Кэти Роберт

Неоновые боги

Katee Robert

Neon Gods: Dark Olympus book 1

Copyright © 2021 by Katee Robert

Cover design by Dawn Adams/Sourcebooks

Cover image © Alexxxey/Shutterstock

© Лялина Ольга, карта

© Мчедлова Валерия, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Эрин и Мелоди – ваш подкаст принес мне много радости за последние несколько лет, и я надеюсь, что предмет гордости Аида – его полы – подарят вам немного радости в ответ.

Глава 1. Персефона

– Терпеть не могу эти вечеринки.

– Смотри, чтобы мама тебя не услышала.

Я оглядываюсь на Психею.

– Ты тоже их ненавидишь.

Я потеряла счет мероприятиям, на которые мать таскала нас долгие годы. Она всегда сосредоточена на следующей добыче, на новой фигуре, которой можно сделать ход в шахматной партии, где правила известны ей одной. Возможно, мне было бы легче их выносить, если бы я не чувствовала себя одной из ее пешек.

Психея встает рядом и подталкивает меня плечом.

– Знала, что найду тебя здесь.

– Это единственная комната, в которой я могу спокойно находиться. – Даже учитывая, что этот зал статуй – воплощение гордыни.

Это относительно простое помещение (если блестящие мраморные полы и со вкусом оформленные серые стены можно назвать простыми) заполнено тринадцатью полноразмерными скульптурами, свободно расставленными по периметру. По одной в честь каждого члена Тринадцати – группы, правящей Олимпом. Я мысленно называю имена каждого, переводя взгляд с одной статуи на другую: Зевс, Посейдон, Гера, Деметра, Афина, Арес, Дионис, Гермес, Артемида, Аполлон, Гефест, Афродита. Поворачиваюсь лицом к последней статуе. Она накрыта черной тканью, которая скрывает ее очертания и собирается на полу у ног. Но даже под ней невозможно не разглядеть широкие плечи и остроконечную корону, украшающую его голову. Пальцы так и чешутся от желания схватить ткань и сорвать ее, чтобы наконец-то увидеть черты его лица.

Аид.

Через несколько коротких месяцев я отвоюю у этого города свою свободу, сбегу и больше не вернусь. Другой возможности увидеть лицо призрака Олимпа у меня не будет.

– Разве не странно, что на его место так никого и не назначили?

Психея смеется.

– Сколько раз мы уже это обсуждали?

– Да брось. Сама знаешь, что это странно. Они – Тринадцать, но их всего двенадцать. Аида нет. И уже очень давно.

Аид – правитель нижнего города. Или, по крайней мере, был им. Это наследуемый титул, а весь его род давным-давно угас. Теперь нижний город формально находится под властью Зевса, как и все мы. Но, насколько я слышала, он никогда не был по другую сторону реки. Пересечь реку Стикс, как и покинуть Олимп, сложно по одной причине: по слухам, при переходе через преграду возникает чувство, будто голова вот-вот взорвется. Никто не захочет переживать подобное по собственной воле. Даже Зевс.

Тем более я сомневаюсь, что люди в нижнем городе станут угождать ему, как это делает каждый житель верхнего. Такие неудобства и никакой отдачи? Неудивительно, что Зевс старается не переходить реку, как и все мы.

– Аид единственный никогда не бывал в верхнем городе. Оттого мне кажется, что он был не таким, как все остальные.

– Не был, – невозмутимо отвечает Психея. – Легко это вообразить, когда он мертв, а титула больше не существует. Но все из Тринадцати одинаковые, даже наша мать.

Она права – знаю, что права, – но не могу перестать фантазировать. Протягиваю руку, но замираю, не успев дотронуться до лица статуи. К его утраченному наследию меня влечет одно лишь нездоровое любопытство, и оно не стоит тех неприятностей, в которые я попаду, если поддамся соблазну сорвать темную вуаль. Я опускаю руку.

– Что мать задумала сегодня?

– Не знаю, – вздыхает она. – Хотелось бы мне, чтобы Каллисто была здесь. Она, по крайней мере, могла бы ненадолго поставить мать на паузу.

Я и три мои сестры нашли разные способы приспособиться к тому, что наша мать стала Деметрой и мы попали в блистательный мир, существующий лишь для Тринадцати. Он настолько ярок и экстравагантен, что ему почти удается отвлечь внимание от своего ядовитого нутра. Вариантов у нас было немного: приспособиться или пойти ко дну.

Я заставляю себя играть роль яркой, блистательной, всегда послушной дочери, тем самым давая Психее возможность вести себя тихо, спокойно и оставаться в тени. Эвридика на грани отчаяния цепляется за каждую частичку жизни и радостного волнения, что может найти. А Каллисто? Каллисто воюет с матерью с яростью, достойной арены. Она никогда не сломается и не прогнется, поэтому мать освобождает ее от этих обязательных мероприятий.

– И к лучшему, что не пришла. Если Зевс начнет подкатывать к Каллисто, она может попытаться его выпотрошить. Тогда нам и в самом деле придется отвечать за случившееся.

Единственный человек в Олимпе, который (по слухам) убивает без последствий – якобы – сам Зевс. Все остальные должны соблюдать законы.

Психея содрогается.

– Он к тебе приставал?

– Нет, – я мотаю головой, продолжая разглядывать статую Аида.

Нет, Зевс не прикасался ко мне, но на двух последних мероприятиях, на которых мы присутствовали, я постоянно чувствовала на себе его взгляд. Именно поэтому я пыталась отпроситься сегодня, но мама чуть ли не силой вытащила меня за дверь. Внимание Зевса не приносит ничего хорошего. Все всегда заканчивается одинаково: женщины разбиты, а Зевс уходит, избежав даже дурного заголовка, способного повредить его репутации. Против него лишь раз выдвинули обвинения несколько лет назад, но разыгрался такой скандал, что женщина исчезла еще до того, как дело дошло до суда. Самый оптимистичный исход состоит в том, что ей каким-то образом удалось унести ноги из Олимпа, но более реалистичный – что Зевс добавил ее к предполагаемому списку жертв.

Нет, уж лучше избегать его в любом случае.

Что было бы значительно проще сделать, не будь моя мать одной из Тринадцати.

От знакомого энергичного стука каблуков по мраморному полу мое сердце начинает биться чаще. Мать всегда шагает так, будто рвется в бой. На миг я всерьез подумываю спрятаться за накрытой статуей Аида, но тут же отбрасываю эту мысль, пока мама еще не появилась в дверях галереи. Прячась, я только отсрочу неизбежное.

– Вот вы где!

Сегодня на ней темно-зеленое платье, которое струится по ее телу и отлично подходит роли матери-Земли. Мама решила, что этот образ лучше всего соответствует воплощаемому ей амплуа женщины, которая следит за тем, чтобы город не голодал. Ей нравится, когда люди видят добрую улыбку и протянутую руку помощи, но не обращают внимания на то, что она с радостью расстреляет любого, кто встанет у нее на пути.

Мать останавливается перед собственной статуей. Скульптура щедро одарена изгибами и облачена в длинное платье, которое сливается с цветами, растущими у ее ног. На голове цветочный венок, а улыбка на лице столь безмятежна, будто матушка познала все тайны вселенной. Как-то раз я застала ее, когда она оттачивала перед зеркалом такое выражение лица.

Мама поворачивается к нам, изогнув губы в улыбке, но ее глаза остаются холодными.

– Вы должны общаться с людьми.

– У меня болит голова. – Под этим предлогом я пыталась отвертеться от присутствия на сегодняшнем мероприятии. – Психея просто справлялась о моем самочувствии.

– Хм, – качает головой мама. – Вы обе становитесь такими же бестолковыми, как и ваши сестры.

Знала бы я, что быть бестолковой – самый верный способ избежать маминого вмешательства в мою жизнь, то взялась бы именно за эту роль вместо выбранной. Теперь слишком поздно менять линию поведения, но при мысли о том, чтобы вернуться на вечеринку, головная боль, которую я симулировала, начинает и правда меня беспокоить.

– Я сегодня уйду пораньше. Кажется, боль скоро превратится в мигрень.

– Ни в коем случае, – она говорит вполне любезно, но в ее голосе слышатся стальные нотки. – Зевс хочет с тобой поговорить. Совершенно незачем заставлять его ждать.

Мне на ум приходит как минимум дюжина отговорок, но я знаю, что мама не станет выслушивать ни одну из них. И все же нужно попытаться.

– Знаешь, ходят слухи, что он убил всех трех бывших жен.

– Так хлопот меньше, чем с разводом.

Я хлопаю глазами. Искренне не могу понять, шутит она или нет.

– Мама…

– Ой, да расслабься. Ты слишком напряжена. Поверьте, девочки. Мне лучше знать.

Мама, вероятно, самый умный человек, которого я знаю, но ее цели не мои цели. И все же простого выхода из ситуации нет, и я послушно иду за ней из зала бок о бок с Психеей. На миг мне кажется, будто я спиной чувствую напряженный взгляд статуи Аида, но это фантазия чистой воды. Аид – утраченный титул. А даже будь это не так, моя сестра права: он был бы точно таким же, как и все остальные.

Мы выходим из галереи и возвращаемся на вечеринку по длинному коридору. Он ровно такой же, как и все в башне Додона: огромный, дорогой и чрезмерный. Коридор как минимум вдвое шире, чем нужно, а каждая дверь, мимо которой мы проходим, почти на полметра выше обычной. Бордовые шторы висят от потолка до пола и стянуты по обеим сторонам от дверей – дополнительный экстравагантный штрих, который в этом помещении ни к чему. Возникает ощущение, будто ты во дворце, а не в небоскребе, возвышающемся над верхним городом. Можно подумать, кто-то рискует забыть, что Зевс величает себя современным королем. Честно признаться, я удивлена, что он не разгуливает с короной на голове под стать своей статуе.

Банкетный зал под стать всему остальному в этом здании. Огромное открытое пространство, одна стена которого – это окна и несколько стеклянных дверей, ведущих на балкон с видом на город. Мы находимся на верхнем этаже башни, и вид отсюда открывается поистине великолепный. С этого места можно увидеть большую часть верхнего города и извилистую черную полосу – иными словами, реку Стикс. А что же на другой стороне? Нижний город. Внешне он не так уж сильно отличается от верхнего, однако может с тем же успехом быть на Луне: все равно большинству из нас до него не добраться.

Этим вечером балконные двери плотно закрыты, чтобы ледяной ветер никому не причинил беспокойства. А темнота превратила стекла в искаженное отражение зала. Все одеты с иголочки, пестрят радугой дизайнерских платьев и смокингов, сверкают адски дорогими украшениями. По мере того, как люди продвигаются сквозь толпу, общаются, заводят знакомства и источают прекрасный яд с накрашенных красной помадой губ, в балконных стеклах рождается тошнотворный калейдоскоп. Это напоминает мне кривые зеркала в комнате смеха. В отражении все не то, чем кажется, несмотря на всю мнимую красоту.

Оставшиеся три стены увешаны огромными портретами двенадцати активных членов Тринадцати. Все картины написаны маслом, согласно традиции, корнями уходящей ко временам возникновения Олимпа. Можно подумать, Тринадцать действительно считают себя подобными монархам прошлого. С несколькими портретами художник явно позволил себе вольность. В особенности молодая версия Ареса совсем не похожа на самого человека. Возраст, конечно, меняет людей, но его челюсть никогда не была такой квадратной, а плечи широкими. К тому же художник запечатлел его с огромным мечом в руке, а я точно знаю, что этот Арес завоевал свое положение повиновением на арене, а не на войне. Но это, полагаю, не способствует столь величественному образу.

Лишь определенный тип людей способен сплетничать, вертеться в обществе себе подобных и наносить удары в спину, пока их копия наблюдает за ними с портрета, но среди Тринадцати полно таких монстров.

Мама пробирается сквозь толпу, оставаясь совершенно расслабленной среди прочих акул. Прослужив почти десять лет в должности Деметры, она все еще считается одной из новейших членов Тринадцати, но уже привыкла к этому миру настолько, будто была рождена Деметрой, а не выбрана народом, как это обычно происходит.

Толпа расступается перед матерью, и, следуя за ней в смешение ярких цветов, я чувствую, что все смотрят на нас. Чрезмерным вниманием к своей внешности ради подобных мероприятий эти люди напоминают павлинов, но на остальных они смотрят холодными, безжалостными глазами. В этом помещении у меня нет друзей. Только люди, стремящиеся использовать меня в качестве стремянки, по которой могут вскарабкаться на пути к большей власти. Этот жестокий урок я усвоила рано.

Два человека отходят у мамы с пути, и краем глаза я вижу угол комнаты, от которого всеми силами стараюсь держаться подальше всякий раз, как здесь бываю. Там расположен самый настоящий трон, безвкусная вещица из золота, серебра и меди. Его крепкие ножки плавными изгибами переходят в подлокотники, а спинка расширяется, производя впечатление грозовой тучи. Грозный и опасный, под стать владельцу, который желает, чтобы никто об этом не забывал.

Зевс.

Если Олимпом правят Тринадцать, то Тринадцатью правит Зевс. Это наследуемый титул, передающийся от отца к сыну, чей род корнями уходит к первым основателям города. Нынешний Зевс занимает свою должность уже несколько десятилетий с тех пор, как вступил в нее в тридцать лет.

Сейчас ему за шестьдесят. Думаю, он вполне привлекателен, если кому-то нравятся крупные белые мужчины с громогласным смехом, поседевшей бородой и грудью колесом. От его вида у меня бегут мурашки по коже. Каждый раз, когда он смотрит на меня своими блеклыми голубыми глазами, я чувствую себя животным на торгах. Да даже не животным. Симпатичной вазой или, может быть, статуэткой. Тем, чем можно обладать.

