертона»; Тейлор с бриллиантом на шее на 42-й церемонии вручения «Оскара» в апреле 1970 года; бриллиант в кольце

Перед лицом требований Бертона Кенмор согласился продать бриллиант при одном условии: сначала он будет выставлен в Cartier New York как «бриллиант Cartier». После этого его отправят Бертону и Тейлор, и они смогут переименовать его. Бертон согласился, и в качестве блестящего рекламного хода для фирмы в The New York Times был опубликован большой анонс, объявляющий о публичном просмотре «бриллианта Cartier», купленного всемирно известной парой кинозвезд. Каждый день 6000 человек стояли в очереди, чтобы увидеть чудо. Вскоре бриллиант отправили новым покупателям, и Элизабет Тейлор впервые выгуляла знаменитый камень, недавно получивший название «бриллианта Тейлор – Бертона», на 40-м дне рождения княгини Монако Грейс. На следующий год, в 1970-м, на 42-й церемонии вручения премии «Оскар» она надела его с голубым платьем с глубоким декольте. Хотя Cartier London в то время имел мало общего с нью-йоркским филиалом, этот масштаб рекламы не мог не оказать на него позитивного влияния. Если Элизабет Тейлор не отличала филиалы Cartier друг от друга, регулярно совершая покупки в Лондоне, Париже и Нью-Йорке, то почему это должен был делать кто-то другой?

Самые трудные времена

К сожалению, даже волшебное прикосновение Элизабет Тейлор не смогло изменить судьбу индустрии роскоши в Британии. Во всяком случае, это становилось все труднее (в 1971 году подоходный налог достиг 75 процентов). «Витрины салонов Cartier на Бонд-стрит и на Албемарль-стрит притягивают любителей ювелирных изделий, – отметил дизайнер Эммерсон примерно в это время. – Очень жаль, что многие из них не имеют достаточных финансовых возможностей, чтобы зайти внутрь и купить».

В 1968 году Запад охватили студенческие волнения. Протесты, зародившиеся в университетских кампусах, получили широкое распространение, молодежь ставила под сомнение традиционные ценности родителей. Возглавляя движение против истеблишмента и выражая потребность в свободе, молодое поколение дестабилизировало устои буржуазного общества. Поскольку анархическая социальная сцена сочетала стиль хиппи с футуристической одеждой космической эры, индустрия роскоши должна была адаптироваться к новому стилю в одежде и поведении.

Люди все еще интересовались ювелирными изделиями, но хотели, чтобы они были более доступными – даже если это означало замену ручной работы на механическую. Глава нью-йоркской мастерской Cartier Альберт Пуйоль предрекал, что «к следующему поколению или около того, ювелирных изделий ручной работы не останется».

Часовой мир тоже вот-вот рухнет. В 1969 году на рынке появились кварцевые часы с автоматическими механизмами. Созданные в Японии, они быстро обрели популярность на Западе. Поскольку конкуренты Cartier, такие как Bulgari, воспользовались новой технологией, более доступные часы наводнили рынок. Часы, которыми всегда славился Cartier, – с ручным подзаводом и сделанные вручную – оказались под угрозой исчезновения.

Примерно в это же время в Нью-Йорке нанятый Кенмором итальянский дизайнер Альдо Чипулло изобрел браслет Love. Обнародование имени дизайнера ознаменовало изменение прежней политики анонимности дизайнеров Cartier, но Кенмор полагал, что это найдет отклик у американской аудитории (компания Tiffany с успехом делала это уже давно). Состоящий из двух золотых полукругов, скрепленных двумя маленькими винтиками, браслет Love было почти невозможно надеть или снять самостоятельно. «Любовь, – говорил Чипулло, – стала слишком коммерческой, но жизнь без любви – ничто, жирный ноль. Людям нужны любовные символы, которые выглядят почти постоянными или, по крайней мере, требуют не малых усилий, чтобы их снять. Как никак символы любви должны указывать на прочность, которая неподвластна времени».

Вокруг браслета Love было много шума с самого начала: в честь его запуска в 1970 году Cartier New York подарил браслеты 25 самым известным парам, включая Элизабет Тейлор и Ричарда Бертона. Вскоре все – от Фрэнка Синатры до Софии Лорен и Кэри Гранта – носили эти браслеты, которые, кстати, были весьма непопулярны у сотрудников службы безопасности аэропортов, ибо приводили к задержкам при просвечивании рентгеном, если пассажир оставлял отвертку дома. Феминистки видели в новом изделии нечто, родственное поясу верности, но тем не менее браслет Love был отличной рекламой для Cartier при Кенморе.

Жан-Жак показывает принцессе Маргарет и лорду Сноудену брошь в виде пантеры. На принцессе Маргарет – брошь в виде цветка с рубинами и бриллиантами Cartier

Жан-Жак продолжал вкладывать ум и энергию в изделия ручной работы. Cartier London была известна как фирма безупречного качества и продолжала поддерживать эту репутацию. Несмотря на то что конкуренты завоевывали позиции благодаря продажам культивированного жемчуга, Картье его не использовал. И перед лицом умирающей отрасли настоял на том, чтобы продолжать программу обучения в мастерских Cartier, а также финансировал премию Жака Картье, чтобы мотивировать мастеров. Он пытался увеличить продажи, повышая узнаваемость бренда в Англии и за ее пределами. Планы включали в себя участие в нескольких показах мод, регулярную серию коктейльных вечеринок и выставок по всей стране, а также рекламу в зарубежных глянцевых журналах, которая была призвана напомнить гостям Лондона о месте, куда им обязательно надо зайти.

Реальность же состояла в том, что как бы ни был великолепен конечный продукт и как бы его не рекламировали, деньги слишком трудно зарабатывались на трудоемких уникальных творениях. Падение спроса на вещи такого уровня ограничивало ценовую эффективность Cartier; поэтому, несмотря на низкую маржу, Жан-Жак не мог поднять цены, не потеряв клиентов. К сожалению, прошли те времена, когда индийские махараджи делали покупки, не считаясь с ценой, а американские наследницы приносили свои состояния английским герцогам. Основы мира роскоши менялись, и лондонский Cartier отставал от времени. Продавец Поль Вансон выделил один аспект этой эволюции: «Костюм продавца Cartier всегда был двубортным, черным или темным, сшитым на Сэвил-Роу у королевского портного Хокса; белые рубашки с жесткими воротниками доставляли персоналу каждую неделю; шелковый галстук я обычно покупал в Италии; мы носили тонкие туфли ручной работы из Church… Вы можете себе представить, как я содрогнулся при виде молодого человека в джинсах, заходящего в бутик? Кто-то сказал мне, что он сын герцога, как будто это что-то меняло!»

Примерно в это же время, вскоре после создания новой коллекции драгоценностей, призванной быть элегантной, но не слишком формальной, Жан-Жак нанял стороннее маркетинговое агентство, чтобы получать обратную связь от клиентов. Агентство продемонстрировало смешанной группе британских потребителей буклет, состоящий из немаркированных фотографий драгоценностей от различных ювелиров.

Когда потребителей попросили выбрать любимые товары, результаты оказались неутешительными. Немногие выбрали вещи Cartier. Вероятно, в эпоху джинсов и электронных часов дорогая элегантность вышла из моды. «Во всем виновата клиентура, – заметил один продавец Cartier старой закалки, – вкуса больше нет!» Жан-Жак был в отчаянии. Он делал то, что умел и любил. Но это больше не работало.

Конец семейного бизнеса

В начале 1972 года Жан-Жак услышал, что Cartier Paris снова продан. На этот раз продажа была более заметной. Роберт Хок был французским предпринимателем, который занимался инновациями в области газовых зажигалок для сигарет. Его компания Silver Match стала одним из ведущих мировых брендов зажигалок. У Хока было видение роскошного прикуривателя; разработав его, он искал престижное имя для поддержки. Бизнесмен понимал, что «вчерашняя показная роскошь и забота о привилегированном меньшинстве больше не работают… Роскошь необходимо сочетать с функциональностью, до сих пор презираемой кружком больших Домов».

После того как переговоры с Van Cleef & Arpels не увенчались успехом, Хок обратился к Кальметту в Cartier Paris и вышел на рынок со своей зажигалкой с именем Cartier – фирма называлась Cartier Briquet S. A. Его зажигалка под маркой Cartier имела быстрый успех, и, осознав потенциал, Хок обратился к братьям Данцигер с предложением купить у них Cartier Paris. Он видел, что «хотя престиж имени оставался неизменным», Дом Cartier переживал «кризис преемственности и кризис адаптации, ибо просто красивые украшения уступили место функциональным.

Данцигеры были открыты для переговоров. Хок со своим деловым партнером Джозефом Кануи создал консорциум, включающий итальянскую гостиничную группу Sviluppo и французский банк Paribas, чтобы купить бизнес. К началу 1972 года новость о выкупе компании попала в газеты. Отчеты в Le Monde и L’Express предполагали, что компания Cartier Briquet, с «ее двумя сотнями роскошных торговых точек во Франции и девятьюстами точками продаж в мире», будет отвечать за дальнейшую диверсификацию Cartier в часы, ручки и зажигалки. Они также отметили, что Cartier London остался единственным домом, находящимся под семейным контролем.

Вскоре после этого, летом 1972 года, умерла Нелли. В возрасте 90 лет, полная жизни и сильных убеждений, она была последней из старшего поколения. Жан-Жак, который был особенно близок с матерью, страшно горевал. И хотя он не мог работать бок о бок с отцом, все 27 лет – с тех пор, как он принял на свои плечи мантию Жака, – мать была за его спиной, поддерживая и поощряя. В промежутках между визитами к ней в Швейцарию они регулярно писали друг другу, сообщая последние новости о семье, повседневной жизни и бизнесе. Она видела Cartier London в годы его славы, когда Жак добился успеха, сосредоточившись на ценностях, которые его сын считал столь важными. Она была одной из немногих, кто понимал, почему Жан-Жак отказывался снижать качество – даже в ущерб прибыльности.

Семья отправилась во Францию на похороны Нелли в Версале. Она была погребена на том же кладбище, что и обожаемый Жак, хотя и не рядом с ним. Всю жизнь она сохраняла твердую протестантскую веру, и ее похоронили в протестантском склепе Харджесов, рядом с католическим склепом Картье. Здесь ее имя будет добавлено к имени ее родителей, братьев и сестер, а также любимой дочери Дороти, которая умерла за несколько лет до этого от рака.

После смерти Нелли события развивались быстро. Хок и Кануи предложили Жан-Жаку купить Cartier London. Раньше, хотя Жан-Жак и управлял лондонским филиалом, контрольный пакет акций принадлежал Нелли. Теперь ее состояние делилось между многочисленными наследниками. Дети Жака и Нелли, сами достигшие пенсионного возраста, имели возможность высвободить свой капитал, а не связывать его. Жан-Жак некоторое время сопротивлялся, но братья и сестры хотели получить свою долю наследства, и было нелегко продолжать использовать наследие отца без поддержки матери.

В довершение всего в октябре 1973 года начался нефтяной кризис. В течение шести месяцев цена барреля нефти выросла в четыре раза, и британская экономика оказалась под огромным давлением. Казалось, что в бутик на 175 Нью-Бонд-стрит приходило больше клиентов, желающих продать свои украшения, а не купить новые. С неопределенной прибылью для фирмы, трудным экономическим положением и давлением со стороны семьи Жан-Жак наконец согласился обсудить условия продажи. Это было нелегко. Но разрываясь между желанием продолжить дело предков и страхом, что на этом рынке компания может не выжить, он чувствовал себя потерянным. Пытался приспособиться, привлечь более широкую клиентуру, открыть бутик, путешествовать за границу в поисках богатых людей, придумать инновационные украшения, которые привлекли бы более молодых клиентов. Но мир неумолимо двигался вперед. Нужны были новые идеи, и он боялся, что уже не годится для этой работы.

В конце концов многочисленные факторы убедили Жан-Жака в необходимости подписать бумаги, которые положат конец семейному владению Cartier. Среди них была и возможность воссоединения всех трех ветвей. Хок и его инвесторы уже владели Cartier Paris, и он также говорил о покупке нью-йоркского отделения (что и произойдет через несколько лет). Даже если марка не принадлежит семье, рассуждал Жан-Жак, Cartier снова будет единой компанией. Именно на этом моменте сосредоточилась пресса, когда в начале 1974 года было объявлено о продаже: «Ювелиры Cartier находятся на пути к примирению семейных интересов», – сообщала The Times. Переговоры были завершены для восстановления «полного сотрудничества» между фирмами «в защиту славы Cartier».

Договорившись о продаже, Жан-Жак обратился к своим сотрудникам. Почти 30 лет назад, будучи молодым, нервным, неопытным руководителем, он собрал их вместе, чтобы попросить поддержки в бизнесе, который взял на себя. Теперь, в пятьдесят пять, он должен был объяснить людям, почему его продает. «Мы всегда были очень счастливы, работая вместе как семья, – начал он, – но, как показали недавние события в мире, семейному бизнесу в наши дни трудно или даже невозможно выжить. Я уверен, что работа на более крупную компанию, располагающую значительными ресурсами пойдет вам только на пользу». Эта речь была одним из самых трудных, что ему когда-либо приходилось делать. Мастера, специалисты по камням, продавцы и дизайнеры были его семьей. Он чувствовал огромную ответственность перед ними и памятью отца, он видел разочарование на их лицах.

В течение следующих недель поддерживающие письма и подарки сыпались от работников шоурума и мастерских. Жан-Жак собирался уйти в отставку. Он знал, что фирме придется измениться, чтобы выжить, но было больно смотреть на это. Перед уходом он произнес еще одну короткую речь. Персонал, как сказал Жан-Жак, был для него «второй семьей». Невероятно тронутый их добрыми словами, он попытался выразить «всю глубину моей благодарности за все, чем вы были, за все, что вы сделали».

Это был печальный конец Cartier как семейной фирмы. Жан-Жак держался, сколько мог. Прошло уже больше 10 лет с того момента, как Клод, разведенный и собирающийся снова жениться, продал нью-йоркский филиал. Минуло 8 лет, как Марион решила продать парижский филиал. С тех пор Жан-Жак нес семейный флаг в одиночку. Как единая семья, Картье, вероятно, смогла бы приспособиться к изменениям, но в одиночку это оказалось невозможным.

Потерянный сундук

Через два года после продажи Cartier London Жан-Жак и Лидия, выйдя на пенсию, переехали на юг Франции. Жан-Жаку было грустно покидать страну, которую называл домом бóльшую часть жизни. Он продал бизнес, но поддерживал связь с сотрудниками, некоторые навещали его и Лидию во Франции. В беседах с ними Жан-Жак говорил о том, что он «глубоко заинтересован и озабочен» их будущим, ему не хватало той жизни, которую они вели на Нью-Бонд-стрит, 175.

Но тем не менее был готов к новой главе жизни. Это был невероятно тяжелый период: понимая, что цепляться за прошлое бесполезно, он чувствовал горькое разочарование от того, как все закончилось. Ему надо было переключиться на что-то другое. В его новом французском доме был огромный пустой сад, который только и ждал, когда его превратят в волшебный рай. В течение десятилетий Жан-Жак делал цветы из драгоценных камней; теперь он приложил свой талант к настоящим. В последующие годы его сестра Элис приезжала к нему из Англии с чемоданами семян, и они вместе сажали «живые произведения искусства».

Внуки приезжали на долгие летние каникулы и весело играли в его цветущем саду, не подозревая о том, какую насыщенную жизнь Жан-Жак вел до того, как стал их дедушкой.

Позднее, когда внуки стали старше, он иногда рассказывал о прошлом, вспоминая забавные семейные истории за обедом на солнечной террасе. А поскольку драгоценности, созданные им и его предками, продавались на аукционах с рекордными ценами, они начинали осознавать важность наследия их скромного деда и его предшественников. Хотя бизнес больше не принадлежал семье, в этих творениях была преемственность: вещи, ими созданные, будут жить дальше и рассказывать свою уникальную историю.

В 1974 году среди множества ящиков и коробок, сваленных в грузовик, направлявшийся из Доркинга во Францию, был потертый черный сундук с коричневыми кожаными ремнями. В нем, скрытое от посторонних глаз, находилось настоящее сокровище. Упорядоченный в аккуратных стопках писем, там жил целый мир переживаний и эмоций.

По прибытии в новый дом во Франции, когда мебель была расставлена по комнатам, одежда распакована и уложена, а картины развешаны по стенам, сундук оказался в углу винного погреба. Позже Жан-Жак будет искать его; не найдя, с грустью подумает, что потерял во время переезда из Англии. Но сундук просто будет ждать своего часа – там, в пыльном углу винного погреба. И дождется! Однажды, ровно через 90 лет после рождения Жан-Жака в Сен-Жан-де-Люз, его внучка станет искать бутылку шампанского, чтобы отпраздновать день рождения любимого деда. Увидев в тени подвала потрепанный сундук, она заглянет в него. Найдет стопку выцветших писем. Начнет читать. И откроет себе и миру новую страницу семейной истории Cartier.

Послесловие

Мы будем скитаться мыслью,

И в конце скитаний придем

Туда, откуда мы вышли,

И увидим свой край впервые.

В неведомые, незабвенные

Врата мы увидим, что нам

Здесь изучить осталось

Лишь то, что было вначале.

– Т. С. Элиот. «Литтл Гиддинг»

Есть несколько поговорок о семейных фирмах: «Что заработано первым поколением, будет растрачено третьим»; «Dalle stelle, alle stale» – «от звезд до конюшен». Идея здесь одна и та же: успех несет в себе разрушение. Исследование, проведенное в Гарварде, показало, что 70 процентов семейных предприятий либо терпят крах, либо продаются до прихода к власти второго поколения. Только одна из десяти остается активной частной компанией в течение третьего поколения. Cartier была необычна тем, что сохранилась как семейная фирма до четвертого поколения. Три талантливых брата смогли пережить жизненные бури, которые обрушила на них жизнь: от глобального конфликта до Великой депрессии. Двоюродные братья, лишенные общего воспитания, споткнулись о проблемы послевоенного мира, сочтя их неразрешимыми.

Мой дед был очень расстроен продажей фирмы. Было ощущение, что он подвел семью. Разумеется, Cartier продолжила свою деятельность и дальше; фирма должна была перейти в новые руки, чтобы добиться успеха. Жан-Жака, однако, не покидало чувство сожаления. Много лет он не говорил о прошлом. Рана была слишком свежей. Я родилась всего через несколько лет после того, как был продан лондонский Cartier. Пока я росла, в семье это не обсуждалось, старшее поколение держало все при себе. Я знала, что мой дед был Жан-Жаком Картье и сыграл определенную роль в истории фирмы, но для нас он был просто дедушкой – счастливым семьянином и садоводом.

Найдя сундук с письмами и записав воспоминания деда, я открыла окно в прошлое. Поначалу деду было трудно: он все еще переживал потерю семейного бизнеса. Но как только начал вспоминать далекое прошлое, старые раны, как ни странно, зажили. Рассказывая о поездках отца в Индию, о творческом видении дяди, о таланте деда покупать драгоценные камни, он вновь испытывал чувство гордости за то, чего достигла семья. Позже он поблагодарит меня за то, что я заставила его оглянуться назад; за то, что воспоминания будут сохранены и великие люди эпохи не забыты.

Я начала это путешествие, желая записать и запечатлеть некоторые истории, которыми дед делился за обеденным столом. Неожиданно я стала ближе к деду. Но по мере того, как копала глубже, я поняла: история семьи гораздо больше личных воспоминаний. Более десяти лет я пыталась встретиться или поговорить с потомками тех, кого знали мои предки, ибо каждая история имеет множество сторон, а человеческая память субъективна. Разнообразие собранных фактов и открытий, надеюсь, сделало эту книгу широкой панорамой прошлого. Удивительно другое: рассказ о семейной ювелирной фирме оказался неожиданно человеческим и трогательным. Истинная родственная связь способна преодолеть поколения. В Шри-Ланке и Индии, в Париже и Нью-Йорке люди приглашали меня в свои дома, общаясь как с родным человеком. По мере того как доставались фотографии, открывались маленькие красные коробочки, разворачивались драгоценные письма и альбомы для набросков, возникало ощущение общего прошлого, чувство, что мы связаны памятью и историей предков. Лишь в наших силах их сохранить.

Мое путешествие во времени охватывает множество мест и людей; я благодарна всем, кто добавил собственные драгоценные штрихи к широкой картине прошлого. С каждым новым разговором история становится все более красочной; надеюсь дополнять ее в течение жизни. Ибо обнаружила: то, что я считала концом, на самом деле является началом. И никогда не знаешь, когда круг замкнется.

Примерно в двадцати километрах от того места, где Луи-Франсуа основал свою первую мастерскую – к западу от Парижа, на дороге, ведущей из Версаля, находится кладбище «Гонард». Легко пройти мимо, не заметив: никаких знаков, только маленький крестик над прямоугольной каменной аркой. Внутри – огромная заполненная могилами территория в 32 акра (12,95 гектар. – прим. ред.), более 12 000 могил людей разных вероисповеданий. Верхняя часть выложена дорожками и обсажена деревьями, но в более людной нижней части, в северо-восточном ее углу, высится одинокий склеп. Неоклассический, выполненный в бледно-сером камне, он похож на часовню: внушительный, красивый, с витражными окнами, смутно различимыми за темными железными решетками. Высоко в центре, окруженная каменными фигурами и венками, надпись: Famille Cartier.

Слева – ржавая калитка, за которой полевые цветы растут вперемешку с травой. На стороне, что выходит на поля, – высокая дверь из кованого железа. Дверь в прошлое. Место упокоения моих предков.

Яркие витражи, созданные Марион Картье, изображают Святого Луи, Святого Пьера и Святого Жака. Напротив – большая каменная чаша со святой водой под крестом. К ней прислонены три небольшие каменные таблички: посвящения Альфреду от трех Домов. Каждая украшена рисунком папоротника – символа искренности; на рубеже ХХ века он был исполнен в бриллиантах и платине и ознаменовал зарождение стиля Cartier. Луи и архитектор Вальтер-Андре Дестайер спроектировали эту часовню в 1927 году, через два года после смерти отца; острое эстетическое чувство Луи заметно во всех деталях. Здесь все, начиная от гирлянд в стиле XVIII века и фигур на фасаде здания до успокаивающей симметрии интерьера, остается верным высокому вкусу Cartier и вечному стремлению к прекрасному.

По обе стороны часовни находятся лестницы вниз, в подземный склеп. В центральной части 18 каменных плит. Не все имеют надписи, но те, что подписаны, – Картье. Десятилетие исследований открыло для меня факты о моей семье, которые они, вероятно, даже не знали друг о друге, но только приехав сюда, я почувствовала истинную связь с ними. Были времена, когда мое исследование прошлого казалось безумной гонкой, часто через океаны – чтобы встретиться с теми, кто еще помнил моих родных. Рассказанная история стала моей собственной. И в этом склепе, в тот день, когда 200 лет назад родился мой прапрапрадед, я почувствовала себя ближе к семье.

Картье изменили представление о мире роскоши, вывели бизнес на международную арену; сегодня созданные ими культовые произведения стали всеобщим объектом желания. Но когда я стояла в их последнем пристанище в зеленом уголке Версаля, меня в наследии, оставленном семьей Картье, поразили не только великолепные драгоценности и роскошные магазины, но и личностные ценности, которые они передавали из поколения в поколение. И хотя современный мир сильно отличается от того, в котором они жили, нравственные постулаты неизменны. Смысл их жизни – в заботе. «Будь очень добр», – писал Луи-Франсуа сыну; на протяжении многих поколений уважение к людям останется главным во всем, что делали Картье. Все сотрудники, начиная с подмастерьев, честно служили фирме до конца своей карьеры. О них заботились – они, в свою очередь, думали о коллегах. Их воспитывали в том, что каждый предмет – от маленькой булавки для галстука до экстравагантных таинственных часов – заслуживает внимания и добросовестной работы. И в конечном итоге непоколебимая вера в оригинальность, понимание тонкого баланса между вдохновением от старых вещей и постоянным стремлением к инновациям научили их творческому подходу к жизни: «Никогда не копировать, только творить».

Благодарности

Пока собирался материал для книги, в мою жизнь вошли удивительные люди, перед которыми я в долгу. Список не полон: некоторые пожелали остаться инкогнито. Сердечно благодарна всем.

Мне необыкновенно повезло: я смогла познакомиться с теми, кто работал в Cartier, пока фирма принадлежала семье: с Джо Олгудом (ныне покойным) и его дочерью Сюзанной, Гленном Чапменом, Альфредом Дюрантом; с Деннисом Гарднером (ныне покойным) и его очаровательной женой Мими, с Дэвидом Маккарти, Альбертом Мидлмиссом и Элизабет Трилло. Они открыто и эмоционально делилились своими воспоминаниями, так что я смогла увидеть прошлое семьи – во всей полноте и противоречивости.

Я благодарна потомкам служащих компании Cartier. Это Феликс и Шарль Бертран, Роже Шалопен, Жорж Шарити, Поль Шейруз, Морис Додье, Андре Дене, Луи Дево, Руперт Эммерсон, Леон Фарин, Артур и Дональд Фрейзер, Александр Женай, Жюль Гленцер, Жозеф Артнетт, Джек Хейзи, Шарль Жако, Анри Ларье, Поль Маршан, Жан Майер, Джеральд Мэйо, Фредерик Мью, Поль Муффа, Клиффорд Норт, Дуглас Пултон, Жорж Реми, Морис Ришар, Жанна Туссен и Поль Вансон. Эти люди, скромные и преданные, самоотверженно служили семье Cartier в течение долгих и трудных лет. Кроме ценнейших личных воспоминаний они передали мне документы и корреспонденцию, сохраненную их предками.

Катрин, Колин, Дани, Фанни, Кейт, Лоран, Марк, Мартин, Мишель, Рут, Вероника, Венди, Ив и Иветта – спасибо вам огромное! Ваше участие в подготовке материала поистине неоценимо.

От всего сердца благодарю потомков торговцев драгоценными камнями, с которыми работали мои предки. Талал Маттар, Фаузи Ахмед Каноо, Реза Макар, Сиддхарт Касливал и Ральф Эсмериан – спасибо вам за то, что показали ситуацию в истинном свете. Отдельная горячая благодарность – индийским семьям клиентов моего прадедушки. Это его высочество махараджа Самарджитсингхрао Гаеквад, ее высочество махарани Радхика Рае Гаеквад и ее высочество Раджмата Сахиба Схубхангини Рае Гаеквад из Бароды; Раджа Рандхир и Рани Сахиба Винита Сингх, и Юврадж Сахиб Раниндер Сингх из Патиалы; бригадир, его высочество Сукхджит Сингх из Капурталы. Они тепло приняли меня в своих домах и помогли прикоснуться к чудесам великой страны, которая была так дорога Жаку.

В процессе создания книги я зашла на территорию, общую для членов моей многочисленной семьи; старалась помнить об этом, оставаясь верной памяти деда. И особенно благодарна принцессе Эсмеральде Бельгийской, Алену Картье, Нелли Картье, Жану Дуссе, Габриэль ду Каса-Хуниади, Генри Крэнику, Жану-Филиппу Лемуану, Ли Рамси, Мэтту Ти, Жану-Филиппу Ворту и Оливии Ворт – за то, что помогли прикоснуться к невидимым ранее вехам семейной истории.

Я начала этот проект, не имея знаний в области истории украшений; пришлось обратиться к экспертам. Хочу сердечно поблагодарить их, щедро делившихся временем, знаниями и знакомствами. Главная среди них – прекрасная Диана Скарисбрик – с энциклопедическими знаниями истории и необыкновенной памятью на факты, истории и цитаты. Она стала для меня истинным источником вдохновения – наши встречи уносили на крылах истории в полузабытые времена. Искренне благодарю Диану – за мудрость, поддержку и одобрение.

Самых теплых слов заслуживают: Уша Балакришнан, Стивен Бартли, Дэвид Бисли, Вирен Багат, Мишель Бимбене-Прива, Рене Брюс, Хэмфри Батлер, Мартин Чапмен, Стивен Кларк, Джеймс Данцигер, Ричад Эджкомб, Энджел Елечигерра, Гарри Фэйн, Мэрион Фэйзл, Адиль Фоуз, Синтия Мира Фредерик, Жан Гика, Джеймс де Живанши, Джефри Гуд, Каролин де Гито, Джоанна Харди, Ян Гавлик, Амин Яффер, София Каи, Клив Кэндалл, Клэр Мартин, Киран Маккарти, Деннис Мейерс, Джеффри Мунн, Эстель Никлз, Джонатан, Фрэнсис и Николас Нортон, Стефано Папи, Мэтью Пиццулли, Алекс Попов, Джеффри Пост, Гаэль Рио, Джастин Робертс, Джуди, Радо, Рика Гойал Сикри, Ричард Спайсер, Кристиан Споффорт, Сью Строндж, Карен Стоун Тэлвер, Саймон Тикл, Грэми Томсон, Кристоф Вашоде, Минал Вазирани, Дэвил Уоррен, Маргарет Янг-Санчес, Адам Зебрак, Вилфред Цайслер и Джон Забриски. Каждый из них добавил необходимый элемент к головоломке прошлого, предложил свой путь исследования, подчеркнул скрытые ранее детали.

Я благодарна Ее Величеству королеве за разрешение использовать фото из ее личной коллекции. Благодарю его высочество Шейха Хамада бин Абдуллу Аль Тани, аукционные Дома Bonhams, Christie’s и Sotheby’s, а также коллекционеров, которые щедро делились информацией и фотографиями драгоценностей. Не могу не упомянуть сотрудников следующих организаций, которые помогли работе в архивах и библиотеках. В Англии: British Library, Goldsmiths Company, National Art Library и Royal Collection. Во Франции: Archives de Paris, Bibliothèque Forney, Bibliothèque Nationale de France, Ecole Stanislas, the Louvre, Le Petit Palais. В Монако: Audiovisual Institute за фотографии из дворца князя Монако. В Америке: Benson Ford Research Center, Colony Club, Everglades Club, Franklin D. Roosevelt Presidential Library, Harry S. Truman Presidential Library, Library of Congress, New York City Municipal Archives, New York Public Library, New York State Archives, а также библиотеки университетов Гарвард, Йель и Стэнфорд. Я благодарна сотрудникам Государственного архива РФ, Metropolitan Archives в Будапеште и Cotroceni National Museum в Румынии. Не могу не вспомнить прекрасных людей, которые на протяжении долгого времени помогали мне в поисках материала: Джоан, Жасмин, Кирилла, Лоранс, Лиз, Пэм и Сильвэна. Софи! Спасибо за профессиональную и доброжелательную вычитку текста.

В книге я говорю только о том периоде, когда фирма принадлежала Семье. Имя Cartier уважаемо и сегодня – благодаря верным и ответственным сотрудникам фирмы, как прошлым, так и нынешним. Я благодарна тем, кто бережно хранит историю Дома и готов делиться ею. Мишель Алиаг и Бернар Берже – отдельное спасибо!

Было бы несправедливым не упомянуть покойного Ганса Надельхоффера, чья книга о Картье является настоящим научным трудом, охват которого – поразителен.

Решаясь на книгу, я не представляла себе гигантского объема работы. И книга не увидела бы свет без фантастической команды издательства Penguin Random House. Отдельная благодарность – редактору Памеле Кэннон из Ballantine, которая приняла мое ви́дение проекта: история четырех поколений семьи, со взлетами и падениями. Памела не подталкивала к тому, чтобы отдать первенство гламуру, и замечательно справлялась с бесконечными изменениями, которые я вносила в рукопись; ее правка текста и ненавязчивые предложения – бесценны. Я благодарна Лекси Бетсайдс, Нэнси Делиа, Джо-Энн Метши Роббин Скифф. А также Кэрол Потикнай – за неоценимую помощь в поиске фотографий. Отдельное спасибо агенту Грэнн Фокс, которая уверенно вела меня через долгий непростой процесс рождения книги: уверенно, с юмором и колоссальным терпением. Чудесным образом она знала, когда вмешаться, а когда оставить решение мне. Не могу представить себе другого человека, с которым смогла бы довести дело до конца.

И, конечно, создание книги не было возможно без воспоминаний и благословения моего любимого деда – Жан-Жака Картье. Также не смогла бы я обойтись без участия и одобрения членов семьи и близких друзей. Очень и очень благодарна своему другому деду, Гордону Стивенсу – блестящему историку и бизнесмену, у которого всегда находилось время поговорить со мной. Даже за несколько дней до кончины. Его вдумчивое восприятие прошлого дополнило картину. Я бесконечно благодарна матери и отцу, братьям и сестрам: с первой минуты и до успешного финала они горячо поддерживали проект и много раз приходили на помощь. Я благодарна родителям мужа, Клэр и Эндрю, которые создали в Новой Зеландии идеальные условия для писателя. Душевное спасибо моим любимым детям – за бесконечное терпение. Но больше всего я благодарна мужу: за неизменное понимание и поддержку! Он не только приходил на помощь, когда я не справлялась с материнской и писательской нагрузкой, но всегда был готов выслушать и, если надо, утешить. Без него я не сумела бы закончить книгу в срок – и уж точно не получила бы удовольствия от процесса! Спасибо за все, мой дорогой!

Отдельная благодарность Виктории Нильссон и Катерине Перес за то, что нашли время помочь мне ознакомиться русским переводом книги.

Хронология событий

События, важные для семьи Картье или упомянутые в книге.