Если красивая ваза разобьется, ей легко найти замену. Во всяком случае, если ты Зевс.

Мама замедляет шаг, заставляя Психею отступить назад, и берет меня за руку. Крепко сжимает мою ладонь, молча предостерегая, чтобы я хорошо себя вела, но ему улыбается во весь рот.

– Посмотрите, кого я нашла!

Зевс протягивает руку, и мне ничего не остается, кроме как вложить в нее свою ладонь и позволить ему поцеловать костяшки пальцев. Его губы всего на миг касаются моей кожи, но волосы у меня на затылке встают дыбом. Я вынуждена бороться с желанием вытереть тыльную сторону ладони о платье. Наконец он отпускает мою руку. Инстинкт кричит мне об опасности.

Усилием воли я заставляю себя стоять на месте, чтобы не сорваться и не убежать. Мне все равно не удалось бы уйти далеко. Мама преграждает мне путь. И пестрая толпа наблюдает за развернувшимся действом, как стая стервятников, почуявших запах крови. Больше всего эта свора любит драму, и сцена с участием Деметры и Зевса будет иметь последствия, с которыми мне совсем не хочется столкнуться. В лучшем случае мать разозлится. А в худшем я рискую оказаться в заголовках желтой прессы, что доставит мне еще больше неприятностей. Разумнее просто переждать, пока не смогу уйти.

Улыбка Зевса кажется слишком теплой.

– Персефона. Ты прекрасно выглядишь сегодня.

Сердце бьется в груди, как птица, пытающаяся вырваться из клетки.

– Спасибо, – бормочу я.

Мне нужно успокоиться, усмирить эмоции. У Зевса репутация человека, который наслаждается страданиями тех, кто слабее его. Я не доставлю ему удовольствия узнать, что он пугает меня. Это единственная моя сила в сложившейся ситуации, и я не стану от нее отказываться.

Он подходит ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и понижает голос.

– Я рад, что мне наконец-то выпала возможность поговорить с тобой. Уже несколько месяцев я пытаюсь тебя поймать, – улыбаются лишь его губы, но не глаза. – Достаточно долго, чтобы я начал думать, что ты меня избегаешь.

– Конечно нет.

Мне не отступить назад, не толкнув при этом маму… но пару мгновений я всерьез рассматриваю такой вариант. Мать никогда мне не простит, если я устрою сцену на глазах у всемогущего Зевса. Выкручивайся. Ты сможешь. Выдавив ослепительную улыбку, я начинаю повторять мантру, которая помогла мне пережить весь прошлый год.

Три месяца. Всего девяносто дней отделяют меня от свободы. Через девяносто дней я получу доступ к своему трастовому фонду и с его помощью сбегу из Олимпа. Я могу это пережить. Я переживу.

Зевс буквально лучится светом, весь превращается в теплую искренность.

– Знаю, что это не самый традиционный подход, но пора сделать объявление.

– Объявление? – моргаю я.

– Да, Персефона. – Мама подходит ближе, грозно на меня глядя. – Объявление.

Она пытается передать мне какое-то сообщение, но я никак не могу понять, о чем речь.

Зевс снова берет меня за руку, а мама чуть ли не толкает за ним в центр зала. Я бросаю безумный взгляд на сестру, но ее глаза так же широко распахнуты. Что происходит?

Люди замолкают, когда мы проходим мимо, а их взгляды тысячью игл вонзаются в мой затылок. В этом зале у меня нет друзей. Мать сказала бы, что я сама в этом виновата, раз не завожу знакомств, хотя она неоднократно велела мне это исправить. Я пыталась. Правда, пыталась. А месяц спустя поняла, что здесь самые жестокие оскорбления произносятся приятными словами и сопровождаются милыми улыбками. Я сдалась, когда первое же приглашение на обед закончилось тем, что мои слова переврали и поместили в заголовки сомнительных газетенок. Мне никогда не удастся так же хорошо играть в эту игру, как собравшимся в этом зале гадюкам. Меня тошнит от фальшивых масок, двусмысленных оскорблений, слов и улыбок, за которыми последует удар ножом в спину. Я хочу жить нормальной жизнью, но это невозможно, пока мать состоит в Тринадцати.

По крайней мере, это невозможно в Олимпе.

Зевс встает в центре зала и хватает бокал с шампанским, который совершенно нелепо выглядит в его большой руке, будто он собирается раздавить его одним грубым прикосновением. Он поднимает бокал, и гул последних голосов стихает. Зевс широко улыбается всем собравшимся. Легко понять, как он сохраняет преданность окружающих, несмотря на слухи, которые о нем ходят. Харизма сочится чуть ли не из его пор.

– Друзья, я был не до конца честен с вами.

– Ну надо же, – слышен чей-то возглас издалека, и по залу проходит волна смешков.

Зевс смеется вместе со всеми.

– Несмотря на то, что официально мы собрались, чтобы проголосовать по вопросу новых торговых соглашений с долиной Сабина, я также хотел бы сделать одно небольшое объявление. Мне уже давно пора найти новую Геру и восполнить наш состав. Я наконец-то сделал свой выбор. – Он смотрит на меня, и его взгляд – единственное предупреждение. Зевс произносит слова, после которых остается лишь наблюдать, как мои мечты о свободе сгорают дотла. – Персефона Димитриу, ты выйдешь за меня?

Я задыхаюсь. Его присутствие высосало из комнаты весь воздух, а свет горит слишком ярко. Я качаюсь на каблуках, оставаясь стоять благодаря одной лишь силе воли. Если упаду, все вокруг набросятся на меня, как стая волков? Я этого не знаю, значит, нужно стоять. Я открываю рот, но не произношу ни звука.

Мать прижимается ко мне с другой стороны, широко улыбаясь и радостно восклицая:

– Конечно, выйдет! Это будет честью для нее. – Ее локоть впивается мне в бок. – Не правда ли?

Отказаться не вариант. Это Зевс – король во всем, кроме имени. Он всегда получает желаемое, и, если сейчас я унижу его перед самыми влиятельными людьми Олимпа, он заставит расплачиваться за это всю мою семью. Я проглатываю ком в горле.

– Да.

Раздаются одобрительные восклицания, и от их звука у меня кружится голова. Краем глаза замечаю, как кто-то снимает все на телефон, и даже не сомневаюсь, что в течение часа весть разлетится по интернету, а к утру будет на каждом новостном канале.

Люди подходят, чтобы поздравить нас (на самом деле, поздравить Зевса), и все это время он крепко держит меня за руку. Я смотрю на лица, которые движутся, как в тумане, и во мне поднимается волна ненависти. Им всем плевать на меня. Конечно, я это знаю. Знаю с тех пор, как впервые столкнулась с ними; с тех пор, как мы оказались в этом возвышенном кругу общения благодаря новому статусу матери. Но это уже совсем иная ступень.

Всем известно, какие о Зевсе ходят слухи. Всем. За время правления Тринадцатью он сменил трех Гер – трех жен.

Теперь уже мертвых жен.

Если я позволю этому мужчине надеть кольцо мне на палец, то можно с тем же успехом дать ему нацепить на меня ошейник с поводком. Я никогда не буду принадлежать самой себе, всегда буду лишь его дополнением, пока он не устанет и от меня тоже и не заменит ошейник гробом.

Я никогда не освобожусь от Олимпа. Пока Зевс не умрет и его титул не перейдет к старшему сыну. А до этого момента могут пройти годы. Десятилетия. И то, если допустить безумное предположение, что я проживу дольше него, а не окажусь в трех метрах под землей, как все остальные Геры.

Откровенно говоря, шансы у меня так себе.

Глава 2. Персефона

Вечеринка продолжается, но я ни на чем не могу сосредоточиться. Лица расплываются, цвета неразличимы, шум комплиментов стоит в ушах. В груди нарастает крик, вопль потери, которую я не в силах вынести, но я не могу дать ему волю. Уверена, что, начав кричать, не сумею остановиться.

Я потягиваю шампанское онемевшими губами, а рука дрожит так, что напиток плещется в бокале. Словно по волшебству, передо мной оказывается Психея, и, хотя пустое выражение ее лица неизменно на месте, глазами она мечет молнии в сторону нашей матери и Зевса.

– Персефона, мне нужно в уборную. Сходишь со мной?

– Конечно, – я едва узнаю свой голос.

Мне приходится чуть ли не силой вырвать пальцы из хватки Зевса. Я в состоянии думать лишь о том, как эти мясистые руки касаются моего тела. О боги, меня сейчас стошнит.

Психея выталкивает меня из банкетного зала, закрывая своим роскошным телом и пряча от поздравляющих, как личный охранник. Но в коридоре мне лучше не становится. Стены будто смыкаются вокруг меня. Я вижу отпечаток Зевса на каждом кусочке пространства. Если выйду за него, он и на мне оставит свои отпечатки.

– Мне нечем дышать. – Я жадно хватаю ртом воздух.

– Иди дальше. – Сестра спешно ведет меня мимо уборных, затем за угол и к лифту.

За закрытыми дверьми клаустрофобия только усиливается, заточая нас в зеркальном пространстве. Я пристально вглядываюсь в свое отражение. Глаза кажутся огромными, а кожа совсем белой.

Мне трудно унять дрожь.

– Меня сейчас стошнит.

– Почти приехали, почти.

Как только двери распахиваются, Психея едва не выносит меня из лифта и ведет по очередному широкому мраморному коридору к черному ходу. Мы незаметно проскальзываем в один из немногочисленных закрытых дворов, окружающих здание, в небольшой, тщательно ухоженный сад, затаившийся среди большого города. Сейчас он спит под тонким слоем снега, который пошел, пока мы были внутри. Холод пронзает меня, как лезвие ножа, и я с радостью принимаю эту жгучую боль. Все лучше, чем еще один миг в том зале.

Башня Додона расположена в самом центре Олимпа. Это одно из немногих зданий, которыми владеют все Тринадцать, а не кто-то один из них, хотя всем прекрасно известно, что на самом деле она принадлежит Зевсу. Когда я была слишком юна и не понимала, что к чему, этот великолепный небоскреб казался мне чуть ли не волшебным.

Психея ведет меня к каменной скамейке.

– Опустишь голову между коленями?

– Не поможет.

Мир от этого не перестанет вращаться. Мне нужно… не знаю. Я не знаю, что мне делать. Я всегда видела свой путь, сквозь года ведущий меня к главной цели. Он всегда был виден отчетливо. Получаю степень магистра в Олимпе в качестве компромисса для матери. Дожидаюсь двадцатипятилетия, забираю свой трастовый фонд и с помощью этих денег бегу из Олимпа. Пробиться через барьер, который отделяет нас от остального мира сложно, но возможно. Помощь нужных людей и деньги гарантируют, что так все и будет. И я стану свободной. Могу перебраться в Калифорнию и напишу диссертацию в Беркли. Новый город, новая жизнь, новое начало.

Но теперь я вообще ничего не вижу.

– Не могу поверить, что она это сделала. – Психея начинает расхаживать вперед и назад резко и агрессивно. Ее темные волосы, совсем как у нашей матери, колышутся с каждым шагом. – Каллисто ее прикончит. Она знала, что ты не захочешь в этом участвовать, но все равно заставила тебя.

– Психея… – Горло горит и сводит, в груди щемит еще сильнее. Меня будто посадили на кол, а я только сейчас заметила. – Он убил свою бывшую жену. Трех бывших жен.

– Ты не знаешь наверняка, – машинально отвечает она, но отказывается встречаться со мной взглядом.

– Даже если так… Мама знала, на что он, по всеобщему мнению, способен, но ей было все равно. – Я обхватываю себя руками, но и это не помогает унять дрожь. – Она продала меня, чтобы упрочить свою власть. Она и так уже одна из Тринадцати. Почему ей этого мало?

Психея садится на скамью рядом со мной.

– Мы найдем выход. Просто нужно время.

– Он не даст мне времени, – отрешенно возражаю я. – Он будет наседать со свадьбой, как сделал с предложением. – Сколько у меня времени? Неделя? Месяц?

– Нужно позвонить Каллисто.

– Нет, – чуть ли не кричу я и стараюсь понизить голос. – Если скажешь ей, она примчится прямо сюда и устроит скандал.

Если дело дойдет до Каллисто, может статься, что она наорет на мать… или снимет с ноги туфлю на шпильке и попытается вонзить ее Зевсу в горло. В любом случае беды не миновать, а я не могу допустить, чтобы старшая сестра несла бремя моей защиты.

Мне придется самой разобраться, что делать дальше.

Так или иначе.

– Может, в сложившейся ситуации как раз не помешает устроить скандал.

Благослови Господь Психею, но она все еще ничего не понимает. У нас, как у дочерей Деметры, есть только два варианта: играть по правилам Олимпа или навсегда покинуть город. И только. Невозможно безнаказанно идти против системы, а наказание слишком жестоко. Если хоть одна из нас нарушит правила, то это скажется на всех, кто имеет к нам отношение. Если до этого дойдет, даже мать, будучи одной из Тринадцати, нас не спасет.

Нужно выйти за него. Так я обеспечу сестрам хотя бы относительную безопасность в этом змеином гнезде. Это правильное решение, пусть даже мне становится дурно от одной только мысли о нем. Словно в ответ на это желудок сводит, и я едва успеваю добраться до ближайшего куста, когда меня тошнит. Я смутно осознаю, что Психея убирает мои волосы с лица и, успокаивая, гладит по спине.

Я должна это сделать… но не могу.

– Я не могу это сделать. – Когда произношу эти слова вслух, все кажется более реальным. Вытерев рот, я с усилием поднимаюсь на ноги.

– Мы что-то упускаем. Не может быть, чтобы мама выдала тебя замуж за человека, который может причинить вред. Она честолюбива, но любит нас. Она бы не стала подвергать нас опасности.

В былые времена я бы с ней согласилась. Но после этого вечера не знаю, во что верить.

– Я не могу это сделать, – повторяю я. – И не стану.

Психея роется в своей крохотной сумочке и предлагает мне пластинку жвачки. Я морщусь в ответ, и она пожимает плечами.

– Незачем отвлекаться на разящее рвотой дыхание, когда выступаешь с судьбоносным заявлением о своих намерениях.

Я беру у нее жвачку, и мятный вкус в самом деле слегка помогает мне успокоиться.

– Я не в силах это сделать, – произношу я снова.

– Да, ты уже говорила.

Она не уверяет меня, как невероятно сложно будет выпутаться из этой ситуации. И не перечисляет причины, почему борьба никогда ни к чему не приведет. Я просто женщина, в одиночку противостоящая всей мощи Олимпа. Нарушать правила – не вариант. Они поставят меня на колени, но не отпустят. Мне и так потребуются все доступные средства, чтобы выбраться из города. Но выбраться отсюда после того, как Зевс заявил на меня права? Не уверена, что это вообще возможно.

Психея берет меня за руку.

– Что ты собираешься делать?

В голове воет паника. Во мне зарождается подозрение, что, вернувшись в это здание, я больше из него не выйду. Мысль кажется безумной, но я уже несколько дней испытывала странное чувство от того, как скрытно мама себя вела, и вот чем все обернулось. Нет, нельзя игнорировать свои инстинкты. Больше нельзя. А может, страх затуманивает мысли. Не знаю. Мне все равно. Знаю лишь, что возвращаться ни в коем случае нельзя.

– Можешь сходить за моей сумкой? – Я оставила сумку и телефон наверху. – И сказать маме, что мне нездоровится и я поеду домой?

Психея с готовностью кивает.

– Конечно. Сделаю все, что нужно.

Через десять секунд после ухода Психеи я осознаю, что, вернувшись домой, не решу ни одной проблемы. Мама приедет за мной и отвезет обратно к новоиспеченному жениху, даже связав, если потребуется.

Тру лицо руками.

Я не могу поехать домой, не могу остаться здесь, не могу думать.

Вскочив на ноги, я разворачиваюсь ко входу во двор. Нужно дождаться возвращения Психеи, позволить ей разговорами довести меня до состояния, хотя бы отдаленно напоминающего спокойствие. Она хитрая, как наша мать; она сможет найти решение, если дать ей достаточно времени. Но, впутывая сестру, я рискую навлечь наказание Зевса на нас обеих, как только он поймет, что я отчаянно не хочу становиться его женой. Если есть шанс уберечь сестер от последствий моих поступков, я им воспользуюсь. У матери с Зевсом не будет повода наказывать их, если они не станут помогать мне избежать этого брака.

Мне нужно бежать и сделать это в одиночку. Сейчас.

Я делаю шаг, потом еще один. Поравнявшись с массивной каменной аркой, ведущей на улицу, я почти останавливаюсь, почти позволяю нарастающему, безрассудному страху подвести меня, заставить вернуться и дать матери с Зевсом надеть ошейник, который им так хочется затянуть у меня на шее.

Нет.

Даже само слово похоже на боевой клич. Я бросаюсь к выходу и выскакиваю на тротуар. Перехожу на быстрый шаг и по наитию сворачиваю к югу. Подальше от маминого дома. Подальше от башни Додона и собравшихся в ней злодеев. Если удастся отойти на какое-то расстояние, я смогу подумать. Вот что мне нужно. Если получится собраться с мыслями, смогу придумать план, как выкрутиться из этой заварухи.

Ветер усиливается, продувая мое тонкое платье, будто его вовсе нет. Ускоряю шаг, и стук каблуков по асфальту напоминает мне о матери и о том, что она сделала.

Мне наплевать, что Психея, вероятнее всего, права: у мамы наверняка есть свой план, по которому я не должна в буквальном смысле лишиться головы на плахе. Но ее планы ничего не меняют. Она не поговорила со мной, не доверилась мне, а попросту пожертвовала своей пешкой, чтобы подобраться к королю. Меня от этого тошнит.

Высокие здания в центре Олимпа слегка помогают спрятаться от ветра, но каждый раз, когда я перехожу дорогу, он налетает с севера и треплет подол платья. Несущийся с залива ветер еще холоднее, настолько ледяной, что больно вдохнуть. Хорошо бы спрятаться от стихии, но думать о том, чтобы вернуться в башню Додона, совершенно невыносимо. Лучше замерзнуть.

Эта нелепая мысль вызывает у меня хриплый смех. Да, вот я им покажу. Ну конечно, если отморожу несколько пальцев на руках и ногах, матери и Зевсу от этого будет больнее, чем мне. Не могу понять, тронулась я умом от паники или от холода.

В центральной части Олимпа лоск наведен так же тщательно, как и в башне Зевса. Витрины всех магазинов оформлены в едином элегантном и минималистичном стиле. Металл, стекло и камень. Выглядит красиво, но абсолютно бездушно. О том, что именно скрывается за стеклянными дверями, сообщают лишь изящные вертикальные таблички с названиями компаний. Чем дальше от центра города, тем больше индивидуальности и колорита, но рядом с башней Додона Зевс контролирует все.

Интересно, если мы поженимся, он будет сам заказывать мне одежду, чтобы я точно соответствовала его эстетическому вкусу? Следить, чтобы парикмахеры создавали мне образ по его желанию? Знать, что я делаю, что говорю, что думаю? Я содрогаюсь от одной мысли об этом.

Пройдя три квартала, я вдруг понимаю, что слышу не только свои шаги. Обернувшись, вижу двух мужчин, отстающих от меня на полквартала. Прибавляю шаг, но они с легкостью подстраиваются. Они не пытаются меня нагнать, но я не могу избавиться от ощущения, что за мной охотятся.

В такой поздний час все магазины и компании в центре города закрыты. В паре кварталов отсюда играет музыка, а значит, еще где-то открыт бар. Возможно, там мне удастся оторваться от хвоста и согреться между делом.

Еще раз сворачиваю налево и иду на звуки музыки. Снова обернувшись, вижу за собой только одного преследователя. Где же второй?

Но несколько секунд спустя, когда он появляется на ближайшем перекрестке слева от меня, я получаю ответ. Он не преграждает мне путь, но чутье подсказывает держаться от него как можно дальше. Сворачиваю направо, вновь направляясь к югу.

Чем дальше я от центра города, тем сильнее здания вокруг выбиваются из однотипного облика. На улице начинает попадаться мусор. У некоторых компаний установлены решетки на окнах. На грязных дверях в паре мест даже висит знак о взыскании по закладной. Зевса волнует только то, что у него перед глазами, но, судя по всему, до этого квартала его взгляд не простирается.

Быть может, мои мысли путаются от холода, но я очень долго не замечаю, что незнакомцы теснят меня к реке Стикс. Неподдельный страх впивается в меня клыками. Если меня прижмут к берегу, я окажусь в ловушке. Верхний и нижний город соединяют только три моста, но ими никто не пользуется с тех пор, как умер последний Аид. Пересекать реку запрещено. Если верить легендам, это невозможно сделать, не заплатив при этом какую-то ужасную цену.

И то, если мне вообще удастся добраться до моста.

Ужас окрыляет меня. Я перестаю беспокоиться о том, как больно ногам в этих жутко неудобных туфлях. Едва обращаю внимание на холод. Должен быть способ обойти моих преследователей и найти людей, которые смогут помочь.

У меня даже треклятого телефона нет.

Черт возьми, не стоило позволять эмоциям взять надо мной верх. Если бы я дождалась, когда Психея принесет мне сумку, ничего этого не случилось бы… Или случилось?

Время перестает иметь значение. Каждый резкий выдох, вырывающийся из моей груди, отмеряет секунды. Я не могу думать, не могу остановиться, я почти бегу. Боги, как же больно ногам.

Поначалу я едва различаю шум бурной реки. Его почти невозможно расслышать за моим громким дыханием. Но вот передо мной мокрая черная лента, слишком широкая и быстрая, чтобы можно было безопасно ее переплыть, даже будь на дворе лето. А зимой это и вовсе смертный приговор.

Я оборачиваюсь и вижу, что мужчины подобрались ближе. Мне не удается рассмотреть их лица в темноте, и тут я осознаю, какой тихой стала ночь. Шум из бара превратился в еле слышный шепот в отдалении.

Никто не придет меня спасти.

Никто не знает, что я здесь.

Мужчина, стоящий справа – тот, что выше, – смеется, отчего мое тело пробивает дрожь, которая не имеет никакого отношения к холоду.

– Зевс хочет поговорить.

Зевс.

Неужели я думала, что хуже уже быть не может? Как глупо с моей стороны. Это не какие-то случайные злодеи. Их отправили за мной, как псов за сбежавшим зайцем. А я думала, что он будет стоять сложа руки и даст мне сбежать? Видимо, да, потому что шок окончательно лишает меня способности думать. Если остановлюсь, они схватят меня и вернут жениху. А он посадит под замок. Я ни капли не сомневаюсь, что другой возможности сбежать мне не предоставится.

Я не думаю. Не строю планов.

Я скидываю туфли и бегу со всех ног.

Позади меня слышатся брань и топот шагов. Слишком близко. Река изгибается, и я бегу вдоль берега. Даже не знаю куда. Прочь. Мне нужно убежать прочь. Все равно, как это выглядит со стороны. Я бы бросилась в ледяную реку, чтобы сбежать от Зевса. Все лучше, чем этот монстр, который правит верхним городом.

Передо мной возвышается Кипарисовый мост, древний каменный мост с колоннами вдвое шире и выше меня. Они образуют арку, которая выглядит так, будто ведет в другой мир.

– Стой!

Я не обращаю внимания на крик и бросаюсь в арку. Больно. Черт, все болит. Кожу щиплет, будто ее до крови сдирает какая-то невидимая преграда, а ступни режет, словно я бегу по стеклу. Наплевать. Я не могу остановиться, раз они так близко. Я едва замечаю, как вокруг меня от волн на реке поднимается туман.

Уже на полпути через мост я замечаю, что на другом берегу стоит еще один человек. Он укутан в черное пальто и прячет руки в карманах. Туман кружит у его ног, как пес возле хозяина. Эта причудливая мысль лишь подтверждает, что со мной не все в порядке. Я теперь вообще за гранью нормы.

– Помогите! – Я не знаю, кто он, но наверняка этот незнакомец лучше тех, что меня преследуют. – Прошу, помогите! – Он не двигается.

Я замедляю шаг, тело наконец перестает слушаться от холода, страха и странной режущей боли, которую вызывает путь через мост. Споткнувшись, я чуть не падаю на колени и встречаюсь взглядом с незнакомцем. Молю его.

Кажется, он целую вечность смотрит на меня, стоя неподвижно, как укутанная в черное статуя. А потом будто делает выбор: подняв руку и простирая ко мне ладонь, он жестом подзывает меня пройти оставшийся участок реки Стикс. Наконец я оказываюсь достаточно близко, чтобы рассмотреть его темные волосы и бороду, вообразить глубину его мрачного взгляда. Тем временем странное гудящее напряжение вокруг меня словно рассеивается, позволяя без боли преодолеть последние шаги на другую сторону.

– Идем, – просто говорит он.

Где-то в пучине паники мой разум кричит, что это ужасная ошибка. Мне все равно. Собрав последние силы, я бегу за ним.

Я не знаю, кто он, но предпочту любого, лишь бы не Зевса.

Любой ценой.

Глава 3. Аид

Эта женщина не с моей стороны реки Стикс. Уже этого должно быть достаточно, чтобы вынудить меня уйти, но я невольно замечаю, что она хромает. Бежит босиком без пальто посреди января. И в ее глазах мольба.

Не говоря о том, что ее преследуют двое мужчин, пытаясь догнать, пока она не перебралась на мою сторону. Они не хотят, чтобы она перешла через мост, и это все, что мне нужно знать: они служат кому-то из Тринадцати. Обычные жители Олимпа не пересекают реку, а предпочитают оставаться на своих сторонах Стикс, даже не понимая, что именно вынуждает их повернуть назад, как только они приблизятся к одному из трех мостов. Но эти двое ведут себя так, будто осознают, что она окажется вне их досягаемости, как только ступит на этот берег.

Я машу рукой.

– Быстрее.

Она оглядывается, и исходящая от нее паника слышна так же отчетливо, как если бы девушка кричала. Их она боится больше, чем меня, что стало бы неожиданным открытием, если бы я не думал об этом так напряженно. Она почти поравнялась со мной, осталось пройти всего-то несколько метров.

Тогда-то я понимаю, что знаю ее. Я видел эти огромные карие глаза и красивое личико на всех сайтах со сплетнями, где любят следить за Тринадцатью, их семьями и друзьями. Эта женщина – вторая дочь Деметры, Персефона.

Что она здесь делает?

– Пожалуйста, – вновь говорит девушка, задыхаясь.

Ей некуда бежать. Они на той стороне моста. Я на этой. Видимо, она и правда в отчаянии, раз перешла мост, преодолев невидимые барьеры, и доверяет свою безопасность такому, как я.

– Беги, – повторяю я.