• 1819 – Родился Луи-Франсуа Картье

• 1847 – Основание фирмы Cartier. Луи-Франсуа Картье покупает мастерскую на улице Монторгей. Зарегистрирована первая марка мастера

• 1848 – Год революций в Европе

• 1853 – Картье переезжает на улицу Нев-де-Пти-Шан

• 1859 – Картье покупает фирму Gillion и переезжает в дом 9 на Итальянском бульваре

• 1867 – В Южной Африке найден алмаз «Эврика», что ведет к быстрому росту индустрии алмазов

• 1870–1871 – Осада Парижа. Луи-Франсуа бежит в Страну басков. Альфред отправляется в Лондон, чтобы продать украшения

• 1873 – Альфред Картье принимает руководство бизнесом из рук отца

• 1875–1884 – Рождение трех братьев Картье: Луи (1875), Пьера (1878) и Жака (1884)

• 1898 – Альфред становится партнером Луи в фирме Cartier et Fils («Картье и сын»). Луи женится на Андре-Каролине Ворт

• 1899 – Картье переезжает с бульвара Итальянцев в дом 13 на Рю де ла Пэ. Появление «стиля Картье»

• 1902 – Шоурум Cartier открывается в Лондоне в доме 4 на Нью-Берлингтон-стрит; коронация Эдуарда VII

• 1903 – Пьер впервые посещает Америку

• 1904 – Король Эдуард VII дарует Cartier Королевский патент; Пьер впервые посещает Россию; смерть Луи-Франсуа Картье

• 1906 – Основана фирма Cartier Frères; Жак присоединяется к фирме и берет на себя управление шоурумом в Лондоне вместо Пьера

• 1908 – Пьер женится на Эльме Рамси

• 1909 – отделение Cartier открывается в Нью-Йорке (Пятая авеню, 712); лондонское отделение фирмы переезжает на Нью-Бонд-стрит, 175–176; дизайнер Шарль Жако начинает работать в Cartier Paris; Луи разводится с Андре-Каролиной

• 1910 – «Русский балет» показывает «Шехеразаду»; Луи отправляется в Россию и показывает украшения фирмы на рождественском базаре великой княгини Марии Павловны

• 1911 – Выставка девятнадцати тиар в Cartier London перед коронацией Георга V; первый визит Жака в Индию; первые наручные мужские часы Cartier – Santos – стали доступны для публики

• 1912 – Жак исследует торговлю жемчугом в Персидском заливе; Cartier Paris расширяется и занимает дом 11 на Рю де ла Пэ; Жак женится на Нелли Харджес

• 1913 – Выпуск первых «таинственных» часов (mystery clock); Жака принимают в Cartier Frères

• 1914 – Начало Первой мировой войны; все три брата возвращаются во Францию

• 1915 – Пьер и Эльма возвращаются в Америку

• 1916 – Пьер обменивает жемчужное колье на дом 653 на Пятой авеню; в следующем году Cartier переезжает туда

• 1917 – Революция в России

• 1919 – Cartier Ltd. Основана как независимая компания в Лондоне; Cartier Inc. основана в Нью-Йорке; выпуск наручных часов Tank; послевоенная мода вдохновляет создание более современных украшений, косметичек и портсигаров в стиле ар-деко. Выставка Cartier в Сан-Себастьяне (Испания)

• 1920 – Луи выступает экспертом на аукционе княгини Лобановой-Ростовской и приобретает жемчужное колье царя Николая I

• 1921 – Регистрация в качестве юридического лица Cartier S.A. (Париж)

• 1922 – В Париже созданы первые «таинственные» часы с фигурками; обнаружение гробницы Тутанхамона вдохновляет Cartier на создание украшений в египетском стиле

• 1923 – В Cartier Paris открывается отдел S (серебро); впервые открывается сезонный магазин в Палм-Бич

• 1924 – Луи женится на Жаклин Алмаши; Cartier Paris создает кольцо и браслет Trinity; Жак и его семья переезжают из Америки в Англию; Cartier New York приобретает жемчуга Тьера

• 1925 – Cartier выставляет 150 изделий на знаменитой выставке ар-деко в Париже; смерть Альфреда Картье

• 1926 – Жак впервые посещает Цейлон (ныне – Шри-Ланка)

• 1928 – Cartier Paris выставляет переделанные украшения махараджи Патиалы

• 1929 – Сезонная шоурум Cartier открывается в Сент-Морице; Жак едет в Каир на Французскую выставку; крах Уолл-стрит

• 1931 – Cartier участвует в Колониальной выставке; создает первую шпагу для членов Французской академии

• 1933 – Марион Картье выходит замуж за Пьера Клоделя

• 1935 – Сезонная шоурум Cartier открылась в Монте-Карло

• 1936 – Индийское колье, заказанное Дейзи Феллоуз, становится вершиной украшений «тутти-фрутти» от Cartier; изумруды Романовых проданы Барбаре Хаттон; Эдуард, принц Уэльский, покупает помолвочное кольцо с изумрудом для Уоллис Симпсон

• 1937 – Коронация Георга VI после отречения Эдуарда VIII

• 1938 – Сезонная шоурум Cartier открылась в Канне

• 1939 – Cartier участвует во Всемирной ярмарке в Нью-Йорке; начало Второй мировой войны

• 1940 – Луи Картье переезжает в Америку

• 1941 – В Даксе (Франция) умер Жак Картье

• 1942 – В Нью-Йорке умер Луи Картье

• 1943 – Жан-Жак Картье женится на Лидии Бэлс

• 1945 – Жан-Жак возвращается в Англию после войны и берет на себя управление Cartier London

• 1948 – Герцог Виндзорский заказывает первое трехмерное украшение с пантерой для своей жены

• 1948–1949 – Клод и Пьер меняются магазинами (Нью-Йорк на Париж); Клод становится президентом Cartier New York, Пьер Клодель становится президентом Cartier Paris

• 1953 – Коронация Елизаветы II; Cartier London открывает бутик на Албемарль-стрит; Клод Картье открывает магазин в Венесуэле

• 1955 – Создание шпаги для Жана Кокто, избранного во Французскую академию

• 1956 – Клод Картье женится на Рите Салмона

• 1962 – Клод Картье продает Cartier New York консорциуму Эдварда Гольдштейна

• 1963 – Cartier London создает первую из семнадцати шкатулок из Wilding Collection

• 1964 – В Швейцарии умер Пьер Картье

• 1966 – Марион Картье продает Cartier Paris братьям Данцигер

• 1967 – Cartier London выпускает часы Crash

• 1969–1971 – Cartier Paris открывает магазины в Мюнхене, Гонконге и Женеве; Роберт Кенмор покупает «Алмаз Картье» и продает его Ричарду Бертону и Элизабет Тейлор

• 1972 – Продажа Cartier Paris консорциуму Роберта Хока и Джозефа Кануи

• 1974 – Жан-Жак Картье продает Cartier London консорциуму Robert Hocq/ Cartier Paris

• 1979 – Cartier Monde объединяет Cartier Paris, Cartier London и Cartier New York

Более подробную хронологию событий, связанную с драгоценностями Картье, смотрите в книге Надельхоффера, страница 343.

От автора

Написание книги заняло больше времени, чем я ожидала. Хотелось рассказать всю историю, поэтому пришлось окунуться в бездонное море источников. Выяснилось: чем больше узнаешь, тем больше вопросов. То, что принималось за истину в начале работы, было опровергнуто впоследствии. И вновь приходилось «докапываться» до правды.

Перед вами – финальная история, совсем не та, с которой начинался проект. Мне свойственен семейный перфекционизм: я решила показать реальную историю, но с каждой новой находкой почва смещалась. Процесс казался бесконечным. Но в конце концов близкие люди: семья, друзья, эксперты, слушатели лекций и читатели сайта – поставили перед выбором. Либо продолжать работать, добиваясь нереального уровня достоверности, либо писать историю Семьи как есть. Да, исследования могут продолжаться вечно, мы открыты для дополнений, но сегодня я решила поставить точку. И выпустить книгу в свет.

Я начала писать, осознав ошибки и недостатки, которые, как предупреждал Теодор Рузвельт, неизбежны, когда выходишь из-за кулис на арену. Разумеется, мои предки всегда были на арене: наделенные талантами, но не лишенные человеческих слабостей. Я хочу, чтобы книга сохранила память о них. И дала почувствовать мощь и уникальность семьи Картье.

В действительности, мои исследования не закончены. Я с радостью осознаю потенциал развития семейной истории Картье и надеюсь, что эта книга будет прочитана теми, кто возможно однажды, добавит свое виденье в историю.

Примечания

В примечаниях использованы ранее опубликованные работы. Если не указано иное, то письма или дневники, на которые я ссылалась, взяты из личного архива автора, архивов членов семьи Картье или бывших служащих фирмы Cartier.

Большинство людей, сыгравших ключевые роли в истории семьи, уже не с нами, но некоторые, к счастью, живы. Тот факт, что я их не упомянула, означает лишь уважение к их желанию сохранить анонимность. Также, в соответствии с пожеланиями деда, я не обсуждала тех клиентов, которые живы, – за исключением королевской семьи.

Расширенную версию примечаний можно увидеть на моем сайте: the-cartiers.com

Вступление

28 смыслом работы в Cartier: В английском языке семейный бизнес Картье называли по-разному: Cartier’s, Cartier Brothers, Messrs Cartier, Messrs Cartier’s, Messrs A. Cartier, A. Cartier & Son и просто Cartier. Из всех этих названий в те времена, когда фирма принадлежала семье, самым распространенным было Cartier’s или Cartier. Для простоты в книге использовано название Cartier.

Часть I. Начало (1819–1897)

1. Отец и сын: Луи-Франсуа и Альфред (1819–1897)

37 «Великолепие махараджей и Великих Моголов»: Этот аукцион прошел 19 июня 2019 года в Нью-Йорке, в Рокфеллеровском центре, в помещении аукционного Дома Christie’s.

39 как старший сын: Луи-Франсуа Картье родился 31 мая 1819 года в квартале Марэ, на Рю де Жюиф. Он был вторым из пяти детей, старшим из мальчиков.

39 мсье Бернар Пикар: Хотя писали о том, что Луи-Франсуа был учеником Адольфа Пикара, это был семейный бизнес отца и сына, которым управлял Бернар Пикар (род. в 1800). Его сын Адольф (род. в 1825, на шесть лет позже Луи-Франсуа) формально стал партнером своего отца в 1853 году; позднее отделился от него, чтобы вести бизнес самостоятельно.

39 «Ни один не выучился без него»: Франц Бирбаум родился в Швейцарии и был главным дизайнером фирмы Фаберже. В своих мемуарах, обнаруженных в 1990 году, он рассказал историю о том, как пожилой мастер принес ювелирные инструменты своему клиенту, великому князю. Когда его спросили, зачем в наборе кожаный ремень, старик объяснил: «Ваше высочество, это первый и самый важный инструмент. Ни один ученик без этого не выучился». Смотрите Geza von Habsburg and M. Lopato, Fabergé: Imperial Jeweller (London: Thames & Hudson, 1994), pp. 444–460 (Birbaum Memoirs: introduction and notes by Marina Lopato).

39 попал в плен армии Веллингтона: Hans Nadelhoffer, Cartier: Jewellers Extraordinary (London: Thames & Hudson, 2007), p. 13. История о том, как Пьер Картье попал в плен во время осады Сарагосы в Испании, рассказана также в книге, посвященной столетию фирмы Cartier 1847–1947. Британские военные документы позволяют предположить, что Пьер мог попасть в плен позднее – во время осады Сьюдад-Родриго в начале 1812 года. Потом его держали в плавучей тюрьме в гавани Портсмута. Впоследствии, при Второй империи, старший Картье был награжден медалью Святой Елены, что стало признанием его участия в военных кампаниях императора Наполеона I.

40 нашел работу кузнеца: В свидетельстве о браке и в свидетельствах о рождении детей Пьер назывался токарем по металлу (tourneur en métaux). В многочисленных книгах, включая издание 1947 года к столетию фирмы Cartier 1847–1947 (Paris: Société d’Étude, 1947), пишут, что Пьер был мастером, изготавливавшим рожки для пороха, но источник не указан.

40 ставили на него клеймо: Бернар Пикар зарегистрировал свое клеймо (poinçon) в 1825 году.

41 в более модную часть города – в Пале-Рояль: В доме 29 по улице Ришелье Пикар поселился, как bijoutier en résidence (ювелир, торгующий из дома); позднее он открыл шоурум.

41 Луи-Франсуа придумал ромб со своими инициалами: Arminjon, Beaupuis, and Billimoff, Dictionnaire des poinçons de fabricants d’ouvrages d’or et d’argent de Paris et de la Seine 1838–1875 (Paris: Imprimerie Nationale, 1991, record 02834).

41 «преемником Пикара»: В альманахе Дидо-Боттен 1847–1853 годов указано, что Картье занимает дома 31 и 29 на улице Монторгей. Дом 31 позднее получил номер 29: смотрите Jeanne Pronteau, Les numérotages des maisons de Paris du XVe siècle à nos jours (Paris: Ville de Paris, 1966), p. 36.

42 (включая королевского ювелира Фоссена): В 1847 году по записям Фоссена видно, что он приобрел у Cartier девятнадцать предметов. Но Фоссен не только покупал у Cartier, но и продавал фирме украшения (Луи-Франсуа купил у него византийский браслет в 1853 году); смотрите Nadelhoffer, Cartier, p. 17. Историю Фоссена в тот период (когда он занимал дома 62 и 78 на улице Ришелье недалеко от Пикара) смотрите в: Henri Vever, La bijouterie française au XIXe siècle 1800–1900 (Paris: H. Floury, Libraire-Éditeur, 1906), vol. II, pp. 182–184.

42 кипящее варево недовольства во Франции готовилось перелиться через край: В 1849 году младшего брата Луи-Франсуа, в то время помощника парижского нотариуса, едва не застрелили, его патрону пуля попала в шляпу.

44 В своем новом магазинчике на втором этаже: В этой книге использована американская система обозначения этажей, в которой «первый этаж» – это синоним «цокольного этажа», «второй этаж» расположен над цокольным и т. д.

44 Серебряные чайные сервизы: Franco Cologni and Ettore Mocchetti, Made by Cartier: 150 Years of Tradition and Innovation (New York: Abbeville Press, 1993), p. 21. Смотрите также Nadelhoffer, Cartier, pp. 13–19; В этих книгах вы найдете примеры ранних работ Cartier.

44 «Через церковь, сир»: Jane Stoddart, The Life of the Empress Eugénie (New York: E. P. Dutton, 1906), p. 40.

45 «прелесть которого подчеркивалась»: Ibid., p. 63, and Every Woman’s Encyclopaedia (London: s.n., 1912).

45 несколько специально отобранных ювелиров: Mellerio, Lemmonier, and Ouizille-Lemoine; see Germain Bapst, Histoire des joyaux de la couronne de France (Paris: Librairie Hachette, 1899), p. 654.

46 получил свою самую важную клиентку: Жан-Жак Картье считал, что его прадед, Луи-Франсуа, был прежде всего ритейлером. Но в книге Judy Rudoe, «Cartier in the Nineteenth Century», Jewellery Studies 9 (2001), pp. 29–50, сказано, что фирма купила серебро и золото у Lyon Alemand в 1850-х годах, поэтому возможно, что Луи-Франсуа сам изготавливал украшения и/или ремонтировал их.

46 В последующие три года: Nadelhoffer, Cartier, p. 13, вы найдете детали о покупках графини Ньюверкерке.

46 «вдохновленную старинным украшением»: Об этом говорится в книге к столетию фирмы Cartier 1847–1947, но все же достоверность треугольника отношений между принцессой Матильдой, графиней и ее мужем вызывает сомнения.

46 «Если бы не великий Наполеон»: Jean-Philippe Worth, A Century of Fashion, p. 98.

46 После короткого и яростного брака: Демидовым принадлежали большие платиновые шахты в Уральских горах России. (Как вспоминал Жан-Жак, его отец говорил о том, что Cartier покупали большую часть платины именно там.) Подробнее смотрите «The Demidoffs and the Mining Industry of the Ural», author not stated, Practical Magazine, vol. 1, no. 6, pp. 406–409 (1873).

47 «дом и центр парижского интеллекта»: Princess Caroline Murat, My Memoirs (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1910), pp. 70–71.

47 «лучшего декольте Европы»: Robert Burnand, La vie quotidienne en France de 1870 à 1900 (Paris: Librairie Hachette, 1947), p. 30.

47 разнообразии ассортимента Картье: Nadelhoffer, Cartier, p. 14, and François Chaille, Cartier Creative Writing (Paris: Flammarion, 2000), p. 36.

47 изделия, купленные самим графом: как, например, императорский орел в 1857 году, см. Nadelhoffer, Cartier, p. 1

48 был в хорошей компании с будущими ювелирами: Vever, La bijouterie française, p. 252. В их число входили Робин, Наттан и Пуре (впоследствии – поставщик Cartier).

49 8500 франков в год: Расчет денежных сумм в долларах в соответствии с периодом времени был выполнен с помощью сайта Measuring Worth.com для США. Перевод иностранной валюты в доллары США был выполнен с помощью сайта Historical Statistics.org (например, французские франки).

49 составил 40 000 франков: В книге «Cartier in the Nineteenth Century», p. 32, процитированы данные бухгалтерских книг. По записям семьи Картье получается, что цена сделки с Gillion была выше – 65 000 франков. В эту сумму могло войти отложенное рассмотрение и/или уже выплаченная рента.

50 «Там есть роскошные блюда»: «La Mode», Bulletin des modes, 1846.

50 «талант безусловного превосходства»: Dargaud et Palouzié, eds., Le Cocher, Journal des Annonces (September 1846).

51 «на уровне самых блестящих дворов»: Jacques Cartier, «Modern Jewellery», Encyclopaedia Britannica (14th edition, London, 1929), vol. 13, pp. 34–35.

51 «У императрицы был красивый бальный зал»: Princess Pauline Metternich, My Years in Paris (London: Eveleigh Nash & Grayson, 1922), p. 136.

52 гильдии ювелиров: Гильдия ювелиров была создана в 1864 году; двумя годами позже Луи-Франсуа стал ее секретарем. К концу 1860-х годов место Луи-Франсуа в мире парижских ювелиров было достаточно прочным: его приглашали в качестве эксперта на важные аукционы.

53 «мсье Картье-Гийон»: Le Siècle, September 20, 1864.

53 «Обладательница этого украшения должна быть вдвойне счастлива»: L’Artiste: Journal de la littérature (1864, vol. 2), p. 136.

54 имел собственный успешный магазин: Проспер работал в мастерской на улице Лафайетт, которой владел вместе с Луи-Виктором Робером, и продавал nouveautés – новинки – и женскую одежду.

55 звание почетного коммерсанта: Didot Bottin, 1870 entry, Annuaire de Commerce (Commercial Register of Paris). Интересный факт: в конце XIX века в альманахе Дидо-Боттен коротко и редко пишут о Cartier; более объемные статьи посвящены Boucheron и даже Bourdier, которые были намного престижнее в 1902 году.

56 «Бизнес во Франции повсеместно разрушен»: Times of London, 1870, edition 12, процитировано в Journal of the Society of Arts, April 5, 1872 (Royal Society of Arts).

57 «Можно подумать»: Ludovic Pissarro, Camille Pissarro: Son art – son oeuvre (San Francisco: Alan Wofsy, 1989), p. 24, цитирует письмо Дюре Писарро 1871 года.

57 «зрелище пруссаков, марширующих по бульварам»: Nadelhoffer, Cartier, p. 50, цитирует Луи-Франсуа Картье.

58 «с достоинством и грацией посольских жен»: Katie Hickman, Courtesans (London: Harper Perennial, 2003), p. 2, citing Comte de Maugny.

58 «Je souis [sic] le Vénus de Milo»: Frédéric Loliée, La fête impériale: Les femmes du Second Empire (Paris: Félix Juven, 1907), p. 240.

59 «Разве вы не сказали мне»: Loliée, La fête impériale, p. 259.

59 Принц испытал чувство облегчения: John Van der Kiste, Alfred: Queen Victoria’s Second Son (Stroud, Gloucestershire, UK: Fonthill Media, 2014), chapter 6.

60 Лорд и леди Дадли: Лорд Дадли, живший в особняке Дадли-Хаус на Парк-Лейн, к 1869 году уже был клиентом Cartier. Луи-Франсуа делал для него кольцо. Смотрите некролог лорда Дадли, Times (London), May 1885, и некролог леди Дадли, Times (London), February 1929.

60 «А я, дамы, сегодня буду спать с герцогом»: Loliée, La fête impériale, p. 240. См. также Nadelhoffer, Cartier, pp. 15, 120, and 330.

61 «Проспер делает наброски в журнале продаж»: Nadelhoffer, Cartier, p. 330, цитирует письмо Луи-Франсуа Картье к сыну Альфреду, датированное 25 августа 1873 года, в котором идет речь о его зяте Проспере.

61 Не забывая о своем счастливом избавлении от огня: Речь идет о сделке между Луи-Франсуа Картье и Альфредом Картье. Согласно семейным записям, Альфред приобрел кольца, серьги, броши, смешанные камни, браслеты, золотые и серебряные столовые приборы, колье, застежки, смешанные украшения, цепочки и булавки.

62 В 1872 году его оценивали: Согласно брачному контракту Бурдье – Гриффей. Не ясно, вошло ли в эту сумму имущество. Без имущества в 1873 году фирма Cartier оценивалась в 45 000 франков (даже если сделка заключалась внутри семьи и сумма была ниже).

64 «привратника, напудренного консьержа, массивную лестницу»: Émile Zola, «Quartier Haussmann et rue de Prony», in Carnet d’enquêtes. Une ethnographie inédite de la France (Paris: Librairie Plon, 1986), p. 311.

65 «вдохновение и вкус»: Jacques Cartier, «Modern Jewellery», p. 34.

65 доходы Cartier резко сократились: Nadelhoffer, Cartier, p. 15. Ликвидный капитал в 1875 году составлял всего 186 630 франков (к 1890 году он вырастет до 500 000).

65 предпочитают платья украшениям: Nadelhoffer, Cartier, p. 50, цитирует письмо Луи-Франсуа Картье. Картье написал, что «платья теперь становятся более роскошными; этим утром в восемь часов на пляже в Этрета женщины полусвета демонстрируют больше шелка, атласа и кружев, чем потребовалось бы королеве для ее приданого».

65 «Ворт получил покровительство»: Metternich, My Years in Paris, p. 59.

67 писал свои первые гениальные картины: Две картины можно увидеть в Музее искусств Метрополитен: «Парк Монсо 1876» и «1878» (59.206 и 59.142).

68 Деверь Альфреда, Проспер Леконт: Le Figaro, May 22, 1887.

68 Доход Cartier упал на 30 процентов: Nadelhoffer, Cartier, p. 15.

69 Бурдье получил золотую медаль: Окок, президент Союза ювелиров, также был награжден золотой медалью. Бушерон получил Гран-при вместе с Вевером.

70 Андре-Каролина была плодом любви: Chantal Trubert-Tollu, The House of Worth, 1858–1954: The Birth of Haute Couture (London: Thames & Hudson, 2017), p. 182. Ее мать звали Алиса Поле. В этой книге подробно рассказывается история семьи Ворт.

72 более крупные покупки: Хотя до появления первых мужских часов еще очень далеко, карманные часы для дам, часы на цепочке, чтобы носить на поясе, и браслеты с часами были популярны.

72 покрытое эмалью яйцо: Le Monde Illustré, July 4, 1891. See also the Moniteur Universel of July 6, 1891.

73 улучшить финансовые дела аристократических землевладельцев: Благосостояние британских землевладельцев снизилось после отмены в 1846 году Хлебных законов, из-за чего импортировать зерно стало дешевле.

73 «неизбежно вызывала головную боль»: Consuelo Vanderbilt Balsan, The Glitter and the Gold (London: Hodder & Stoughton, 2012), p. 58.

74 чрезвычайно самоуверенный: Гувернантка Луи дала ему прозвище Людовик XIV. Alain Cartier and Olivier Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1 (Hong Kong: Palais-Royal, 2019), p. 18.

Часть II. Разделяй и властвуй (1898–1919)

2. Луи (1898–1919)

81 «прелестную невесту»: «Mariages», Le Gaulois, May 1, 1898.

81 женихом Андре-Каролины: Le Figaro, May 2–3, 1898.

82 «покупали наряды в Париже»: Michael Teague, Mrs. L.: Conversations with Alice Roosevelt Longworth (New York: Doubleday, 1981), p. 114.

83 стильными дамами и их богатыми ухажерами: В своих мемуарах Консуэло Вандербильт Бальсан описывает этих богатых иностранных покупателей: «Какими веселыми были эти годы на рубеже веков в Париже, где собиралось космополитичное общество из Рима, Берлина, Санкт-Петербурга, Вены и Лондона с одной лишь целью – потратить деньги и развлечься!» Balsan, Glitter and the Gold, p. 116.

84 Луи мечтал найти «изобретателей»: Laurent Salomé and Laure Dalon, eds., Cartier: Style and History (Paris: Réunion des Musées Nationaux – Grand Palais, 2014), p. 203, цитируется письмо Луи Картье к Жанне Туссен, 1934 год.

85 в качестве источника вдохновения образ Франции XVIII века: В этом, в общем, не было никакого прорыва. Императрица Евгения в 1850-х годах обратилась к Бапсту и Лемоннье, чтобы они переделали ее украшения в стиле Марии-Антуанетты. В тот период всех завораживала эпоха Людовика XVI.

86 альбомы его команды заполнялись набросками: Ibid. Алэн Картье пишет, что между 1905 и 1925 годами Луи заполнил четыре блокнота идеями, набросками, источниками вдохновения.

86 «блестящее прошлое и влиятельность Франции»: Смотрите Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 31.

86 «Только когда мы изучили механику»: «America to Become Great International Art Center, Says French Jeweler», Jewelers’ Circular (New York: Jewelers’ Circular Pub. Co.), February 23, 1927, p. 39.

87 «Применение платины»: Ibid., p. 39. Еще в 1853 году Луи-Франсуа продавал мелкие изделия, такие как запонки и пуговицы с платиной. Но выйти за рамки экспериментального использования было сложно. В своей статье для Encyclopaedia Britannica, p. 34, Жак писал: «Платину использовали экспериментально начиная с XVIII века, но только в 1900 году ее начали эксклюзивно использовать в оправах для бриллиантов. Ей отдавали предпочтение из-за блеска и твердости, которые позволяли создавать намного более легкие оправы». В книге Nadelhoffer, Cartier, p. 48, написано, что платина Картье была сплавом, которым особенно гордилась мастерская Picq.

87 корсажная брошь: В отличие от тиары, которая должна была соответствовать строгим требованиям двора, для корсажной броши можно было свободно выбирать узоры.

89 Жан-Филипп обещал: Согласно брачному контракту, все приданое составляло 720 000 франков (около $4 миллионов сегодня).

90 Настоящими звездами, однако, были куртизанки: Hugo, Vingt ans maître d’hôtel chez Maxim’s, edited by Roland Toutain (Paris: Amiot Dumont, 1951), pp. 32–33.

90 как говорят, Кокто прокомментировал: Жан Кокто описал, как ужинал с Отеро и Линой Кавальери примерно в 1913 году. Благодарность музею ресторана Maxim’s. Смотрите также Mauduit, Maxim’s: L’Histoire d’un rêve.

91 «поразительное с технической точки зрения» колье: Judy Rudoe, Cartier: 1900–1939 (London: British Museum Press, 1997), p. 68.

91 Камни для колье она предоставила сама: Ibid. Это было Collier résille, что можно перевести как «колье-сетка для волос». Дизайн с завязанными узлами лентами и кисточками напоминал о знаменитом колье, которое в конце концов способствовало падению Марии-Антуанетты.

91 «В один из вечеров разыгрывался приз»: Hugo, Vingt ans, p. 33.

93 инновационными идеями друг друга: Король Бельгии Леопольд наградил авиатора карманными часами Cartier в 1901 году. Смотрите Cologni, Made by Cartier, p. 73.

93 Здесь можно было оказаться за одним столом: Paul Hoffman, Wings of Madness: Alberto Santos-Dumont and the Invention of Flight (London: Fourth Estate, 2003), p. 1.

95 Авиатор был мировой знаменитостью: Ibid., p. 7.

95 Лишь в 1911 году: Cologni, The Cartier Tank Watch (2017), p. 23. В 1911 году Луи выставил часы Santos, известные как Santos II, в магазине на Рю де ла Пэ.

95 С 1903 года 45-летний часовщик: Ibid., pp. 16–17; смотрите обсуждение соглашения о поставках в марте 1907, в котором участвовали Пьер, Луи и Эдмунд Джагер. По версии Nadelhoffer, Cartier, p. 292, Луи Картье и Эдмунд Джагер были представлены друг другу Жозефом Вержели, часовщиком из Оверни, известным своими часами с золотыми монетами. Он возглавляя парижский офис European Watch and Clock Company.

96 Cartier стал главным клиентом Jaeger: Соглашение с Джагером 1907 года, рассчитанное на четырнадцать лет, обязывало братьев Картье гарантировать минимальный заказ на сумму 250 000 франков. В свою очередь, Джагер поставлял только Картье созданные им плоские анкерные часы. Было также договорено, что все новинки, включая мехнизмы и формы часов, остаются собственностью Картье.

96 произвести серию выдающихся часов: Cologni, Cartier: The Tank Watch, p. 19. Помимо часов Santos и Tank, другие новинки перед Первой мировой войной включали в себя часы в форме бочонка Tonneau (1906), более компактные часы Tortue (1912), вдохновленные панцирем черепахи, узкие часы Tank Cintrée и вдохновленный Азией Tank Chinoise (обе модели 1921 года), Tank L.C. с закругленными углами и часы в форме церковного колокола Cartier Cloche (обе модели 1922 года), часы Tank Savonette и Petite Tank Rectangle (обе модели1926 года), Tank à Guichets (1928) и часы с квадратным циферблатом и заводной головкой в форме пули Tank Obus (1929). В 1930-х годах появились дамские часы Baguette Form Tank, Tank 8 Jours и водонепроницаемые Tank Étanche (все 1931 года), двусторонние часы Tank Basculante (1932) и Tank Parallelogram (1936), которые позже стали известны как Tank Asymétrique.

97 часы: «На рубеже веков он [Луи] прочел статью о радии и радиоактивности; через несколько лет это привело к созданию настольных и наручных часов со стрелками и цифрами, покрытыми радием, чтобы их было видно в темноте». Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 19.

97 В 1911 году он привлек Мориса Куэ: Морис Огюст Куэ (1885–1962) был исключительно талантлив. Родился в Руане в семье часовщиков. Поработав в мастерской Prévost, с 1911 года начал поставлять настольные часы исключительно Cartier. В 1919 году Куэ открыл новую мастерскую с 30 работниками в доме 53 по улице Лафайетт, где создавал чудеса – такие, как «таинственные» часы 1920-х годов. В команду Куэ входили его брат Рене Куэ, дизайнер Альфред Локе (1884–1967), Александр Диринже (1893–1981) и Гастон Кюзен (1897–1986), запатентовавший Rue Reaumur. Смотрите Nadelhoffer, pp. 266–276.

98 «Но для Луи такие утверждения были как красная тряпка для быка»: Обширную дискуссию о том, какие мастерские использовала фирма Cartier Paris во время «царствования» Луи (включая Louis Mathey, Edmond Charpentier, Verger Frères, Robert Frontin и Robert Linzeler), смотрите Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol.2, p. 31. В этот период Анри Лавабр был, пожалуй, самый крупным поставщиком Cartier, изготавливая все: от тиар до часов – на улице Тиктонн. Еще одной ключевой фигурой был Анри Пик, поставлявший ювелирные изделия высочайшего качества, включая (частично) яйцо в стиле Фаберже 1906 года (ныне находится в музее Метрополитен).

98 Недавно одна такая модель: Смотрите лот 393 на распродаже Doyle New York 13JL02 (доступно онлайн, 15 апреля 2013): «таинственные» часы Model A, принадлежавшие Консуэло Вандербильт Эрл (1903–2011) были проданы за 515 000 долларов.

98 Высочайшее одобрение: За ним последовали патенты короля Испании Альфонсо (1904), короля Португалии Карло (1905), короля Сиама Рамы V (1907), российского императора Николая II (1907), короля Греции Георгия I (1909), короля Сербии Петра (1913), герцога Орлеанского (1914), короля Бельгии Альберта (1919), короля Италии Виктора Эммануила III (1920), князя Монако Альберта (1920), Эдуарда, принца Уэльского (1921), королевы Румынии Марии (1928), короля Египта Фуада I (1929) и короля Албании Зога (1939).

99 Великие князья: Wilfried Zeisler, «From Moscow to Paris», in Moscow: Splendours of the Romanovs, edited by Brigitte de Montclos (Paris: Skira, 2009), p. 193, цитируются слова госпожи Екатерины Хмельницкой.

99 графини фон Гогенфельзен: В 2009 году на аукционе Sotheby’s в Женеве была продана коллекция драгоценностей из коллекции княгини Ольги Палей (графини фон Гогенфельзен), которая включала в себя тиару-эгрет с аквамаринами и бриллиантами от Cartier 1912 года (лот 283). Она была продана за 566 500 швейцарских франков (около 522 000 долларов). Окончательная цена втрое превысила первоначальную.

99 упоминаются посещения магазинов: Wilfried Zeisler, Vivre la Belle Époque à Paris: Olga Paley et Paule de Russie (Paris: Mare & Martin, 2018), p. 167; see the diary entries for April 11, 1912, and May 21, 1904.

99 приветствовал в своем магазине саму вдовствующую императрицу: Возможно, к этому моменту вдовствующая императрица Мария Федоровна была знакома с Картье уже несколько лет. Ian Vorres вспоминает, как ребенком «Великая княгина Ксения, любимица матери [императрицы Марии Федоровны], оказалась в покоях императрицы, где две фрейлины распаковывали футляры с драгоценностями и безделушками, присланными Cartier из Парижа. Тринадцатилетняя Ксения еще не решила, что подарит матери. И вдруг увидела флакончик для духов с филигранью и пробкой, усыпанной сапфирами. Она схватила его и упросила графиню Строганову не раскрывать ее секрет. Этот флакончик, должно быть, стоил целое состояние, и Ксения преподнесла его матери на Рождество. Позднее императрица дала понять, что дети могут любоваться коробками, присылаемыми Картье и другими ювелирами, но не более того». The Last Grand Duchess: Her Imperial Highness Grand Duchess Olga Alexandrovna (Toronto: Key Porter Books, 2001), p. 28. Достоверность этих воспоминаний под вопросом, так как к 1888 году Картье не был настолько почитаем в России, чтобы присылать драгоценности в Санкт-Петербург.

100 «Приведите ко мне любую женщину из Европы»: Julia Gelardi, From Splendor to Revolution: The Romanov Women, 1847–1928 (New York: St. Martin’s Press, 2011), p. 129, цитируется John Logan, In Joyful Russia (New York: D. Appleton and Co., 1897), p. 27.

100 резко упал спрос на «самые разные предметы»: Léonard Rosenthal, Faisons fortune (Paris: Payot, 1924), p. 98.

101 «За пределами своей страны русский человек может легко потратить…»: Nadelhoffer, Cartier, p. 111, citing Sarda report.

102 «Я свой в правительстве»: Письмо Поля Шейруза к Картье, написанное в декабре 1908 года, процитировано в Geza von Habsburg, Fabergé-Cartier: Rivalen am Zarenhof (Munich: Hirmer Verlag, 2003), p. 439.

102 «Сегодня я сотрудничаю»: Письмо Шейруза 1908 года, Государственный архив РФ. Интересно, что Шейруз просил императрицу убедить Картье открыть магазин.

103 чтобы создалось впечатление, что он пришел специально с этой целью: Nadelhoffer, Cartier, p. 105. Когда Надельхоффер говорит об этом маркетинговом приеме, не понятно, ссылается ли он на рождественские продажи 1907 или 1908 года.

104 Сарда будет представлять интересы фирмы все остальное время: Ibid., p. 107. Луи и Пьер также приезжали, хотя после того, как Пьер открыл отделение в Нью-Йорке, эти визиты прекратились.

105 Это было тяжелое время: Le Petit Troyen, September 23, 1908 (это один из нескольких отчетов о происшествии).

106 он был атакован прессой: Смотрите «Les Bijoux d’Abdul Hamid», интервью с Альфредом Картье в Le Petit Courrier, November 12, 1909. Делая упор на конфиденциальность, Альфред все же признался: «Но я могу сказать вам, что мне пришлось изучать очень красивые вещи в подвалах банка Ottoman Bank, старинные предметы искусства, часть из которых – французского происхождения». Он рассказал о некоторых предметах: «наргиле очень красивы, бриллианты значительного размера, изумруды замечательные. Я могу также упомянуть несколько фантастических бриллиантов и старинные бриллианты из копей Голконды; есть и потрясающая коллекция мусульманских четок из жемчуга по три группы из тридцати трех жемчужин».

107 величайшего дизайнера на лестнице: За эту историю я благодарю семью Шарля Жако.

108 предложил молодому человеку работу: Сначала Жако работал в основном над ценными украшениями и только позднее перешел к дизайну ювелирных изделий. Chazal and Chazal, Bijoux parisiens, p. 150, цитируют книгу Жако Livre de raison. Жако написал, что, получив шанс блеснуть, он смело решил заняться дизайном изделий, которые были «полной противоположностью [стилю дома]», представив вместо этого «самые причудливые вещи: цвет с несколькими вспышками белого… Господин Луи пришел в восторг, продавцы тоже. Все вещи моего дизайна были исполнены».

109 «Выдающиеся декорации, еще более выдающиеся костюмы»: Статья в Tatler, 1914 (после противоречивой «Весны священной»).

110 «странным инстинктом предсказывать»: Cecil Beaton, The Glass of Fashion: A Personal History of Fifty Years of Changing Tastes and the People Who Have Inspired Them (New York: Rizzoli ex libris, 2014), p. 131.

110 «нанявший меня для создания драгоценных предметов»: Gilles Chazal and Martine Chazal, Bijoux Parisiens: French Jewelry from the Petit Palais, Paris (Memphis: Dixon Gallery & Gardens, 2013), p. 150, цитируют книгу Жако Livre de raison.

110 кольцо с изумрудом и сапфиром: Разумеется, не все подобные сочетания цветов в украшениях от Cartier связаны с вдохновением, подаренным «Русскими балетами» и Жако. Луи давно интересовался экзотикой Востока: его коллекция персидских миниатюр стала самой значительной в мире.

110 брошь из маленьких рубиновых и изумрудных фруктов: Rudoe, Cartier, p. 222, речь идет о броши 1913 года работы Пика, дизайн Жако. О следующем украшении дизайна Жако смотрите Rudoe, Cartier, p. 96.

111 Во время промоакции: Nadelhoffer, Cartier, p. 82. Рассказывая о Персидских балах 1911 и 1912 годов, он отмечает, что «зенит эгретов от Cartier совпал по времени с годами перед Первой мировой войной, когда влияние Востока ощущалось особенно сильно».

111 «почти всех, кто что-то значил в парижском обществе»: «Ball in Paris like Arabian Night Tale», The New York Times, May 31, 1912.

112 «Многие мужчины захотят»: Gelardi, From Splendor to Revolution, p. 48, quoting Knox, «A Gala Night in Russia», in Harper’s Bazaar New Monthly Magazine, January 1875, vol. 50, p. 266.

112 «Бесконечные парюры из алмазов, изумрудов, рубинов»: Balsan, Glitter and the Gold, p. 136.

113 «вы встречали самых красивых и умных женщин»: Meriel Buchanan, Victorian Gallery (London: Cassell, 1956), p. 57.

114 был не совсем невинен: Tatiana F. Fabergé, Eric-Alain Kohler, and Valentin V. Skurlov, Fabergé (Geneva: Slatkine, 2012), pp. 101–102. Цитируются несколько писем Луи как свидетельство того, что «Луи Картье пытался уклоняться от налогов и контроля». Nadelhoffer, Cartier, p. 110, напротив, отмечает, что Луи привез с собой «незначительно малое количество» золота, которое «могло быть не задекларировано непреднамеренно».

114 был не совсем невинен: Еще один современный отчет о случившемся, хотя и опосредованный, есть в мемуарах Бирбаума (процитировано в von Habsburg and Lopato, Fabergé, p. 455). Он ссылается на великую княгиню Марию Павловну, оказывавшую мощную протекцию иностранным ювелирам, демонстрировавшим пренебрежение к местным правилам.

114 «Я узнал сегодня вечером»: Fabergé et al., Fabergé, pp. 101–102, цитируется письмо Луи Картье капитану Савурскому в декабре 1910 года (Государственный архив РФ).

115 Весь этот опыт: Tony Faber, Fabergé’s Eggs (London: Pan Books, 2009), p. 192. Компания Goldsmiths’ Company привезла футляр в 1910 году, который Фаберже потерял.

115 когда Fabergé London: Подробнее об этом смотрите Kieran McCarthy, Fabergé in London: The British Branch of the Imperial Russian Goldsmith (Woodbridge, UK: ACC Art Books, 2017). Как указывает Маккарти, начало Первой мировой войны стало важным фактором закрытия Fabergé London.

116 «Через сто лет после Наполеона»: Fabergé et al., Fabergé, p. 103.

116 «обстановкой собора»: Nadelhoffer, Cartier, p. 110, citing Louis Cartier.

117 «приветствуя всех, кто подходил»: Buchanan, p. 58.

117 «Толпа зевак клубилась повсюду»: Nadelhoffer, Cartier, p. 110–111.

119 творения Cartier, вдохновленные русскими мотивами: Некоторые из изделий Cartier были очень похожи на работы Fabergé того же периода, создавая почву для обвинений в том, что Cartier «бесстыдно» копирует соперника. Реальность была более сложной. Эти предметы пользовались спросом, поэтому ювелиры нашли способ создавать их, обращаясь к услугам одних и тех же поставщиков. Обычно предметы искусства от Fabergé ценились выше, тогда как фирма Cartier славилась украшениями. В своих мемуарах (p. 139) Консуэло Вандербильт Бальсан объяснила, в чем она видела разницу. Рассказывая о домах знати в Санкт-Петербурге, она говорила: «Для меня этим дворцовым интерьерам, в которых только икона с горящим перед ней огнем и дымящийся самовар были единственными явно русскими элементами, не хватало идеального вкуса, который видишь во Франции. Ошибочно представить себя во французском доме настолько же невозможно, насколько невозможно по ошибке принять украшение от Fabergé за украшение, созданное Cartier».

119 Великая княгиня Мария Павловна потратила: инвойс Cartier из Государственного архива РФ; для этого заказа от марта 1910 года великая княгиня предоставила Cartier драгоценные камни на сумму 75 000 франков (бриллианты, жемчуг, сапфиры и изумруды).

119 Это был особенный момент удовлетворения: Теодул Бурдье скончался в 1898 году в возрасте шестидесяти одного года в доме 8 на улице Мишодьер, на руках сына Жоржа.

120 «теперь мы являемся ведущей фирмой в Санкт-Петербурге»: Nadelhoffer, Cartier, p. 106.

121 Известная как «ПанПан» Туссен: Туссен была одной из дам полусвета, упомянутой в автобиографии Филиппа де Ротшильда, когда он вспоминал оргию накануне Нового года. Ему тогда было шестнадцать лет. Смотрите Joan Littlewood, ed., Baron Philippe: The Very Candid Autobiography of Baron Philippe de Rothschild (New York: Crown, 1984), p. 67.

121 среди дам полусвета: Hickman, Courtesans, p. 2. Понятие «дама полусвета» невозможно объяснить современному читателю. По сути, эти женщины были величественными и дорогими «ночными бабочками»: «Это были хорошо образованные женщины, богатые, знаменитые и, что наиболее примечательно, независимые».

122 «Дорогая моя ПанПан, я прошу прощения»: Письмо Пьера де Кенсона Жанне Туссен, проданное на аукционе Haynault Ventes Publiques в июне 2018 года. Дата написания не известна.

125 К ней присоединился Жан Кокто: Sue Rose, In Montparnasse: The Emergence of Surrealism in Paris from Duchamp to Dali (London: Fig Tree, 2018), chapter 3.

126 В это время Луи нарисовал для нее карандашный набросок: Аукцион Haynault Ventes Publiques, июнь 2018.

129 один из их главных продавцов, Леон Фаринс: Леон Фаринс (1883–1948) был крупным торговцем, сыгравшим ключевую роль в первые годы Cartier. Родом из Испании, из Таррагоны, он говорил на испанском, немецком, английском и русском языках. Продавал украшения ведущим королевским семьям Европы, особенно – испанской королевской семье и Романовым. В 1911 году сопровождал Луи Картье в поездках в Киев и Москву. Он подписал из Санкт-Петербурга инвойс на 150 000 франков (около $670 000 сегодня) на корсажную брошь с сапфирами и бриллиантами для великой княгини Марии Павловны. Фаринс руководил отделением в Монте-Карло, а его дом в Баиксасе служил «убежищем» для семьи Картье в годы Второй мировой войны. Он внезапно умер в октябре 1948 года, когда собирался отправиться в деловую поездку.

130 «Многие из них рисковали жизнями»: Léonard Rosenthal, Au jardin des gemmes: L’Émeraude, le rubis, le saphir (Paris: Payot, 1922), p. 274.

130 Они подружатся с братьями Картье: К примеру, Жак дружил с Евгением Фаберже.

130 «в мгновение ока»: Отчет о ночи перемирия от австралийского солдата Герберта Годдарда (7th Reinforcements to the 33rd Battalion); доступен онлайн на thecourier.au/story/5749007.

131 «Это была ночь»: Ibid.

131 «произведение искусства, предназначенное для того, чтобы стать историческим объектом»: «Échos», Le Figaro, August 25, 1918. Это было признанием ключевой роли Фоша в остановке нового наступления немцев на Париж.

131 Эти исторические сувениры: «Les joyaux de la victoire», Écho de Paris, October 29, 1919, p. 2 of 4. Осенью 1917 года фирма Cartier также предложила квадратную подвеску (украшенную рубинами, жемчугом и бриллиантами на нити жемчуга) как часть благотворительного аукциона, организованного Ассоциацией прессы в пользу ветеранов войны.

131 Сначала ее мать, которая жила в Лондоне: Мари Туссен умерла от пневмонии в Лэмбете (Лондон) в апреле 1915 года в возрасте шестидесяти трех лет. В свидетельстве о смерти сказано, что ей или ее покойному мужу принадлежала прачечная.

131 ее бывший любовник, граф Пьер де Куинсонас: В Le Petit Parisien от 21 июля 1917 года сказано, что Пьер погиб в результате несчастного случая на авиабазе в Виллакублэ к югу от Парижа. Его друг решил подшутить и пролететь у него над головой, но просчитался. Пьер получил серьезные травмы позвоночника и умер в военном госпитале в Версале. Смотрите также Paul Morand, Journal d’un attaché d’ambassade 1916–1917 (Paris: Gallimard, 1948), pp. 290, 293.

131 ее обожаемая старшая сестра Клеметина: Хотя писали, что сетру Туссен звали Шарлоттой и она вышла замуж за английского аристократа, беседы с ее семьей и изучение генеалогического древа показали, что это ошибочные сведения. Жанна Туссен была младшей из пяти детей. У нее были братья: Артур (род. в 1880) и Эдуард (1878), и сестры: Клементина (1875) и Розали (1873). В 1911 году Клементина (1871–1919) вышла замуж за парижского автомеханика Эмиля Анри Дюмарке (1875–1931).

133 В середине ноября 1919 первые модели часов Tank: Cologni, The Cartier Tank Watch (2017), p. 38.

134 на выставке Arts Decoratifs 1915 года: После лоббирования Общества художников-декораторов в 1911/1912 французская палата депутатов в 1912 году согласилась принять международную выставку декоративного искусства в 1915 году. Но началась Первая мировая война, и вернисаж пришлось отложить. Поначалу выставку наметили на 1922 год, а потом отложили из-за недостатка строительных материалов и перенесли сначала на 1924-й, а потом и на 1925 год.

3. Пьер (1902–1919)

136 И ничего старомодного!: Diana Scarisbrick, Ancestral Jewels (London: André Deutsch, 1989), p. 179, цитируются слова писательницы Элинор Глин, которая пишет об американках, «пересекавших Атлантику дважды в год ради примерки платьев; их украшения были идеальными – ничего похожего на англичанок, цепляющихся за свои отвратительные викторианские оправы».

136 Не думайте, что графиня таким образом стремилась затмить подруг: Martin Chapman, Cartier and America (Munich: Prestel, 2010), p. 16. Целиком цитата звучит так: «Общий эффект сверкающих бриллиантов на груди, шее и голове был бы таким же, как у драгоценностей, надетых королевской особой, – такой, как Александра, королева Англии».

136 светские дамы даже переделывали свои тиары: Geoffrey Munn, Tiaras: A History of Splendour (Suffolk: Ace Art Books, 2001), p. 332. «Возможно из-за того, что у них не было собственной королевской семьи, энтузиазм американских дам по отношению к европейской монархии был велик». Смотрите также приглашение на выставку Cartier в 1911 году на странице 13.

137 «На третье утро»: Detroit Free Press, September 1906.

139 «кинозвезда еще не затмила герцогиню»: Balsan, Glitter and the Gold, p. 112.

139 Вместе с главным продавцом М. Буассоном: Надельхоффер называл его Альфредом, но судя по записям того времени, его звали Клод Альфонс Буассон (род. в 1876); он был близким другом Анри Лавабра (род. в 1875) и Луи Леконта (род. в 1877).

139 бизнес Cartier в Германии: Более ранние усилия Cartier по интернационализации бизнеса не всегда достигали цели. Зимой 1903 года несколько газет сообщили о том, что господин Картье отправился в Берлин и продал драгоценностей на многие тысячи долларов, в частности – прусскому принцу Альберту и князю Гогенлоэ. Но однажды к нему в отель внезапно пришли полицейские и сообщили, что ему не разрешено продавать драгоценности. Футляры были опечатаны, а их владельца отправили на родину без каких-либо объяснений. Но если заглянуть в немецкие архивные записи, становится ясно, что депортирован был продавец Бюиссон, не имевший разрешения на торговлю, хотя газеты писали о господине Картье.

139 использовал модный отель Cecil: На месте нынешнего дома 80 на Стрэнде между Темзой и Стрэндом располагался отель Cecil, гранд-отель с тысячей номеров, одно время – самый крупный в Европе. Построивший его Джабез Бальфур, знаменитый жулик Викторианской эпохи, бежал в Южную Америку.

140 Объединив силы, Ворт и Картье осилят аренду: Открытие в начале 1902 года мастерской Ворта, «короля портных», в доме 4 по Нью-Берлингтон-стрит было отмечено британской прессой. Сообщалось, что Ворт отдал дань английской красоте: «Англичане входят в число самых красивых людей мира, и шить для них платье – истинное удовольствие. Самое замечательное в моих костюмах – это качество материала, мастерство пошива и, главное, простота вкуса» (Brighton Gazette, February 27, 1902). В 1911 году Ворт переедет в дом 11 на Ганновер-сквер; смотрите The Sketch, September 27, 1911.

141 «он [Картье] говорит, что ни у одной королевы или императрицы нет такого»: «Cartier and the Diva», in Margaret Young-Sanchez, Cartier: The Exhibition (Canberra: NGA, 2018), каталог выставки, pp. 49–57.

142 герцогиня Портлендская была заметна в любом окружении: Смотрите картину маслом Лаурица Регнера Туксена «Помазание королевы Александры на коронации короля Эдуарда VII», подписанную и датированную 1902–1903 годами. К огромному сожалению, тиара Портлендов, остававшаяся в семье на протяжении нескольких поколений, была украдена в 1918 году из семейного дома (аббатство Уэлбек) в Ноттингемшире, Англия.

142 «После однообразия, охватившего Лондон»: Beaton, Glass of Fashion, p. 27.

142 «о Диккенсе в декорациях Cartier»: Edward, Duke of Windsor, A King’s Story, p. 58.

143 с одной стороны Вортом и Картье: Nadelhoffer, Cartier, p. 26.

143 «покорила общество»: William Cavendish-Bentinck, Men, Women and Things: Memories of the Duke of Portland (London: Faber and Faber, 1937), p. 68.

143 «одет так тщательно»: Evalyn Walsh McLean and Boyden Sparkes, Father Struck It Rich (Lake City, CO: Western Reflections, 1999), p. 130.

144 «Пьер никогда не говорил»: Edward Bernays, Biography of an Idea: Memoirs of Public Rela-tions Counsel (New York: Simon & Schuster, 1965), p. 327.

144 Cartier et Fils (Картье и сын) стали называться Cartier Frères: В момент основания фирмы в 1906 году это означало Луи и Пьера. Их брат Жак, который был намного моложе, не был включен в управление фирмой до 1913 года.

145 Дни были заполнены: В 1904 году банкир Дж. П. Морган купил одну из первых тиар-солнц от Cartier и добавил крылатую тиару к своей коллекции в 1909 году.

146 Потребуется много месяцев: Robert F. Bruner, The Panic of 1907: Lessons Learned from the Market’s Perfect Storm (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2009), pp. 127–133.

147 Моисея Рамси-младшего: Уроженец Нью-Йорка Моисей был президентом компании L. M. Rumsey Manufacturing Company, основав бизнес со старшим братом.

147 «необычайно симпатичных девушках»: St. Louis Post-Dispatch, June 25, 1905.

148 тридцатитрехлетней старой девой: В 1906 году у ее старшей сестры Марион, которая к тому времени жила в Нью-Йорке, родился единственный ребенок – дочь, которую она назвала Эльма в честь сестры.

148 «Их вкус в ювелирных украшениях и способ их ношения»: Интервью Пьера Картье, 8 ноября 1907 года.

148 «Ну, я не знаю, как его описать»: «Miss Rumsey to Wed as Soon as Fiancé Has Time», St. Louis Post-Dispatch, December 22, 1907.

149 «наследница выходит замуж за иностранца»: The New York Times, December 22, 1907.

150 «единственную частную резиденцию, которую я когда-либо мечтал иметь»: «New York: Day by Day», Nebraska State Journal, May 23, 1931.

151 «Надо быть слепым»: The New York Times, April 24, 1910.

152 «Рю де ла Пэ переезжает на Пятую авеню»: The New York Times, April 4, 1909.

152 «Поскольку Дом Cartier призван стать лидером в мире»: Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 20, цитируются протоколы заседаний правления Cartier 1910–1912 годов.

153 Когда одна продавщица: Rosenthal, Faisons fortune, p. 177, рассказывает историю о молодой француженке, которую отправили в Нью-Йорк продавать платья. Она сказала своему боссу в магазине на Вандомской площади, что через три месяца будет говорить по-английски без акцента. «Не делайте этого, – сказал он. – Мы наняли вас как французскую продавщицу, и желательно, чтобы вы сохранили… ваши ошибки в языке. Они подтверждают ваше парижское происхождение, а это – ваше главное достоинство».

153 сменили Рю де ла Пэ: Поначалу Муффа отправился в Нью-Йорк по контракту на два года, который он обсудил непосредственно с Альфредом Картье и подписал в сентябре 1909 года (контракт был впоследствии продлен на десять лет – до 1921 года). Ему платили 50 долларов в неделю плюс 0,5 процента комиссионных с оборота и 2 процента комиссионных с его продаж. Каждые два года ему оплачивали поездку во Францию. Интересно, что контракт также гарантировал оплату обратного проезда для его семьи и должность продавца для него самого в случае провала Cartier New York, что показывает сомнительные перспективы этого предприятия в ранние годы.

153 эксперт по драгоценным камням Муффа: Поль Муффа был ключевой фигурой фирмы, проработав на Cartier пять десятилетий. В 1903 году он работал на Ворта как в Париже, так и в Лондоне (на Нью-Берлингтон-стрит), а в 1910 году перешел в Cartier New York, где стал директором по продажам. В Cartier Paris он вернулся в 1921 году и вышел на пенсию в 1953-м (его альбом в честь ухода на пенсию каким-то образом оказался на аукционе в 1996 году, потомки Муффа были бы рады найти этот альбом, если кому-то известно его местонахождение).

153 весельчак Гленцер: Хотя Жюль родился в Америке, его отец был эльзасцем, иммигрировавшим в США в 1870 году. Гленцер познакомился с Пьером Картье в 1899 году и начал работать в фирме в 1907 году, проработав в Cartier до выхода на пенсию в 1966 году.

153 королю Сиама: Гленцер посетил Сиам в 1909 году, приехав на сороковой юбилей короля. Maurice Zolotow, It Takes All Kinds: Piquant Pen Portraits of Some Picturesque People (London: W. H. Allen, 1953), p. 153, вспоминает визит короля Сиама в дом 13 на Рю де ла Пэ в 1907 году, когда он захотел посмотреть браслеты. Гленцер выносил поднос за подносом, но король только качал головой. Наконец Гленцер вынес поднос с самыми редкими и самыми дорогими браслетами. Король подал знак, и переводчик сказал: «Его Величество выбрал вот этот». – «Какой именно?» – спросил Гленцер. «Весь поднос», – последовал ответ. Его стоимость составила 450 000 долларов (несколько лет спустя бриллиант «Хоуп» был продан за 180 000 долларов).

153 Александра и Жоржа Женай: Сезонный дизайнер Cartier Paris Александр Женай приехал в Нью-Йорк в 1909 году. За ним последовали Морис Дювалле в 1911, Эмиль Форе в 1912 и Жорж Женай, его брат, в 1914.

155 «все они были одеты в самые дорогие, роскошные платья»: Elinor Glyn, Elizabeth Visits America (New York: Duffield, 1909), ebook.

156 «Человек, который «держал магазин»: Edith Wharton, A Backward Glance (New York: D. Appleton and Co., 1934), p. 11.

156 «Мы никогда не должны терять нашу репутацию»: Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 20, цитируют заседания правления Cartier 1910–1912 годов.

157 «Есть те, кто говорит»: «Знаменитое украшение приносит несчастье: бриллиант «Хоуп» принес неприятности всем, кто им владел», Washington Post, January 19, 1908.

158 «Никто не должен упрекать»: McLean and Sparkes, Father Struck It Rich, p. 222. Эвалин была дочерью Томаса Уолша, ирландского иммигранта-шахтера, сделавшего состояние, найдя золотую шахту в Кэмп-Берд недалеко от Юрэя, штат Колорадо.

158 «вещь, в которую я сразу влюбилась»: Ibid., p. 117.

158 «Его манера была восхитительно таинственна: Ibid., p. 130.

159 Он отправил драгоценный камень в Америку: The New York Times, March 9, 1911; бриллиант «Хоуп» прибыл в Нью-Йорк в конце 1910 года.

159 изменив оправу: Оправу для бриллианта «Хоуп» создал Луи Мэтржан (Надельхоффер называет его Полем), которому пришлось приехать в Нью-Йорк из Cartier Paris.

159 «В течение многих часов этот драгоценный камень смотрел на меня»: McLean and Sparkes, Father Struck It Rich, p. 134.

159 Цена составляла 180 000 долларов: Хотя сумма кажется значительной, она может быть искажена историческим конвертированием. Более того, стоимость транзакции с «Хоуп» была немалой; Картье говорили, что немного потеряли на этой сделке.

160 «крайние меры»: The New York Times, March 9, 1911. Газета неоднократно пыталась с ним связаться, но даже газетчикам пришлось признать свое поражение.

160 предыдущая обладательница бриллианта: Мэй Йохе, бывшая жена лорда Френсиса Хоупа, предупреждала о проклятии камня в марте 1911 года в статье в газете New York Evening World.

160 «После проверки наших юридических расходов»: Gilberte Gautier, Cartier: The Legend (London: Arlington Books, 1983), p. 132, цитирует протокол заседания правления Cartier от 23 ноября 1912 года. Примечание: книгу Готье я цитирую только в тех случаях, когда она напрямую ссылается на ключевые источники, так как книга недостаточно достоверна, когда речь идет о семье Картье.

162 «через станцию так быстро»: McLean and Sparkes, Father Struck It Rich, p. 226.

162 от безопасности Смитсоновского института: Гарри Уинстон передал его государственному музею в 1958 году. Удивительно, но он отправил драгоценный камень в крафтовом пакете по почте.

163 скорее заколдованным, чем проклятым: Несчастным участником этой истории стал господин Бердоулэй, глава департамента правопорядка.

163 За исключением судебных баталий: Washington Post, December 5, 1914. Одновременно с этим Картье сражался в Верховном суде США с Говардм Гулдом, сыном Джея Гулда – известного американского железнодорожного спекулянта, из-за неоплаченных драгоценностей, приобретенных его бывшей женой. Хотя иск был подан еще в 1908 году, к началу Первой мировой суд не закончился. К этому моменту против Cartier был выдвинут встречный иск на 200 000 долларов.

163 миссис Брайсон Делаван: Сестра Эльмы, Марион, была замужем за хирургом Дэвидом Брайсоном Делаваном, главой американских ларингологов, и жила в Нью-Йорке.

163 «богатым французом»: The New York Times, April 15, 1911.

164 Они даже расширили его: Как раз перед войной они расширили и без того просторный дом, купив соседний участок у основателя фирмы Automobiles Delaunay-Belleville (в начале ХХ века эти машины входили в число самых престижных люксовых автомобилей в мире).

164 «Мы, братья, очень близки»: Bernays, Biography of an Idea, p. 323.

165 в соседнем американском госпитале: Этот госпиталь был основан американской общиной в Париже в 1908 году. Председателем общины был Джон Харджес, связанный с семьей Картье через дочь, Нелли Харджес, ставшую женой Жака Картье.

165 Пьер был назначен шофером: Пьер работал и на другие офисы, а также на 14 автомобильный дивизион в Шербуре. Но в конце концов отказался от работы водителем, чтобы стать армейским администратором и оставаться с Понсаром, которым восхищался.

167 Даже на войне: Газета Boston Daily Globe 14 февраля 1915 года упоминает судебную тяжбу с Гулдом.

167 от судебных процессов до кадровых перестановок: «Лобан тебя очень любит, – сказал он младшему брату. – Думаешь, у него есть нужные качества, чтобы стать частью нашей фирмы?.. Сейчас я рассматриваю одного человека, своего бывшего полковника Понсара… Думаю, он частично заменит нашего отца, занявшись технической стороной, покупкой камней и так далее».

171 Жюль Гленцер и Виктор Дотремон: Жюль Гленцер был американцем, тогда как Виктор Дотремон не сражался за Францию во время войны из-за слабых легких.

172 «Дайте мне свой дом»: Эту историю рассказала светский колумнист Нэнси Рудольф в 1954 году. По мнению семьи Муффа, это Поль Муффа мог предложить сделку (хотя точное время определить трудно из-за его участия в войне). Но даже если детали сомнительны, это подтверждает, что обмен состоялся, как и договор купли – продажи 1917 года.

172 Жемчужное ожерелье было обменено на набор ключей: Изначально здание сдавалось в аренду, но к середине 1917 года, когда строительные работы были почти закончены, состоялся окончательный обмен. Смотрите Jewelers’Circular, vol. 74 (1917), p. 73.

173 вкладывая все силы и средства в ремонт дома: Согласно договору купли – продажи (копия находится в Муниципальном архиве Нью-Йорка).

173 он попросил совета у Луи и своей невестки: Отец Нелли, Джон Харджес, основал банк Morgan Harjes Bank в Париже и незадолго до этого начал переезд на Вандомскую площадь в дом 14.

175 Продавцы были одеты и причесаны, как высокопоставленные дипломаты: Bernays, Biography of an Idea, pp. 321–322.

178 Президентом назначили Джозефа Хартнетта: Джозеф П. Хартнетт был секретарем L. M. Rumsey Manufacturing Company (фирма семьи Эльмы) до 1917 года. Смотрите его некролог в The New York Times от 30 мая 1937 года.

178 стал секретарем компании: Согласно записям, вице-президентами Пьера в это время были Поль Муффа, Жюль Гленцер и Луи Леконт, кузен Пьера.

178 «с целью стать американским учреждением»: Commercial and Financial Chronicle, vol. 110 (1920), p. 80. Jeweler’s Circular также отмечает, что ликвидные активы американского бизнеса составляли 4, 4 миллиона долларов, а прибыли за 1917–1919 годы были в три раза больше суммы, необходимой для выплаты дивидендов.

4. Жак (1906–1919)

180 Жак сблизился с братьями: В ранних письмах Луи и Пьер обращаются к брату просто «Mon cher frère Jacques» (мой дорогой брат Жак), но когда младшему брату исполнилось тридцать, они начали называть его «vieux Jacques» (старина Жак). Это ласковое обращение осталось до конца дней.

181 «почти ощутимое чувство удовлетворения»: Adrian Fort, Nancy: The Story of Lady Astor (London: St. Martin’s Griffin, 2014), p. 106.

181 Бобби, как он любовно звал свою сестру: Сестру Касселя звали Вильгельмина. Кассель вдовел более двадцати лет и зависел от помощи сестры в воспитании оставшегося без матери сына и ее двоих детей, оставшихся без отца.

182 175–176 New Bond Street был арендован художественной галереей: Arthur Tooth & Son были когда-то известной фирмой арт-дилеров. До этого помещение было частью отеля Clarendon. Дом 175 по Нью-Бод-стрит, где до сих пор расположен магазини Cartier London, охраняется государством (List Entry Number 1224555, https://historic england.org.uk/). История здания, включая старые фото и план 1909 года, детально раскрыта в различных разрешительных документах, скопившихся за все эти годы в архиве Westminster Council Planning archive (ref no 15/01647/LBC).

184 перенизать жемчужное ожерелье (рекомендовалось делать это, как минимум, два раза в год): В своей книге о Нэнси Астор ее горничная Роуз рассказывает, что наблюдала за тем, как жемчуг заново нанизали и отполировали. Смотрите Rosina Harrison, Rose: My Life in Service to Lady Astor (New York: Viking Press, 1975), p. 103.

184 Дизайнерские альбомы: Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 26 and p. 386 (note 24). Не ясно, все ли блокноты заполнены рукой Луи Картье; возможно, записи делали и ключевые сотрудники, такие как Шарль Жако.

184 вместо модного тогда чокера с бриллиантами и жемчугом: Rudoe, Car tier, pp. 53–55, цитата из «Cahier des Idées, 1906–1907».

185 К его удивлению: Toby Faber, p. 192. Переезд Fabergé из дома 48 по Довер-стрит, в который отделение фирмы въехало в 1906 году, вместе с C. Bainbridge, состоялся в 1911 году.

186 «из когда-либо собранных»: The New York Times, April 9, 1911. Смотрите также London Daily News, March 27, 1911. Более поздняя оценка в 2 миллиона фунтов стерлингов (около $200 миллионов сегодня) кажется маловероятной.

187 была замужем за Чарльзом Мессенджером Муром: Мур был американцем, начавшим свою карьеру, работая в Tiffany в Нью-Йорке. В 1880-х годах он переехал во Францию, чтобы управлять французским отделением фирмы, и женился на старшей сестре Нелли, Луизе Харджес, в 1886 году. Мур сделал себе имя в 1887 году, когда приобрел для Tiffany некоторые драгоценности французской короны на аукционе благодаря блестящему маркетинговому маневру.

189 «очень привлекательная молодая женщина»: The New York Times, August 7, 1901.

189 После того как отец ее спас: The New York Times, November 29, 1908. Сообщалось, что Лайон повел себя непорядочно по отношению к женщине по имени Ида Лумис (на которой впоследствии женился); дело происходило в отеле Glenmor на углу Пятьдесят пятой улицы и Бродвея.

191 свадьбы для своих питомцев: Javier Moro, Passion India: The Story of the Spanish Princess of Kapurthala (New Delhi: Full Circle, 2008), p. 164.

191 «Они разбрасывали жемчуг как конфетти»: Ann Morrow, Highness: Maharajas of India (London: Grafton, 1986), p. 37.

193 в отеле Taj Mahal Palace: Построенный в 1903 году за 250 000 фунтов стерлингов (около £34 миллионов сегодня) Taj Mahal Palace был лучшим отелем в Бомбее. Сегодня он расположен рядом с Gateway of India, но к 1911 году был заложен только первый камень.

194 «Сначала был низам»: Charles Allen and Sharada Dwivedi, Lives of the Indian Princes (London: Century Publishing, 1984), p. 210.

195 Имре Швайгера, с которым познакомился: Béla Kelényi, «Two Trunks from London: Hun-garian Aspects of the «Discovery» of Nepalese Art», Ars Decorativa 24 (2006), pp. 123–145, описывает, как Швайгер приехал в Индию и стал одним из первых дилеров непальского искусства.

196 им не нужны были скромные маленькие браслеты: Были и редкие клиентки, включая жену кронпринца Капуртхала, которая приобрела часы (эмаль, голубые с золотом).

200 «Он был увешан: голова, шея, грудь»: W. H. Russell, The Prince of Wales’Tour: A Diary in India, 1877 (New York: Lovell, Adam and Wesson, 1877), p. 137.

203 Состояние Леонарда Розенталя: Родившийся на российском Кавказе Розенталь иммигрировал в Париж в четырнадцатилетнем возрасте. Он был вынужден зарабатывать на жизнь мелким трейдерством на парижских аукционах. Вскоре заработал достаточно, чтобы основать компанию вместе с братом – Rosenthal Frères.

204 В день прибытия корабля: Léonard Rosenthal, The Pearl Hunter: An Autobiography (New York: Henry Schuman, 1952), p. 68. В своей биографии Розенталь также описывает, что местные не были знакомы с европейскими деньгами, кроме золотых фунтов стерлингов. Поэтому «дефиле [sic] ослов пробудило их воображение и вызвало уважение. В их воображении мы стали богатейшими людьми в мире, и с этого момента самые лучшие жемчуга предлагали нам без малейшего колебания. Мы выиграли битву». К 1910 году Розентали привозили жемчуга на 4 миллиона рупий (20 миллионов долларов) в год и считались «показателем рынка». Смотрите Matthew S. Hopper, Slaves of One Master: Globalization and Slavery in Arabia in the Age of Empire (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), pp. 93–95.