Договор не позволяет мне приблизиться к ней, но как только она подойдет ко мне…

Мужчины позади нее ускоряют шаг и переходят на бег в попытке догнать ее, пока она не добежала до меня. Персефона замедляет шаг. Она прихрамывает, а значит, ранена. А может, просто измотана. И все равно решительно плетется дальше.

Я считаю расстояние, пока она его преодолевает. Шесть метров. Пять. Три. Полтора.

Они близко. Чертовски близко. Но правила есть правила, и даже я не в силах их нарушить. Она должна добраться до берега сама. Я смотрю на них и с мерзким ощущением узнаю. Я знаю этих людей, у меня уже давно есть на них досье. Два головореза, которые втихаря работают на Зевса, улаживая дела, свое участие в которых он предпочитает скрывать от преклоняющейся перед ним публики.

А раз они здесь, преследуют ее, значит, происходит что-то значительное. Зевс любит играть с добычей, но неужели он стал бы устраивать эту игру с одной из дочерей Деметры? Неважно.

Она почти вырвалась с его территории… и перешла на мою.

Едва Персефона ступает на эту сторону моста, я ловлю ее, обнимая за талию, разворачиваю кругом и прижимаю спиной к своей груди. В моих объятьях она кажется еще более хрупкой и миниатюрной, и во мне неспешно нарастает злость оттого, как она дрожит. Эти сволочи долго за ней гнались, изводя по его приказу. Несомненно, это какое-то наказание. Зевсу всегда нравилось загонять людей к Стикс, взращивая в них страх с каждым пройденным кварталом, пока они не окажутся в ловушке на берегу реки. Персефона одна из немногих, кто все же попытался перейти через мост. Нужно обладать внутренней силой, чтобы отважиться пересечь его без приглашения, не говоря уже о том, чтобы справиться с этой задачей. Это достойно уважения.

Но сегодня мы все играем свои роли, и даже если я не собираюсь причинять этой девушке вред, реальность такова, что она лишь козырная карта, попавшая мне прямо в руки. Я не могу упустить такую возможность.

– Не дергайся, – бормочу я.

Она замирает, но продолжает судорожно хватать воздух.

– Кто…

– Не сейчас.

Изо всех сил стараясь хоть на миг не обращать внимания на ее дрожь, я сжимаю горло Персефоны ладонью и жду, когда те двое нагонят. Я не причиняю ей боль, но слегка надавливаю, удерживая ее на месте – чтобы все выглядело убедительно. Она успокаивается. Не знаю, дело в интуитивном доверии, страхе или усталости, но это неважно.

Мужчины, спотыкаясь, останавливаются, не желая, да и будучи не в силах преодолеть оставшееся между нами расстояние. Я на берегу нижнего города.

Я не нарушил никаких правил, и им об этом известно. Тот, что справа, бросает суровый взгляд.

– У тебя женщина Зевса.

Персефона напрягается в моих руках, но я не обращаю внимания. Я ощущаю собственную ярость и вкладываю ее в ледяной тон своего голоса:

– Тогда он не должен был отпускать свою любимицу бродить так далеко от безопасного места.

– Ты совершаешь ошибку. Большую ошибку.

Неправда. Это не ошибка. Это возможность, которую я ждал тридцать гребаных лет. Шанс нанести удар прямо в сердце Зевсу и его блестящей империи. Забрать у него того, кто важен для него, точно так же, как он забрал у меня двух самых важных людей, когда я был ребенком.

– Теперь она на моей территории. Вы можете попытаться выкрасть ее, но последствия за нарушение договора будут на вашей совести.

Им хватает ума понять, что это значит. Как бы сильно Зевс ни хотел вернуть свою женщину, даже он не может нарушить договор, не обрушив на себя гнев Тринадцати. Головорезы переглядываются.

– Он убьет тебя.

– Пусть попробует. – Я сверлю их взглядом. – Теперь она моя. Но обязательно передайте Зевсу, что я намерен сполна насладиться его неожиданным подарком. – Я закидываю Персефону на плечо и шагаю по улице вглубь своей территории. Сковывавшее ее оцепенение рассеивается, и девушка начинает сопротивляться, колотя меня кулаками по спине.

– Опусти меня на землю.

– Нет.

– Отпусти меня.

Я не обращаю внимания на ее протесты и быстрым шагом сворачиваю за угол. Как только нас становится не видно с моста, я ставлю ее на ноги. Женщина пытается замахнуться, что в других обстоятельствах меня бы повеселило. Боевой дух в ней сильнее, чем я ожидал от светской львицы, дочери Деметры. Я хотел позволить ей идти самой, но задерживаться ночью после такой стычки было бы ошибкой. Ее одежда для этого не годится, и всегда велик риск, что у Зевса есть шпионы на моей территории, которые могут доложить ему о случившемся.

У меня ведь есть шпионы на его территории.

Я скидываю пальто, закутываю в него Персефону и, прижав ей руки к бокам, застегиваю, пока она не начала сопротивляться. Девушка ругается, но я продолжаю путь, закинув ее обратно на плечо.

– Веди себя тихо.

– Да черта с два.

Мое терпение, которое и так на исходе, вот-вот лопнет.

– Ты замерзла и хромаешь. Помолчи и не дергайся, пока мы не зайдем внутрь.

Она не прекращает что-то бормотать себе под нос, но больше не пытается вырваться. Сейчас главная задача уйти подальше от реки. Сомневаюсь, что люди Зевса настолько глупы, что попытаются перебраться сюда, но сегодняшняя ночь уже преподнесла сюрпризы. Я-то знаю, что ничто нельзя принимать как само собой разумеющееся.

Расположенные возле реки здания неспроста разрушены и пусты. Тем проще поддерживать легенды о моем береге, которые жители верхнего города любят рассказывать друг другу. Если эти великосветские придурки будут думать, что здесь нет ничего ценного, то оставят меня и моих людей в покое. Договор действует только до тех пор, пока Тринадцать находятся в согласии. Если однажды они решат объединиться и захватить нижний город, неприятностей не оберешься. Лучше всячески этого избегать.

Прекрасный был план до этого вечера. А теперь я разворошил осиное гнездо и обратно его уже не собрать. Женщина, лежащая у меня на плече, либо станет орудием, с помощью которого я наконец-то свергну Зевса, либо моей погибелью.

Ободряющие мысли.

Едва я дохожу до конца квартала, как две тени отделяются от зданий по обеим сторонам улицы и идут в ногу со мной в нескольких метрах позади. Минфа и Харон. Я уже давно привык, что мои ночные странствия никогда не проходят в полном одиночестве. Даже когда я был ребенком, никто не пытался меня остановить. Они просто следили, чтобы я не попал в неприятности, из которых не смогу выбраться. Когда я наконец принял власть в нижнем городе и мой опекун ушел в отставку, он передал мне контроль над всем, за одним этим исключением.

Более мягкий человек предположил бы, что мои люди делают это заботы ради. Возможно, отчасти это так. По большому счету, если я умру, не оставив наследника, тщательно поддерживаемый баланс Олимпа пошатнется и рухнет. Глупцы в верхнем городе даже не осознают, насколько я важный винтик в их машине. Негласный, непризнанный… но мне так больше по вкусу.

Не случается ничего хорошего, когда Тринадцать устремляют сюда свои золотые глаза.

Я срезаю путь через переулок, затем через другой. Некоторые области нижнего города выглядят, как и остальной Олимп, но не эта. В воздухе стоит смрад до небес, под ногами хрустит стекло. Тот, кто увидел только фасад, не заметит тщательно спрятанные камеры, расположенные так, чтобы охватывать пространство со всех сторон.

Никто не приблизится к моему дому без ведома моих людей. Даже я сам, хотя уже давно освоил пару трюков на случай, когда мне действительно нужно побыть одному. Я поворачиваю налево и шагаю к невзрачной двери, спрятанной в такой же невзрачной кирпичной стене. Бросаю быстрый взгляд в крошечную камеру, установленную под углом в верхней части двери, и замок со щелчком открывается под моей ладонью. Я тихо закрываю за собой дверь. Минфа и Харон прочешут местность и убедятся, что двум несостоявшимся незваным гостям не придут в голову никакие дурацкие затеи.

– Теперь мы внутри. Опусти меня. – Голос у Персефоны такой же холодный, как у любой придворной принцессы.

Я спускаюсь по узкой лестнице.

– Нет.

Здесь темно, путь освещает только блеклая подсветка на полу. Когда я спускаюсь в подземелье, воздух становится до умопомрачения холодным. Теперь мы полностью под землей, а в туннелях мы не заморачиваемся с климат-контролем. Они нужны, чтобы легко перемещаться или сбежать в последний момент, а вовсе не для комфорта. Девушка дрожит у меня на плече, и я рад, что потратил время и укутал ее в пальто. Я не смогу осмотреть ее раны, пока мы не окажемся дома, а чем быстрее это произойдет, тем будет лучше для всех.

– Опусти. Меня.

– Нет, – вновь возражаю я.

Я не буду понапрасну сотрясать воздух, объясняя, что она не чувствует боли из-за всплеска адреналина. Но почувствует, как только он стихнет. Ее ноги разбиты до крови. Не думаю, что у нее переохлаждение, но неизвестно, столько она пробыла на улице в зимнюю ночь в этой жалкой пародии на платье.

– И часто ты похищаешь людей?

Я ускоряю шаг. Острая ярость стихла, и на смену ей пришло спокойствие, в котором начала зарождаться тревога. Возможно, у нее шок, а это будет совсем некстати. У меня есть свой врач, но чем меньше людей знает, что Персефона Димитриу сейчас в моих руках, тем лучше. По крайней мере, пока я не придумаю, как воспользоваться этим неожиданным подарком.

– Ты меня слышал? – Она слегка ерзает. – Я спросила, часто ли ты похищаешь людей.

– Тише. Мы почти на месте.

– Это не ответ. – Наступает несколько секунд блаженной тишины, и она снова тараторит: – Хотя меня никогда раньше не похищали, так что, наверное, глупо ждать от похитителя ответ насчет его прежнего опыта.

Она говорит весьма бодро. Однозначно в шоке. Не стоит продолжать этот разговор, но неожиданно для самого себя я отвечаю.

– Ты прибежала ко мне. Вряд ли это можно назвать похищением.

– Разве? Я убегала, спасаясь от преследователей. Был ты там или нет, роли не играет.

Она может говорить, что хочет, но я видел, как она устремилась прямиком ко мне. Персефона хотела моей помощи. Нуждалась в ней. И я не смог ей отказать.

– Ты чуть ли не бросилась в мои объятья.

– Меня преследовали. Ты казался меньшим из двух зол. – Наступает крохотная пауза. – Я начинаю задаваться вопросом, не совершила ли чудовищную ошибку.

Пробираюсь по лабиринту туннелей к другой лестнице. Она в точности такая же, как и та, по которой я только что спустился, вплоть до бледной подсветки на каждой ступеньке. Я перепрыгиваю через две за раз, не обращая внимания на слабые вздохи, которые девушка издает, когда мое плечо впивается ей в живот. И вновь дверь открывается, едва я к ней прикасаюсь, разблокированная дежурным охранником. Замедляю шаг, чтобы убедиться, что дверь надежно закрылась за мной.

Персефона слегка вертится у меня на плече.

– Винный погреб. Такого я не ожидала.

– А что, этой ночью был момент, которого ты ожидала? – Я проклинаю себя за то, что задал этот вопрос, но она ведет себя настолько невозмутимо, что во мне разгорается искреннее любопытство. Тем более если она и впрямь на грани переохлаждения, то поддерживать с ней разговор – мудрое решение.

Ее необычайно бодрый голос стихает почти до шепота.

– Нет. Я ничего этого не ожидала.

Меня мучает чувство вины, но я пренебрегаю им с давным-давно отточенной легкостью. Преодолев еще один лестничный пролет из винного погреба, я останавливаюсь в прихожей своего дома. Проведя короткую мысленную дискуссию, направляюсь на кухню. Средства для оказания первой помощи припрятаны во многих комнатах по всему зданию, но две самых больших аптечки хранятся на кухне и в моей спальне. Кухня ближе.

Я распахиваю дверь и резко останавливаюсь.

– Что вы оба здесь делаете?

Гермес замирает, держа в своих маленьких ручках две бутылки моего лучшего вина. Одаривает меня обаятельной, совершенно пьяной улыбкой.

– В башне Додона была скучнейшая вечеринка. Мы рано отчалили.

Дионис стоит, сунув голову в мой холодильник, и становится ясно, что он уже пьян, или под кайфом, или залил в себя смесь и того, и другого.

– У тебя самые вкусные закуски, – говорит он, не отвлекаясь от набега на мою еду.

– Сейчас неподходящее время.

Гермес хлопает глазами за стеклами огромных очков в желтой оправе.

– Ну Аид.

Женщина на моем плече вздрагивает, будто ее ударило током.

– Аид?

Гермес вновь моргает и смахивает с лица облако черных кудрей.

– Это я так сильно пьяна, или у тебя на плече и правда лежит Персефона Димитриу, будто вы собрались устроить сексуальную ролевую игру про ограбление?

– Быть этого не может. – Дионис наконец выглядывает с пирогом, который моя домработница оставила в холодильнике. Ест прямо из контейнера. Хоть бы вилку взял. В бороде у него крошки, а усы завиты только с одной стороны, будто он разгладил их рукой. Он хмуро смотрит на меня. – Ладно, наверное, может. Или в травку, которую я перед выходом курил во дворе с Еленой, было что-то подсыпано.