208 временный филиал в Дели: Картье никогда не открывали отделение в Индии, но их изделия продавались в магазине Швайгера около отеля Maiden’s. В магазине было объявление о том, что в нем продаются драгоценности от Cartier.

208 «Среди коллекций я обнаружил предметы»: «Interview with Jacques Cartier», Sheffield Evening Telegraph, May 29, 1912.

210 И всего через несколько дней после возвращения на работу: Жак и Нелли жили в двух кварталах к западу от дома Харджесов (№ 62), на авеню Анри-Мартен.

211 вспоминать обеды в Colony Club: Нелли была членом Colony Club, частного социального клуба для женщин в Нью-Йорке, и входила в состав его комитета. Клуб существует до сих пор.

211 Он начал с того, что в ноябре организовал: 11 ноября 1913 года он устроил выставку в Нью-Йорке, представив на ней «Коллекцию драгоценностей, созданных господами Картье в индусском, персидском, арабском, русском и китайском стилях» («Collection of Jewels Created by Messieurs Cartier from the Hindoo, Persian, Arab, Russian and Chinese»). Из пятидесяти выставленных украшений двадцать были в индийском стиле.

217 «сокровищами Али-Бабы»: James Fox, Five Sisters: The Langhornes of Virginia (New York: Simon & Schuster, 2001), p. 100, quoting Nancy Astor’s son.

217 «Когда она была разодета в пух и прах»: Rosina Harrison, Rose: My Life in Service to Lady Astor (New York: Viking Press, 1975).

218 Хотя они проявили похвальное мужество: «Jacques Cartier Dies, Jewelers» London Partner», Herald Tribune, September 1941.

218 Проезжая через Реймс и осматривая большой собор: Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 21, цитирует это письмо Жака к Луи Картье в августе 1917 года.

218 маленькие кусочки имеют прекрасные цвета и могли бы стать привлекательными украшениями: Alain Cartier and Olivier Bachet, Cartier: Exceptional Objects, 2 vols. (Hong Kong: Palais-Royal, 2019), p. 21, цитирует это письмо Жака к Луи Картье в августе 1917 года.

220 Cartier Ltd. был создан: Cartier Ltd. articles of incorporation, Companies House, July 1919.

Часть III. Никогда не копировать, только творить (1920–1939)

5. Камни – Париж, начало 1920-х

226 «новыми бедными»: Nadelhoffer, Cartier, p. 243.

226 впечталяющую фору: Chaumet отрыли отделение в Нью-Йорке в 1920 году. Van Cleef & Arpels попытались выйти на американский рынок в 1920-х годах, но лишь в 1930-х фирма «начала серьезно работать в Новом Свете» (смотрите сайт https://www.vancleefarpels.com). Van Cleef открыли бутик в Палм-Бич в 1940 году, а в 1944 – в Нью-Йорке в доме 744 по Пятой авеню.

227 Андре-Каролина позволила: В 1909 году, вскоре после развода с Луи, Андре-Каролина Ворт вышла замуж за врача по фамилии Руссель. С ним она развелась в 1916-м и через три года вышла замуж за бизнесмена Пьера Жомини.

227 они были официально зарегистрированы: Растущая сложность планирования международных налогов – отдельные налоги на роскошь ввели в конце войны во Франции, США и Великобритании – сделала необходимыми отдельные структуры в каждой стране.

227 заменена на Cartier S.A.:: Когда Cartier S.A. было основано в 1921 году, его капитализация составляла 25 миллионов франков (около $21 миллиона сегодня). Смотрите Côte de la Bourse, July 27, 1921. «De-posit of the statutes and Declaration of subscription and payment of the Cartier S.A. company», June 17, 1921 (Paris Archives). Смотрите раздел 5. Новая компания была предназначена для «всех операций с драгоценностями, часами, кожей, золотыми и серебряными предметами, связанных с торговлей драгоценными камнями, жемчугом, предметами искусства и другими ценными предметами».

229 Основанная в 1723 году: Marcel Sexé, Two Centuries of FurTrading 1723–1923: Romance of the Revillon Family (Paris: Draeger Frères, 1923). Меховой дом The Rue de Rivoli сменил название на Revillon Frères, когда произошло слияние бизнеса Луи-Виктора Ревийона и Givelet в 1839 году.

232 «Франция дает вам не так уж много»: Процитировано в Joseph Amber Barry, The People of Paris (Garden City, NY; Doubleday, 1966), p. 122.

233 «роскошью на Монпарнасе»: Письмо Жана Кокто Жоржу Рибмон-Дезэню, April 22, 1956 (продано на аукционе Drouot Paris 7 апреля 2011 года).

233 «Разве мы создаем дизайн для раздетой женщины?»: Jewelers’ Circular, February 23, 1927.

235 «Я, конечно, пойду к Cartier»: René Gimpel, Diary of an Art Dealer (London: Hamish Hamilton, 1986), p. 122, цитируется письмо от декабря 1919 года.

237 «Позавчера…»: Gimpel, p. 296, цитируется письмо Пруста Гимпелю.

238 Луи был вынужден воздержаться от покупки драгоценных камней: В письме Жаку Картье сказано: «Господин Луи купит серый жемчуг за 32 или 33,000 франков, но по белому жемчугу не может дать немедленного ответа».

239 «единственным тайником, который нельзя было открыть»: Rosenthal, Au jardin des gemmes, p. 275.

239 в стиле Джеймса Бонда: Gelardi (2011), p. 337. Смотрите Bertie Stopford, The Russian Diary of an Englishman: Petrograd, 1915–1917 (London: William Heinemann, 1919).

239 саквояжами «Гладстон», набитыми драгоценностями: Смотрите Bertie Stopford, The Russian Diary of an Englishman, Petrograd, 1915–1917 (London: William Heinemann, 1919). Это были не единственные ценные вещи, которые Стофорд помог тайно вывезти из России. В 1918 году он обеспечил безопасную доставку двух наволочек, набитых предметами искусства и драгоценностями, в шведскую дипмиссию в Петрограде. Впоследствии они были спрятаны в правительственном архиве Швеции и обнаружены только в 2008 году. Выставленные потомками великой княгини на аукционе Sotheby’s, эти предметы были проданы за 11,8 миллиона долларов. (Проданные почти по 10 000 долларов за каждую, наволочки графини почти наверняка стали самыми дорогими наволочками в истории.) Больше об этом или о Берти Стопфорде смотрите его анонимную автобиографию The Russian Diary of an Englishman, Petrograd, 1915–1917 (London: William Heinemann, 1919).

239 в скалистые расщелины пляжа: Ian Vorres, The Last Grand Duchess: Her Imperial Highness Grand Duchess Olga Alexandrovna (Toronto: Key Porter Books, 2001), p. 153. Ольга отметила место, где спрятала драгоценности, белым собачьим черепом и регулярно ходила на берег, чтобы их проверить. Однажды она увидела, что черепа нет на месте. Наблюдая, как ее муж обыскивает каждое возможное углубление, она чувствовала «холодный пот… Каково же было облегчение, когда из одного углубления он достал банку из-под какао, в которой гремели драгоценности!»

240 «Я не сомневался»: Rosenthal, Au jardin des gemmes, p. 282. Англичане, заявил он, не разделяли его французскую целостность. Какой бы темной ни была предыстория, «англичане закрывали глаза, полагая, что раньше или позже эти драгоценные камни будут проданы за хорошую цену».

240 Любительница драгоценностей: Nadelhoffer, Cartier, p. 105. Первой покупкой принцессы у Cartier в 1900 году была «восхитительная брошь в виде цветка анютиных глазок с аметистом и бриллиантами, за которой последовали три булавки для боа».

241 «Это мудрые инвестиции»: M. Henri Baudoin and Georges Berg, eds., Catalogue des joyaux, colliers de perles, joailleries, perles et brillants (Lausanne: Lausanne Palace, 1920), p. 14. Berg цитирует во вступлении: «Это выгодные вложения; я ничего не транжирю; напротив – создаю второе состояние».

241 княгиня умерла в Швейцарии: Эта дата ее смерти взята из заметки о погребальной церемонии в прессе того времени (Le Gaulois, May 17, 1919), хотя в более недавних источниках указано, что она умерла в 1914 году.

241 Торговцы, эксперты и высокопоставленные представители общества: Christie’s, Magnificent Jewels (Geneva: Christie’s, November 15, 2016), lot 53.

241 «достигли почти вдвое большей цифры, на которую мы рассчитывали»: Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 66, цитируется письмо Луи Картье к Альфреду Картье.

242 «Жемчуг, изумруды, очень крупные рубины»: Jewelers’ Circular, February 23, 1927.

244 «Молодая, стройная, с кожей молочно-белой»: Lincoln Star, July 15, 1934, дает сказочный отчет об их встрече через несколько лет после события.

244 Подрастая, Жаклин и ее кузины: Смотрите Catherine Karolyi, A Life Together: The Memoirs of Catherine Karolyi (London: George Allen & Unwin, 1966), p. 50; смотрите также книги графини Кароли на венгерском языке под названиями Together in Revolution и Together in Exile.

245 Одна из кузин вышла замуж за человека: Это была графиня Катерина Кароли, урожденная Андраши (1892–1985), жена графа Михала Кароли – премьер-министра, затем президента первой Венгерской республики после Первой мировой войны. Ее называли Красной графиней. Другой кузен, вдохновивший автора «Английского пациента», был венгерским графом и исследователем пустыни Ласло Алмаши (1895–1951).

245 но всего через год… овдовела: Алмаши вышла замуж в октябре 1917 года за графа Шарля Биссинген-Ниппенбурга (1891–1918), погибшего во время Первой мировой войны от бомбы, сброшенной итальянцами.

245 Насколько было известно всему внешнему миру: Луи безуспешно пытался аннулировать свой первый брак.

246 Луи Картье официально стал: Это дополнение было внесено в свидетельство о рождении Луи 14 августа 1923 года, а затем – и в свидетельство о рождении Альфреда «по решению суда в Санли».

246 Свадьба состоялась: Le Gaulois, July 9, 1924.

247 первые годы супружеской жизни были счастливыми: Родственник Жаки вспоминает, что ему говорили, что семья Алмаши считала Луи очень хорошей партией.

247 «Жизнь Картье в Париже была самой гламурной»: Lincoln Star, July 15, 1934.

248 ему не нравилось быть связанным административными функциями: Решение выйти из правления могло быть связано с нежеланием быть резидентом Франции. По времени это совпало с тем, что Луи купил дом в Сан-Себастьяне (этот переезд был связан с налогами).

248 «найма и увольнения работников»: Протоколы заседания правления Cartier S.A. от 15 февраля 1924 года (парижские архивы Cartier). Этим решением господин Ревийон был назначен сначала на один год; позже это назначение подтверждалось на следующих заседаниях правления – вплоть до 17 декабря 1925 года.

248 продавал антиквариат музеям и важным коллекционерам: Géraldine Lenain, Monsieur Loo: Leroman d’un marchand d’art asiatique (Paris: Philippe Picquier, 2013), предлагает подробный рассказ о жизни Ching-Tsai Loo (1880–1957), влиятельного дилера китайских артефактов.

249 Китайская мода захватила Европу: Brooklyn Daily Eagle, November 18, 1923.

249 «других азиатских торговцев»: Луи также посещал Michon на бульваре Османн, La Compagnie de Chine et des Indes на Рю-де-Лондр и Yamanka, японского дилера в Нью-Йорке.

249 женщину, застигнутую за курением: Исключение составляла только Россия, где женское курение не вызывало такого неприятия. Великая княгиня Мария Павловна была заядлой курильщицей.

250 «зеркале, которое женщина может носить»: Jewelers’ Circular, February 23, 1927.

250 Жако работал над многими проектами для минодьеров: Когда он впоследствии учил моего деда торговле, то объяснил, почему ему так нравилось делать футляры: они делали маленький холст, на котором дизайнер мог создать свою картину с драгоценными камнями.

252 «для которого каждая великая поэтическая строка»: Arthur King Peters, Jean Cocteau and His World: An Illustrated Biography (New York: Vendôme Press, 1986), p. 9, цитирует слова Эдит Уортон 1934 года.

252 «тонким магом, который ловит фрагменты луны на нити солнца»: Cocteau, p. 47; «Cartier qui fait tenir, magicien subtil, / De la lune en morceaux sur du soleil en fil.»

253 его любовник, молодой писатель Раймон Радиге, неожиданно умер: В семнадцать лет Радиге написал шедевр «Дьявол во плоти», но спустя три года умер от туберкулеза в Париже в возрасте двадцати лет.

253 Натальей Павловной Палей: Наталья или Натали Палей (1905–1981) была дочерью великого князя Павла Александровича и графини Гогенфельзен, замечательной клиентки Луи на рубеже веков. В 1915 году она получила титул графини Палей.

254 «я вряд ли чувствую себя униженным»: François Chaille, Cartier: Creative Writing (Paris: Flammarion, 2000), p. 88.

255 механических карандашей: Ноэль Коуард купил один такой в 1934 году. Кнопка на конце включала внутренний свет.

256 Вилла «Сан-Мартен»: Она стала его официальной резиденцией в 1924 году – согласно официальному документу французского консульства от 20 октября 1924 года. Когда Луи отправился в Нью-Йорк в 1929 году, он указал Сан-Себастьян как основной адрес своего проживания.

256 в стильном курортном городке Сан-Себастьян: Вилла Луи была расположена рядом с линией фуникулера, на котором на гору Игуэльдо поднимались посетители модного ресторана, казино и садов.

256 «с лучшим видом в мире»: «La Vista Más Bella del Mundo» in La Voz de Guipúzcoa, August 25, 1912.

256 «удовлетворить беспокойство мятежного духа Луи Картье»: «La Intelligencia y el Arte» (Spanish magazine article/interview, 1928).

256 разозлив повариху: Эта история рассказана в Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 23.

257 процветающий космополитический город: Прекрасная эпоха города продолжалась недолго. Начиная с 1924 года Сан-Себастьян страдал от диктатора Мигеля Примо де Риверы, запретившего казино.

257 заполненный модной толпой: Баленсиага открыл свой первый бутик в 1917 году.

257 Родом с Цейлона: В 1913 Cartier добавили этот 478-каратный сапфир к семи другим сапфирам, чтобы получилось величественное колье. Позднее, в том же году, мелкие сапфиры убрали – чтобы в центре внимания оказалась капля крупного сапфира, прикрепленная к кольцу из калиброванных камней. В 1919 году капля была прикреплена к сотуару из бриллиантов, который приобрела королева Румынии Мария.

257 «Только нувориши могут позволить себе такую роскошь»: Nadelhoffer, Cartier, p. 243.

257 Луи все еще наслаждался общением с аристократами: Пример: в 1922 году Луи Картье был гостем на свадьбе графа Анри де Рошешуар-Мортемара и Изабеллы де Шабрийан (дочери графини Айнар де Шабрийан).

258 «старшим по званию слугой»: Marcel Haedrich, Coco Chanel: Her Life, Her Secrets (London: Robert Hale, 1972), p. 191.

258 «одно из самых ярких украшений»: «The Refugee Rothschilds», Arizona Republic, June 1941. Его тетей была баронесса Адольф.

258 огромный парижский дом: Особняк де Понтальбао на Рю дю Фобур Сент-Оноре был hôtel particulier (большим городским домом). Ныне – официальная резиденция посла США.

259 «Что вы здесь делаете?»: Indianapolis Sunday Star, October 2, 1927.

259 Сама Шанель утверждала, что приглашение на самом деле предназначалось: Haedrich, Coco Chanel, p. 190.

260 «Дело все еще не окончено»: Duncannon Record, October 6, 1927.

260 «Таинственные» часы: Смотрите Nadelhoffer, Cartier, p. 281. Сравнивая их с яйцами от Fabergé, он отмечает, что «хотя им недоставало символизма династических заказов, эти метафорические «таинственные» часы… сегодня считаются самыми ценными из всех коллекционных предметов с клеймом Cartier».

261 в виде восточных ворот: Между 1923 и 1925 годами были созданы шесть часов «Portico» в виде ворот монастыря (ходовой механизм размещен над циферблатом, а не у его основания). У них двенадцатигранный циферблат из горного хрусталя, алмазные стрелки и перемычка/основание из черного оникса, обычно с фигурой из горного хрусталя вверху (хотя на часах 2 и 3 ее нет). Часы номер 1 (1923) были проданы Ганне Вальска и приобретены Робертом Хоком на аукционе Christie’s в 1973 году. Номер 3 был продан на аукционе Sotheby’s в 1988 году. Часы Portico номер 4 от Cartier были проданы Antiquorum в Женеве в 1996 году за 1,8 миллиона швейцарских франков (в то время около 1,5 миллиона долларов). Больше деталей вы найдете в Nadelhoffer, Cartier, p. 281, и Sotheby’s, «Portico Mystery Clock Number 3, Cartier Paris 1924» (каталог аукциона)

261 нефритовую богиню: See The Cartier Museum at the Goldsmiths’ Hall Foster Lane (London: Goldsmiths’ Company, 1988), p. 31. Изначально предполагалось создать двенадцать настольных «таинственных» часов с фигуркой человека или животного: нефритовые часы «Утка-мандаринка» (1922); первые часы с химерой из агата (1924); часы с двумя карпами из китайского нефрита, часы в форме нефритовой вазы с птицей и цветами и часы с хрустальной черепахой (все три модели в 1925); вторые часы с агатовой химерой (1926); часы с китайской богиней Гуаньинь с веткой цветущей линши в руке (1926); часы с хрустальной химерой (1927); часы с нефритовым слоном, проданные махарадже Наванагара (1928); часы с буддийским львом (1929); часы с химерой из коралла (1930); и часы с богиней Гуаньинь из нефрита с нефритовой химерой, деревьями из коралла и вазой из нефрита (1931). Тринадцатые часы Le Ciel 1928 года были выставлены на аукционе Bonhams в 2006 году (они были проданы снова на аукционах Christie’s и Sotheby’s). С тех пор появились сообщения о четырнадцатых часах.

261 «казалось бы, сотканного из лунных лучей»: Gazette du Bon Ton, no. 10 (1925).

262 «изящную вещицу»: Loelia Lindsey, Grace and Favour: The Memoirs of Loelia, Duchess of Westminster (New York: Reynal, 1961), p. 232.

263 Луи, который работал над экспозицией: Вместе со своим соперником Луи Бушероном Луи Картье был назначен одним из трех вице-президентов в категории «Ювелирные изделия» (Parure).

263 «выставку драгоценных украшений, изящных часов и т. д.»: Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 162, цитируется официальный документ допуска на выставку, представленный Луи в 1923 году.

264 Творения его фирмы были предназначены для ношения с изделиями высокой моды: Картье сохранил за собой и дополнительный стенд в Гранд-Пале вместе с другими ювелирами, но главный стенд находился в павильоне Элегантности.

264 «Современное декоративное искусство во всех его формах»: Nadelhoffer, Cartier, p. 188, цитируется документация выставки «L’exposition des arts décoratifs et industriels modernes» (1923).

264 Жако экспериментировал: Chazal and Chazal, Bijoux parisiens, p. 150, цитируется книга Жако Livre de raison.

265 «Среди выдающихся произведений»: Rudoe, Cartier, p. 289, цитирует Fouquet, La bijouterie, la joaillerie: La bijouterie de fantaisie au 20e siècle (Paris: Évreux, 1934), pp. 189–190 (смотрите также следующую цитату).

265 «прикреплять к корсажу при помощи иголки и нитки»: Vogue (American edition), September 15, 1925.

265 «Cartier использует это новое украшение с драгоценными камнями»: Ibid.

266 соединившее в себе ожерелье и плечевую брошь: Rudoe, Cartier, p. 316, цитируется так, как записано в архивах Cartier. Название «Береника» (Berenice) было дано позднее, когда украшение появилось в специальном издании Gazette du Bon Ton о Павильоне Элегантности (1925 год).

266 иллюстрация коротко стриженной модели-блондинки: «Le Pavillon d’Élégance», Gazette du Bon Ton, no. 7, 1924–1925.

266 В середине сентября 1925 года: Comoedia, September 15, 1925.

267 Барон де Мейер: Harper’s Bazaar, New York, March 1926.

267 «без сомнения, были среди высококлассных ювелиров»: Rudoe, Cartier, p. 289, цитируется Fouquet, La bijouterie, la joaillerie, pp. 189–190.

6. Мой Картье – Нью-Йорк, середина 1920-х

268 «Еще несколько месяцев назад»: New York Herald Tribune, October 16, 1925.

269 «личностями из мира высокой моды»: Le Gaulois, October 18, 1925.

270 «Наша страна определенно стала»: United Press, April 4, 1927 (Dunkirk Evening Observer).

271 смекалистые рыжеволосые братья Додж: Говард и его брат были миноритарными акционерами (10 процентов акций) в Ford Motor Company. Они подали в суд на компанию за неполученные дивиденды. Проиграв суд, Форд выкупил оставшиеся акции в июле 1919 года, выплатив 25 миллионов долларов братьям Додж (они также получили более 5 миллионов долларов в виде дивидендов).

271 «самый богатый человек в банке Дж. П. Морган»: Stephen Birmingham, The Grandes Dames: The Wonderful Uninhibited Ladies Who Used Their Wealth and Position to Create American Culture in Their Own Images – from the Gilded Age to Modern Times (Guilford, CT: Lyons Press, 2016), p. 22.

271 «самая красивая [тиара], когда-либо виденная»: Ibid., p. 27, цитируется The Bulletin.

272 «Хвастуном был отец»: Birmingham, Grandes Dames, pp. 42–43.

272 Незадолго до свадьбы: Ibid., p. 40–41. В этой истории цена была преувеличена; на самом деле она составила 825,000 долларов.

273 Говорили, что когда-то им владела: Ожерелье, судя по всему, было частью личной коллекции ювелирных украшений Екатерины, затем передавалось следующим поколениям Романовых. В конце концов оно было тайно вывезено из России дворянской семьей, состоявшей в родстве с Романовыми.

273 благодаря двум известным египетским братьям – арт-дилерам: Смотрите некролог Виталия Бенжиа (он торговал восточными коврами в Париже, Лондоне и Нью-Йорке) в The New York Times от 18 марта 1937 года.

274 Утверждая, что ожерелье на самом деле было продано: Boston Globe, January 13, 1922, и ответ в The New York Times, January 14, 1922.

274 В конце концов вопрос был решен: Daily News, January 1922. Говард Блумер, председатель совета директоров Dodge, опубликовал письмо, которое он написал Cartier Inc. Говард купил колье в мае 1920 года за 825,000 долларов (более $8 миллионов сегодня).

274 Десять лет спустя, в 2018 году: Bonhams, Fine Jewellery, New York, December 16, 2008; New York Christie’s, Magnificent Jewels (Geneva, November 13, 2018), lot 305. Судя по всему, это тот же комплект из 305 жемчужин, даже если он был разделен на два колье на более позднем аукционе.

275 Пьер в 1922 году нанял его консультантом по маркетингу: За специальные услуги ему платили 6000 долларов в год.

275 «Если мы понимаем механизм и мотивы группового разума»: Edward L. Bernays, Propaganda (London: Routledge, 1928). Впоследствии он назовет этот научный прием формирования мнения «созданием согласия» (the engineering of consent).

275 «иллюзии, что решения мсье Картье»: Bernays, Biography of an Idea, p. 324.

275 в окружении своих секретарей и начальников отделов: Pуководителем персонала у Пьера был Арман Эжен Сьепер (1882–1934), француз, приехавший в США в 1909 году. Он был генеральным секретарем Французской торговой палаты в США. Мисс Стелла Энглер (род. в 1875), американка из Индианы, была преданным секретарем Пьера. Она жила в Париже перед Первой мировой войной. Она также следила за клиентской базой. Позднее его секретарем была Юджиния Мансон.

277 витрина магазина Dreicer была спроектирована: Anna W. Rasche, Dreicer & Company: Forgotten Jewelers of the Gilded Age (New York: Cooper Hewitt, Smithsonian Design Museum, 2018), p. 60.

277 команда быстро расширилась: Rudoe, Cartier, p. 44. Сын Мэтржана Филипп позднее также работал на Cartier.

277 Александр Женай, который к тому времени был достаточно опытным: Александр Шарль Женай (1884–1947) учился в Национальной школе прикладного искусства (École Nationale des Arts Décoratifs) перед тем, как в 1906 году стать дизайнером в Cartier Paris. Этот талантливый художник работал для Cartier New York с 1909 по 1930 год, став главой департамента дизайна в 1919 году. Как дизайнер в Cartier, Женай создал различные предметы, включая аксессуары для письменного стола, настольные часы и украшения. Его архив хранят в Bibliothèque Forney. Смотрите также Bénézit Dictionary of Artists (доступно онлайн на oxfordartonline/benezit).

278 Пьер еще больше расширил свои внутренние возможности: Больше деталей о Marel Works вы найдете в New York State Department of State, Corporation / Business Entity database, DOS ID21732 (see also DOS ID18420 for the Bombay Trading Corporation).

279 она соберет: The New York Times, April 20, 1924.

280 «усиленно работает теперь»: «Jusserand Opens French Exposition», The New York Times, April 23, 1924.

280 Там было, с ликованием продолжала The New York Times: Ibid.; также за 31 марта и 20 апреля 1924 года.

281 «предвосхитил на многие годы укрепление имиджа компании»: Bernays, Biography of an Idea, p. 329.

282 Спроектированный модным архитектором: Огден Кодмен в 1887 году стал соавтором с Эдит Уортон (Edith Wharton) книги The Decoration of Houses, влиятельного издания в американской архитектуре. Он также занимался интерьерами особняков нью-йоркской элиты, включая Корнелиуса Вандербильта II.

282 Она несколько лет жила в своем особняке на 96-й улице: The New York Times, February 1915.

282 когда шесть лет спустя появилась возможность, купили его: «Dahlgren House Sold», The New York Times, August 11, 1927; see also Brooklyn Daily Eagle, September 11, 1921.

282 Здесь были резные камины: Edward T. Mohylowski, Lucy D. Dahlgren House Designation Report (New York: NYC Landmarks Preservation Commission, June 19, 1984).

284 «привез свою любовь к средиземноморской архитектуре»: The New York Times, August 1, 2008, citing Paulette Koch.

285 В 1923 году он взял в долгосрочную аренду: Palm Beach Post, March 20, 1925.

285 Cartier открыла сезонный магазин: Из писем ясно, что дом 249 по Ворт-авеню был оригинальным местонахождением Cartier (после озера Трейл). Позднее Cartier занял дом 340 по Ворт-авеню, а потом дом 214 по Ворт-авеню.

285 Собственной мастерской не было: Один из дизайнеров Cartier Inc. вспоминал свои деловые поездки в солнечный Палм-Бич; там он выслушивал пожелания клиентки, делал несколько набросков. Как только клиентка выбирала вариант, он возвращался в Нью-Йорк с наброском. Определяли, сколько будет стоить украшение, сообщали цену клиентке и, при ее согласии, делали украшение. В большинстве случаев Cartier Palm Beach посещали при необходимости ремонта или смены оправы.

285 «Вы не можете себе представить, сколько драгоценностей»: Marjorie Merriweather Post interview by Nettie Leitch Major, 1965.

285 Она была не только хорошо образованна: Позднее она отдавала предпочтение русскому искусству (особенно после того, как ее третий муж Джозеф Дэвис стал послом в России).

285 родилась в семье потомка первых поселенцев и пионера в чрезвычайно прибыльной зерновой промышленности: «Obituary», The New York Times, September 13, 1973.

286 Он познакомился с Марджори на вечеринке в Палм-Бич: Nancy Rubin, American Empress: The Life and Times of Marjorie Merriweather Post (New York: Villard Books, 1985).

286 Марджори любила принимать гостей: В 1950-х годах Марджори Мерриуэзер Пост купила поместье Хиллвуд в Вашингтоне, округ Колумбия, которое в настоящее время остается музеем с ее коллекциями.

286 «Его 110 000 квадратных футов сверкали золотом»: Rubin, American Empress, p. 161.

288 «Наверно, самая выдающаяся новая нота»: «The Chic of Jewels», Vogue America, June 1, 1926, p. 50.

288 Вполне вероятно, что платья Марджори пришлось укрепить: Брошь можно увидеть на портрете Пост и ее дочери 1929 работы Джулио де Блааса (смотрите цветную вкладку).

288 надеясь, что другие получат от них такое же удовольствие и признание, как и она: Марджори не только нарядно одевалась и развлекалась, она много делала для благотворительности. «Многие богаче меня. Единственное отличие в том, что я больше делаю с моими деньгами. Я заставляю их работать», – сказала она в одном из интервью.

288 «одним из последних представителей быстро исчезающего человеческого вида»: Maurice Zolotow, It Takes All Kinds: Piquant Pen Portraits of Some Picturesque People (London: W. H. Allen, 1953), p. 129 и далее.

289 «его студия в Нью-Йорке»: «Jules Glaenzer Obituary», The New York Times, August 1977.

289 «считались некоторыми настолько важными в социальном плане»: Zolotow, It Takes All Kinds, p. 132.

291 «очень шикарную» прощальную вечеринку: Daily News, January 18, 1925.

291 объявила о помолвке: «King of Diamonds Takes a Queen in Florida Romance», Daily News, March 31, 1925.

291 Срочные показания под присягой о его добродетели: Это было устроено, по крайней мере частично, Рене, племянником Пьера со стороны жены. Президентом был Тьерри Малле.

291 прокурора Соединенных Штатов Уильяма Хейворда: The New York Times, April 10, 1925.

291 глядя, как его прекрасная невеста в атласе цвета слоновой кости: The New York Times, April 24, 1925.

292 «телеграммы от Жюля подготавливали Луи Картье»: Nadelhoffer, Cartier, p. 29.

292 «Во вторник он [Гленцер] позвонил мне»: Bernays, Biography of an Idea, p. 328.

293 «Ничто не может быть добавлено к прекрасному жемчугу»: Также говорили, что красивое жемчужное колье – это украшение, которое женщина может носить двадцать четыре часа в сутки, не оскорбляя хороший вкус.

294 «Ничто не могло спасти жемчужины»: «Uncanny Recovery of the Lovesick Pearls», Butte [Montana] Miner, Sunday, August 10, 1924.

295 Первоначально каждая из трех нитей жемчуга: Самая длинная нить из 55 жемчужин от парижского ювелира Оскара Кана стоила 5 миллионов франков. Средняя нить из 49 жемчужин от M. Henry стоила 3,2 миллиона франков. Самая короткая нить из 41 жемчужины, принадлежавшая барону Лопесу де Таррагойя, уважаемому испанскому торговцу жемчугом, работавшему в Париже, стоила 2,7 миллиона франков.

295 мистеру Эсмеряну: Предположительно, это был отец Рафаэля Эсмеряна (1903–1976). Поль Эсмерян работал гранильщиком драгоценных камней в Константинополе, но в 1890 году перебрался в Париж. Его сын Рафаэль вошел в бизнес в 1919 году; он стал ведущим дилером драгоценных камней в Европе и главным поставщиком драгоценных камней для Cartier, позднее – в США. Его сотрудничство с Cartier помогло создать некоторые из самых важных украшений эпохи ар-деко.

296 пресса распространила слух: Nadelhoffer, Cartier, p. 118; смотрите также The New York Times, April 10, 1924; June 25, 1924; June 19, 1924; July 6, 1924; and January 12, 1925.

296 «специальный салон»: Kane [Pennsylvania] Republican, July 21, 1924.

296 «Нет, они слишком бедны»: «Thiers Pearls Too Costly for Poor Queens», Buffalo Times, July 17, 1924.

296 «прошло таможню»: Hartford Courant, January 13, 1925.

296 организации «больших сестер»: Coshocton [Ohio] Tribune, Monday, July 21, 1924.

297 «Нью-йоркское общество, богатство Америки»: Morning Call, March 16, 1925.

297 «Ослепительно красивая, с прекрасными чертами лица»: Balsan, Glitter and the Gold, p. 123.

298 «увидеть страну, познакомиться с людьми»: Terence Elsberry, Marie of Romania (New York: St. Martin’s Press, 1972), p. 136.

298 «со свистками пароходов, ревом пушек»: Constance Lily Morris, On Tour with Queen Marie (New York: Robert M. McBride & Company, 1927), p. 13.

299 «выставки лошадей, балы, обеды»: Julia Gelardi, Born to Rule: Granddaughters of Victoria, Queens of Europe (London: Headline, 2005), p. 324.

299 «очень хотел, чтобы я посетила»: Marie, Consort of Ferdinand I, America Seen by a Queen: Queen Marie’s Diary of Her 1926 Voyage to the United States of America (Bucharest: Romanian Cultural Foundation, 1999), p. 66. Смотрите также Marie, Consort of Ferdinand I, The Story of My Life (New York: Charles Scribner’s Sons, 1934), and Diana Mandache, ed., Later Chapters of My Life: The Lost Memoir of Queen Marie of Romania (Stroud, Gloucestershire, UK: History Press, 2004).

299 «На этом кресле сидела Ее Величество»: Bernays, Biography of an Idea, p. 326.

300 «В то время я был»: Henri Delgove, Le monde et les cours: Mémoires de S.A.R. le Prince Christophe de Grèce (Paris: Plon, 1939), p. 59.

301 Феликс Юсупов описывает плавание в Америку: Nadelhoffer, Cartier, p. 124, дает другую дату – 1922 год. Рассказ Юсупова появляется во втором томе его воспоминаний En Exil, опубликованном в 1954 году. Там он написал: «Прекрасным днем в ноябре 1923 года нагруженные всеми нашими украшениями и коллекциями безделушек, мы поднялись на борт пакетбота «Беренгария», направлявшегося в Нью-Йорк… Так как ничего не продавалось, я решил доверить все дому Cartier. Я лично знал Пьера Картье. Это был услужливый и верный человек, и я мог рассчитывать, что он будет действовать в наших интересах».

301 «Услужливый и верный человек»: Felix Yusupoff, Prince Felix Yusupoff: En Exil, vol. 2 (Paris: Plon, 1954), p. 72.

301 самым богатым человеком в России: Огромное состояние Юсупова было приобретено благодаря огромным поместьям в Сибири, а также шахтам и торговле мехами.

301 «как я всегда видел их»: Yusupoff, En Exil, p. 71.

301 «В конце концов я все доверил дому Cartier»: Ibid.

302 Матильдой Таунсенд: «Mrs. Gerry Buys Youssoupoff Necklace of 42 Black Pearls for $400 000», The New York Times, January 25, 1924.

304 «лучшей коллекцией изумрудов»: St. Louis Star and Times, January 15, 1936.

305 «Легендарное соединение двух великих американских состояний»: Birmingham, Grandes Dames, p. 136.

306 «Дорогая моя, неужели ты не понимаешь»: Ibid., p. 129.

306 «казалось, больше раздраженная вмешательством»: Birmingham, Grandes Dames, p. 130.

307 Вальска была известна не столько своими певческими способностями: United Press Association сообщала в 1936 году, что она «по оценкам в своих брачных предприятиях, вышла замуж за состояния общей стоимостью 125 000 000 долларов… Считалось также, что она потратила одну двадцатую от этой суммы на то, чтобы реализовать свои амбиции и стать звездой оперы».

307 «самый богатый холостяк в мире»: Birmingham, Grandes Dames, p. 139.

307 «Пойди в Cartier и выбери все, что пожелаешь»: Ganna Walska, Always Room at the Top (California: Lotusland, 2015), p. 175.

307 большинство значительных украшений Cartier: Ее замечательная коллекция стала известной в апреле 1971 года, когда ей было за восемьдесят. Она выставила коллекцию на аукцион Parke-Bernet, чтобы собрать средства на свое историческое поместье «Лотосленд» недалеко от Санта-Барбары. Смотрите The New York Times, April 2, 1971 (отчет об аукционе), и описание ее коллекции в Sotheby’s, Magnificent Jewels (Geneva: Sotheby’s, November 13, 2013).

307 она купила «таинственные» часы Sinto: Эти настольные часы были первыми в серии из шести часов восточного стиля формы Portico (ворота), созданные Cartier между 1923 и 1925 годами. Механизм был в основании. Номер 3 из этой серии (1924) был продан Sotheby’s New York в октябре 1998 года. Информацию о других часах смотрите в The Magical Art of Cartier (Paris: Antiquorum, 1996), pp. 302–315.

308 Cartier Inc. вела дорогостоящую, непрекращающуюся судебную тяжбу: United States v. Cartier Inc., U.S. Customs Court of Appeal, December 5, 1927.

308 это была первая поездка Луи в Штаты: По сообщениям прессы, Луи указал, что это его первая поездка в Америку, но в его иммиграционном листке сообщалось, что он уже был там в 1911 году.

309 «Сейчас у Америки есть прекрасная возможность»: Palm Beach Post, March 7, 1927.

309 о расширении бизнеса в Нью-Йорке: В 1927 году Пьер купил дом 4 на Восточной Пятьдесят второй улице у магната Гарри Джеймса Люса. Через год он купил соседнее здание, номер 647 по Пятой авеню – бывший дом Роберта Гоуилета, который занимали галереи Gimpel & Wildenstein. Смотрите The New York Times, May 30, 1928.

310 Они собирались устроить большой ужин: The New York Times, December 1, 1929.

310 определяющим моментом для Пьера в Америке: «Debutante Party for Marion Cartier», The New York Times, December 1, 1929.

310 Восхищаясь ее отцом: Пьер Картье устроил ужин в честь нового посла Франции в США Поля Клоделя в апреле 1927 года («Mr. and Mrs. Cartier Hosts», The New York Times, April 22, 1927). Поль Клодель был французским послом в Токио (1922–1928), затем в Вашингтоне, округ Колумбия (1928–1933), затем в Брюсселе (1933–1936).

7. Драгоценности – Лондон: конец 1920-х

311 «Все общество, казалось, было en fête»: Edward VIII, Duke of Windsor, A King’s Story: The Memoirs of HRH the Duke of Windsor (London: Pan Books, 1957), pp. 161 and 188.

312 Только когда гости привозили с собой много слуг: Жак позднее поблагодарил миссис Рис за ее хлопоты, подарив мелкие драгоценные камни без огранки, приобретенные во время путешествий.

313 капитан Альфред Левенштейн: Летом 1928 года Левенштейн, которому был пятьдесят один год, вылетел на своем личном самолете Fokker из Кройдона в Англии обратно в Бельгию. Встав с места, чтобы посетить туалет, он прошел в хвост самолета, но так и не вернулся. Когда его личный секретарь Бакстер решил проверить, все ли в порядке, то обнаружил, что туалет пуст, а дверь напротив – выход из самолета – открыта. Спустя две недели Жак прочел в The Times, что в Ла-Манше было обнаружено тело, предположительно – его клиента. Его опознали только по золотым наручным часам с гравировкой. Стандартная история гласила, что Левенштейн, все больше страдавший рассеянностью, открыл не ту дверь, выпал из самолета и утонул. Но Жак, знавший своего клиента, сомневался в этом. Были предположения, что Левенштейн был убит – возможно собственной женой, имитировал собственную смерть или совершил самоубийство (ходили слухи о том, что его компании на грани краха).

313 «стенами, задрапированными розовым муаром»: Gardner, Elephants in the Attic, p. 11.

314 «Мне всегда приятно»: Cherry Poynter in Harper’s Bazaar, 1937.

314 Феликс Бертран, талантливый ювелир: Феликс Бертран (1880–1952) был французским ювелиром, переехавшим в Нью-Йорк в 1910 году. В 1921 году он вернулся в Cartier London, а потом управлял English Art Works. Его сын Шарль также работал ювелиром-оправщиком в Cartier London с 1920-х годов.

315 «возбудимым, добрым, и жил ради дизайна»: James Gardner, Elephants in the Attic: The Autobiography of James Gardner (London: Orbis, 1983), p. 13. С 1923 года Гарднер был учеником; он проработал в Cartier до 1929 года, а затем путешествовал за границей.

316 «тысячи сверкающих пятнышек»: Ibid., p 15. Гарднер стал признанным дизайнером и художником-графиком. Он также занимался дизайном кораблей, включая океанский лайнер «Королева Елизавета Вторая» в конце 1960-х годов.

317 «превосходном уровне, вероятно, более высоком»: The New York Times, December 22, 1922.

317 Жак был не единственным, кого вдохновили: В Париже Жако экспериментировал с египетским стилем примерно с 1910 года. Он использовал мотивы лотоса в своих вещах стиля ар-деко.

318 «ему пришло в голову»: «Real Cleopatra Stuff», LeaderPost, Regina, Sask., Canada, October 3, 1925.

318 в европейских магазинах: Nadelhoffer, Cartier, p. 146; Rudoe, Cartier, p. 137. В 1914 году парижский торговец антиквариатом Калебджан продал Луи Картье антикварные вещи, большей частью – фаянсовые фигурки.

319 у каждого в библиотеке имелось огромное цветное издание: «Книга мертвых» (Book of the Dead) – одна из книг в библиотеке Жака с его пометками, раскрывающими направление креативных поисков.

319 Сочетание старинных предметов: Vivienne Becker, Highlights from «Magnificent Jewels»: Five Rare Egyptian Revival Jewels, Sotheby’s.com; «Эти интеллектуально красивые и поразительно оригинальные композиции, обладающие мощным и подавляющим присутствием, входят в число редчайших украшений от Cartier этого периода».

321 «самой очаровательной хозяйкой»: «Lady Cunard Obituary», Times (London), July 12, 1948, p. 7.

321 «да кто угодно, лишь бы они были интересны»: Alan Jefferson, Sir Thomas Beecham: A Centenary Tribute (London: MacDonald and Jane’s, 1979), p. 39.

322 возможность продемонстрировать: Tatler, December 12, 1928.

323 «Я сделал глубокий вдох»: Gardner, Elephants in the Attic, p. 17.

323 «выполнила, и выполнила хорошо, сотню работ»: То, что он не продал немедленно, отвез на Французскую выставку в Каире в марте, где привлек внимание короля Фуада I.

323 «драгоценности, представленные с величайшей осторожностью»: Tatler, December 12, 1928.

324 «и большой интерес вызвали»: Tatler, December 12, 1928.

324 объявлял журнал Sketch в колонке: The Sketch, December 19, 1928.

328 считается мировым рекордом: Sotheby’s, Magnificent Jewels (Geneva: Sotheby’s, November 11, 2014), lot 348; US$17,295,796. В сапфире «Синяя красавица» 392,52 карата; Жак сказал, что тот камень, который он видел, приближался к 350 каратам, но, возможно, весы были неточными. Если судить по описанию его цвета, чистоты и формы, это один и тот же камень. Если так, то сапфир был продан в 1937 году британскому автомобильному магнату лорду Наффилду (1877–1963) – основателю британской автомобильной компании Morris Motors и учебного заведения Nuffield College в Оксфорде.

330 Когда большой серебристый Rolls-Royce: Это описано в обширном дневнике путешествия Клиффорда Норта 1932 года для фирмы Cartier в Непал (спасибо его семье за сведения). Клиффорд Норт приступил к работе в Cartier London в начале 1930-х годов и много раз бывал в Индии в течение десятилетия. Был в стране и с Жаком Картье в 1939 году. После войны он продолжал работать продавцом на Бонд-стрит – до выхода на пенсию в возрасте шестидесяти пяти лет.

331 Жак был ближе всех к махарадже: Махараджа Джам Сахеб Наванагара, Ранджитсинхджи Вибхаджи II (1872–1933), правил с 1907 года.

331 «деловую связь, которая превратилась в дружбу»: Жак Картье в послесловии к книге Роуэна Уайлда (Rowan Wild Ranji: The Biography of Colonel His Highness Shri Sir Ranjitsinhji (London: Rich & Cowan, 1934), p. 326.

332 общая любовь к драгоценным камням: они приходили к общему решению почти во всем, за исключением идеального цвета рубина. Жак считал, что камень должен быть насыщенного красного цвета, Ранджи предпочитал легкий пурпурный оттенок; к концу жизни Ранджи принял точку зрения Жака.

333 в его построенном на манер Версаля дворце в Пенджабе: По данным The Times от 11 октября 1927 года, гостей разместили в огромном лагере перед резиденцией махараджи. Шатры были «в дворцовом стиле, с роскошными приемными и гостиными, ванными и всем домашним комфортом». В саду устраивались вечера, проводились экскурсии и банкеты. Смотрите также Francis de Croiset, Nous avons fait un beau voyage (Paris: Grasset, 1930), p. 79.

333 «вещь поистине уникальная»: Nadelhoffer, Cartier, p. 169, цитирует запись в дневнике махараджи Капурталы от 27 сентября 1926 года.

333 в рекламе 1931 года: Реклама под названием «For the Brow of a Great Prince» в журнале Spur описывала махараджу как «одного из самых просвещенных индийских принцев». Смотрите Nadelhoffer, Cartier, p. 162.

337 «Сахиб Картье»: Так Нелли в шутку называла Жака, когда они были в Индии.

338 «нефтяной Наполеон»: Paul Hendrix, Sir Henri Deterding and Royal Dutch-Shell: Changing Control of World Oil, 1900–1940 (Bristol, UK: Bristol Academic Press, 2002), p. 121, цитирует лорда Фишера.

338 Лидия завела роман с Гитлером: Massimo Gargia and Allan Starkie, Jet Set: Mémoires d’un International Playboy (Paris: Michel Lafon, 2000), pp. 152–155.

339 у TM Sutton в Лондоне: В 1927 году Юсупов предложил Cartier London различные украшения из жемчуга, в том числе – жемчужину «Ла Пелегрина». Между 1927 и 1929 годами жемчужина была заложена в TM Sutton. Cartier и TM Sutton совместно выплатили аванс в сумме £37 807. Смотрите Nadelhoffer, Cartier, p. 124.

339 Детердинг и раньше проявлял интерес: Christie’s, A Casket of Magnificent Jewels: The Collection of the Late Lady Lydia Deterding (Geneva: Christie’s, 1980). В 1980 году бриллиант «Полярная звезда» был продан Christie’s за 4,6 миллиона долларов. В то время это была рекордная цена за камень. Его приобрел индийский коллекционер из Мумбаи. С тех пор камня никто не видел.

341 «знаменитой польской оперной певицей Ганной Вальской»: Ganna Walska, Always Room at the Top, p. 292. Находясь в Сент-Морице, Вальска спросила Жака Картье, из настоящего ли жемчуга серьги леди Луис Маунтбаттен. Он ответил, что нет.

341 создал швейцарскую компанию: С 1929 года отделение в Сент-Морице было открыто в зимний сезон и в летние месяцы. Оно закрылось после Второй мировой войны. Смотрите Schweizerisches Handelsamtsblatt, December 30, 1929, no. 305, p. 2566, где речь идет об открытии JacNel Aktiengesellschaft (Jacnel Limited) неделей раньше.

342 Король Египта Фуад I: Фуад I (1868–1936) стал султаном Египта в 1917 году, королем – в 1922-м. Родители королевы Назли были египтянами, но их предки – французами. Она приняла ухаживания короля после того, как он влюбился в нее в каирской опере в 1919 году и стал просить стать его женой. В 1927 году они прибыли с государственным визитом во Францию. Смотрите L’Écho d’Alger, March 7, 1927.

342 представил большую коллекцию драгоценностей для французской выставки: M. Georges Philippar, ed., Exposition française au Caire: Égypte-France (Paris: Délégué du Gouvernement Français, 1929). Большая часть Французской выставки в Каире была посвящена промышленным компаниям, таким как Schneider и de Wendel, но было несколько стендов о моде. Дизайны в египетском стиле составляли лишь часть того, что представил Картье, так как Жаку хотелось продемонстрировать весь спектр мастерства. В интервью того периода он заявил: «У такого ювелирного бизнеса, как наш, есть возможность украсить женщину великолепным колье и положить в ее сумочку пудреницу, зеркало, маленькую расческу и даже визитные карточки. И каждый предмет имеет печать оригинальности и искусства».

344 белые бриллианты, желтые бриллианты, коричневые бриллианты: Rosita Forbes, India of the Princes (New York: Book Club, 1939), p. 127. Легендарная коллекция Патиалы также описана в A. Kenneth Snowman, ed., The Master Jewelers (New York: Thames & Hudson, 2002), p. 89.

345 «Что вы делаете?»: Я благодарю семью Муффа за то, что она поделилась со мной этой историей – в том виде, в каком он рассказывал ее своим внукам.

346 желтый 234,6-каратный алмаз «Де Бирс»: Махараджа унаследовал алмаз от своего отца, сэра Раджиндера Сингха. Раджиндер приобрел бледно-желтый алмаз после того, как увидел его на Парижской выставке 1889 года.

346 не стал финансово привлекательным для Cartier: Katherine Prior and John Adamson, Maharajas’ Jewels (Paris: Assouline, 2000), p. 172. Согласно этой книге махараджа не только предоставил собственные драгоценные камни, но и не спешил расплачиваться (к 1929 году общая сумма его долга составила £1,5 миллиона, бóльшую часть он задолжал европейским поставщикам роскоши).

346 «он никогда не видел ничего подобного»: Подробный отчет о выставке драгоценностей махараджи Патиалы от Мэй Биркхед, друга Пьера и Эльмы, смотрите в «Paris Is Amazed by Oriental Gems», The New York Times, October 21, 1928. Там сказано, что «Cartier показывает сейчас нечто вроде приглашения, и эти бриллианты, вероятно, превосходят любую коллекцию, собранную на Западе. Они являются собственностью индийского суверена, и он в восторге от того, в какой обстановке показывают эти удивительные безделушки». Биркхед указала, что стоимость тщательно охраняемых драгоценностей составляла около 10 миллионов долларов (около $150 миллионов сегодня).

347 купить отдельную мастерскую: К 1930 году он приобрел компанию Wright & Davies, которая была его давним поставщиком.

349 в банке Morgan & Co.: Его переименовали после ранней трагической смерти ее брата Германа, ведущего партнера.

350 аметистовая брошь: Смотрите Estelle Nikles Van Osselt, Asia Imagined in the Baur and Cartier Collections (Geneva: Fondation Baur, 2015), каталог выставки, p. 65.

8. Бриллианты и депрессия: 1930-е

351 «80 процентов наших заказов были отменены»: Georges Dovime, «La Bataille Electorale aux États-Unis», Action française (1930), Marion Cartier archive, Saint Louis University.

352 избегать слишком больших долгов: Французский модельер Поль Пуаре был вынужден закрыть свой модный дом в 1929 году. Смотрите Jaclyn Pyper, «Style Sportive: Fashion, Sport and Modernity in France, 1923–1930», Apparences (July 2017).

353 «возможно, самым блестящим»: Эдуард VIII, герцог Виндзорский, King’s Story, стр. 195: «Одних только сокровищ искусства хватило бы для обычного музея; я особенно запомнил большой холл с фигурами в доспехах, которые были приобретены у европейских коллекционеров».

353 Год спустя эти акции: ITT получила почти 300 миллионов долларов (более $4,4 миллиардов сегодня) в акциях; цена каждой акции падала: со 149 долларов в 1928 – до 17,5 годом позже; к 1937 это было всего 3,45 доллара (смотрите The New York Times, November 1938).

354 «Бедной маленькой богатой малышке»: Sioux City Journal, January 1926: «Что будет делать эта бедная девочка со всеми деньгами, которых намного больше, чем ей нужно?»

354 «смертельное воплощение больших денег»: Heymann, Poor Little Rich Girl, p. 49.

355 «У него была привычка носить драгоценности в карманах»: C. David Heymann, Poor Little Rich Girl: The Life and Legend of Barbara Hutton (Secaucus, N.J.: Lyle Stewart, 1984), p. 130.

356 «одна из редчайших нитей»: Nadelhoffer, Cartier, p. 125. Жемчужное колье Барбары Хаттон, принадлежавшее Марии-Антуанетте, было продано за 580 000 долларов на аукционе Christie’s в Женеве в мае 1992 года. Семь лет спустя оно стоило уже 1,47 миллиона долларов на аукционе Christie’s в Женеве.

356 восхитительному ожерелью из жадеита: Sotheby’s, Magnificent Jewels and Jadeite (Hong Kong: Sotheby’s, April 7, 2014), лот 1847. В 2014 году продажная цена этого колье составила более 27 миллионов долларов.

356 «создать отдел, где будут продаваться вещи стоимостью $5 и $10»: Bernays, Biography of an Idea, p. 332.

357 «специально созданный браслет»: Sylvia Neely and David E. Cassens, The Legacy of Elma Rumsey Cartier (St. Louis: Saint Louis University, 1995), p. 10, цитируется письмо Эда Керена Пьеру Картье от 6 сентября 1931 года.

357 Прибыль Cartier New York в 1931 году также была намного ниже: Ibid.

358 «Со своей стороны, давайте радоваться»: Le Figaro, October 7, 1931.

358 создал американский Комитет: Мэй Брикхед, журналистка из Сент-Луиса, писавшая для парижской газеты, сказала, что большой интерес к выставке в США обеспечил «американский комитет, самыми активными деятелями которого являются лидеры Французской торговой палаты в Нью-Йорке». Указанные цифры смотрите в Neely and Cassends, p. 10.

358 выставлял важную коллекцию персидских миниатюр в Мейфере: Это была выставка в Берлингтон-хаус. Луи собрал одну из лучших в мире коллекций персидских миниатюр. По иронии судьбы одним из коллекционеров, которые могли бы с ним сравниться, был Морис де Ротшильд – человек, не ответивший Луи на дуэльный вызов.

359 в «великолепных экземплярах высокого мастерства» Cartier: Illustrated London News, November 1930.

359 Роже Шалопена: Шалопен окончил престижную École Polytechnique перед тем, как начать работать в Cartier и стать администратором, позднее – директором. Семья вспоминает, что он обычно заканчивал работу за половину отведенного времени, а потом, ради удовольствия, переводил инструкции к механизмам на латынь или древнегреческий.

359 новой парижской мастерской Cartier на улице Башомон: Cartier Paris открыли мастерскую в доме 17 на улице Башомон в 1929 году, потом купили помещение Robert Linzeler в доме 9 на улице д’Аржансон в 1932 году. Обе мастерские были объединены под названием Cardel (в котором сочетались названия Cartier и Claudel) на улице д’Аржансон. И только в 1954-м эта мастерская переехала на Рю де ла Пэ. Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 2, p. 42; and François Chaille et al., The Cartier Collection: Jewelry (Paris: Flammarion, 2019), vol. 1, p. 125.

361 «У меня было много серьезных разговоров»: Nadelhoffer, Cartier, p. 309.

361 герцог Арман де Грамон: Двенадцатый герцог де Грамон (1879–1962) был известным французским промышленником, занимавшимся изготовлением точной оптики. Он хотел помочь Франции в соревновании с германскими воооруженными силами.

361 более двух дюжин шпаг: В каталоге музея Cartier Museum at the Goldsmiths’ Hall 1988 года указаны двадцать шесть шпаг от Cartier, изготовленных между 1931 и 1986 годами, включая шпаги Франсуа Мориака (1933), Жоржа Дюамеля (1936), Жака де Лакретеля и Джеймса Хайда (1938), Андре Моруа (1939), Рене Валлери Радо (1945), Анри Мондора и Мориса Женевуа (1947), Жюльена Кэна (1953) и герцога де Леви-Мирпуа (1954). Датой изготовления шпаги Жака Рюэффа указан 1947 год, но, судя по всему, она была сделана в 1965 году (по данным сайта Французской академии). Смотрите The Cartier Museum at the Goldsmiths’ Hall, p. 89.

363 «вторжение джунглей»: Смотрите каталог выставки в Каире 1929 года: Philippar, Exposition française au Caire.

363 стенд Cartier был удостоен: Nadelhoffer, Cartier, p. 175; Rudoe, Cartier, p. 23; Munn, Tiaras, p. 382. В категории ювелирных изделий они получили Гран-при Classe 95.

365 «Его Высочество предложил сесть рядом»: Albert Monnickendam, The Magic of Diamonds (London: Hammond, Hammond & Co., 1995), pp. 103–105.

366 безупречный бриллиант «Королева Голландии»: Происхождение алмаза – загадка. Жак думал, что он из Южной Африки. Но некоторые эксперты утверждают, что алмаз из знаменитых индийских копей Голконды.

366 он станет центральным в творении Жака: Prior and Adamson, Maharajas’ Jewels, p. 163.

366 Детердинги в конечном итоге: Nadelhoffer, Cartier, p. 319. See also John Herbert, ed., Christie’s Review of the Season 1981 (London: Weidenfeld & Nicolson), p. 270.

366 «такие драгоценные камни не могли бы быть куплены»: Rowan Wild, Ranji: The Biography of Colonel His Highness Shri Sir Ranjitsinhji (London: Rich & Cowan, 1934), pp. 323–326, цитируется Jacques Cartier, «The Nawanagar Jewels», p. 323: «Сам Джам Сахеб любил драгоценности и прикасался к камням как художник. Он начал противопоставлять свои знания мнениям экспертов, поскольку мечтал, чтобы у его государства была самая лучшая в Индии коллекция. На воплощение задуманного потребовалось двадцать три года».

366 «Осуществление мечты знатока»: Wild, Ranji, p. 324, из главы «Nawanagar Jewels», написанной Жаком Картье.

367 Эту вещь создали из любви к драгоценным камням: Ожерелье, практически копия бриллиантового колье махараджи Наванагара 1931 года. Появилось в голливудском фильме 2018 года под названием «колье Жанны Туссен». Но дед говорил, что дизайн этого колье создал его отец. Более того, в то время, когда оно было изготовлено, Жанна находилась в Париже, а не в Лондоне.

368 почти архитектурные конструкции: Смотрите Rudoe, Cartier, p. 284.

368 «Единственное требование»: Rudoe, Cartier, p. 261–263; цитируется Vogue, October 1938 (p. 52).

368 «великолепную парюру Cartier»: Rudoe, Cartier 1900–1939, p. 261, citing Harper’s Bazaar, January 1935, p. 59.

368 как и многие приезжие американцы: Ibid., p. 263: «Многие украшения с аквамарином Cartier как будто были созданы лондонским отделением, где они появляются в документах начиная с 1932 года. Аквамарины были популярны не только у лондонской, но и у американской клиентуры обоих отделений». Де Вулф купила эту тиару в Cartier Paris в 1935 году, когда ей было семьдесят лет.

368 «Должны заметить»: Rudoe, Cartier, p. 263.

369 «На самом деле»: Christie’s, Magnificent Jewels (Geneva: Christie’s, May 16, 2007), лот 125, цитируется письмо от Cartier London к Cartier New York, декабрь 1936 года.

369 «если бы королева не надела бриллианты Куллинана»: «Almost Outshone Queen», Washington Post, February 21, 1909.

370 банк будет финансировать покупки Cartier London: Письма от Cartier Ltd. Kleinwort Sons & Co., 1930–1932 (London Metropolitan Archives). По этому соглашению право собственности на драгоценности переходило к Kleinwort, страховку обеспечивали Cartier, они же занимались продажей. Затем прибыль делилась пополам. Cartier могли продавать изделия в любой момент, не извещая об этом Kleinwort – при условии, что фирма дает определенную прибыль.

370 клиенту, известному как M. F.: Возможно, это был Маршалл Филд III, наследник чикагских универмагов Marshall Field.

370 никто не может предвидеть крах валюты: фунт стерлингов упал на 30 процентов по отношению к американскому доллару.

372 «Кстати о Пьере – ничего нового!»: Neely and Cassens, The Legacy of Elma Rumsey Cartier, p. 13, цитируется письмо Марион Картье к Пьеру Картье от 28 августа 1932 года.

372 «Мир раскрывается, как цветок»: Ibid.

372 Пьер Клодель сделал Марион предложение: Их помолвка состоялась 25 сентября 1932 года.

373 «Как эта занятая молодая леди»: New York American, Tuesday, April 4, 1933; была «прощальная» встреча с ее соучениками из Art Students League, примерки платьев, позирование фотографам и «череда ланчей, приемов, ужинов и танцев, которые утомили бы самую крепкую дебютантку».

374 «выдающемся великопостном событии»: New York American and The New York Times, both Sunday, April 9, 1933: «многие дипломаты… были в форме своих государств».

375 Ее любовником, как он полагал, был Альфонсо: Альфонсо XIII (1886–1941) был королем Испании с рождения и до провозглашения Второй республики в 1931 году.

375 роскошным образом жизни, многочисленными любовницами: Его брак с английской принцессой Викторией Евгенией Баттенбергской (позднее – королева Испании Виктория Евгения) был расторгнут после того, как ее первый сын родился с гемофилией.

375 «Она живет в санатории»: Magyarorszag, April 25, 1934.

376 «Двенадцать лет назад гордая графиня»: «King Alfonso Starts Tongues Wagging», Oakland Tribune, July 15, 1934.

378 «мы должны поставить перед собой задачу»: Nadelhoffer, Cartier, p. 201, цитирует Луи Картье. Указание Луи сочетать форму с функцией всегда играло важную роль в креативной стратегии фирмы, но в годы Великой депрессии приобрело особое значение.

379 Cartier запатентовали два новых сплава золота: В 1937 году Cartier запатентовал другой сплав – платинекс: податливый, как платина, но более доступный по цене.

379 Жерар Дезуш и начиная с 1935 года: Жерар Дезуш (1909–2000) был важной фигурой в Cartier Paris в середине XX века. Был членом комитета по дизайну. Его имя указано в нескольких патентах в 1931 и 1948 годах. В 1939-м он открыл временный магазин в Довиле вместе с Жаком Гюйо и Джеком Хейзи (который запомнил его как «белокурого и очень симпатичного»). После войны участвовал в работе мастерской Cardel. Дядя Жерара Робер Дезуш написал акварелью знаменитую картину «Рю де ла Пэ» в 1924 году.

379 Луи отсутствовал: Только в 1933 году Луи побывал в Будапеште, в Испании, в Лондоне и Нью-Йорке, где выставлял персидские миниатюры в музее искусств Метрополитен.

381 надеясь на оживление бизнеса:: Примерно в это время Луи Картье дал интервью газете Comoedia (21 мая 1935 года) вместе с Луи Бушероном: «два великих ювелира» – о состоянии торговли предметами роскоши в Париже. Интересно, что Луи Картье говорил в интервью не о дизайне, не о модных трендах и не о том, что нужны умелые мастера; речь шла о налогообложении. Было подчеркнуто, что это не специфическая проблема отрасли, а результат государственного налогового бремени. С 1925 года налоги стали чрезмерными: они давали половину национального дохода. Последовали социальные волнения и безработица. По мнению Луи, решением стало бы восстановление покупательной способности путем снижения налогов, а также корректировка французских цен в соответствии с мировыми.

383 наследница состояния производителя швейной машинки «Зингер»: Дейзи Феллоуз родилась в Париже в 1890 году и получила имя Кристина Маргарита Северина Филиппина. Ее матерью была Изабелла Бланш Зингер, отцом – четвертый герцог Деказ и де Глюксберг, потомок главного министра Людовика XVIII. James Pope-Hennessy, American Vogue, 1964, писал, что «она могла рассчитывать на четыре основных достоинства: величайшая красота, изысканное чувство юмора, врожденный вкус в одежде и внушительное состояние».

383 склонностью к «кокаину и чужим мужьям»: The Daily Mail, March 29, 2014, сообщала, что Феллоуз «жила обидами, кокаином и мужьями других женщин». Смотрите также Mary S. Lovell, The Riviera Set, 1920–1960: The Golden Years of Glamour and Excess (London: Little, Brown / Abacus, 2016), p. 117, где приведены детали употребления ею наркотиков. Сообщалось, что «ее любовники исчислялись сотнями, будто она считала, что серийное соблазнение чужих мужей – нормальное поведение».

383 «наводнен махараджами, небрежно одетыми в сказочные драгоценности»: London Vogue, August 7, 1935.

383 Vogue следовал за ней по пятам: Judy Rudoe, «The Taste for «Barbaric Splendour’: Daisy Fellowes and Her «Hindu» Necklace», Jewellery Studies, vol. 9 (2001), p. 90, цитируется London Vogue, August 1935.

384 образец стиля Cartier «тутти-фрутти»: Стиль «тутти-фрутти» по-настоящему заявил о себе в конце 1920-х – начале 1930-х годов, но было и несколько более ранних индийских образцов, к примеру – экзотический эгрет 1912 года с индийским узором в виде пера (sarpech). Еще в 1901 году Cartier создали ожерелье в индийском стиле для королевы Александры. Его следовало носить с украшенным вышивкой шелковым платьем в индийском стиле, подаренном ей леди Керзон, женой вице-короля Индии.

384 Сделанное из принадлежавших Феллоуз: Она попросила Картье разобрать два браслета и ожерелье, чтобы сделать это колье. Оно было сделано в 1928 году Cartier, один из браслетов датируется 1929-м, время изготовления третьго браслета не известно. Дизайн браслета 1928 года создан Рене Ревийоном.

384 ожерелье было уникальным: Sotheby’s, Magnificent Jewels (Geneva: Sotheby’s, May 15, 1991), лот 390; в 1991 году колье всплыло на аукционе.

384 оригинального гибкого дизайна: Позднее, когда оно перешло к дочери Дейзи графине де Кастеха, дизайн «Индусского колье» был слегка изменен – для уменьшения сходства с классическим индийским нагрудником. Вместо шнура появилась сапфировая застежка… «Я предпочитал ее оригинальное колье, – признался много лет спустя Жан-Жак Картье. – Этот шелковый шнур и форма нагрудника были классически индийскими».

384 одно важное отличие: Rudoe, «Taste for «Barbaric Splendour», p. 87, указывает, что ожерелье скорее всего было создано на основании колье махараджи Патны от Cartier 1935 года, но с добавлением сапфиров (махараджа не любил сапфиры, которые в Индии считались приносящими несчастье).

386 «Его выбор, несомненно, сделает сапфиры»: Guardian and Dundee Courier, September 13, 1934.

386 с «холодными классическими чертами лица»: Roy Strong and Cecil Beaton, Cecil Beaton: The Royal Portraits (London: Simon & Schuster, 1988), p. 71.

387 «Каждой американской женщине»: Edward VIII, Duke of Windsor, King’s Story, p. 248.

387 было велено сменить одного французского ювелира на другого: Anne Sebba, Les Parisiennes: How the Women of Paris Lived, Loved and Died in the 1940s (London: Weidenfeld & Nicolson, 2016), p. 350; она указывает на то, что и Cartier, и Van Cleef получили покровительство вместо Бушерона.

387 Когда она появилась: Diana Cooper, The Light of Common Day (London: Hart-Davis, 1959), p. 175. Несколько фото, появившихся в мировой прессе, вызвали бурное обсуждение отношений в этой паре.

389 «Клодель не смог успешно сдать»: В феврале 1935 года в статье в Aux Écoles du Monde были высказаны предположения о взятках: «Все знают, что два места уже зарезервированы за сыновьями посланников: одно подготовлено для сына Жоржа Ру, другое – для сына Поля Клоделя». Это могло сработать против Клоделя.

389 отправившись в Нью-Йорк с семьей: Neely and Cassens, Legacy of Elma Rumsey Cartier, p. 16.

390 «самой богатой маленькой девочкой в мире»: Stephanie Mansfield, The Richest Girl in the World: The Extravagant Life and Fast Times of Doris Duke (New York: Pinnacle Books / Kensington Books, 1999).

390 К счастью для Cartier, наряду со многими другими интересами Дорис: На аукционе Christie’s в июне 2004 года коллекция украшений Дорис Дьюк была продана за 12 миллионов долларов. В нее вошли и те украшения, которые она унаследовала от родителей и бабушки. Колье 1908 года в стиле Прекрасной эпохи, приобретенное ее отцом у Cartier, для которого Дьюк сам предоставил драгоценные камни, было продано вдвое дороже начальной цены – за 2,4 миллиона долларов. Браслет в стиле ар-деко, приобретенный для матери Дорис в 1927 году, ушел за 1,2 миллиона.

392 Мона Уильямс (позже фон Бисмарк): Мона Вильямс фон Бисмарк (1899–1983) была американской светской львицей и иконой стиля. В 1933 году Шанель, Молино, Вионне, Лелонг и Ланвен назвали Мону «самой хорошо одетой женщиной в мире». Она стала первой американкой, удостоившейся этой чести. Мона была важной клиенткой Cartier. Ее знаменитое колье с сапфиром в 98 карат выставлено в Национальном музее естественной истории Смитсоновского института в Вашингтоне, округ Колумбия. Ее личные бумаги хранятся в Луисвилле, в Filson Historical Society. В каталоге аукциона Magnificent Jewels and Noble Jewels, который прошел в Женеве в мае 2017 года (лот 362), вы также можете увидеть кулон-брошь с жадеитом, ониксом, рубинами и бриллиантами 1925 года от Cartier.