Даже если бы они не сказали, что приехали прямиком с вечеринки, их одежда говорила сама за себя. На Гермес короткое платье, которое могло бы с успехом заменить диско-шар, отражая маленькие искорки от ее темной кожи. Дионис, вероятно, начал вечер в костюме, но теперь остался в белой футболке с треугольным вырезом, а на моем кухонном столе сейчас лежит груда одежды, явно состоящая из его пиджака и рубашки.

Персефона замирает у меня на плече. Даже не уверен, дышит ли она. Во мне зарождается идея развернуться и уйти, но по прежнему опыту я знаю, что эти двое попросту пойдут за мной и будут засыпать вопросами, пока я не разозлюсь и не сорвусь на них.

Лучше сразу с этим покончить.

Сажаю Персефону на край стола и придерживаю рукой за плечо, чтобы она не упала. Она смотрит на меня, хлопая своими большими карими глазами, и ее тело сотрясает легкая дрожь.

– Она назвала тебя Аидом.

– Это мое имя. – Я замолкаю. – Персефона.

Гермес смеется и с громким звоном ставит бутылки с вином на стол. Затем указывает на себя.

– Гермес. – Показывает на него: – Дионис. – Смеется снова. – Хотя это ты и так знаешь.

Она прислоняется к моему плечу и громко шепчет:

– Персефона скоро выйдет замуж за Зевса.

Я медленно поворачиваюсь и смотрю на Гермес.

– Что? – Я знал, что она наверняка важна Зевсу, раз он отправил за ней своих людей, но брак? Это означает, что в моих руках следующая Гера.

– Ага. – Гермес вынимает пробку из бутылки и делает щедрый глоток прямо из горла. – Сегодня объявили об этом. Ты только что выкрал невесту самого могущественного человека в Олимпе. Хорошо, что они еще не женаты, иначе ты бы похитил одну из Тринадцати. – Она хихикает. – Вот так коварство, Аид. Не знала, что ты на такое способен.

– А я знал. – Дионис пытается съесть еще один кусок пирога, но никак не может донести вилку до рта, она все время путается в его в бороде. Он моргает, глядя на прибор, будто тот во всем виноват. – Он же призрак, в конце концов. Такую репутацию не заработаешь, не обладая хоть каплей коварства.

– Хватит об этом. – Я достаю телефон из кармана. Нужно осмотреть Персефону, а я не могу сделать это, пока обдумываю ответы на лавину вопросов, которую задают эти двое.

– Аид! – хнычет Гермес. – Не выгоняй нас. Мы только пришли.

– Я вас не приглашал. – Хоть это не мешает им пересекать реку, когда заблагорассудится. Отчасти дело в Гермес, которая в силу своего положения может идти, куда пожелает и когда пожелает. У Диониса формально действует постоянное приглашение, но оно предназначалось только для деловых целей.

– Ты никогда нас не приглашаешь. – Она надувает губы, накрашенные красной помадой, которую умудрилась не размазать. – Можно подумать, что мы тебе не нравимся.

Я отвечаю ей взглядом, какого заслуживает это утверждение, и набираю Харона. Он уже должен вернуться. И, конечно, он быстро отвечает.

– Да?

– Здесь Гермес с Дионисом. Пришли кого-нибудь проводить их в комнаты.

Я мог бы бросить их в машину и отправить домой, но с этими двумя нет никакой гарантии, что им не взбредет в голову вернуться или принять какое-нибудь еще более сомнительное решение. В последний раз, когда я отправил их домой, они отпустили моего водителя и попытались устроить пьяный заплыв по реке Стикс. Если они останутся под моей крышей, я хотя бы смогу приглядывать за ними, пока не протрезвеют.

Я осознаю, что Персефона смотрит на меня так, будто я отрастил рога, но позаботиться об этой паре идиотов – моя первостепенная задача. Приходят двое моих людей и уводят их прочь, и то только после напряженных переговоров, после чего они забирают с собой пирог и вино.

Как только за ними закрывается дверь, я вздыхаю.

– Это вино по тысяче долларов за бутылку. Она так пьяна, что даже вкуса не разберет.

Персефона издает странный икающий звук и, сбросив пальто, которое успела расстегнуть, пока я отвлекся, дает деру. Я так удивлен, что просто стою и смотрю, как она пытается доковылять до двери. Она хромает.

Красное пятно, растекающееся по полу вслед за ней, выводит меня из оцепенения.

– Какого черта ты творишь?

– Ты не можешь держать меня здесь!

Я хватаю ее за талию, несу обратно к кухонному островку и сажаю на столешницу.

– Ведешь себя как бестолочь.

Большие карие глаза сердито смотрят на меня.

– Ты похитил меня. Пытаться сбежать – весьма разумное решение.

Обхватив рукой лодыжку, я приподнимаю ее ногу, чтобы хорошенько осмотреть. И только когда Персефона пытается придержать платье на месте, я понимаю, что, наверное, мог бы сделать все иначе. Ну ладно. Осторожно касаюсь ее ступни и показываю ей окровавленный палец.

– У тебя кровь.

На ступне виднеется несколько глубоких порезов, но я не могу сказать, нужно ли накладывать швы.

– Тогда дай мне поехать в больницу, и я с этим разберусь.

Она и впрямь настойчива. Я сильнее сжимаю ее лодыжку. Девушка все еще дрожит. Черт возьми, у меня нет времени на споры.

– Допустим, я так и сделаю.

– Ну так сделай.

– Думаешь, тебе удастся хоть на пару метров пройти в здание больницы, пока сотрудники не позвонят твоей матери? – Я выдерживаю ее пристальный взгляд. – Позвонят твоему… жениху?

Она вздрагивает.

– Я что-нибудь придумаю.

– Как я и говорил, ведешь себя глупо. – Я качаю головой. – А теперь посиди спокойно, пока я проверяю, не остались ли в ране стекла.

Глава 4. Персефона

Он настоящий.

Я знаю, что должна кричать, или драться, или пытаться добежать до ближайшего телефона, но все еще стараюсь примириться с той мыслью, что Аид существует. Все уши сестрам прожужжу. Я знала, что была права.

К тому же теперь паника стала ослабевать, и я понимаю, что мне не в чем его винить. Может, он и припугнул меня перед людьми Зевса, но в противном случае меня бы утащили обратно в башню Додона. Да, возможно, на животе теперь навсегда останется отпечаток его плеча, но, судя по тому, что он не перестает на меня рычать, я поранила ноги.

Не говоря уже о том, что осторожность, с которой он промывает мои раны, совсем не подтверждает слух о том, что Аид – монстр. Монстр бросил бы меня на произвол судьбы.

Он… нечто иное.

Он стройный и сильный, а на его пальцах виднеются шрамы. Густая борода и темные волосы длиной до плеч лишь подчеркивают его внушительность. Темные глаза холодны, но не жестоки. Просто, похоже, он так же раздражен на меня, как и на Гермес с Дионисом.

Аид вытаскивает крошечный кусочек стекла и бросает его в миску, которую поставил рядом. Смотрит на осколок таким сердитым взглядом, будто тот оскорбил его мать или пнул собаку.

– Не дергайся.

– Я не дергаюсь.

Во всяком случае, пытаюсь. Мне больно, и я никак не могу унять дрожь, хотя он снова накинул пальто мне на плечи. Чем дольше я сижу, тем больнее становится, будто тело только сейчас начинает осознавать, в какие неприятности мы попали. Не могу поверить, что я сбежала, что зашла так далеко сквозь темноту и холод и оказалась здесь.

Нечего даже думать об этом. Впервые в жизни у меня нет плана или четкого продуманного списка, как попасть из пункта А в пункт Б. Я в состоянии свободного падения. Мать убьет меня, когда выследит. Зевс… Я содрогаюсь. Мама будет угрожать, что выбросит меня из окна или упьется до смерти, но Зевс действительно может причинить мне вред. И кто его остановит? Кто достаточно силен, чтобы его остановить? Никто. Если бы кто-то мог остановить этого монстра, последняя Гера была бы жива.

Аид замирает с парой пинцетов в руках и вопросительно смотрит на меня.

– Ты дрожишь.

– Нет, не дрожу.

– Твою мать, Персефона. Ты дрожишь как осиновый лист. Нельзя просто сказать, что это не так, и ждать, будто я поверю, хотя собственными глазами вижу, как все обстоит на самом деле.

Его пронизывающий взгляд и впрямь выразителен, но я так оцепенела, что ничего не чувствую. Просто сижу и смотрю, как он идет к двери в углу комнаты и возвращается с двумя толстыми одеялами. Затем кладет одно из них на стол рядом со мной.

– А сейчас я тебя приподниму.

– Нет. – Сама не знаю, почему спорю. Мне холодно. Одеяла помогут согреться. Но, похоже, я не могу сдержаться.

Аид пристально смотрит на меня.

– Не думаю, что у тебя переохлаждение, но если не согреешься в ближайшее время, этим все и закончится. Было бы чертовски досадно, если бы мне пришлось согревать тебя теплом своего тела.

Смысл сказанного доходит до меня только несколько долгих мгновений спустя. Разумеется, он ведь не о том, что раздел бы нас обоих и обнимал меня, пока я не согреюсь. Я сверлю его взглядом.

– Ты бы не стал.

– Конечно, стал бы. – Он бросает на меня сердитый взгляд. – Мне от тебя не будет никакой пользы, если ты умрешь.

Я не обращаю внимания на неистовый порыв уличить его в том, что он блефует, и поднимаю руку.

– Я могу двигаться самостоятельно.

Отчетливо ощущаю его пристальный взгляд: я приподнимаюсь и пересаживаюсь с гранитной столешницы на одеяло. Аид, не теряя времени, заворачивает меня во второе одеяло, укрывая каждый сантиметр обнаженной кожи до самых лодыжек. И только после этого продолжает вынимать осколки из моих ступней.

Черт бы его побрал, но в одеяле и впрямь приятно. Тепло сразу же проникает в мое тело, прогоняя холод, сковавший все внутри. Дрожь усиливается, но я понимаю, что это хороший знак.

Отчаянно пытаясь отвлечься, я сосредотачиваю внимание на мужчине возле моих ног.

– Последний Аид умер. Все считают тебя мифом, но Гермес с Дионисом с тобой знакомы.

Они были на вечеринке, с которой я сбежала, – вечернике в честь моей… помолвки. Но я знаю их не лучше, чем остальных из Тринадцати. Иначе говоря, я совсем их не знаю.

– В чем заключается вопрос? – Он вынимает еще один осколок и со звоном бросает его в миску.

– Почему тебя считают мифом? Какая-то бессмыслица. Ты один из Тринадцати. Ты должен…

– Я и есть миф. Ты спишь, – сухо говорит он и ощупывает мою ступню. – Острую боль чувствуешь?

Я моргаю.

– Нет. Только ноющую.

Он кивает, будто этого и ожидал. Я в оцепенении смотрю, как он накладывает бинты и продолжает промывать и перевязывать мои ноги. Я не… А может, он прав, и я правда сплю, потому что во всем этом нет ни малейшего смысла.

– Ты водишь дружбу с Гермес и Дионисом.

– Я ни с кем не вожу дружбу. Иногда они заглядывают ко мне, как бродячие коты, от которых невозможно отделаться.

Что бы он ни говорил, в его словах слышатся нотки нежности.

– Ты дружишь с двумя из Тринадцати. – Потому что он сам один из Тринадцати. Как моя мать. Как и Зевс. О боги, Психея права, Аид так же ужасен, как и все остальные.

На меня обрушиваются события этой ночи. Сцены вспышками сменяют друг друга. Зал скульптур. Скрытность матери. Рука Зевса хватает мою, когда он объявляет о помолвке. Полный ужаса бег вдоль реки.

– Они устроили мне засаду, – шепотом говорю я.

Аид поднимает взгляд, нахмурив выразительные брови.

– Гермес с Дионисом?

– Моя мать с Зевсом. – Не знаю, зачем рассказываю ему об этом, но никак не могу остановиться. Плотнее запахиваю одеяло и содрогаюсь. – Я не знала, что на сегодняшней вечеринке будет объявлено о нашей помолвке. Я не давала на нее согласия.

Я так измотана, что даже могу вообразить, будто вижу проблеск сочувствия на его лице, пока оно не сменяется раздражением.

– Взгляни на себя. Конечно, Зевс хочет пополнить тобой свой длинный список Гер.

Конечно, он так подумал. Если Тринадцать чего-то хотят, то попросту берут это.

– Разве я виновата в том, что они так решили, даже не поговорив со мной, просто потому, что я так выгляжу? – Возможно ли, чтобы голова в буквальном смысле взорвалась? Сдается мне, я смогу это выяснить, если мы продолжим все это обсуждать.

– Это Олимп. Участвуешь в борьбе за власть – расплачиваешься за последствия. – Он заканчивает бинтовать вторую ступню и встает на ноги. – А порой ты расплачиваешься за последствия, даже если за власть борются твои родители. Можешь рыдать из-за несправедливости мира, а можешь что-то с этим делать.

– Я и делала.

Он фыркает.

– Ты сбежала, как перепуганная лань, и думала, что он не бросится в погоню? Милая, для Зевса это почти прелюдия. Он найдет тебя и притащит обратно в свой дворец. Ты выйдешь за него, как самая настоящая послушная дочка, а через год начнешь рожать его поганых детишек.

Я отвешиваю ему пощечину.

Непроизвольно. По-моему, я еще ни разу в жизни не поднимала руку на человека. Даже на вызывающих раздражение младших сестер, когда мы были детьми. Я в ужасе смотрю на красную отметину, расцветающую на его щеке. Нужно извиниться. Нужно… сказать что-то. Но, едва открыв рот, я произношу вовсе не извинения.