392 муж Моны Уильямс был одним из богатейших людей Америки: Ее третий муж, предприниматель, был хорошо известен спонсорством экспедиций на Галапагосские острова и в Гренландию; в его честь назвали вулкан. К 1929 году его состояние составляло 680 миллионов долларов (около $10 миллиардов сегодня). Впоследствии Уильямс попал под расследование, но в середине 1930-х годов его дела шли отлично.

396 он мечтал, чтобы Cartier оставался семейным бизнесом:: Уже в 1924 году, в тридцать четыре года, его зять Рене Ревийон стал директором Cartier S.A.

400 Он умер через три недели: Согласно свидетельству о его смерти, Рене умер от эмболии легких после операции в связи с прободной язвой двенадцатиперстной кишки.

400 «вероятно, знавшая больше космополитов»: «May Birkhead, 55, Paris Writer, Dies», The New York Times, October 29, 1941.

401 «Мне кажется, я знаю наш народ»: Newsweek, vol. 44 (1952), p. 52, цитируется Стенли Болдуин.

402 «Как он мог так поступить со мной!»: Richard Kenin, Return to Albion: Americans in England, 1760–1940 (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1979), p. 218.

403 «Вы заметили в последнее время, что диадемы»: Diana Scarisbrick, Tiara (San Francisco: Chronicle Books, 2000), p. 35, цитируется Vogue (1935).

403 Cartier London изготовил 27 диадем: Rudoe, Cartier, p. 258; пятнадцать диадем были созданы в апреле и в начале мая: девять – для продажи и шесть – по специальным заказам.

403 «едва могла ходить под тяжестью драгоценностей»: James Robert Rhodes, Chips: The Diaries of Sir Henry Channon (London: Weidenfeld & Nicolson, 1967), p. 116.

403 махарадже Наванагара: Ранджитсинхджи Дигвинджайсинхджи (1895–1966) был махараджей Джам Сахебом Наванагара с 1933 по 1948 год, сменив на троне своего дядю.

405 «ровно в половине первого»: Boston Globe, May 12, 1937, and Santa Cruz Evening News, May 12, 1937.

405 «величайший день великолепия»: Frank H. King, writing for the Associated Press, published in the Boston Globe, May 12, 1937, inter alia.

407 выставка современного искусства и технологий: По-французски эта выставка называется Exposition Internationale des Arts et Techniques dans la Vie Moderne; она проходила с 25 мая по 25 ноября 1937 года.

409 «Это был решающий момент», – вспоминал он: John F. Hasey and Joseph F. Dinneen, Yankee Fighter: The Story of an American in the Free French Foreign Legion (New York: Garden City Publishing, 1944), p. 47.

410 «они хотели позагорать»: Justine Picardie, Coco Chanel: The Legend and Life (New York: HarperCollins, 2011), p. 168.

410 У них с Шанель было много жарких споров: Ibid., p. 176.

410 три года спустя магазин в Канне: Документы показывают, что магазин Cartier Cannes был открыт в доме 59 на бульваре Круазетт в начале июля 1938 года.

410 «гарсон, секретарь и я»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 37.

410 «с камнями стоимостью 3 миллиона долларов»: Ibid., p. 64.

410 Было бы разумно следовать за деньгами: В 1936 году в магазине в Монте-Карло выставили алмаз, который ранее принадлежал герцогу Вестминстерскому.

Алмаз «Nassak» треугольной формы весом 80,6 карата (считается, что он был взят из глаза божества в храме) в 1933 году был предложен Жаком как центральный камень в украшении для тюрбана для Гаеквада, махараджи Бароды. Когда этот проект не осуществился, дизайнер Фредерик Мью использовал алмаз в ожерелье из пяти нитей жемчуга и бриллиантов. Именно это украшение было выставлено в Монте-Карло. Его никто не купил, и колье вернули в Лондон, алмаз огранили заново, превратив в более модный прямоугольный камень весом 47,41 карата. Rudoe, Cartier, p. 35. Махараджа Бароды отказался от проекта в 1935 году (после восьми лет работы), когда ему было семьдесят два года.

411 «счет должен быть обработан и взращен»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 39.

412 «многими рядами»: Diana Vreeland, D.V. (Boston: Da Capo Press, 1997), p. 53.

413 другого дворца в Будапеште: Жаки, которой было немного за сорок, была очень общительной и часто приглашала подруг в гости. Осенью 1937 такой гостьей была Лоис Стерт, леди Тредегар – одна из «ярких молодых штучек» 1920-х годов. Спустя неделю после того, как леди Тредегар прибыла во дворец Картье, она почувствовала себя плохо. Жаки вызвала врача, но еще до его приезда женщина скончалась. Ей было тридцать семь лет. Вскрытие показало, что Лоис умерла от сердечного приступа, возникшего из-за строгой диеты. Смотрите Western Mail, September 22, 1937.

414 общая стоимость составляла 16 000 фунтов стерлингов: Angus McLaren, Playboys and Mayfair Men: Crime, Class, Masculinity, and Fascism in 1930s London (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2017), p. 17, цитируется Metropolitan Police telegram, December 20, 1937.

414 Изучив кольца: Ibid., цитируется утверждение E. Bellenger, December 20, 1937.

414 Грабители скрылись: Ibid., цитируется утверждение Enrico Larenti (the waiter who found Bellenger), December 20, 1937.

415 началось полицейское расследование: Ibid., цитируется Police Gazette, December 21, 1937.

415 Просто праздник для прессы!: Times, January 28, 1938; Daily Telegraph, February 16, 1938.

415 «четверкой мужчин, которые давно и успешно грабили вечеринки»: Daily Mail, February 19, 1938.

415 Беллендже позабавил толпу: Daily Mail, July 3, 1939.

416 время от времени у него болела голова: История привлекла внимание общества. Даже король Георг VI упомянул, как опечален тем, что дело привело к снижению общественного доверия, и привел в пример недавнюю встречу во дворце. Королевская семья обычно покупала ювелирные украшения у Cartier. Вскоре после ограбления в отеле Hyde Park из дворца, как обычно, позвонили в Cartier и попросили прислать продавца с украшениями. «И что вы думаете? – воскликнул король. – Они прислали двух человек. Двух человек! Я видел, что они мне не доверяют!» Смотрите Yorkshire Evening Post, February 6, 1937.

416 Французы пребывали в праздничном настроении: Paris Soir, July 1938; Жак и Нелли, планировавшие приехать, едва не отказались от этой идеи после того, как чемоданы с ювелирными украшениями на сумму более 5000 фунтов (около $300 000 сегодня) были украдены из их автомобиля у входа в лондонскую квартиру.

416 «Старожилы говорили, что перемирие не идет ни в какое сравнение с этим»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 64.

418 «в благодарность за героическое отношение»: West Sussex Gazette, October 13, 1938.

418 «Этот болван», – сказал он, имея в виду Гитлера: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 70.

420 в доме тети Милли в Грассе: Добросердечная Милли не вышла замуж, а ухаживала за состарившимися родителями. В благодарность отец завещал ей свою просторную резиденцию в Грассе.

Часть IV. Распад семьи (1939–1974)

9. Мир в войне (1939–1944)

427 79-летняя Элси де Вулф: Элси де Вулф, выдающася личность «модных» кругов Нью-Йорка, Парижа и Лондона, была известна как первый в Америке дизайнер интерьеров, автор известной книги The House in Good Taste. Она не скрывала того, что была лесбиянкой, и в шестьдесят семь лет шокировала общество, когда вышла замуж за своего друга сэра Чарльза Мендла.

427 ей, возможно, придется заменить RSVP на IFN: Jane Smith, Elsie de Wolfe: A Life in the High Style (New York: Atheneum, 1982), p. 279.

427 «Я собираюсь сделать все вокруг меня»: Ibid., p. 280.

428 «Она смешивает людей, как коктейль»: Elsie de Wolfe, The House in Good Taste: Design Advice from America’s First Interior Decorator (New York: Charles Scribner’s Sons, 1914), p. 37.

428 «последний великий жест веселья»: Charlie Scheips, Elsie de Wolfe’s Paris: Frivolity Before the Storm (New York: Abrams, 2014), p. 103.

429 «Это не похоже на настоящую войну»: Simone de Beauvoir, Wartime Diary, September 1939 to January 1941 (Urbana: University of Illinois Press, 2009), p. 677.

429 «Мы забыли о предупреждениях о воздушных налетах»: David Drake, Paris at War: 1939–1944 (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2015), цитирует Шарля Брэбана (Charles Braibant), который вел дневник в военное время (смотрите также the Archives Nationales, 366AP).

429 «Война никогда не была более неуловимой»: Ibid., p. 31, citing Jean-Paul Sartre’s diary, November 20, 1939.

430 с меньшим количеством товара: В августе 1939 года, когда война стала обретать черты реальности, продавцу Хэйси приказали спрятать наиболее значительные ювелирные изделия.

430 «тяжелое и прогрессирующее психотическое расстройство»: Заявление Роже Ворта о его кузине Анне-Марии в суде первой инстанции в августе 1945 года.

434 Военная резиденция в отеле Ritz:: Sebba, Les Parisiennes, p. 13.

434 Le Bal des Petits Lits Blancs: Mary S. Lovell, The Riviera Set, 1920–1960: The Golden Years of Glamour and Excess (London: Abacus, 2016), p. 192.

434 «Париж веселится по-военному»: Noël Coward, The Letters of Noël Coward (London: Knopf, 2007), p. 78. Коуард написал Глэдис Колтроп в напряженные дни перед падением Франции.

434 герцог Виндзорский продолжал: Sebba, Les Parisiennes, p. 40. Герцогиня Виндзорская недолго поработала волонтером, доставляя в госпиталь перевязочный материал и сигареты.

434 герцог заказал большую брошь: Это украшение было заказано в марте 1940 года и подарено герцогине на день рождения в мае 1940 года.

434 оптовая торговля была запрещена: Nadelhoffer, Cartier, p. 312.

434 работал над дизайном броши: Лемаршан был демобилизован из артиллерии в Сен-Клу в августе 1940 года, но, возможно, вернулся к работе раньше.

437 «как будто… немецкая армия размахивала чудовищной метлой»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 147.

438 «Я восприняла наступление немцев»: Sebba, Les Parisiennes, p. 46, цитируя Симону де Бовуар.

438 «Не было места ни в одной комнате»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 149.

439 Пьер же опасался: По приказу оккупационных властей в Cartier Paris хотели назначить немецкого уполномоченного – если бы стало известно, что акционеры компании находятся в США. Это было бы катастрофой, грозило захватом продукции и отправкой рабочей силы в Германию.

440 «сильно не в духе»: «What Comes After War», Los Angeles Times, July 30, 1940.

440 «в халате, надутого»: Ibid.

441 Когда первая леди Элеанора Рузвельт услышала: Blanche Wiesen Cook, Eleanor Roosevelt, vol. 3: The War Years and After, 1939–1962 (London: Viking, 2016), p. 313.

443 «Однажды утром мужчина средних лет»: Pierre Galante, The General (London: Leslie Frewin, 1969), p. 110.

443 Беллендже начал с того, что возил генерала по Лондону: Вскоре Беллендже уже помогал де Голлю во многих вопросах. Когда две сотни молодых людей прибыли из Франции, чтобы предложить свою помощь, он был расстроен, увидев, что они слишком молоды для того, чтобы присоединиться к Свободной французской армии. И устроил для них переезд в лагерь бойскаутов в Уэльсе, где они могли продолжать учебу. Помогли несколько клиенток Cartier London: леди Артур Пил и миссис Кроушэй.

445 «на его груди не было медалей и орденов»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 179.

445 «Он был честен и прямолинеен»: Ibid., pp. 183–184.

445 «несомненно, было бы мятежом»: Max Hastings, All Hell Let Loose: The World at War 1939–1945 (London: Knopf, 2011), p. 125, citing Admiral René– Émile Godfroy.

445 «простого авантюриста»: Claude Fohlen, De Gaulle and Franklin D. Roosevelt (Lon-don: Palgrave Macmillan, 1992), p. 34.

445 «Де Голль стремится добиться единоличного правления»: Elliott Roosevelt, As He Saw It (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1946), p. 83.

446 «держать флаг Дома»: Примерно в это время в Cartier Inc., кроме Жюля Гленцера и Эдмона Форе, были и другие старые работники, включая директора по продажам Жана Э. Греле (впоследствии он перешел работать в парфюмерный Дом Lentheric), продавца Уильяма Ф. Линча, Виктора Пюжо, Генри Дж. Ричардса, Поля Розье (он управлял магазином в Палм-Бич), Рене Пуэка, Рене Бессона, Ли М. Рамси, Джона Джея Гори, а также Эдмона Керена (он часто переписывался с Пьером и многие годы был его «ушами и глазами» в Нью-Йорке). Также в фирме работали Генри Дуру (продавец, пришедший в фирму в 1921 году, сын управляющего магазином в Нью-Йорке Пола Дуру) и Джон Д. Дэвис, занимавшийся кредитами.

448 навыки нельзя просто передать: Valerie Steele, Paris Fashion: A Cultural History, p. 230.

448 В ходе войны: Неопубликованные военные записки Луи Дево (Louis Devaux). Смотрите также Jean Védrine, Les prisonniers de guerre, Vichy et la Résistance, 1940–1945 (Paris: Fay-ard, 2013).

449 Позже Дево вспоминал: «Cartier’s in Paris Hid Gems from Foes»,The New York Times, June 3, 1945.

449 старший продавец Поль Маршан: Француз Поль Маршан (1887–1956) работал на Mellerio в Мадриде перед тем, как начать служить у Cartier в качестве продавца (его специализацией были бриллианты) после Первой мировой войны. До конца дней он работал в Cartier Paris.

450 немецкие оккупанты с энтузиазмом покупали: «Оккупационные марки», стоившие 20 франков, ходили только в оккупационной зоне. Их можно было обменять на франки в Banque de France, но делая это, французы теряли в деньгах.

450 «сейчас не время для моды»: Picardie, Coco Chanel, p. 230.

450 «было бы разумно попытаться удовлетворить его»: В статье в Sunday Times в октябре 1970 года (стр. 48) Марсель Дешарбонь, проработавшая в Cartier сорок пять лет, вспоминала, что Герман Геринг также заказал и оплатил диадему от Cartier. Она отмечает, что очень удивилась, что Геринг такого маленького роста.

452 Карл Нетер был среди тех: Новые сотрудники Cartier Ltd., такие как Джо Олгуд и Поль Вансон, слишком молодые, чтобы отправиться на фронт, также вспоминали, как дежурили со шлангами.

458 «Ювелиры не всегда великие художники»: «Obituaries», Times, September 26, and September 18, 1941.

460 более 5 миллионов американцев все еще оставались безработными: Это было намного меньше, чем 11,5 миллионов в 1932 году, но все же страдающих людей было много.

461 Луи Картье покинул этот мир: «Louis Cartier Obituary», The New York Times, July 1942. Смотрите также его свидетельство о смерти.

463 Туссен, «величайшая ученица Луи»: Так Дево назовет ее позднее в записке к мадам Туссен (архив семьи Туссен, без даты; по контексту – в 1960-х годах).

463 «Генералы, видимо, забыли: В разговоре с семьей Луи Дево.

464 mon président!: Philip Short, Mitterrand: A Study in Ambiguity (London: Bodley Head, 2013), p. 119; также в разговоре с семьей Роже Шалопена.

465 участвовавший в Сопротивлении: Дево также возглавлял Aid Centres National Committee и тайно работал на сеть голлистского Сопротивления, которая называлась Vélite-Thermopyles. Она была основана в 1941 году Пьером Пиганьолем и Раймоном Кроланом.

465 «Если бы мы не оказали сопротивления»: Записи о войне, собранные Луи Дево (не опубликованы).

466 Леклерк носила ее на протяжении всей немецкой оккупации: Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 328. Историю сопротивления Франсуазы Леклерк смотрите Union des Femmes Françaises, Les Femmes dans la Résistance (Monaco: Éditions du Rocher, 1977), pp. 168–170.

466 По некоторым данным, брошь: Эта история упоминается в нескольких источниках, но без ссылок. Неудивительно, что из-за цензуры о ней не говорится в семейной переписке. В архиве парижской полиции в сведениях об иностранцах (Туссен была бельгийкой), арестованных во время войны (répertoires de notifications de procès-verbaux et arrestations d’étrangers, côtes 289W7 et 289W8, 1940–1943), нет никаких упоминаний о Туссен – в отличие от Дево или Коллена, хорошо известных полиции как представители Cartier (на Шанель тоже есть дело). Возможно, Туссен арестовали, но вскоре освободили, поэтому ее фамилия не была записана.

468 Два года назад девушка тайно вышла замуж: Лилиан вышла замуж за короля Леопольда 6 декабря 1941 года после тайной церковной церемонии 11 сентября 1941 года.

468 «Сир, мы думали, что у вас траурное лицо»: HRH Princess Lilian of Belgium, Daily Telegraph Obituary, June 10, 2002 (в этой статье не указано название бельгийской газеты).

470 «Я думал, что часы»: В пресс-релизе Sotheby’s 2007 года цитируют Пьера Картье.

470 Cartier обеспечил французское Сопротивление: Philip Short, Mitterrand: A Study in Ambiguity, note 169.

470 «Мы с Дорис думали, что перемена господина Картье»: Bernays, Biography of an Idea, p. 334. Судя по всему, это прием, устроенный в честь де Голля 10 июля 1944 года.

470 «первый американец, проливший кровь»: Hasey and Dinneen, Yankee Fighter, p. 292–293.

472 «Париж! Париж возмущенный! Париж разбитый!»: Речь Шарля де Голля перед толпой с балкона городской ратуши 25 августа 1944 года.

10. Кузены в сложном положении (1945–1956)

473 «Куда бы вы ни пошли, везде чувствовались»: Harvey Levenstein, We’ll Always Have Paris: American Tourists in France Since 1930 (Chicago: University of Chicago Press, 2004), p. 98, цитирует S. J. Perelman in The New Yorker.

473 перспектива стоять в очереди: Antony Beevor and Artemis Cooper, Paris After the Liberation: 1944–1949 (London: Penguin, 2007), p. 153. К лету 1945 года по карточкам выдавали по 350 гр хлеба в день, 100 гр мяса в неделю и 500 гр жира в месяц. Считается, что в апреле 1945 года население города потребляло в среднем 1337 калорий в день.

473 Клод рос, перемещаясь между домами и школами: Родившийся в Венгрии Клод получил американское гражданство после того, как служил в ВВС США во время Второй мировой войны.

475 Мало того, что Туссен постоянно отвергала его проекты: Благодарю семью Шарля Жако, поделившуюся со мной этой историей.

475 фотографии Туссен «за работой»: Речь идет о статье «Paris: Cartier’s New Jewels», Harper’s Bazaar, October 1945. Фото Анри Картье-Брессона, но некоторые снимки были сделаны раньше французским фотографом словацкого происхождения Франсуа Колларом.

476 «Он приходил рано и оставался допоздна, шесть дней в неделю»: Bernays, Biography of an Idea, p. 323.

476 вкладывать большие суммы: Cologni and Mocchetti, Made by Cartier, p. 170.

477 Луи написал несколько завещаний: Jersey Heritage Reference: D/Y/A/120/72, November 17, 1948; содержит копии первого и второго завещаний Луи-Жозефа Картье.

477 включая коллекцию персидских миниатюр: Впоследствии эта коллекция была продана Клодом Картье и приобретена Джоном Гоуилетом, который подарил ее Гарварду в 1958 году (доступна онлайн).

477 тщательно собирал многие годы: Перед войной Луи спрятал часть ценных серебряных столовых приборов и фарфора в сельском доме в Йоркшире. Стоившие по оценкам 40 000 фунтов стерлингов (около $2,2 миллиона сегодня) предметы попали в газеты после того, как в декабре 1945 года сообщили о том, что они украдены. Семь месяцев спустя о них написали снова – когда загадочным образом они появились на обочине дороги, куда их выбросили. «Dix-neuf millions d’objets précieux sur le bord d’une route en Angleterre», L’Aube, July 9, 1946.

477 Луи оставил большую часть: Жаки получила четверть имущества покойного мужа и была названа единственной наследницей дворца в Будапеште. Но к тому времени, когда она унаследовала дворец, он уже был продан во время войны и разрушен русскими войсками.

478 оставил особые указания: В завещании было особо оговорено, что права в первую очередь получают другие наследники и только потом – два брата Луи или их потомки. Если кто-то откажется от прав на парижское отделение, они переходят к самым доверенным сотрудникам Cartier S.A.: к Луи Дево, Жанне Туссен, Жерару Дезушу и Роже Шалопену. Луи предусмотрел, что они получат 80 процентов акций, остальные будут поделены поровну между четырьмя другими сотрудниками: Жаном-Батистом Тюрпеном, Полем Маршаном, Луи Безо и Марселем Марсоном. Смотрите соответствующие судебные решения, включенные в Jersey Heritage Reference: D/Y/A/120/72.

482 программы ленд-лиза: По программе ленд-лиза США предоставляли технику для военных действий, но потребовали оплатить все, что останется.

482 Англия погрязла в долгах: Niall Ferguson, Civilization: The West and the Rest (London: Penguin, 2011), p. 309. К концу Второй мировой войны долг Британии составил 21 миллиард фунтов стерлингов, более 270 процентов ВВП. Большую часть суммы страна была должна США.

485 Туссен рассказала… что не умеет рисовать: Le Jardin des Modes, October 1948.

487 наброски портсигаров, над которыми трудился Руперт Эммерсон: Руперт Эммерсон (1909–1996) обучался в Chiswick School of Art и был одним из самых талантливых дизайнеров Cartier London в послевоенные годы.

491 вовлечены в длительные разбирательства: Спустя пять лет, в 1952 году, Индира Ганди лишила индийских махарадж их титулов, средств на личные расходы, железнодорожных билетов первого класса и салюта из 13 залпов.

493 было частью резиденции императрицы Жозефины: До перестройки это был лодочный домик Шато де Пант. Потом его переименовали в Виллу Эльма.

494 «Ослепительно, оригинально и ново»: «Parisian Cartier’s Mark 100th Year», The New York Times, December 22, 1947, and «100th Year Is Hailed by Cartier’s Store», The New York Times, November 11, 1947.

496 около миллиона долларов: Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 466.

500 знаменитое ожерелье с аметистами и бирюзой герцогини Виндзорской: Прикрывающее декольте герцогини Виндзорской колье-нагрудник было создано по специальному заказу в Cartier Paris в 1947 году. В нем использовано двадцать восемь аметистов ступенчатой огранки, один ограненный овальный и крупный камень в форме сердца. «Нагрудник» прикреплен к золотой цепочке в виде шнура. Колье заказал герцог; вспоминали, что Туссен убедила его, что вещь выиграет от дюжины кабошонов бирюзы (смотрите Telegraph, June 10, 2016). Колье было выставлено на аукционе в апреле 1987 года в Sotheby’s Geneva. Смотрите The New York Times report, April 3, 1987, «Windsor Jewels Bring an Auction Record». Был и браслет в том же стиле от Cartier, приобретенный в 1954 году. Смотрите Nadelhoffer, Cartier, p. 241.

500 «Кольца объемны»: The New York Times, December 22, 1947.

501 «У сегодняшних клиентов меньше денег»: The Orlando Sentinel, «Famous Jewelers Install Bargain Counter», January 21, 1951, цитируется статья Associated Press.

503 «за вашу любезную дружбу»: Переписка между президентом Трумэном и Пьером Клоделем в январе 1949 года, Truman Presidential Library, PPF 4604: Cartier, Inc.

503 «Эта квартира… как тайна»: Beaton, Glass of Fashion, p. 328.

504 «общую любовь к животным и птицам»: Nadelhoffer, Cartier, p. 233, цитирует вклад Туссен и Лемаршана в 1949 году.

505 наполнил свои альбомы набросками пантер: Пожалуй, самой горячей любовью к большим кошкам в Париже славилась Жозефина Бейкер (1906–1975), французская танцовщица американского происхождения, звезда экзотических кабаре. На сцену во время выступления Бейкер брала с собой гепарда по кличке Чикита в бриллиантовом ошейнике. Диана Врилэнд рассказывает историю о том, как однажды отправилась в кинотеатр на Монмартре. Когда в конце сеанса в зале зажегся свет, она, к своему ужасу, увидела, что сидит рядом с Чикитой. Жозефина привела питомца в кино, чтобы посмотреть на гепардов на экране.

506 изумруд в 116,74 карата: Nadelhoffer, Cartier, p. 229, называет этот вес изумруда, но в каталоге аукциона Sotheby’s (1987) указан вес камня 90 карат (лот 55).

506 «Я знаю женщин, которые надевают»: Menkes, Windsor Style, p. 179.

507 «лорнет вернулся в моду»: Портрет герцогини Виндзорской с лорнетом на ручке в виде тигра от Cartier; журнал Vogue, май 1955 года.

507 «одного из любимых свободных людей общества»: Daily News, October 6, 1955.

508 «Обладатель ювелирных миллионов Клод Картье»: Cincinnati Enquirer, September 4, 1953.

508 Рим с бывшей участницей конкурса «Мисс Америка»: Lima News, April 13, 1955.

508 с «международными знаменитостями»: The Sketch, September 26, 1956.

508 ехал в Гавр, чтобы попасть на пароход, уходящий в Америку: Об этом инциденте сообщили в The New York Times 27 сентября 1951 года; смотрите также Le Monde, September 27, 1951 (здесь написано, что в тот момент водитель был еще жив).

517 «любая шлюха в Лондоне могла попасть туда»: Хотя знаменитая фраза: «Мы должны положить этому конец – каждая шлюшка в Лондоне может прийти туда», возможно, недостоверна. Ее приписывали покойной принцессе Маргарет, о чем пишет кузина королевы Маргарет Роудс в своей автобиографии The Final Curtsey: A Royal Memoir by The Queen’s Cousin (London: Birlinn, 2014).

518 Хотя новый бутик Cartier: В бутике на Албемарль-стрит можно было найти разнообразные подарки: от футляра для губной помады за 7 фунтов стерлингов до сигаретницы за 18; предлагалось также золотое кольцо с рубином за 45 фунтов стерлингов.

521 «самой узкой талии в Париже»: The New York Times, March 9, 1954.

522 пришедшая на смену American Art Works: American Art Works, как говорят, была ликвидирована в мае 1941 года. Смотрите Decisions and Orders of New York State Labor Relations Board, vol. 5, 1942, pp. 14–19. Список сторон в деле помогает понять структуру управления Cartier New York того времени. Жалоба была подана не только против Cartier Inc. и American Art Works, Inc., но и против European Watch & Clock Co., Bombay Trading Corp., Pierre C. Cartier, Leo [sic] M. Rumsey, Pierre L. Claudel, Rene J. Pouech, John E. Davis, E. Foret, and Hilden & Sons, Inc.

523 поручил Джону Гори из отдела закупок начать его покупать: Более крупные и внушительные камни подвергались огранке, но они проходили через торговую компанию под названием Bombay Trading Company (их держали отдельно).

525 магазин Cartier Caracas делил здание: Как говорят, магазин в Каракасе находился в старом многоквартирном доме Galipan на авенида Франсиско де Миранда, между Chacao и Campo Alegre.

525 арендовал 52-футовуюю яхту Пьера: The New York Times, November 13, 1959, после смерти Эльмы, вспоминая их жизнь на пенсии в Швейцарии.

525 Нелли, переехавшая в соседний дом: Вместе с ней переехала и ее горничная, Либби Эванс.

526 «мистер У.»: На основании предыдущей корреспонденции можно предположить, что это был Гарри Уинстон, но из текста этого не ясно.

527 «Я испытываю такое же восхищение»: Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 23, цитируется письмо Пьера Картье к Жанне Туссен в январе 1955 года.

527 художественного руководителя: Greffe du Tribunal du Commerce de la Seine, Cartier S.A. Régistre du Commerce 1955, «Déclaration de Modification de Société»; смотрите также Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 372.

528 выскочила из Cartier: Mona Eldridge, In Search of a Prince: My Life with Barbara Hutton (London: Sidgwick & Jackson, 1988), p. 10.

528 помогала финансировать реконструкцию дворца: The New York Times, «Gerald Van der Kemp, 89, Versailles’ Restorer», January 15, 2002.

528 «он потратил много времени»: Eldridge, In Search of a Prince, p. 10.

529 «Я была в бассейне»: Elizabeth Taylor, My Love Affair with Jewelry (New York: Simon & Schuster, 2002), p. 29.

530 с кольцом eternity с рубинами и бриллиантами: Больше о Грейс Келли, как клиентке Cartier, смотрите Salomé and Dalon, eds., Cartier: Style and History, p. 354; также Chapman, Cartier and America, p. 174.

531 30 миллионов телезрителей во всем мире: В 1948 году было продано только 300 000 телевизоров, и по оценке Fortune «90 процентов населения еще не видели телевизионную программу». В 1950-х годах телевидение стало мейнстримом.

11. Конец эпохи (1957–1974)

533 всегда были династии: Были династии и в English Art Works, как например талантливый ювелир-оправщик Дэвид Бисфорд и его сын Эндрю. Когда сын Имре Швайгера Эрнест захотел поработать в Англии в торговле ювелирными изделиями, Жак предложил, чтобы он сделал это в Cartier London. Хотя он не был хорошим мастером по драгоценным камням, Эрнест стал отличным продавцом, временами излишне настойчивым. Однажды клиенту пришлось сказать ему: «Ладно, Швайгер, вы можете перестать уговаривать меня, я же уже сказал, что куплю это». Его жена Адель Диксон была известной актрисой и носила украшения от Cartier в кругу знаменитостей, что способствовало бизнесу.

534 к более полезным: С дискуссией на эту тему можно познакомиться у Franco Cologni (1998), стр. 120–127.

535 сделаны под одной крышей: Хотя Cartier Ltd. была полностью интегрированной фирмой, не все мастерские Cartier находились под одной крышей. К примеру, Wright & Davis находилась в Восточном Лондоне.

536 Хотя его перфекционизм раздражал команду: В команду Жан-Жака в Cartier London входили: Дональд Фрейзер (позднее директор), Эрнест Швайгер, Клиффорд Норт, Дуглас Поултон и Кеннет Форбс (его брат Норман работал в отделе заказов). Лондонские дизайнеры: Фредерик Мью, Руперт Эммерсон, Эрнест Фроуд и Денни Гарднер, тогда как Чарльз Эмброуз работал модельщиком. Директорами мастерских были Карл Натер, Жан-Жак, Артур Бергнер, мастерскую Sutton & Straker возглавлял Джордж Генри Стрейкер.

536 «Лучшего вполне достаточно»: С благодарностью семье Дугласа Поултона, известного как DWP. Начав работать в фирме в 1930 году, DWP проработал в качестве продавца в Cartier более трех десятилетий. Среди его клиентов были королева-мать, махараджа Джайпура, Ноэль Коуард, Сальвадор Дали, герцогиня Бедфордская и Мария Каллас. Именно он доставил помолвочное кольцо Уоллис Симпсон в Букингемский дворец.

536 Мемориальная награда Жака Картье: За пятьдесят девять лет существования награда была вручена тридцать восемь раз. Первую получил в 1958 году C. E. Geere за великолепную серебряную шкатулку. Позднее он работал в Cartier.

538 «До появления автомобиля»: Michael Seth – Smith, The Cresta Run (London: Foulsham, 1976), p. 6.

538 Харджес, в свою очередь, любил: Он тоже создал награду, Harjes Cartier Silver Chip (известную как Poor Man’s Curzon), чтобы вручать победителю соревнований в беге. Прозвище Харджеса было Chips; награда – маленький серебряный чипс, впервые врученная в 1963 году – остается желанной и в наши дни.

539 занял пост нового президента Cartier S.A.: Greffe du Tribunal du Commerce de la Seine, Régistre du Commerce, May 7, 1957.

539 время от времени присылала из Парижа последние новости: Nadelhoffer, Cartier, p. 253.

541 Клод часто уезжал путешествовать: В конце пятидесятых – начале шестидесятых Клод выступал за французскую команду по бобслею, впоследствии стал главным тренером французской команды в Санкт-Морице и судьей Национальной федерации бобслея.

542 управленческого вакуума: В июне 1956 года управляющий отделением в Каракасе Джон Пилар погиб в авиакатастрофе, когда летел в Венесуэлу. В 1964 году глава предприятия в Каракасе Рафаэль Кабрера перешел к Van Cleef & Arpels, конкурентам Cartier.

543 «грабитель нырнул в открытое окно»: The New York Times, June 26, 1960; Daily News, June 26, 1960; Indianapolis Star, September 1, 1960.

543 погром стал нежелательным отвлекающим фактором: Это ограбление противоречило утверждению, что парижское отделение никогда не грабят. «Cartier никогда не грабили, – написали в газете Spokesman Review 21 января 1951 года о Cartier Paris. – Тяжелая металлическая штора закрывает весь магазин в нерабочие часы». На самом деле, хотя в магазин на Рю де ла Пэ никогда не забирались воры, происходили необъяснимые потери драгоценностей, к примеру – инцидент с Рене Ревийоном. В конце 1920-х годов также произошла кража, когда Cartier Paris отправили колье за 250 000 долларов в Лондон по почте и оно так и не дошло до адресата (впоследствии выяснилось, что его украл почтовый служащий). Смотрите Brooklyn Times Union, April 16, 1928.

543 для вечернего торжества: В разговоре с бывшим дизайнером Cartier New York Альфредом Дюрантом (Alfred Durante).

543 такие фирмы, как De Beers, тратили миллионы: Хотя сама De Beers не могла напрямую торговать в США из-за антитрастовых законов, у нее был огромный бюджет, чтобы продвигать продажи через ритейлеров.

543 Diamond Is Forever (Бриллиант – это навсегда): Между 1939 и 1979 годами оптовая продажа алмазов De Beers в США выросла с 23 миллионов долларов до 2,1 миллиарда. За четыре десятилетия бюджет компании на рекламу взлетел с 200 000 до 10 миллионов долларов в год.

543 лозунгом века: Смотрите статью Edward Jay Epstein в февральском выпуске 1982 года, в которой анализируются новаторские кампании De Beers.

543 была, пожалуй, наиболее оживленной: «Sharp Profit Rise Seen for Tiffany», The New York Times, December 22, 1961.

543 выкупил марку у семьи: «Hoving Takes Control of Tiffany; Held 118 Years by the Same Family», The New York Times, August 19, 1955.

543–544 «не имеют ничего общего с ценой»: Walter Hoving, «Mass Production is no excuse for poor design», Herald Tribune, reported in Janesville Daily Gazette, July 12, 1961.

544 «Потребители сокращают расходы»: «Consumers Curtailing Spending Because of Stock Market Drop», The New York Times, June 23, 1962.

545 Он состоял из ожерелья: В ожерелье были 2 изумруда грушевидной формы, 2 черных жемчужины, 16 круглых бриллиантов, 19 квадратных изумрудов, 20 грушевидных бриллиантов и 32 треугольных бриллианта.

545 не были ни оплачены, ни возвращены: «Jewels Approved but Unreturned», Dayton Daily News, May 10, 1962.

545 «Это случилось так быстро»: Cincinnati Enquirer, June 2, 1962 (интервью с Edward Gilbert). Он пытался собрать деньги, чтобы не допустить принудительной продажи Celotex Corporation.

547 «Ювелирный магазин Сartier продан группе Black, Starr and Frost»: The New York Times, December 4, 1962; Bridgeport Post, December 4, 1962.

547 «Бостонский ювелирный дилер с широкими интересами»: Смотрите Boston Globe, December 6, 1962; Tampa Tribune, December 6, 1962. Гольдштейн возглавлял «Jewel-smiths Inc. of Boston, имел интересы в Tecla Pearls Inc., а также на Пятой авеню и в Marcus & Co., у которой были ювелирные отделы в бостонских универмагах Gimbels Brothers».

548 «независимым предприятием»: The New York Times, December 5, 1962.

548 «означают то же, что Ротшильды в банковском деле»: Time, December 14, 1962.

550 «один из самых дорогих подарков»: Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, vol. 1, p. 467, цитируются слова дочери президента Трумэна, которая описывает подарок: «[Отец] принес мне самый красивый подарок, который генерал де Голль просил его передать мне в знак дружественного отношения французского народа. Это было украшение от Cartier, с него начался новый тренд. Я до сих пору ношу его с радостью: тяжелый золотой браслет, украшенный рубинами, изумрудами, сапфирами и бриллиантами, с крошечными часами в окружении бриллиантов».

550 поразительные украшения в виде рептилий: К самым крупным заказам Феликс относилось колье в виде змеи из бриллиантов 1968 года (с черными, зелеными и коралловыми накладками на животе, символизировавшими цвета мексиканского флага) и колье в виде крокодила с изумрудами и желтыми бриллиантами 1975 года.

551 Жака Руффа: В полный список вошли Жан Делэ (1960), Жозеф Кессель (1964), Жак Рюэфф (1965), Морис Дрюон (1967) и Пьер-Анри Симон (1967). Смотрите Épées de Joaillier, Cartier (Paris: Cartier, 1972).

551 часы в колбе: Cartier and Bachet, Cartier: Exceptional Objects, pp. 344–345.

553 «Даже когда ему было за 80»: Sir Michael Wright, writing in The Times, October 1964.

554 «создал ювелирную фирму международного уровня»: The New York Times, Obituary, October 29, 1964.

555 «Он был щедрым хозяином»: Sir Michael Wright, writing in The Times, October 1964.

555 «был мне как второй отец»: Письмо с соболезнованиями, архив Марион Картье, университет Сент-Луиса.

556 «черепахи, собаки и главным образом птицы»: Смотрите «Suzy «shops’ Cartier’s – Jeweler to Royalty», Journal Herald, December 7, 1963. Рассказывается о встрече с Марсель Дешарбонь. В статье ее называют дамой, отвечающей за связи с общественностью, хотя ее роль была намного шире. Примеры птиц от Cartier в послевоенный период смотрите Amazing Cartier: Jewelery Design Since 1937 (Paris: Flammarion, 2009), p. 28–44.

556 «Эволюция бизнеса»: Greffe du Tribunal du Commerce de la Seine, Dépot du 12154, June 28, 1966, цитируется «Cartier SA Assemblée Générale, 1 février 1966.» Несмотря на негативное впечатление, не все части бизнеса пострадали. Cologni (1988) пишет на стр. 230, что производство часов в Париже существенно увеличилось в этот период. 1519 часов были проданы Cartier Paris в 1966 году (596 – серии Tank). Сравните с количеством в 250 штук в год в 1950-х годах. Перед Второй мировой войной пик продаж наручных часов (720) пришелся на 1920 годы; в 1926 только часов Tank было продано 135 штук.

558 не было желания рассказывать миру: Благодарю семью Данцигер за то, что они помогли мне понять этот период. Смотрите также «58 Shopping Days to Christmas», Sunday Times, October 18, 1970.

560 «Бьюсь об заклад, сегодня невозможно сделать такие шкатулки»: Judy Rudoe, «Cartier Gold Boxes: A Visionary Patron and a Bet with Ian Fleming», Journal of the Decorative Arts Society 37 (2013), p. 121, цитирует покойную миссис Энн Хэй, сестру Питера Уайлдинга.

560–561 в это трудное время: Так как Уайлдинг не был резидентом Великобритании (переехал в Вест-Индию по причинам, связанным со здоровьем), его шкатулки не облагались высоким налогом.

561 «Когда Питер Уайлдинг только появился»: Rudoe, «Cartier Gold Boxes», p. 121.

562 включая корпуса часов: Артур Уизерс утверждает, что большинство шкатулок было сделано Диком Ричардсом, Джеком Пери и Чарли Гиром (получившим награду Cartier в 1958 году). Механизм был изготовлен Жюлем Кнессом и его учеником Джеральдом Мэйо.

563 «Коллекционеры, претендующие на некоторую долю участия»: «Twelve Gold Boxes», Connoisseur (August 1969), p. 227.

563 «серьезно задолжал»: Rudoe, «Cartier Gold Boxes», p. 121.

564 группы длинноволосых джентльменов в джинсах… это были The Beatles: Interview in The House of Cartier, Lap of Luxury series documentary, 1999.

564–565 оказалось более популярным, чем дорогие украшения в главном магазине: Stefano Papi and Alexandra Rhodes, 20th Century Jewellery and Icons of Style (New York: Thames & Hudson, 2013), p. 210.

566 как в традиционных часах: Cartier London стал первым в инновации часов в 1950-х и 1960-х годах с моделями JJC, Half Tank (1962), Tank Oblique (1963, на основе Tank Asymètrique), Off-Centre case (1963), Elongated Curved Tank (1966/69), Crash (1967), Maxi Oval (1968/69), редкие часы Cartier Pebble и экспериментальные Double-strap. Послевоенные модели из Парижа включали Tank Rectangle с золотым циферблатом (1952) и изогнутые часы овальной формы, позже получившие название Baignoire (в переводе с французского «ванна»). В 1960-х появились неброские мини-модели для женщин: Mini Tank Allongée и Mini Tank Louis Cartier. Больше информации вы найдете в Cologni (1998), особенно стр. 226–232.

567 «Классический танк»: Смотрите Cologni, Cartier: The Tank Watch, pp. 226–227, там есть список ключевых моделей Cartier London 1950-х и 1960-х годов.

567 Эта система крепления: Смотрите Ibid., p. 36, там вы найдете ранние рисунки складывающейся застежки и патент на нее (номер 409891) от декабря 1909 года.

567 маленький часовой отдел: Он назывался Sutton and Straker и изначально был мастерской, работавшей с золотом в Кларендон-хаус на Бонд-стрит.

568 приходилось ждать: Каждый из восьми мастеров изготавливал примерно по четыре в месяц; не более тридцати корпусов для часов ежемесячно.

571 «несколько противоречивым»: Cologni, Cartier Tank Watch, p. 148.

571 позолоченные часы Tank: Ibid., p. 148.

571 был продан во второй раз: «Cartier, Inc. Acquired by Holding Company», The New York Times, November 9, 1968.

571 коллекционером марок: После смерти Клода его коллекция редких марок из Британской Северной Америки и Вест-Индии была продана на аукционе Stanley Gibbons Auctions за 443,310 фунтов стерлингов (около $3,8 миллиона сегодня). Смотрите Classics from the Claude Cartier Collection, April 21, 1977, sale number 5438.

572 «После интервью… выходишь»: Morning News, October 27, 1970.

572 «Cartier был чертовски величественным»: «Cartier’s Won’t Discount Diamonds», Akron Beacon Journal, November 24, 1968.

573 «Я превратился в буйного маньяка»: Richard Burton and Chris Williams, The Richard Burton Diaries (New Haven, CT: Yale University Press, 2013), p. 279.

574 Кенмор согласился продать бриллиант: Данные о том, за какую сумму Бертон приобрел бриллиант, разнятся. В прессе называлась сумма в 1,1 миллиона долларов, но некоторые из тех, кто работал в Cartier в то время, вспоминали, что он был продан дешевле в обмен на рекламу.

574 блестящего рекламного хода для фирмы: Не все так позитивно оценивали бриллиант. Журналист из The New York Times написал, что «в наше время, отмеченное такими пустяками, как война и бедность, становится все труднееe увидеть высоты истинной вульгарности. Но если вы потратите несколько миллионов, то сможете это сделать. И хуже того – вами будут восхищаться!» Процитировано в Kitty Kelley, Elizabeth Taylor, the Last Star (New York: Simon & Schuster, 1981).

575 даже если это означало замену ручной работы на механическую: Смотрите Ashok Som, The Road to Luxury: The Evolution, Markets, and Strategies of Luxury Brand Management (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2015), особенно стр. 163 и 244, где рассказывается о том, как до начала 1970-х годов индустрия производства предметов роскоши столкнулась со сложностями в связи с глобализацией. Например, «поддерживая баланс между ценностями, которые защищает роскошь (традиция, ноу-хау, драгоценные материалы, редкость, мастерство и другие), и экономическими требованиями (производство в «промышленных» масштабах, приоритет цены, экономия при большом производстве)».

575 «К следующему поколению или около того»: «Hand Craftsman Vanishing Breed», The New York Times, July 6, 1969.

578 «вчерашняя показная роскошь и забота»: Этот период более подробно обсуждается в книге Anne-Marie Clais and Stéphanie Busuttil-César, Les Must de Cartier (Paris: Assouline, 2002), pp. 8–14. Смотрите также интервью «Indestructible Cartier» в Journal de la Fondation de la Haute Horlogerie, July 5, 2018, где обсуждается развитие Cartier в 1970-х годах (это не входит в мою книгу, так как она посвящена семье и семейной фирме).

578 «хотя престиж имени»: Clais and Busutil-César, pp. 11–12.

578 с «ее двумя сотнями роскошных торговых точек»: Примеры смотрите в «Cartier à l’Italienne», L’Express no. 1076, 21–27 February 1972, p. 78.

579 С неопределенной прибылью для фирмы: Ежегодный отчет Cartier Ltd., хранящийся в Companies House (company no: 00157267), в конце 1960-х и в начале 1970-х годов показывает сложную обстановку для торговли. К примеру, 1966 год был особенно трудным: годовой отчет Cartier Ltd. показывает убытки и снижение дивидендов.

580 говорил о покупке нью-йоркского отделения: «Cartier Agrees to Sell Business to Foreigners», The New York Times, December 19, 1975 (see also The New York Times, November 27, 1975). Другие интервью 1970-х годов о Cartier под руководством семьи Хок и их инвесторов смотрите Lincoln Star, October 10, 1976; The New York Times, December 2, 1979; и The New York Times, December 10, 1979 (в последней статье сообщается о смерти Роберта Хока в автомобильной аварии).

580 «Ювелиры Cartier»: «Family Interests of Cartier May Soon Reunite», Times, March 1, 1974.

Послесловие

583 будет растрачено третьим: «Avoid the Traps That Can Destroy Family Businesses», Harvard Business Review, January – February 2012.

Библиография

Aga Khan, Princess Catherine, and Pierre Rainero. Jeweled Splendours of the Art Deco Era: The Prince and Princess Sadruddin Aga Khan Collection. London: Thames & Hudson, 2017.

Alison, Archibald. Travels in France, During the Years 1814–15. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1817.

Allen, Charles, and Sharada Dwivedi. Lives of the Indian Princes. London: Century Publishing, 1984.

Antiquorum Auctioneers. The Magical Art of Cartier. Paris: Étude Tajan, 1996.

Arminjon, Catherine, and James Beaupuis. Dictionnaire des poinçons de fabricants d’ouvrages d’or et d’argent de Paris et de la Seine 1838–1875. Paris: Imprimerie Nationale, 1991.

Arnaud, Claude. Jean Cocteau: A Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2016.

Arnold, Philippe, et al. Saumur, l’école de cavalerie: Histoire architecturale d’une cité du cheval militaire. Paris: Éditions du Patrimoine, 2005.

Arwas, Victor. Art Deco. New York: Harry N. Abrams, 1992.

Bainbridge, H. C. Twice Seven: The Autobiography of H. C. Bainbridge. London: George Routledge & Sons, 1933.

Balsan, Consuelo Vanderbilt. The Glitter and the Gold: The American Duchess – in Her Own Words. London: Hodder & Stoughton, 2012.

Bapst, Germain. Histoire des joyaux de la couronne de France. Paris: Librairie Hachette, 1889.

Barry, Joseph Amber. The People of Paris. New York: Doubleday, 1966.

Baudoin, M. Henri, and Georges Berg, eds. Catalogue des joyaux, colliers de perles, joailleries, perles et brillants. Lausanne: Lausanne Palace, 1920.

Beaton, Cecil. The Glass of Fashion: A Personal History of Fifty Years of Changing Tastes and the People Who Have Inspired Them. New York: Rizzoli ex libris, 2014.

Becker, Vivienne. Art Nouveau Jewelry. London: Thames & Hudson, 1985.

Beevor, Antony, and Artemis Cooper. Paris After the Liberation: 1944–1949. London: Penguin, 2007.

Belgique, Esmeralda de, and Patrick Weber. Lilian: Une princesse entre ombre et lumière. Brussels: Racine, 2012.

Benaïm, Laurence. Dior: The New Look Revolution. Paris: Rizzoli, 2015.

Bénézit, Emmanuel. Bénézit Dictionary of Artists. Oxford: Oxford University Press, 2011. oxfordartonline/benezit.

Bérard, Emilie. Mellorio: Le Joaillier du Second Empire. RMN, 2016.

Bernays, Edward L. Biography of an Idea: Memoirs of Public Relations Counsel Edward L. Bernays. New York: Simon & Schuster, 1965.

–. Propaganda. London: Routledge, 1928.

Birmingham, Stephen. The Grandes Dames: The Wonderful Uninhibited Ladies Who Used Their Wealth and Position to Create American Culture in Their Own Images – from the Gilded Age to Modern Times. Guilford, CT: Lyons Press, 2016.

Bonhams. Fine Jewellery. New York: Bonham’s, December 16, 2008. Auction catalog.

Bruner, Robert F., and Sean D. Carr. The Panic of 1907: Lessons Learned from the Market’s Perfect Storm. Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2009.

Brus, René. Crown Jewellery and Regalia of the World. Amsterdam: Pepin Press, 2011.

Buchanan, Meriel. Victorian Gallery. London: Cassell, 1956.

Bugeaud, Pierre. Militant prisonnier de guerre. Paris: L’Harmattan, 1990.

Burnand, Robert. La vie quotidienne en France de 1870 à 1900. Paris: Librairie Hachette, 1947.

Burollet, Thérèse, ed. The Art of Cartier: Musée du Petit Palais, October 20, 1989 – January 28, 1990. Paris: Paris-Musées, 1989. Exhibition catalog.

Burton, Richard, and Chris Williams. The Richard Burton Diaries. New Haven, CT: Yale University Press, 2013.

Cartier 1847–1947. Paris: Société d’Étude, 1947.

Cartier, Alain, and Olivier Bachet. Cartier: Exceptional Objects. 2 vols. Hong Kong: Palais-Royal, 2019.

Cartier, Jacques. «Modern Jewellery.» Vol. 13. Encyclopaedia Britannica, 14th ed. (1929).

Cartier: London. Paris: Assouline, 2002.

Cartier: New York. Introduction by Marion Maneker. New York: Assouline, 2001.

Cartier: 13 Rue de la Paix. See Trétiak, Philippe.

Cartier Treasures: King of Jewellers, Jewellers to Kings. Beijing: Palace Museum, 2009. Exhibition catalog.

Cartier: Vintage Aircraft Exhibition. New York: Seventh Regiment Armory, March 15–20, 1979. Exhibition catalog.

Cavendish-Bentinck, William, 7th Duke of Portland. Men, Women and Things: Memories of the Duke of Portland. London: Faber & Faber, 1937.

Centre Pompidou. Jean Cocteau sur le fil du siècle: The Exhibition. Paris: Centre Pompidou, 2004.

Chaille, François. Cartier: Creative Writing. Paris: Flammarion, 2000.

–. High Jewelry and Precious Objects by Cartier: The Odyssey of a Style. Paris: Flammarion, 2013.

–, et al. The Cartier Collection: Jewelry. Paris: Flammarion, 2019.

Chambers, Anne. Ranji: Maharajah of Connemara. Dublin: Wolfhound Press, 2002.

Chapman, Martin. Cartier and America. Munich: Prestel, 2010.

Chazal, Gilles, and Martine Chazal. Bijoux Parisiens: French Jewelry from the Petit Palais, Paris. Memphis, TN: Dixon Gallery and Gardens, 2013.

Chazal, Martine, ed. Art Deco Jewellery: Charles Jacqueau, Genius Jewellery Designer and the Brilliant Age of Boucheron, Lalique etc. (in Japanese). Kyoto: Art Consultant International, 2006. Exhibition catalog.

Christie’s. Casket of Magnificent Jewels: The Collection of the Late Lady Lydia Deterding. Geneva: Christie’s, 1980. Auction catalog.

–. The Collection of Elizabeth Taylor. Vols. 1 and 2. Christie’s, December 2011. Auction catalog.

–. Jewellery and Objects by Cartier. Geneva: Christie’s, May 27, 1993. Auction catalog.

–. Jewellery by Cartier. Geneva: Christie’s, May 21, 1992. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Christie’s, May 16, 2007. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Christie’s, May 14, 2014. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Christie’s, November 15, 2016. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Christie’s, November 13, 2018. Auction catalog.

–. Three Magnificent Art Deco Cartier Clocks. New York: Christie’s, April 25, 1990. Auction catalog.

Clais, Anne-Marie, and Stéphanie Busuttil-César. Les Must de Cartier. Paris: Assouline, 2002.

Claudel, Paul. La Perle Noire: Textes recueillis et présentés par André Blanchet. Paris: Gallimard, 1947.

Claudel, Pierre. Out of the Blue: Dessins de Marion Cartier-Claudel. Paris: Camille Bloch, 1934.

Claudel, Violaine Bonzon. L’accueil amical: Aquarelles de Marion Cartier Claudel et partitions de Darius Milhaud. Paris: Bleulefit, 2017.

Clifford, Colin. The Asquiths. London: John Murray, 2003.

Cocteau, Jean. Oeuvres Complètes. Vol. 2. Paris: Marguerat, 1946.

Coleno, Nadine. Amazing Cartier: Cartier Jewelry Design Since 1937. Paris: Flammarion, 2009.

Collins, Larry, and Dominique Lapierre. Is Paris Burning? New York: Simon & Schuster, 1965.

Cologni, Franco. The Cartier Tank Watch. Paris: Flammarion, 2017.

–. Jaeger-LeCoultre. Paris: Flammarion, 2006.

–, and François Chaille. The Cartier Collection: Timepieces. Paris: Flammarion, 2006.

–, and Dominique Fléchon. Cartier: The Tank Watch. Paris: Flammarion, 1998.

–, and Ettore Mocchetti. Made by Cartier: 150 Years of Tradition and Innovation. New York: Abbeville Press, 1993.

–, and Eric Nussbaum. Platinum by Cartier: Triumphs of the Jewelers’ Art. New York: Harry N. Abrams, 1996.

–. Splendeurs de la joaillerie. Paris: Bibliothèque des Arts, 1996. Exhibition catalog.

Cook, Blanche Wiesen. Eleanor Roosevelt. Vol 3: The War Years and After, 1939–1962. London: Viking, 2016.

Cooper, Diana. The Light of Common Day. London: Hart-Davis, 1959.

Coward, Noël. The Letters of Noël Coward. New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

Croiset, Francis de. Nous avons fait un beau voyage. Paris: Grasset, 1930.

–. Voyages aux fêtes de Kapurthala. Paris: Éditions Kra, 1929.

de Gaulle, Philippe. Mémoires accessoires, 1921–1946. Paris: Plon, 1997.

Delgove, Henri, trans. Le monde et les cours: Mémoires de S.A.R. le Prince Christophe de Grèce, Paris: Plon, 1939.

«The Demidoffs and the Mining Industry of the Ural.» Practical Magazine, 1873.

Dentu, E., ed. Exposition Universelle de 1867 à Paris: Catalogue Général. Paris: Palais-Royal, 1867. Exhibition catalog.

Devi, Gayatri, and Santha Rama Rau. A Princess Remembers: The Memoirs of the Maharani of Jaipur. New Delhi: Vikas, 1976.

de Wolfe, Elsie. The House in Good Taste: Design Advice from America’s First Interior Decorator. New York: Charles Scribner’s Sons, 1914.

Drake, David. Paris at War: 1939–1944. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2015.

Duras, Marguerite. «Le Bruit et le Silence.» Preface to Yves Saint Laurent et la photographie de mode. Paris: Albin Michel, 1988.

Eden, Clarissa. A Memoir from Churchill to Eden. London: Weidenfeld & Nicolson, 2007.

Edward VIII, Duke of Windsor. A King’s Story: The Memoirs of H.R.H. the Duke of Windsor. London: Pan Books, 1957.

Eldridge, Mona. In Search of a Prince: My Life with Barbara Hutton. London: Sidgwick & Jackson, 1988.

Elsberry, Terence. Marie of Romania. New York: St. Martin’s Press, 1972.

Épées de Joaillier, Cartier. Paris: Cartier, 1972.

Every Woman’s Encyclopaedia. London [s.n.], 1912.

Faber, David. Munich: The 1938 Appeasement Crisis. London: Simon & Schuster, 2009.

Faber, Toby. Fabergé Eggs: One Man’s Masterpieces and the End of an Empire. London: Pan Books, 2009.

Fabergé, Tatiana F., Eric-Alain Kohler, and Valentin V. Skurlov. Fabergé. Geneva: Slatkine, 2012.

Fane, Harry, Hans Nadelhoffer, and Eric Nussbaum. Reflections of Elegance: Cartier Jewels from the Lindemann Collection. New Orleans: New Orleans Museum of Art, 1988.

Ferguson, Niall. Civilization: The West and the Rest. New York: Penguin Press, 2011.

«58 Days Until Christmas.» Sunday Times Magazine, October 18, 1970.

Fitzgerald, F. Scott. Tender Is the Night. London: Penguin Group, 1998. First published 1934.

Fohlen, Claude. De Gaulle and Franklin D. Roosevelt. London: Palgrave Macmillan, 1992.

Forbes, Rosita. India of the Princes. New York: Book Club, 1939.

Fornas, Bernard, and Chor Lin Lee. The Art of Cartier. Singapore: Cartier, 2006.

Forster, Jack. Cartier Time Art: Mechanics of Passion. Milan: Skira, 2011.

Fort, Adrian. Nancy: The Story of Lady Astor. New York: St. Martin’s Press, 2013.

Foster, Norman. Cartier in Motion. London: Ivory Press, 2017.

Fouquet, Alphonse. Histoire de ma vie industrielle. Paris: Michels et Fils, 1899.

Fouquet, Georges. La bijouterie, la joaillerie: La bijouterie de fantaisie au 20e siècle. Paris: Évreux, 1934.

Fox, James. Five Sisters: The Langhornes of Virginia. New York: Simon & Schuster, 2001.

Galante, Pierre. The General: A New and Revealing Portrait of the Man Who Is France. London: Leslie Frewin, 1969.

Gardiner, Juliet. The Thirties: An Intimate History. London: Harper Press, 2010.

Gardner, James. Elephants in the Attic: The Autobiography of James Gardner. London: Orbis, 1983.

Gargia, Massimo, and Allan Starkie. Jet Set: Mémoires d’un International Playboy. Paris: Michel Lafon, 2000.

Gautier, Gilberte. Cartier: The Legend. London: Arlington Books, 1983.

Gelardi, Julia P. Born to Rule: Granddaughters of Victoria, Queens of Europe. London: Headline, 1999.

–. From Splendor to Revolution: The Romanov Women, 1847–1928. New York: St. Martin’s Press, 2011.

Gibbons, Stanley. Classics from the Claude Cartier Collection. London: Stanley Gibbons Auctions, April 21, 1977. Auction catalog.

Gimpel, René. Diary of an Art Dealer. London: Hamish Hamilton, 1986.

Glyn, Elinor. Elizabeth Visits America. New York: Duffield, 1909.

Goldsmiths’ Company. The Cartier Museum at the Goldsmiths’Hall, Foster Lane, London. London: Goldsmiths’ Company, 1988.

Gregorietti, Guido. Jewellery Through the Ages. London: Hamlyn, 1970.

Gregory, Alexis. Paris Deluxe: Place Vendôme. Paris: Rizzoli, 1997.

Haedrich, Marcel. Coco Chanel: Her Life, Her Secrets. London: Robert Hale, 1972.

Harrison, Rosina. Rose: My Life in Service to Lady Astor. New York: Viking Press, 1975.

Hasey, John F., and Joseph F. Dinneen. Yankee Fighter: The Story of an American in the Free French Foreign Legion. New York: Garden City Publishing, 1944.

Hastings, Max. All Hell Let Loose: The World at War, 1939–1945. New Haven, CT: Yale University Press, 2011.

Hendrix, Paul. Sir Henri Deterding and Royal Dutch – Shell: Changing Control of World Oil, 1900–1940. Bristol, UK: Bristol Academic Press, 2002.

Herbert, John, ed. Christie’s: Review of the Season. London: Weidenfeld & Nicolson, 1981.

Heymann, C. David. Poor Little Rich Girl: The Life and Legend of Barbara Hutton. Secaucus, NJ: Lyle Stewart, 1984.

Hickman, Katie. Courtesans. London: Harper Perennial, 2003.

Hoffman, Paul. Wings of Madness: Alberto Santos-Dumont and the Invention of Flight. London: Fourth Estate, 2003.

Hopper, Matthew S. Slaves of One Master: Globalization and Slavery in Arabia in the Age of Empire. New Haven, CT: Yale University Press, 2013.

Horts, Stéphanie des. La Panthère. Paris: JC Lattès, 2010.

The House of Cartier. A&E Biography. With Jack Perkins. A&E Networks. March 3, 1999.

Hugo. Vingt ans Maître d’Hôtel chez Maxim’s. Edited by Roland Toutain. Paris: Amiot Dumont, 1951.

Jackson, Anna, and Amin Jaffer, eds. Maharaja: The Splendour of India’s Royal Courts. London: V&A Publishing, 2009.

Jackson, Julian. De Gaulle. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2018.

Jaffer, Amin, ed. Beyond Extravagance: A Royal Collection of Gems and Jewels. New York: Assouline, 2013.

–. Des Grands Moghols aux Maharajahs: Joyaux de la Collection Al Thani. Paris: Réunion des Musées Nationaux, 2017.

James, Robert Rhodes, ed. Chips: The Diaries of Sir Henry Channon. London: Weidenfeld & Nicolson, 1967.

Jefferson, Alan. Sir Thomas Beecham: A Centenary Tribute. London: MacDonald and Jane’s, 1979.

The Jewels of the Duchess of Windsor. Geneva: Sotheby’s, April 2–3, 1987. Auction catalog.

Josephy, Helen, and Mary Margaret McBride. New York Is Everybody’s Town. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1931.

Kanoo, Khalid M. The House of Kanoo: A Century of an Arabian Family Business. London: London Centre of Arab Studies, 1997.

Károlyi, Catherine. A Life Together: The Memoirs of Catherine Károlyi. London: George Allen & Unwin, 1966.

–. On m’appelait la Comtesse Rouge. Paris: Les Éditeurs Français Réunis, 1977.

Kelényi, Béla. «Two Trunks from London: Hungarian Aspects of the «Discovery» of Nepalese Art.» Ars Decorativa 24 (2006): 123–145.

Kenin, Richard. Return to Albion: Americans in England, 1760–1940. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1979.

Kurin, Richard. Hope Diamond: The Legendary History of a Cursed Gem. New York: Smithsonian Books, 2007.

Laurillard-Falot, Salomon-Louis. Souvenirs d’un médecin hollandais sous les aigles françaises, 1807–1833. Paris: La Vouivre, 1997.

Lenain, Géraldine. Monsieur Loo: Le roman d’un marchand d’art asiatique. Paris: Philippe Picquier, 2013.

Leslie, Anita. Edwardians in Love. London: Hutchinson, 1972.

Levenstein, Harvey. We’ll Always Have Paris: American Tourists in France Since 1930. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Lindsey, Loelia. Grace and Favour: The Memoirs of Loelia, Duchess of Westminster. New York: Reynal, 1961.

Littlewood, Joan. Baron Philippe: The Very Candid Autobiography of Baron Philippe de Rothschild. New York: Crown, 1984.

Livres Précieux: Provenant de la bibliothèque Louis Cartier. Paris: Hôtel Drouot, 1962. Auction catalog.

Logan, John. In Joyful Russia. New York: D. Appleton and Co., 1897.

Loliée, Frédéric. La fête impériale: Les femmes du Second Empire. Paris: Félix Juven, 1907.

Lovell, Mary S. The Riviera Set, 1920–1960: The Golden Years of Glamour and Excess. London: Little, Brown Abacus, 2016.

Lowndes, Marie Belloc. Diaries and Letters of Marie Belloc Lowndes, 1911–1947. Edited by Susan Lowndes. London: Chatto & Windus, 1971.

Mandache, Diana, ed. Later Chapters of My Life: The Lost Memoir of Queen Marie of Romania. Stroud, Gloucestershire, UK: History Press, 2004.

Mansfield, Stephanie. The Richest Girl in the World: The Extravagant Life and Fast Times of Doris Duke. New York: Pinnacle Books / Kensington Books, 1999.

Marie, Consort of Ferdinand I. The Story of My Life. New York: Charles Scribner’s Sons, 1934.

–. America Seen by a Queen: Queen Marie’s Diary of Her 1926 Voyage to the United States of America. Bucharest: Romanian Cultural Foundation, 1999.

Marin, Sophie. High Jewelry and Precious Objects by Cartier: Biennale des Antiquaires, Grand Palais Paris 2012. Paris: Flammarion, 2012.

Marly, Diana de. Worth: Father of Haute Couture. New York: Holmes & Meier, 1990.

Mattar Jewelers. The Story of Pearls: A Bahraini Family Relationship with Natural Pearls. Bahrain: Mattar Jewelers, 2014.

Mauduit, Jean. Maxim’s: L’Histoire d’un rêve. Paris: Éditions du Rocher, 2011.

McCarthy, Kieran. Fabergé in London: The British Branch of the Imperial Russian Goldsmith. Woodbridge, Suffolk, UK: ACC Art Books, 2017.

McLaren, Angus. Playboys and Mayfair Men: Crime, Class, Masculinity, and Fascism in 1930s London. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2017.

McLean, Evalyn Walsh, and Boyden Sparkes. Father Struck It Rich. Lake City, CO: Western Reflections, 1999.

Menkes, Suzy. The Royal Jewels. London: Grafton Books, 1985.

–. The Windsor Style. London: Grafton Books, 1987.

Metternich, Princess Pauline. My Years in Paris. London: Eveleigh Nash & Grayson, 1922.

Meylan, Vincent. Archives secrètes Boucheron. Paris: Éditions SW Télémaque, 2009.

–. Christie’s: The Jewellery Archives Revealed. Woodbridge, Suffolk, UK: ACC Art Books, 2016.

–. Van Cleef & Arpels: Treasures and Legends. Woodbridge, Suffolk, UK: ACC Art Books, 2014.

Mitford, Nancy. Christmas Pudding. London: Thornton Butterworth Ltd., 1932.

Mohylowski, Edward T. Lucy D. Dahlgren House Designation Report. New York: New York City Landmarks Preservation Commission, June 19, 1984.

Monnickendam, A. The Magic of Diamonds. London: Hammond, Hammond & Co., 1955.

–. Secrets of the Diamond. London: Frederick Muller, 1941.

Moore, Lucy. Maharanis: The Lives and Times of Three Generations of Indian Princesses. London: Penguin Books, 2005.

Morand, Paul. Journal d’un attaché d’ambassade, 1916–1917. Paris: Gallimard, 1948.

Moro, Javier. Passion India: The Story of the Spanish Princess of Kapurthala. New Delhi: Full Circle, 2008.

Morris, Constance Lily. On Tour with Queen Marie. New York: Robert M. McBride & Company, 1927.

Morrow, Ann. Highness: The Maharajahs of India. London: Grafton, 1986.

Munn, Geoffrey C. Tiaras: A History of Splendour. Woodbridge, Suffolk, UK: Antique Collectors’ Club, 2001.

Murat, Princess Caroline. My Memoirs. New York: G. P. Putnam’s Sons, 1910.

Nadelhoffer, Hans. Cartier. London: Thames & Hudson, 2007. First published 1984.

Neely, Sylvia, and David Cassens. The Legacy of Elma Rumsey Cartier. St. Louis, MO: Saint Louis University, 1995.

Newton, Charles Manfred. A Barrel of Diamonds. Privately published, New York, 1980.

Norris, William. The Man Who Fell from the Sky. New York: Viking, 1987.

Papi, Stefano. The Jewels of the Romanovs: Family and Court. London: Thames & Hudson, 2013.

–, and Alexandra Rhodes. 20th Century Jewellery and the Icons of Style. New York: Thames & Hudson, 2013.

Paredes, Liana. Spectacular: Gems and Jewelry from the Merriweather Post Collection. Washington, DC: Hillwood Estate, 2017.

Pereira, João Castel-Branco. Cartier 1899–1949: The Journey of a Style. Milan: Skira, 2007.

Peters, Arthur King. Jean Cocteau and His World: An Illustrated Biography. New York: Vendôme Press, 1987.

Philippar, M. Georges. Exposition française au Caire: Égypte – France. Paris: Délégué du Gouvernement Français, 1929.