– Я лучше умру.

Аид долго смотрит на меня. Обычно мне легко удается понимать людей, но я не представляю, что таится в его глубоких, темных глазах. Наконец он произносит:

– Сегодня останешься здесь. Утром поговорим.

– Но…

Он берет меня на руки, словно принцессу, коей и назвал, и одаривает таким холодным взглядом, что я проглатываю любые свои возражения. Сегодня мне некуда идти, у меня нет ни сумки, ни денег, ни телефона. Я не могу позволить себе смотреть в зубы этому дареному коню, пусть даже он ворчлив и носит имя, которым родители на протяжении многих поколений пугали своих детей. Может, и не этим конкретным Аидом. Этому на вид от тридцати до тридцати пяти. А статусом Аида. Всегда в тени. Всегда занят темными делами, которые лучше совершать вдали от глаз нормального, безопасного мира.

Но разве он и вправду такой безопасный? Мать, по сути, выдала меня замуж за Зевса. Человека, которого реальные факты рисуют вовсе не всеми любимым славным королем, а бандитом, за которым тянется вереница мертвых жен. И это только жены. Кто знает, сколько еще женщин стали его жертвами за эти годы? Меня тошнит от одной только мысли об этом. Как ни крути, Зевс опасен, и это факт.

Напротив, все, что окружает Аида, – миф чистой воды. Никто из моих знакомых даже не верит в его существование. Все сходятся во мнении, что когда-то Аид действительно существовал, но его род, носивший этот титул, давно вымер. А это означает, что у меня нет почти никакой информации и об этом Аиде. Не уверена, что это лучший вариант, но сейчас я выберу даже человека в окровавленном плаще и с крюком вместо руки, лишь бы не Зевса.

Аид несет меня наверх по винтовой лестнице, которая выглядит в точности, как в готическом фильме. Честно говоря, все части его дома, которые я уже видела, точно такие же. Броские полы из темного дерева, лепнина под потолком, которая должна бы выглядеть жутко, но отчего-то создает иллюзию, будто преодолела время и реальность. Пол в коридоре второго этажа устлан ковром темно-красного цвета.

Тем легче скрыть следы крови.

Издаю истерический смешок и зажимаю рот ладонью. Это не смешно. Я не должна смеяться. Видимо, я в считаных секундах от того, чтобы тронуться умом.

Аид, естественно, не обращает на это внимания. Мы направляемся ко второй двери по левую руку, и, как только он заходит внутрь, во мне вновь просыпается инстинкт самосохранения. Я одна в спальне с опасным незнакомцем.

– Опусти меня.

– Не драматизируй. – Он не бросает меня на кровать, как я ожидала. А осторожно сажает на нее и так же осторожно отступает назад. – Если зальешь мне полы кровью, пытаясь сбежать, я буду вынужден выследить тебя и притащить обратно, чтобы ты их отмыла.

Я моргаю. Он практически озвучил мои мысли, отчего становится жутко.

– Ты самый странный человек из всех, кого я встречала.

Настал его черед одарить меня настороженным взглядом.

– Что?

– Вот именно. Что? Что это за угроза такая? Ты беспокоишься о своих полах?

– Здесь красивые полы.

Он что, шутит? Я бы так и подумала, будь это кто-то другой, но Аид стоит с тем же серьезным видом, с каким стоял на улице, словно какая-нибудь смерть с косой. Я бросаю на него хмурый взгляд.

– Я тебя не понимаю.

– Ты и не должна меня понимать. Просто побудь здесь до утра и постарайся не поддаться желанию покалечить себя еще сильнее. – Кивком головы он указывает на дверь в дальнем углу комнаты. – Ванная комната там. И вставай на ноги как можно меньше.

И он уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Я медленно считаю до десяти, а потом еще трижды повторяю отсчет. Никто не врывается, чтобы проверить меня, и я неторопливо ползу по кровати к телефону, который бесхитростно расположился на прикроватном столике. Слишком бесхитростно? Не сомневаюсь, что мне не удастся сделать звонок, не попав при этом под прослушку. Судя по тайным туннелям, Аид не из тех, кто оставит на виду что-то, похожее на брешь в системе безопасности. Наверное, это ловушка, придуманная специально для того, чтобы заставить меня выдать все свои секреты.

Но это не имеет значения.

Я боюсь Зевса. Зла на мать. Но не могу допустить, чтобы мои сестры продолжали сходить с ума от тревоги, не зная, где я.

Психея уже наверняка позвонила Каллисто, а если в моей семье и есть человек, который будет устраивать бесчинства по всему Олимпу, наживать врагов и сыпать угрозами, пока меня не найдут, так это моя старшая сестра. Само мое исчезновение и так уже разворошило осиное гнездо. Я не могу допустить, чтобы сестры усугубили ситуацию, которая и так уже превратилась в сущий кавардак.

Сделав глубокий вдох, который никак не помог мне собраться с духом, я хватаю трубку и набираю номер Эвридики. Она единственная из моих сестер, кто точно ответит на звонок с незнакомого номера. И, конечно, три гудка спустя я слышу ее запыхавшийся голос.

– Алло?

– Это я.

– Слава богам! – Звук ее голоса отдаляется. – Это Персефона. Да, да, я включу громкую связь. – Через секунду на линии слышатся шумы, когда она включает динамик. – Каллисто и Психея тоже здесь. Где ты?

Я обвожу комнату взглядом.

– Вы мне не поверите, если скажу.

– А ты попробуй. – Категоричное заявление Каллисто подсказывает мне, что она вот-вот придумает, как пробраться через телефонную линию и придушить меня.

– Если бы знала, что ты сбежишь, как только я пойду за твоей сумкой, не оставила бы тебя одну. – Голос Психеи дрожит, будто она вот-вот расплачется. – Мать рвет верхний город на части, пытаясь тебя найти, а Зевс…

Каллисто перебивает ее.

– К черту Зевса. И мать тоже к черту.

Эвридика ахает.

– Нельзя так говорить.

– А я сказала.

Вопреки здравому смыслу, их перебранка меня успокаивает.

– Со мной все хорошо. – Я бросаю взгляд на свои перебинтованные ноги. – В целом.

– Где ты?

Плана у меня нет, но я знаю, что не могу вернуться домой. Вернуться в дом матери – все равно что признать поражение и согласиться выйти за Зевса. Я не могу этого сделать. И не стану.

– Это не имеет значения. Домой я не вернусь.

– Персефона, – неспешно обращается Психея. – Я понимаю, что ты недовольна, но мы должны придумать вариант получше, чем убегать в ночь. Ты женщина, у которой всегда есть план, но вот именно сейчас у тебя его нет.

У меня нет плана. Я в свободном падении, отчего чувствую себя в опасности, а по спине от ужаса бежит дрожь.

– Планы могут измениться.

Все три сестры молчат, что случается редко, и мне жаль, что я не могу по достоинству оценить этот момент. Наконец, Эвридика спрашивает:

– Тогда зачем ты сейчас позвонила?

Хороший вопрос. Я не знаю.

– Просто хотела дать вам знать, что со мной все хорошо.

– Мы поверим, что с тобой все хорошо, когда узнаем, где ты. – Голос Каллисто по-прежнему звучит так, будто она готова прикончить любого, кто встанет между нами, и я выдавливаю улыбку.

– Персефона, ты просто исчезла. Все отчаянно ищут тебя.

Я перевариваю ее утверждение, тщательно его обдумывая. Все отчаянно меня ищут? Они уже говорили про маму, но я только сейчас связала факты в единое целое. Совершенно нелогично, что ей все еще неизвестно о моем местонахождении, потому что…

– Зевс знает, где я.

– Что?

– Его люди преследовали меня до Кипарисового моста. – Я содрогаюсь от этой мысли. Не сомневаюсь, что им было поручено привести меня обратно, и они могли легко схватить меня в паре кварталов от башни Додона. Но предпочли преследовать, усилить мой страх и отчаяние. Ни один прислужник Зевса не посмел бы так поступить с его будущей невестой… если только сам Зевс не отдал им такой приказ. – Он делает вид, будто не знает, где я?

– Да. – Злость так и не исчезла из голоса Каллисто, но поутихла. – Он говорит, что собирает поисковые отряды, а мать суетится возле него, будто бы не приказала своим людям сделать то же самое. Он подключил и личный состав службы безопасности.

– Но зачем ему это делать, если он и так знает, где я?

Психея прокашливается.

– Ты сказала, что перешла через Кипарисовый мост.

Черт. Случайно сболтнула. Я закрываю глаза.

– Я в нижнем городе.

Каллисто усмехается.

– Это не должно иметь для Зевса никакого значения. – Сестра никогда не обращала внимания на слухи о том, что перейти реку почти невозможно, как и покинуть Олимп. Честно признаться, я тоже в это не верила, пока не ощутила то жуткое давление, когда перешла ее сама.

– Если только… – Эвридика совладала с эмоциями, и я буквально смогла представить, как проносятся мысли в ее голове. Она разыгрывает из себя взбалмошную девицу, когда ей удобно, но на самом деле она, пожалуй, самая умная из нас. – Раньше город был разделен на три части. Зевса, Посейдона и Аида.

– Это было давно, – бормочет Психея. – Зевс и Посейдон теперь сотрудничают. А Аид – просто миф. Мы с Персефоной как раз говорили об этом сегодня вечером.

– Если бы он не был мифом, то смог бы остановить Зевса.

Каллисто фыркает.

– Вот только даже если бы он и существовал, то быть не может, чтобы он оказался не хуже Зевса.

– Это не так. – Слова вырываются вопреки всем моим попыткам удержать их. Черт побери, я не хотела приплетать сестер, но очевидно, что ничего не получится. Стоило догадаться об этом в тот же миг, как я набрала номер Эвридики. Идти, так до конца. Я прокашливаюсь: – Кем бы он ни был, он не так плох, как Зевс.

Голоса сестер сливаются, когда они хором выдают свое потрясение.

– Что?

– Ты ударилась головой, пока убегала от этих ублюдков?

– Персефона, твоя одержимость выходит из-под контроля.

Я вздыхаю.

– У меня нет галлюцинаций, и я не ударялась головой. – Лучше не рассказывать им о моих ногах или о том, что я до сих пор слегка дрожу даже после того, как меня укутали в теплые одеяла. – Он существует и все это время был здесь.

Мои сестры вновь замолкают, обдумывая услышанное. Каллисто чертыхается.

– Люди бы узнали.

Должны были. Но тот факт, что все это время мы верили, будто он – вымысел, указывает на то, что некто более авторитетный захотел стереть память об Аиде с лица Олимпа. Все говорит о вмешательстве Зевса, ведь у кого еще есть власть провернуть нечто подобное? Возможно, у Посейдона, но ему плевать на все, что не касается моря и доков. Больше никто из Тринадцати не обладает такой же властью, какую имеют наследуемые титулы. Никто из них не посмел бы исключить титул Аида, по крайней мере, в одиночку.

С другой стороны, никто не говорит о том, как мало существует точек пересечения между верхним и нижним городом. Все просто принимается на веру. Даже я никогда не задавалась этим вопросом, хотя во всем, что касается Олимпа и Тринадцати, многое ставлю под сомнение.

В конце концов, Психея спрашивает:

– Что требуется от нас?

Я напряженно размышляю. Мне всего-то нужно продержаться до дня рождения, и тогда я буду свободна. Получу доступ к трастовому фонду, открытому нашей бабушкой, и мне больше никогда не придется полагаться ни на мать, ни на кого бы то ни было еще в Олимпе. Но не раньше моего двадцать пятого дня рождения. Сейчас у меня есть свои сбережения, но на самом деле они мне не принадлежат.

Они принадлежат моей матери. Я могла бы попросить сестер привезти мне сумку, но мать уже наверняка заморозила мои счета. Она любит так делать, чтобы наказать нас, а уж после такого унижения точно позаботится о том, чтобы я к ней приползла. Кроме того, я не хочу, чтобы мои сестры оказались в нижнем городе, даже если им удастся перебраться через реку Стикс. Тем более что опасность будто бы подстерегает на каждом углу.

На самом деле, есть только одно решение.

– Я придумаю что-нибудь, но не вернусь. Не сейчас.

– Персефона, это не план. – Шумно выдыхает Каллисто. – У тебя нет ни денег, ни телефона, свободного от прослушки, и ты поселилась у призрака Олимпа, который к тому же один из Тринадцати. Он – само олицетворение опасности. Это полная противоположность плана.

Не могу с этим поспорить.

– Я что-нибудь придумаю.

– Нет уж. Давай-ка еще раз.

Психея откашливается.

– Если Эвридика сумеет отвлечь маму, мы с Каллисто сможем привезти тебе запасной телефон и деньги, которые у нас есть. Так у тебя хотя бы появится возможность во всем разобраться.

Меньше всего мне хочется втягивать в это сестер, но теперь уже поздно. Я облокачиваюсь на изголовье.

– Дайте подумать. Я позвоню завтра и расскажу подробнее.

– Так не…

– Люблю вас. Пока. – Вешаю трубку, пока они не придумали очередной аргумент для спора.

Это правильное решение, но я все равно чувствую, будто оборвала последнюю связь со своим прошлым. Я уже очень давно обдумывала способ сбежать из Олимпа, а значит, этот разрыв все равно должен был случиться, вот только я думала, что останется больше связи. Думала, что все равно смогу связаться с сестрами, не подвергая их при этом опасности. Думала, что по прошествии времени даже мама передумает и простит меня за то, что я отказалась быть пешкой в одном из ее замыслов.

Похоже, я ошибалась.