Picardie, Justine. Coco Chanel: The Legend and Life. New York: HarperCollins, 2011.

Pissaro, Ludovic, and Lionello Venturi. Camille Pissarro: Son art – son oeuvre. San Francisco: Alan Wofsy, 1989.

Potter, Caroline. French Music Since Berlioz. London: Routledge, 2006.

Prague Castle Administration. Cartier at Prague Castle: The Power of Style. Paris: Flammarion, 2010.

Prior, Katherine, and John Adamson. Maharajas’ Jewels. Paris: Assouline, 2000.

Pronteau, Jeanne. Les numérotages des maisons de Paris du XVe siècle à nos jours. Paris: Ville de Paris, 1966.

Proust, Marcel. À la recherche du temps perdu. Paris: Gallimard, 1992. First published 1913–27.

–. Articles et Lettres. Paris: Arvensa, 2009.

Pyper, Jaclyn. «Style Sportive: Fashion, Sport and Modernity in France, 1923–1930.» Apparences, July 2017.

Rasche, Anna W. Dreicer & Company: Forgotten Jewelers of the Gilded Age. New York: Cooper Hewitt, Smithsonian Design Museum, 2018.

Rhodes, Margaret. The Final Curtsey: A Royal Memoir by the Queen’s Cousin. London: Birlinn, 2014.

Richardson, Joanna. The Courtesans: The Demi-Monde in 19th-Century France. London: Weidenfeld & Nicolson, 2000.

Riott, Pat. The Greatest Story Never Told: Winston Churchill and the Crash of 1929. Montgomery, IL: Nanoman Press, 1994.

Roberts, Glyn. The Most Powerful Man in the World: The Life of Sir Henri Deterding. New York: Covici-Friede, 1938.

Roe, Sue. In Montparnasse: The Emergence of Surrealism in Paris from Duchamp to Dali. London: Fig Tree, 2018.

Roosevelt, Elliott. As He Saw It. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1946.

Rosenthal, Léonard. Au jardin des gemmes: L’émeraude, le rubis, le saphir. Paris: Payot, 1922.

–. Faisons fortune. Paris: Payot, 1924.

–. The Kingdom of the Pearl. London: Nisbet & Co., 1920.

–. The Pearl Hunter: An Autobiography. New York: Henry Schuman, 1952.

Rothschild, Guy de. The Whims of Fortune: The Memoirs of Guy de Rothschild. New York: Random House, 1985.

Rottenberg, Dan. The Man Who Made Wall Street: Anthony J. Drexel and the Rise of Modern France. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2006.

Rubin, Nancy. American Empress: The Life and Times of Marjorie Merriweather Post. Lincoln, NE: iUniverse, 2004.

Rudoe, Judy. Cartier: 1900–1939. London: British Museum Press, 1997.

–. «Cartier Gold Boxes: A Visionary Patron and a Bet with Ian Fleming.» Journal of the Decorative Arts Society 37 (2013): 114–135.

–. «Cartier in the Nineteenth Century.» Jewellery Studies, vol. 9 (2001): 29–50.

–. «The Taste for «Barbaric Splendour’: Daisy Fellowes and Her «Hindu» Necklace.» Jewellery Studies, vol. 9 (2001): 78–94.

Russell, W. H. The Prince of Wales’Tour: A Diary in India, 1877. New York: Lovell, Adam and Wesson, 1877.

Salomé, Laurent, and Laure Dalon, eds. Cartier: Style and History. Paris: Réunion des Musées Nationaux – Grand Palais, 2014.

Santos-Dumont, Alberto. My Airships: The Story of My Life. London: Grant Richards, 1904.

Scarisbrick, Diana. Ancestral Jewels. London: André Deutsch, 1989.

–. «The Pursuit of Perfection.» In Christie’s: Jewelry and Objects by Cartier. Geneva: Christie’s, 1993, pp. 19–23.

–. Rings: Jewelry of Power, Love and Loyalty. London: Thames & Hudson, 2013.

–. Tiara. San Francisco: Chronicle Books, 2000.

Scheips, Charlie. Elsie de Wolfe’s Paris: Frivolity Before the Storm. New York: Abrams, 2014.

Sebba, Anne. Les Parisiennes: How the Women of Paris Lived, Loved and Died in the 1940s. London: Weidenfeld & Nicolson, 2017.

Seth-Smith, Michael. The Cresta Run: History of the St Moritz Tobogganing Club. London: Foulsham, 1976.

Sexé, Marcel. Two Centuries of Fur-Trading 1723–1923: Romance of the Revillon Family. Paris: Draeger Frères, 1923.

Short, Philip. Mitterrand: A Study in Ambiguity. London: Bodley Head, 2013.

Smith, Jane. Elsie de Wolfe: A Life in the High Style. New York: Atheneum, 1982.

Snowman, A. Kenneth, ed. The Master Jewelers. New York: Thames & Hudson, 2002.

Som, Ashok, and Christian Blanckaert. The Road to Luxury: The Evolution, Markets, and Strategies of Luxury Brand Management. Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2015.

Sotheby’s. Magnificent Jewels. Geneva: Sotheby’s, May 15, 1991. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Sotheby’s, May 11, 2010. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Sotheby’s, November 13, 2013. Auction catalog.

–. Magnificent Jewels. Geneva: Sotheby’s, November 11, 2014. Auction catalog.

Sotheby’s New York: Portico Mystery Clock Number 3; Cartier Paris 1924. Text by A. Alfred Taubman et al. October 18, 1988. Auction catalog.

Sottsass, Ettore, and Franco Cologni. Cartier Design Viewed by Ettore Sottsass. Milan: Skira, 2002.

Spotts, Frederic. The Shameful Peace: How French Artists and Intellectuals Survived the Nazi Occupation. New Haven, CT: Yale University Press, 2008.

Steele, Valerie. Paris Fashion: A Cultural History. Oxford: Berg, 1998.

Stoddart, Jane T. The Life of the Empress Eugénie. New York: E. P. Dutton, 1906.

[Stopford, Bertie]. The Russian Diary of an Englishman: Petrograd, 1915–1917. London: William Heinemann, 1919.

Stronge, Susan. Bejewelled Treasures: The Al Thani Collection. London: V&A Publishing, 2015.

Succession de Monsieur Claude Cartier provenant de la collection de ses parents Monsieur et Madame Louis Cartier. 3 vols. Monaco: Sotheby Parke Bernet, November 25–27, 1979. Auction catalog.

Taylor, Elizabeth. My Love Affair with Jewelry. New York: Simon & Schuster, 2002.

Teague, Michael. Mrs. L.: Conversations with Alice Roosevelt Longworth. New York: Doubleday, 1981.

Thomas, Dana. How Luxury Lost Its Lustre. London: Penguin, 2008.

Trétiack, Philippe. Cartier. New York: Thames & Hudson, 1997.

–. Cartier: 13 Rue de la Paix. Paris: Assouline, 2005.

Trubert-Tollu, Chantal. The House of Worth, 1858–1954: The Birth of Haute Couture. London: Thames & Hudson, 2017.

Union des Femmes Françaises. Les femmes de la Résistance. Monaco: Éditions du Rocher, 1977.

Van der Kiste, John. Alfred: Queen Victoria’s Second Son. Stroud, Gloucestershire, UK: Fonthill Media, 2014.

Van Osselt, Estelle Nikles. Asia Imagined in the Baur and Cartier Collections. Geneva: Fondation Baur, 2015. Exhibition catalog.

Various. L’Artiste: Journal de la littérature et des beaux-arts. Paris: Imprimerie de Béthune et Plon, 1864.

Vaughan, Hal. Sleeping with the Enemy: Coco Chanel’s Secret War. New York: Vintage Books, 2011.

Védrine, Jean. Les Prisonniers de guerre Vichy et la Résistance 1940–45. Paris: Fayard, 2013.

Vever, Henri. La bijouterie française au XIXe siècle 1800–1900. Paris: H. Floury, Libraire-Éditeur, vol. 1 (1906), vols. 2, 3 (1908).

von Habsburg, Géza, ed. Fabergé-Cartier: Rivalen am Zarenhof. Munich: Hirmer Verlag, 2003.

–, and Marina Lopato. Fabergé: Imperial Jeweller. London: Thames & Hudson, 1994.

Vorres, Ian. The Last Grand Duchess: Her Imperial Highness Grand Duchess Olga Alexandrovna. Toronto: Key Porter Books, 2001.

Vreeland, Diana. D.V. Ecco/HarperCollins, 2003.

Walska, Ganna. Always Room at the Top. Santa Barbara, CA: Lotusland, 2015.

Weigold, E. Peconic Bay: Four Centuries of History on Long Island’s North and South Forks. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2015.

Weill, Alain. Parisian Fashion: La Gazette du Bon Ton 1912–1925. Paris: Bibliothèque de l’Image, 2000. Wharton, Edith. A Backward Glance. New York: D. Appleton and Co., 1934.

Wild, Rowan. Ranji: The Biography of Colonel His Highness Shri Sir Ranjitsinhji. London: Rich & Cowan, 1934.

Worth, Jean Charles. A Century of Fashion. Boston: Little, Brown and Company, 1928.

Young-Sanchez, Margaret. Cartier: The Exhibition. Canberra: NGA, 2018. Exhibition catalog.

Yusupov, Felix. Prince Felix Yusupov: En Exil. Paris: Plon, 1954.

Zeisler, Wilfried. «From Moscow to Paris: Russian Clients and Commands in France.» In Brigitte de Montclos, ed., Moscow: Splendours of the Romanovs. Paris: Skira / Monaco: Grimaldi Forum Monaco, 2009. Exhibition catalog.

–. L’objet d’art et de luxe français en Russie (1881–1971): Fournisseurs, clients, collections et influences. Paris: Mare & Martin, 2014.

–. Vivre la Belle Époque à Paris: Olga Paley et Paul de Russie. Paris: Mare & Martin, 2018.

Zola, Émile. «Quartier Haussmann et rue de Prony.» In Carnet d’enquêtes: Une ethnographie inédite de la France. Paris: Plon, 1986.

Zolotow, Maurice. It Takes All Kinds: Piquant Pen Portraits of Some Picturesque People. London: W. H. Allen, 1953.

Владельцы фотографий

Все фотографии в этой книге взяты из семейного архива, за исключением указанных ниже.

48 Слева, Nina Slavcheva/Alain Cartier; справа, RMN Grand Palais (Château de Versailles) /Franck Raux

50 Cлева, Alamy/Library of Congress; справа, Wartski Ltd. (с благодарностью Kieran McCarthy)

66 Gallica/Bibliothèque nationale de France

71 Слева, Ministère de la Culture – Médiathèque de l’architecture et du patrimoine, Dist. RMN-Grand Palais/Paul Nadar

8 °Cлева и справа Dist. RMN-Grand Palais/Atelier de Nadar

86 С благодарностью Princesse Esmeralda de Belgique

93 Everett Collection Historical/Alamy

108 Слева и справа, Petit Palais – Musée des Beaux-Arts de la ville de Paris

113 Graf Hilarion Woronzow-Daschkow collection, «Album of the Masquerade Ball at the Winter Palace in February 1903», Hoover Institution Archives

128 По часовой стрелке слева сверху, Timothy A. Clary/AFP/Getty; Dist. RMN-Grand Palais Paul Nadar; United Artists/Collection Suns/Sunset Boulevard/Corbis; David Cairns/Express/Getty;

161 Слева, Topical Press Agency (Getty); справа, Associated Press

172 Слева, портрет работы Альфонса Йонгерса (1872–1945) с благодарностью Preservation Society of Newport County; справа, Museum of the City of New York

201 Вверху слева и внизу; Maharaja Samarjitsinh Gaekwad: Royal Gaekwad Collection, Baroda

205 Внизу слева, © Look and Learn

236 Слева, Keystone-France, Gamma-Keystone/Getty; справа, Georges Goursat, dit Sem, 1863–1934/White Bottoms de 1927, plate 35, с благодарностью L’Association Sem

250 Любезно предоставлено Bonhams

251 Mr. Pure Zheng и любезно предоставлено Zebrak

260 Из коллекции Барбры Стрейзанд

262 LA Collection Privée

283 Слева, The Granger Collection; справа, Milstein Division, The New York Public Library

287 Вверху слева, Hillwood Estate Museum and Gardens; вверху справа, Alpha Historica/Alamy; внизу справа, Gado Images/Alamy

290 Cлева, Library of Congress Prints and Photographs Division, New York World – Telegram and the Sun Newspaper Photograph Collection, LC-USZ62–126710; справа, Edward Steichen/Condé Nast/Getty

298 Любезно предоставлено Cotroceni National Museum of Romania

302 Слева, Archive PL (Alamy); справа, John Vachon, Library of Congress Prints and Photographs Division, Look Magazine Photograph Collection, LOOK – Job 52–101

304 Cecil Beaton Studio Archive (Sotheby’s Picture Library)

318 Hulton-Deutsch Collection/Corbis/Getty

319 Sotheby’s

345, 347 С благодарностью Его Высочеству Махарадже Патиалы

352 Вверху справа, Bettmann (Getty); слева, любезно предоставлено Gregory Gillette

356 Paul Popper/Popperfoto/Getty

358 Mary Evans/The Image Works

362 Слева и справа, Frank Scherschel/The LIFE Picture Collection/Getty

373 Bettmann/Getty

379 Horst Horst/Condé Nast

383 Любезно предоставлено Bonhams

384 Cecil Beaton Studio Archive (Sotheby’s Picture Library)

391 Слева, Horst Horst/Conde Nast/Getty; справа, Silver Screen Collection/Getty

405 © Alpha Press

408 Слева, Alfred Eisenstaedt/The LIFE Picture Collection/Getty

435 Hulton Royals Collection/Getty

444 Слева, Hans Wild/The LIFE Picture Collection/Getty; справа, Cecil Beaton Studio Archive (Sotheby’s Picture Library)

475 Dist. RMN-Grand Palais/François Kollar

493 Слева и справа, Alfred Eisenstaedt/The LIFE Picture Collection/Getty

500 Cлева, Jean-Philippe CHARBONNIER/Gamma-Rapho/Getty; справа, Alfred Eisenstaedt/The LIFE Picture Collection/Getty

506 Вверху слева, Age FotoStock Spain SL; справа, Sotheby’s

514 Слева, Bridgeman Images

516 Слева, Royal Collection Trust/Her Majesty Queen Elizabeth II 2019; справа, Royal Collection Trust/All Rights Reserved

524 Studio Willy Rizzo

531 Слева, Clarence Sinclair Bull/Mgm/Kobal/Shutterstock; справа, Jack Nisberg/Roger Viollet/The Image Works

550 Cлева, Emilio Ronchini/Mondadori (Getty); в середине, dpa Picture-Alliance GmbH; справа, с благодарностью Его Высочеству Махарадже Патиалы

552 Слева, Henry Clarke/Condé Nast (Getty)

568 Справа, © Alpha Press

569 © 2006 Christie’s Images Limited

573 Вверху слева, Paul Slade/Paris Match/Getty; вверху справа, Bettmann/Getty; внизу, TopFoto/The Image Works

576 TopFoto/The Image Works

Подписи к цветным вкладкам и владельцы фотографий

Все фотографии взяты из личной коллекции автора – за исключением указанных ниже.

По часовой стрелке сверху: застежка в виде стрелы от Cartier New York 1936 с кисточками из бриллиантов, созданная для вечернего платья с низким вырезом на спине в 1930-х годах (частично видны четыре кисточки жемчужного колье Марджори Мерриуэзер Пост, обновленного жемчугом от Caro Yamaoka в 1963 году); брошь-дракон с бриллиантами и драгоценными камнями в стиле ар-деко 1925 года от Cartier Paris; «таинственные» часы с одной осью от Cartier Paris из золота, горного хрусталя, оникса, эбонита, кабошона бирюзы, платины и бриллиантов огранки «роза» (ок. 1921 года); браслет с драгоценными камнями «тутти-фрутти» от Cartier London (ок.1930 года); пудреница с laque burgauté и драгоценными камнями от Cartier Paris (ок.1925 года); фаянсовая брошь в египетском стиле от Cartier London (ок. 1923 года). В центре: нагрудные часы в стиле ар-деко с бриллиантами и эмалью от Cartier London (ок. 1925 года).

Владельцы фотографий: © Hillwood Estate Museum and Gardens, photographed by Edward Owen; Private Collection (photo © 2012 Christie’s Images Limited); Nina Slavcheva; Private Collection (photo © 2012 Christie’s Images Limited); Courtesy of Bonhams; © LA Col-lection Privée.

В числе источников вдохновения: (вверху слева) – гроссбухи с рисунком XVIII века, переплетение ткани на которых стало прообразом геометрической гравировки, такой как на этой золотой пудренице с изумрудами и эмалью (ок. 1920 года); (вверху справа) – письмо Луи во время мировой войны, вдохновившее создание часов Tank; (нижний ряд, слева направо) – египетская ваза, чей центральный мотив вдохновил Жака сделать набросок того, как похожую плетеную форму можно превратить в диадему с бриллиантами, которую вы видите на оперной певице и актрисе Лине Кавальери (в 1909 году журнал Tattler назвал ее «самой красивой примадонной мира»).

Владельцы фотографий: Вверху слева: © LA Collection Privée; вверху справа: Timothy A. Clary/AFP/Getty Images.

Вверху слева: Выступления «Русского балета» (здесь: декорации Льва Бакста к «Шехеразаде») вдохновили на использование ярких цветов в 1920-х годах и позднее, как (внизу) в этом поясе с изумрудами, сапфирами и бриллиантами, который должен был дополнять платье с заниженной талией 1920-х годов и брошь. Вверху справа: вдохновением для булавок к жабо с ониксом и бриллиантами послужили кованые узоры ар-деко. Внизу слева: к «Книге мертвых» дизайнеры обращались, когда создавали украшения в египетском стиле – такие, как эта брошь Sekhmet 1920-х годов, приобретенная леди Абди. Внизу справа: любимая история маленького Жан-Жака, «Книга джунглей» вдохновила его на создание этого экслибриса, похожего по форме на браслет с пантерой 1952 года, принадлежавший герцогине Виндзорской.

Владельцы фотографий: Вверху слева: World History Archive/Alamy; внизу: © The Al Thani Collection 2013 (all rights reserved, photographs by Prudence Cuming). Вверху справа булавки для жабо: Любезно предоставлено Bonhams. Внизу слева и справа украшения: © Sotheby’s.

По часовой стрелке сверху слева: браслет с бриллиантами и натуральным жемчугом (ок. 1915 года); карманные часы в золотом корпусе с эмалью начала XX века; корсажная брошь из платины с бриллиантами в стиле гирлянды 1912 года, заказанный Соломоном Джоэлом; золотая косметичка с ониксом, бриллиантами и жемчугом; наручные часы из платины с бриллиантами начала XX века.

Внизу, слева направо: Луи Картье плавает по Женевскому озеру со своим джек-рассел-терьером (ок. 1910 года); Альфред Картье оценивает драгоценности султана в банке в Стамбуле в 1909 году (говорили, что в числе знаменитых сокровищ султана был и бриллиант «Хоуп» – смотрите на следующей странице).

Владельцы фотографий: По часовой стрелке сверху слева: Любезно предоставлено Bonhams; Private Collection. © The Al Thani Collection 2015 (all rights reserved, photographs taken by Prudence Cuming). LA Collection Privée. Private Collection. Granger. TopFoto/The Image Works.

Вверху слева: Королева Александра в колье résille из платины и бриллиантов 1904 года от Cartier; вверху справа: Великая княгиня Мария Павловна в диадеме-кокошнике с сапфирами 1909 года от Cartier (в центре 137-каратный сапфир-кабошон). В центре, слева направо: считающийся проклятым 45-каратный голубой бриллиант «Хоуп», проданный Cartier Эвелин Маклин в 1912 году; настольные часы-карета – серебро, эмаль, голубой поделочный камень – преподнесенные в подарок королю Георгу V в честь коронации в 1911 году его матерью-королевой Александрой с надписью: «Пусть Бог ведет тебя и хранит»; кролики из розового кварца (ок. 1900 года) из Королевской коллекции (считается, что они приобретены королевой Александрой, но, возможно, это подарок вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая купила двух кроликов во время своего первого визита на Рю де ла Пэ в апреле 1907 года). Внизу: тиара 1909 года в стиле гирлянды из лавровых листьев со съемными грушевидными бриллиантами, прикрепленными к «узелкам любви».

Владельцы фотографий: Вверху слева: Royal Collection Trust/© Her Majesty Queen Elizabeth II 2019; вверху справа: Historic Images/Alamy. В центре слева: Smithsonian Institution (Chip Clark); в центре и справа: Royal Collection Trust/© Her Majesty Queen Elizabeth II 2019. Внизу: © Wartski.

Вверху слева: Госпожа Жан Ларивьер в пятирядном жемчужном ожерелье с прямоугольными бриллиантами и рубинами, 1928 год; вверху справа: снимок затылка для Vogue 1924 года, показывающий драгоценности, которые отлично смотрелись с короткой стрижкой: бриллиантовое бандо, серьги с грушевидными изумрудами и жемчужное ожерелье с бриллиантовой застежкой. В центре: бриллиантовое бандо в стиле ар-деко. Третий ряд, слева направо: подвеска с нефритом, ониксом и бриллиантами; ожерелье с натуральным жемчугом и бриллиантами; бриллиантовые серьги в стиле ар-деко.

Владельцы фотографий: Вверху слева: © Edward Steichen/Condé Nast/Getty Images; вверху справа: © George Hoyningen-Huene/Condé Nast/Getty Images. В центре: © LA Collection Privée. Третий ряд, слева направо: Любезно предоставлено Bonhams; © 2015 Christie’s Images Limited; © LA Collection Privée.

Верхний ряд, слева направо: дамские наручные часы с бриллиантами на черном ремешке; часы-подвеска с эмалью, бриллиантами, жемчугом и ониксом; серьги с ониксом и бриллиантами. В центре: брошь в виде веера с кораллом, ониксом и бриллиантами с кольцом из горного хрусталя. Нижний ряд, слева направо: часы-брелок с бриллиантами, ониксом и кораллом; настольные часы с белой и голубой эмалью на подставке ар-деко из агата; брошь с бриллиантами, кораллом, платиной и изумрудами.

Владельцы фотографий: Верхний ряд, слева направо: Любезно предоставлено Bonhams; © LA Collection Privée; Private Collection (photo © 2012 Christie’s Images Limited). В центре: Courtesy of Bonhams. Нижний ряд, слева направо: Private Collection (photo © 2012 Christie’s Images Limited); © 2018 Christie’s Images Limited; © LA Collection Privée.

Вверху слева: герцогиня Манчестерская в 1912 году в тиаре 1903 года в стиле XVIII века, перешедшей к ней после смерти свекрови; вверху в центре: актриса Олден Гэй в 1924 году в украшениях с изумрудами, жемчугом, бриллиантами и сапфирами Cartier; вверху справа: Хелен Беннетт в 1939 году в украшениях с жемчугом и бриллиантами Cartier. Внизу слева: герцогиня Виндзорская в колье-нагруднике с аметистами и бирюзой Cartier (1947) в Версале в 1953 году; внизу справа: Джеки Онассис в 1970-х годах – в джинсах и с часами Tank в Нью-Йорке.

Владельцы фотографий: Вверху слева: Library of Congress Prints and Photographic Division [Lc-DIC-ggbain-06373]; вверху в центре и справа: © Edward Steichen/Condé Nast/Getty Images. Внизу слева: photo © AGIP/Bridgeman Images; внизу справа: photo by Art Zelin/Getty Images.

Вверху, слева направо: маленький Жан-Жак с отцом и дедом; ему двадцать один год, он солдат, он в отпуске с матерью; с фирменной трубкой в его английском саду. Внизу, в круге: на пенсии в саду на юге Франции. Внизу: различные наброски и дизайны из его личной коллекции, включая: (слева) брошь-сову с халцедонами и сапфирами (ок. 1965 года), (в центре) брошь Уильямсона с цветами 1953 года, заказанную Ее Величеством королевой Елизаветой II, (справа) брошь – божью коровку с кораллом, бриллиантами и эмалью (ок. 1970 года).

Владельцы фотографий: Драгоценности поверх семейных набросков, внизу, слева направо: Private Collection; © Royal Collection Trust/all rights reserved; Любезно предоставлено Bonhams.

Вверху, слева направо: махараджа Капурталы в тюрбане с изумрудным украшением от Cartier 1926 года; брошь-подвеска 1923 года из резного изумруда в переделанном виде (1928); Портрет Марджори Мерриуэзер Пост с дочерью. На ней брошь, которую она также носила как подвеску к изумрудному колье в индийском стиле 1928 года. В центре: колье (ок. 1925 года) в виде изогнутой ветки из бриллиантов, по краям – кайма из черной эмали, подчеркнутая листьями и ягодами из резных рубинов и изумрудов. Третий ряд: браслет «тутти-фрутти» с бриллиантами, сапфирами, рубинами и изумрудами, примерно 1930 год; третий ряд, справа: булавка для жабо «тутти-фрутти» с сапфирами, изумрудами, рубинами и бриллиантами (ок. 1930 года). Внизу: нанизанный заново чокер из рубинов, жемчуга и бриллиантов, некогда – часть большого колье 1931 года, созданного для махараджи Патиалы.

Владельцы фотографий: Вверху слева: photograph by Karam Puri, courtesy Cynthia Meera Frederick; вверху в центре и справа: © Hillwood Estate Museum and Gardens. В центре: Private Collection (photo © 2012 Christie’s Images Limited). Третий ряд, слева: © Sotheby’s; третий ряд, справа: Courtesy of Bonhams. Внизу: © The Al Thani Collection 2013 (all rights reserved, photographs by Prudence Cuming).

Внизу: пудреница с драконом – слоновая кость, перламутр, эмаль, бирюза и рубины; вверху справа: сигаретница из laque burgauté (ок. 1925 года). В центре, слева направо: брошь-клип махараджи 1937 года с драгоценными камнями (multigem) и бриллиантами, когда-то принадлежавшая Дейзи Феллоуз; брошь в восточном стиле с красной эмалью, бриллиантами и ониксом (ок. 1925 года); брошь из глазурованного фаянса в египетском стиле в виде входа в храм в обрамлении бриллиантов и цветных драгоценных камней (ок. 1923 года). Внизу, слева направо: Жак Картье в Индии, 1911 год; брошь в виде храма с бриллиантами и платиной, ок. 1930 года; Дейзи Феллоуз в «Индусском колье» 1936 года на ужине в отеле Lambert в 1950 году.

Владельцы фотографий: Вверху слева: © LA Collection Privée; вверху справа: Albion Art. В центре, слева направо: © LA Collection Privée; © 2016 Christie’s Images Limited; © Sotheby’s. Внизу в центре: Private Collection (photo: © 2012 Christie’s Images Limited). Внизу справа: Robert Doisneau/Gamma-Rapho via Getty Images.

Верху: браслет с шармами герцогини Виндзорской, Cartier (1930-е годы). На нем девять крестов с драгоценными камнями и гравировкой. Внизу, по часовой стрелке сверху справа: золотые часы Tank Cintrée (1930-е годы) с застежкой déployant (узкий изогнутый корпус для часов Tank появился в 1921 г.); золотые запонки в виде компаса и часов; часы-нож для писем (серебро, эмаль, изумруды и агаты); золотая зажигалка с эмалью; вечерняя сумочка из черной шелковой парчи с золотом, застежка – из розового кварца; браслет из золота и серебра с шармом (пример стиля модерн от Cartier), фаворит Марлен Дитрих и герцогини Виндзорской; настольные часы – золото, эмаль, сапфиры и бриллианты.

Владельцы фотографий: Вверху: © Sotheby’s. Внизу, по часовой стрелке сверху справа: Любезно предоставлено Bonhams (часы); любезно предоставлено Bonhams (запонки); любезно предоставлено Bonhams (нож для писем); любезно предоставлено Bonhams (зажигалка); © Sotheby’s (сумочка); любезно предоставлено Bonhams (браслет); © LA Collection Privée (часы).

Вверху: Барбара Хаттон (слева) в 1939 году и миссис Альфред Гвинн Вандербильт (справа) в 1940 году в украшениях Cartier. В центре, слева направо: колье из платины и бриллиантов со съемной подвеской из бриллианта в форме капли (создано примерно в 1935 году; известно как Хайдарабадское колье после того, как низам подарил его принцессе Елизавете на свадьбу в 1947 году); серьги-канделябры Greville с современной огранкой бриллиантов, заказанные в 1929 году и завещанные королеве Елизавете в 1942 году; колье с бриллиантами и аквамаринами Cartier London (ок. 1935 года), которое можно было носить как тиару. Внизу слева: колье с изумрудами и бриллиантами Cartier New York, которое Кларенс Макей подарил своей молодой жене в 1931 году. Внизу справа: колье с бахромой из сапфиров, бриллиантов и платины, заказанное Марджори Мерриуэзер Пост (тогда – миссис Джей Е. Дэвис) в 1937 году.

Владельцы фотографий: Сверху, слева и справа: © Horst P. Horst/Condé Nast / Getty Images. В центре, слева и в центре: © Royal Collection Trust/all rights reserved; в центре справа: © 2018 Christie’s Images Limited. Внизу слева: © Smithsonian Institution (Chip Clark). Внизу справа: Hillwood Estate Museum and Gardens.

Вверху слева направо: палочка для коктейля Одри Хепберн примерно 1950 года (на одной стороне шарма-сердечка написано Одри, на другой – Джиджи); брошь с освобожденной птицей, символизирующей освобождение Парижа, 1944 год; брошь с цветами из слоновой кости, бриллиантов и кварца, примерно 1945 год. Второй ряд, слева направо: брошь-черепаха из лазурита и бриллиантов, примерно 1965 год; золотые часы в виде грецкого ореха, 1963 год. В центре: трехцветный браслет из золота и лазурита, принадлежавший Марлен Дитрих, примерно 1940 год. Внизу слева: на руке актрисы Роми Шнайдер часы Baignoire; внизу справа: часы Maxi Oval 1968 года с видимым механизмом застежки Cartier London.

Владельцы фотографий: Вверху, слева направо: © 2017 Christie’s Images Limited; © 2006 Christie’s Images Limited; © Sotheby’s. Второй ряд, слева и справа: Любезно предоставлено Bonhams; в центре: © Sotheby’s. Внизу слева: © Jean-Pierre Bonnotte/Gamma-Rapho/Getty Images; внизу справа: Любезно предоставлено Bonhams.

Вверху слева: украшения Cartier на обложке журнала The Sketch 1958 года; вверху справа: пудреница Cartier на обложке журнала Vogue 1950 года. В центре, слева направо: типичный для модных украшений послевоенного времени золотой браслет с бриллиантами, примерно 1950 год; кольцо-купол с узором «веревка» примерно 1960 года – золото, изумруды, бриллианты; косметичка 1952 года – золото, платина и бриллианты. Внизу слева: колье 1950 года Cartier New York, принадлежавшее Марджори Мэрриуэзер Пост, – аметисты, бирюза, бриллианты, золото и платина; внизу справа: золотое колье с изумрудами и бриллиантами 1947 года Cartier London.

Владельцы фотографий: Вверху слева: © Mary Evans/Image Works; вверху справа: © Vogue Paris. В центре, слева направо: © Sotheby’s; Courtesy of Bonhams; © LA Collection Privée. Внизу слева: © Hillwood Estate Museum and Gardens; внизу справа: © Sotheby’s.

Вверху слева направо: Элизабет Тейлор получает парюру с рубинами и бриллиантами от Майка Тодда на Лазурном Берегу в 1957 году; княгиня Монако Грейс в диадеме с рубинами-кабошонами и бриллиантами и в трехрядном бриллиантовом колье. Помолвочное кольцо княгини Монако Грейс с бриллиантом в 10,47 карат. В центре: тиара 1936 года «Halo» (Нимб). Внизу, слева направо: четыре поколения королевских особ в тиаре «Halo»: королева Елизавета в 1937 году; принцесса Маргарет в 1958; принцесса Анна в 1970-м и герцогиня Кембриджская в день своей свадьбы в 2011 году.

Владельцы фотографий: Вверху, слева направо: © Eve Johnson/Archive Films Analog Collection/Getty Images; © Georges Lukomski (1959) – Archives du Palais de Monaco; © Geoffrey Moufflet (2018) – Archives du Palais de Monaco. В центре: © Royal Collection Trust/all rights reserved. Внизу, слева направо: © Mary Evans/The Image Works; TopFoto/The Image Works; © William Lovelace/Daily Express/Getty Images; Alamy.

Об авторе

Франческа Картье Брикелл, окончившая в Оксфорде курс английской литературы, является прямым потомком семьи Картье. Ее прапрапрадедушка основал фирму Cartier в 1847 году. Дед, Жан-Жак Картье, был последним владельцем и управляющим компании. Франческа – прекрасный лектор, рассказывающий о многогранной истории Дома и семьи Картье. Выступала перед сотрудниками знаменитых аукционных домов, музеев и обществ. Эта книга – результат десятилетних независимых исследований истории Cartier.

Франческа с мужем и детьми живет в Лондоне и на юге Франции.

Примечания

1

Неспособность (или затрудненность) овладения письмом и чтением при сохранном интеллекте и физическом слухе.

2

Небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления.

3

Деловой район в Лондоне.

4

Минерал зеленого цвета, внешне очень похож на нефрит, однако встречается реже и ценится выше.

Content

Франческа Картье Брикелл
Картье. Неизвестная история семьи, создавшей империю роскоши

Предисловие Диана Скарисбрик, историк ювелирного искусства

Вступление

Часть I Начало (1819–1897)

1 Отец и сын: Луи-Франсуа и Альфред (1819–1897)

Часть II Разделяй и властвуй (1898–1919)

2 Луи (1898–1919)

3 Пьер (1902–1919)

4 Жак (1906–1919)

Часть III Никогда не копировать, только создавать (1920–1939)

5 Камни – Париж: начало 1920-х

6 Мой Картье – Нью-Йорк: середина 1920-х

7 Драгоценности – Лондон: конец 1920-х

8 Бриллианты и депрессия: 1930-е

Часть IV Распад семьи (1939–1974)

9 Мир в войне (1939–1944)

10 Кузены в сложном положении (1945–1956)

11 Конец эпохи (1957–1974)

Послесловие

Благодарности

Хронология событий

От автора

Примечания

Библиография

Владельцы фотографий

Подписи к цветным вкладкам и владельцы фотографий

Об авторе

Примечания