Обвожу комнату взглядом, чтобы отвлечься. Она такая же роскошная, как и другие части дома, что я успела увидеть. Большая кровать с темно-синим балдахином, которой гордилась бы любая принцесса. Паркетные полы, которые так любит Аид, устланы пышным ковром, и повсюду еще больше лепнины. Спальня такая же атмосферная, как и другие помещения в доме, но мало что говорят о человеке, которому принадлежат. Очевидно, это гостевая спальня, а потому сомневаюсь, что она что-нибудь поведает мне об Аиде.

В этот момент мое тело решает напомнить, что я долго шла по холоду в этих ужасных туфлях, а потом босиком бежала по стеклу и гравию. Ноги болят. Спина болит.

Ступни… Лучше о них не задумываться. Я так устала, что, возможно, даже сумею сегодня заснуть.

Снова оглядываю комнату. Быть может, Аид и не так плох, как Зевс, но рисковать нельзя. Осторожно поднявшись на ноги, я плетусь к двери. На ней нет замка, и я тихо ругаюсь. Ковыляю в ванную и едва не всхлипываю от облегчения, обнаружив, что на этой двери замок есть.

Пока я стаскиваю с кровати огромное одеяло и волоку его в ванную, кажется, что с каждой секундой мышцы каменеют все больше и тянут меня вниз. Ванна достаточно велика, чтобы в ней можно было поспать с комфортом или без него. После недолгих раздумий возвращаюсь в спальню и перетаскиваю приставной столик к входной двери. Так я хотя бы услышу, если кто-то сюда войдет. Довольная тем, что сделала все, что могла, я запираю дверь ванной комнаты и едва ли не падаю в ванну.

Утром у меня будет план. Я придумаю, что делать дальше, и случившееся перестанет казаться мне концом света.

Мне просто нужен план…

Глава 5. Аид

После нескольких часов беспокойного сна я спускаюсь на кухню в поисках кофе и застаю Гермес, которая уселась на кухонном столе и ест мороженое прямо из коробки. Резко останавливаюсь, слегка встревоженный тем обстоятельством, что на ней шорты, сделанные из старых джинсов, и свободная футболка, в которых она прошлым вечером совершенно точно не была.

– Ты хранишь одежду в моем доме.

– Естественно. Кто ж захочет таскать на себе дома шлейф пьяных приключений. – Она не глядя указывает назад. – Я поставила кофе вариться.

Слава богам за маленькие радости.

– Кофе с мороженым – то еще средство борьбы с похмельем.

– Тсс! – Она морщится. – Голова болит.

– Могу представить, – бормочу я и беру нам обоим кружки. Наполняю одну из них на две трети и отдаю ей. Гермес тут же бросает огромный кусок мороженого в кофе, я качаю головой. – Знаешь ли, я припоминаю, что запер вчера дверь. Но вот ты здесь.

– Я здесь. – Она отвечает мне потрепанной версией своей фирменной лукавой улыбки. – Да брось, Аид. Ты же знаешь, что в этом городе нет такого замка, который смог бы меня остановить.

– Я осознал это с годами.

В первый раз она заявилась ко мне всего лишь через месяц после того, как получила титул Гермес, а это было уже пять или шесть лет назад. Она напугала меня, пробравшись в мой кабинет, за что в итоге чуть не получила пулю в лоб. Каким-то непонятным образом это привело к тому, что она решила, будто мы большие друзья. И только через год я понял, что не имело никакого значения, что я сам думал по поводу этой так называемой дружбы. Приблизительно через полгода с ней стал заходить и Дионис, и я бросил попытки бороться с их присутствием.

Если они шпионы Зевса, то попросту ни на что не годны, потому что не добывают никакой информации, которую я намереваюсь от него скрыть. А если не шпионы…

Что ж, это не мои проблемы.

Гермес делает большой глоток своего кофе с мороженым и издает подозрительно напоминающий о сексе звук.

– Ты точно не хочешь?

– Точно.

Я облокачиваюсь на стол и пытаюсь решить, как мне все обыграть. Гермес я доверять не могу. И неважно, что она, по всей видимости, считает нас друзьями, все равно она одна из Тринадцати, и надо быть полным дураком, чтобы забыть об этом. Более того, она обитает в башне Додона и напрямую подчиняется Зевсу, во всяком случае, когда ей это удобно. Действовать в открытую, не составив перед этим конкретный план, – верный путь к катастрофе.

Но, как ни посмотри, тайна раскрыта. Люди Зевса уже доложили ему о местонахождении Персефоны.

Если Гермес это подтвердит, ничего не изменится.

На кухню, спотыкаясь, вваливается Дионис. Усы растрепаны, бледная кожа едва не позеленела. Он неопределенно машет в мою сторону и шагает прямиком за кофе.

– Доброе утро.

Гермес фыркает.

– Выглядишь как покойник.

– Это ты виновата. Кто пьет вино после виски? Мерзавцы, вот кто. – Он долго сверлит кофейник взглядом и наконец наливает себе кружку кофе. – Застрелите меня и избавьте от страданий.

– Не искушай меня, – бормочу я.

– Да-да, ты угрюмый и страшный. – Гермес поворачивается на островке ко мне лицом. Ее темные глаза загораются озорством. – Все эти годы я думала, что это все притворство чистой воды, а потом ты приходишь и притаскиваешь похищенную тобой жертву.

Я уже начинаю объяснять, что на самом деле никого не похищал, но Дионис заливается громким смехом.

– Значит, мне это не привиделось. Персефона Димитриу всегда казалась мне жизнерадостной занудой, но вдруг оказалась интересной. Не прошло и получаса с момента объявления Зевсом о помолвке, как она ушла с вечеринки, а потом вдруг оказалась на другой стороне реки Стикс, куда хорошие девочки из верхнего города никогда не заходят? Весьма занятно.

Я хмурюсь, невольно сосредоточив внимание на самой незначительной из сказанной им информации.

– Жизнерадостной занудой? – Надо признать, мы встретились далеко не при идеальных обстоятельствах, но эта женщина отнюдь не зануда.

Гермес качает головой, и ее кудри подпрыгивают.

– Дионис, ты видел только ее публичный образ на мероприятиях, куда Персефону таскает мать. Она не так плоха, когда ее не держат взаперти и особенно когда проводит время с сестрами.

Дионис приоткрывает один глаз.

– Дорогая, шпионить зазорно.

– Кто сказал, что я шпионю?

Он открывает второй глаз.

– Значит, ты общалась с сестрами Димитриу? С четырьмя женщинами, которые ненавидят Тринадцать с поистине выдающейся страстью, учитывая, кто их мать.

– Возможно. – Ей даже не удается сохранить серьезное выражение лица. – Ну ладно, не общалась, но мне было любопытно, потому что их мать полна решимости свести дочерей со всеми влиятельными людьми, до каких сможет добраться. Знать о таком полезно.

Я с упоением наблюдаю за происходящим. Гермес, как одна из Тринадцати, должна вызывать у меня принципиальную антипатию, но благодаря своей роли она во многих отношениях пребывает вне публичного пространства. Личный посыльный, хранительница секретов, о которых я могу только догадываться, а когда ей нужно, то и воровка. Она, почти как и я, постоянно орудует в тени. Оттого должна заслуживать еще меньше доверия, чем все остальные, но она настолько прозрачна, что порой у меня начинает болеть от нее голова.

Следом до меня доходит смысл остальных сказанных ими слов.

– Значит, это правда. Она собирается замуж за Зевса.

– Вчера вечером объявили об этом. Я бы взгрустнул, если бы в моем сердце осталось место для печали. Она изо всех сил старалась сохранить улыбку, но бедняжка была в ужасе. – Дионис снова закрывает глаза и облокачивается на стол. – Будем надеяться, она продержится дольше, чем последняя Гера. Стоит задуматься, в какую игру играет Деметра. Я думал, ей не настолько безразлична безопасность собственных дочерей.

Я знаю, что Гермес пристально наблюдает за мной, и не стану выражать интерес. Слишком много лет я запирал все под замок, пока между мной и остальным миром не образовалась толстая стена. То, что я терплю присутствие этих людей в своем доме, не означает, что я им доверяю. Никто не заслуживает моего доверия. Особенно когда я увидел, как эффектно оно может выйти боком и между делом привести к гибели людей.

Гермес придвигается к краю стола и небрежно выставляет ноги вперед.

– Ты прав, Дионис. Она не давала на это согласия. Птичка мне напела, что девушка ничего не подозревала, пока ее не вытащили в центр зала и не поставили в такое положение, что ей оставалось либо согласиться, либо вывести из себя Зевса вместе со всеми присутствующими из Тринадцати. Ну, кроме Аида и Геры. А мы все знаем, как такое проходит.

– Ты работаешь на Зевса, – спокойно говорю я, подавляя гнев, который инстинктивно возникает во мне при упоминании имени этого ублюдка.

– Нет. Я работаю на Тринадцать. Просто Зевс пользуется моими услугами чаще остальных, включая тебя. – Она наклоняется вперед и неловко мне подмигивает. – Тебе стоит подумать о том, чтобы использовать мои навыки в полной мере. Уж поверь мне, я прекрасно справляюсь со своей ролью.

С тем же успехом она могла бы помахать наживкой прямо у меня перед носом и хорошенько ей потрясти. Я поднимаю брови.

– Надо быть дураком, чтобы тебе доверять.

– А он прав. – Дионис рыгает, а его лицо становится еще зеленее, если это вообще возможно. – Ты лукавая.

– Понятия не имею, о чем ты. Я – сама невинность.

Гермес ведет более изощренную игру, чем все остальные. Она вынуждена это делать, чтобы не пошатнуть свою относительно нейтральную позицию среди политиканства, манипуляций и интриг остальных из Тринадцати. Доверять ей все равно что засунуть палец в рот тигру и надеяться, что он не настроен на перекус.

И все же…

Любопытство вонзает в меня свои клыки и отказывается отпускать.

– Большинство людей в Олимпе с радостью отдали бы правую руку, чтобы стать одним из Тринадцати, через брак с Зевсом или нет. – Таблоиды рисуют Персефону как женщину, у которой денег больше, чем ума: такая как раз ухватилась бы за возможность выйти за богатого и влиятельного мужчину вроде Зевса. Эта Персефона совсем не похожа на сильную, но перепуганную девушку, которая вчера ночью мчалась через мост. Какая из них настоящая? Только время покажет.

Улыбка Гермес становится шире, будто я только что преподнес ей подарок.

– Можно было бы так подумать, не правда ли?

– Избавь его от страданий и поделись сплетнями, – стонет Дионис. – Из-за тебя у меня голова разболелась еще сильнее.

Гермес поднимает ноги, и я еле сдерживаюсь, чтобы не велеть ей убрать их с моего чертова стола. Она обхватывает кружку обеими руками и подносит ее к губам.

– Дочерей Деметры не интересует власть.

– Ну конечно, – фыркаю я. – Всех интересует власть. А если не власть, то деньги. – Не счесть, сколько раз дочерей Димитриу фотографировали в те моменты, когда они покупали вещи, которые им явно не нужны. Как минимум раз в неделю.

– Я тоже так думала. А потому считаю, меня можно простить за то, что я сую нос не в свои дела. – Она бросает взгляд на Диониса, но он настолько поглощен собственным похмельем, что даже не замечает. – Ни одной из них нет дела до амбиций матери. Младшая даже позволила, чтобы любимый сын Калиопы заманил ее в отношения.

Это привлекает мое внимание.

– Младший брат Аполлона?

– Именно, – смеется она. – Тот еще соблазнитель.

Я пропускаю ее слова мимо ушей, потому что не имеет никакого значения, что я думаю об Орфее Макосе. Пусть его семья и не принадлежит к одной из преемственных династий Олимпа, у них было вдоволь власти и богатства даже до того, как старший брат Орфея стал Аполлоном. По слухам, он музыкант, который постоянно находится в поиске себя. Я знаком с его работами, и они хороши, но никак не оправдывают его чрезмерные порывы в поисках всевозможных муз.

– Может, ты и права.

– Неужели? – Она дергает бровями. – Я лишь хочу сказать, что ты мог бы просто взять и выяснить, чего она хочет. – Гермес пожимает плечами и, спрыгнув со стола, слегка покачивается на ногах. – Или же оправдать ожидания и запереть ее в темнице. Уверена, Зевсу это понравится.

– Гермес, ты прекрасно знаешь, что у меня нет темницы.

– Сырой и темной нет. – Она опять дергает бровями. – Но все мы видели игровую комнату.

Я никак на это не реагирую. Вечеринки, которые я устраиваю время от времени, – такая же часть роли Аида, как и все остальное. Тщательно продуманный образ, созданный для того, чтобы пробуждать самые мрачные эмоции и таким образом гарантировать, что те немногие в верхнем городе, кто знает о моем существовании, не станут со мной связываться. Разве я виноват, что именно эта часть вышеупомянутого образа нравится мне больше всего? Лишь раз заглянув в эту комнату, Персефона с воплями умчится отсюда со всех ног.

– Вам пора домой. – Я кивком головы указываю в коридор. – Могу попросить Харона вас отвезти.

– Не парься. Мы сами поймаем машину. – Она встает на цыпочки и чмокает меня в щеку. – Желаю хорошо развлечься со своей пленницей.

– Она не моя пленница.

– Продолжай убеждать себя в этом. – И Гермес, пританцовывая, босиком выходит из комнаты, будто ничего естественнее в мире нет. Она меня утомляет.

Дионис, похоже, не собирается выпускать из рук мою кружку, но останавливается в дверях.

– Вы с жизнерадостной девчонкой могли бы помочь друг другу. – Он морщится при виде выражения моего лица. – Что? Это вполне закономерная мысль. Она, пожалуй, одна из немногих в Олимпе ненавидит Зевса почти так же сильно, как ты. – Дионис щелкает пальцами. – О, и я получу твою поставку к концу недели. Я не забыл.

– Ты никогда не забываешь.

Когда он уходит, я беру оставленную Гермес кружку из-под кофе и ставлю ее в раковину. Эта женщина всюду оставляет за собой бардак, но к нему я давно привык. Прошедшая ночь была относительно спокойной по шкале Гермес-Диониса. Когда они вломились ко мне в прошлый раз, то притащили с собой курицу, которую нашли одним богам известно где. После этого я несколько дней всюду находил перья.

Сверлю кофейник взглядом, прогоняя прочь мысли об этих двух баламутах. Сейчас мне нужно не о них беспокоиться. А о Зевсе. Честно говоря, я удивлен, что он до сих пор не связался со мной. Он не из тех, кто станет сидеть сложа руки, когда кто-то забирает одну из его игрушек.

Как же заманчиво первым выйти на связь, чтобы ткнуть его носом в то, что его маленькая светская львица была готова прибежать ко мне, лишь бы не выходить за него замуж. Это был бы очень импульсивный и мелочный поступок. Если я вознамерюсь использовать Персефону, чтобы отомстить… то окажусь ничем не лучше него.

Стараюсь прогнать эту мысль. Мои люди пострадали от происков Зевса. Я тоже пострадал, потерял не меньше других. Я должен ухватиться за шанс отомстить. И хочу мести. Но желаю ли я осуществить ее во вред женщине, которая и так уже стала пешкой и в руках своей матери, и Зевса? Неужели я настолько бесчувственный, что стану действовать против ее воли?

Пожалуй, я мог бы поинтересоваться у нее самой, чего она хочет. Какая непривычная мысль.

Морщусь и наливаю еще кофе. После минутного раздумья нахожу сливки с сахаром и добавляю в кружку. Персефона, похоже, не из тех, кто пьет черный кофе. С другой стороны, кто ж знает? Все, что мне о ней известно, почерпнуто из светской хроники, авторы которой следят за Тринадцатью и их окружением. Эти «журналисты» обожают женщин семьи Димитриу и всюду следуют за ними, точно свора собак. Я вообще впечатлен тем, что Персефона смогла уйти с вечеринки без сопровождения.

Сколько здесь правды, а сколько творчески изложенного вымысла? Сложно судить. Я лучше многих знаю, что репутация зачастую имеет мало общего с реальностью.

Я тяну время.

Едва осознав это, чертыхаюсь, выхожу из кухни и поднимаюсь наверх. Еще рано, но отчасти я предполагал, что она уже проснулась и терроризирует кого-нибудь в доме. Гермес и Дионис сумели выйти из пьяной комы, которую называют сном, и ушли до того, как Персефона проснулась.

Меня раздражает зародившееся внутри беспокойство. Душевное состояние этой женщины – не мое дело. Не мое, черт побери. Мы с Зевсом и так пляшем на острие меча каждый раз, когда вынуждены взаимодействовать. Одно неверное движение – и меня рассечет надвое. А что еще важнее: одно неверное движение – и мои люди пострадают от последствий.

Я подвергаю себя и своих людей опасности ради женщины, которая наверняка жаждет власти так же, как и ее мать, а проснувшись, осознает, что лучший путь к этой власти – с кольцом Зевса на пальце. Не имеет значения, что она вчера говорила сестрам по телефону. Не может иметь значения.

Я стучу в дверь и жду, но из-за нее не доносится ни звука. Стучу снова.

– Персефона?

Тишина.

После недолгих размышлений открываю дверь. Ощутив легкое сопротивление, толкаю сильнее, и с другой стороны двери что-то падает. Издаю протяжный вздох и захожу в комнату. Мне достаточно обвести спальню взглядом, чтобы заметить упавший столик и пропавшее одеяло и прийти к выводу, что она всю ночь пряталась в ванной.

Еще бы.

Она же в доме страшного злого Аида, а потому уверена, что ей причинят вред, пока она беззащитна во сне. Она забаррикадировалась изнутри. От этого у меня возникает желание что-нибудь швырнуть, но я с подростковых лет не позволял себе срываться подобным образом.

Ставлю кружку с кофе, поднимаю упавший столик и возвращаю его на место. Довольный порядком, иду к ванной и стучу в дверь.

С другой стороны слышно шарканье. Затем раздается ее голос, да так близко, что она, по всей видимости, прижимается к двери.

– И часто ты врываешься в чужие комнаты без разрешения?

– А мне нужно разрешение, чтобы зайти в комнату в собственном доме? – Сам не знаю, зачем ввязываюсь в спор. Надо просто открыть дверь, вытащить ее оттуда и отправить восвояси.

– Возможно, тебе стоит требовать, чтобы люди подписывали отказ от претензий, прежде чем ступить к тебе на порог, если считаешь, что именно в этом заключается суть владения собственным жильем.

До чего же она странная. Такая… непредсказуемая. Я хмуро смотрю на побеленную деревянную дверь.

– Я подумаю об этом.

– Уж постарайся. Ты весьма резко меня разбудил.

Она говорит так чопорно, что мне хочется сорвать дверь с петель, лишь бы хорошенько рассмотреть, что написано на ее лице.

– Ты спала в ванне. Вряд ли так можно как следует выспаться.

– У тебя очень ограниченные взгляды.

Я уже начинаю закипать, но она конечно же, не видит этого.

– Персефона, открой дверь. Меня утомили эти переговоры.

– Похоже, тебя много что утомляет. Раз я такая зануда, то нечего было ломиться в мою дверь в безбожно ранний час.

– Персефона. Открой. Сейчас же.

– Ой, ну раз ты настаиваешь.

Как только раздается щелчок замка, я отхожу назад, и вот она стоит в дверях с восхитительно взъерошенным видом. Ее светлые волосы растрепаны, на щеке след от подушки. Она завернулась в одеяло, как в доспехи. Очень пушистые, бесполезные доспехи, из-за которых ей приходится идти в комнату крошечными шажками, чтобы не упасть.

Я готов рассмеяться, но сдерживаюсь. Любая реакция ее только раззадорит, а она и так привела меня в полное замешательство. Разберись с ней. Либо используй, либо гони прочь. Остальное неважно. Я машу кружкой.

– Кофе.

Карие глаза Персефоны слегка округляются.

– Ты принес мне кофе.

– Большинство людей пьет кофе по утрам. Ничего особенного. – Я корчу гримасу. – Хотя из всех моих знакомых только Гермес мешает его с мороженым.

Она еще больше округляет глаза.

– Не могу поверить, что Гермес и Дионис все это время знали о тебе. Сколько еще человек знает, что ты не миф?

– Несколько. – Хороший, безопасный, уклончивый ответ.

Она все так же рассматривает мое лицо, словно пытается отыскать знакомые черты, будто я сам могу быть ей знаком. Это приводит в крайнее замешательство. Меня одолевает абсурдное подозрение, что она так сильно сжимает кулаками одеяло, чтобы не протянуть руку и не прикоснуться ко мне.

Персефона склоняет голову набок.

– Ты знал, что в башне Додона есть статуя Аида?

– Откуда мне знать? – Я лишь раз был в башне и не скажу, что Зевс устроил мне подробную экскурсию. Ни за что не хочу оказаться там снова, разве что для того, чтобы раз и навсегда прикончить этого ублюдка. Эта фантазия о мести помогла мне пережить столько тяжелых дней, что и не сосчитать.

Она продолжает, будто я не дал ей ответ, все так же пристально всматриваясь в мое лицо.

– Там стоят статуи каждого из Тринадцати, но твоя накрыта черной завесой. Наверное, для того, чтобы обозначить, что твоему роду пришел конец. Тебя быть не должно.

– Да, ты это уже не раз говорила. – Я обдумываю ее слова. – Похоже, ты и впрямь долго рассматривала статую Аида. Вряд ли Деметра хотела бы, чтобы ты имела что-то общее с таким мужчиной.

Вмиг ее взгляд становится закрытым, а улыбка ослепительно яркой.

– Что тут скажешь? Не дочь, а сплошное разочарование. – Она делает шаг и морщится.

Она ранена. Черт, забыл. Я действую, не успев оценить разумность своего поступка. Беру ее на руки, не обращая внимания, как она вскрикивает, и кладу на кровать.

– Раны на ногах причиняют тебе боль.

– Если причиняют, то я благополучно сяду сама.

Я смотрю на нее, встречаюсь с ней взглядом и вдруг осознаю, как близко мы оказались друг к другу. Меня охватывает непрошеный нервный трепет.

– Так сделай это.

– И сделаю! Но сначала отойди. Я не могу думать, когда ты так близко.

Неспешно делаю шаг назад, потом еще один. Укладывать ее на кровать было ошибкой, потому что теперь она лежит с тем же восхитительно взъерошенным видом, а я прекрасно знаю, какие еще занятия в кровати придали бы ей такой же вид. Черт, она красивая. У нее теплая красота, словно прикосновение летнего солнца к лицу, и я чувствую, будто запятнаю ее, если подойду слишком близко. Я смотрю на эту красивую, непостижимую женщину и сомневаюсь, что смогу использовать ее, даже ради того, чтобы наказать Зевса за все зло, что он причинил мне и моим близким.

Засовываю руки в карманы и стараюсь говорить непринужденно.

– Пора нам обсудить то, как быть дальше.

– Честно говоря, я думала о том же. – Персефона осторожно снимает свою броню из одеяла и бросает на меня долгий взгляд. А потом без всяких предупреждений пробивает стену моих благих намерений. – Я думаю, мы можем помочь друг другу.

Глава 6. Персефона

Ночь, проведенная в ванне незнакомца, помогает иначе взглянуть на ситуацию. Мне некуда идти. У меня нет денег. Нет друзей, которые способны не подчиниться воле моей матери. Пока я жила привычной жизнью, зима не казалась такой уж долгой. А теперь? Эти три месяца недостижимы, будто целая вечность.

Сестры пришли бы мне на помощь (Каллисто опустошила бы свой трастовый фонд, чтобы я точно выбралась из Олимпа невредимой), но я не могу позволить им вмешиваться. Может, я-то и сбегу из этого города, но они продолжат жить здесь, и с моей стороны было бы в высшей степени подло принять помощь и исчезнуть, оставив их разбираться с последствиями.

Нет, у меня и впрямь нет другого выхода.

Придется надеяться на милость Аида и убедить его, что мы можем помочь друг другу.

Все усугубляется еще и тем, что мягкий утренний свет ни капли не смягчает его грозный вид. У меня такое чувство, будто этот мужчина носит кусочек непроглядной тьмы в кармане. Этот образ определенно подчеркивает его черный костюм с рубашкой того же цвета. Дорогой, сшитый со вкусом и крайне атмосферный в сочетании с безупречно ухоженной бородой и длинными волосами. А эти глаза! Боги, этот мужчина похож на демона, созданного специально, чтобы искушать меня. Быть может, это и неплохо, учитывая, какую сделку я собираюсь ему предложить.

– Персефона. – Он вскидывает бровь. – Ты считаешь, что мы можем помочь друг другу.

Вот и напоминание о том, что я тотчас смолкла, едва сказанные мной слова повисли в воздухе.

Приглаживаю волосы, стараясь не поддаться волнению от его присутствия. Последние несколько лет я общалась с влиятельными людьми, но сейчас все как будто по-другому. Он кажется другим.

– Ты ненавидишь Зевса.

– Думаю, это и так предельно ясно.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– И по какой-то причине Зевс не решается выступить против тебя.

Аид скрещивает руки на груди.

– Зевс может делать вид, будто правила для него не существуют, но даже он не в силах противостоять всем Тринадцати. Наш договор составлен тщательно. Небольшая группа людей может без каких-либо последствий переходить через реку из верхнего города и обратно, но он не может. И я тоже.

Я моргаю. А это для меня новость.

– А что случится, если перейдешь?

– Война. – Он пожимает плечами, словно его это не волнует. Может, и так. – Ты перешла через мост по собственной воле, и, забрав тебя обратно, он рискует разжечь конфликт, который затронет весь Олимп. – Аид кривит губы. – Твой жених никогда не ставит свою власть и положение под удар, поэтому позволит мне делать с тобой все, что пожелаю, только бы избежать этой стычки.

Он пытается напугать меня. Но вряд ли понимает, что так лишь убеждает в том, что мой плохо продуманный план может сработать.

– Почему все считают, что ты миф?

– Я не покидаю нижний город. Не моя забота, что в верхнем любят рассказывать сказки, которые не имеют никакого отношения к действительности.

И близко не похоже на развернутый ответ, но, думаю, сейчас мне эта информация ни к чему. Я и без лишних деталей хорошо вижу общую картину. С договором или без него, Зевс очень заинтересован в том, чтобы Аид и впредь оставался мифом. Без третьей преемственной роли расклад сил уверенно склоняется в пользу Зевса. Мне всегда казалось странным, что он, по сути, не брал в расчет половину Олимпа, но с тех пор, как я узнала, что Аид существует, все обретает смысл.

Выпрямляю спину, не дрогнув под его взглядом.

– И тем не менее это не объясняет, почему ты вчера говорил с его людьми в таком тоне. Ты ненавидишь его.

Аид даже не моргает глазом.

– Он убил моих родителей, когда я был ребенком. Ненависть слишком мягкое слово.

От потрясения у меня едва не перехватывает дыхание. Я не удивлена, что Зевса обвиняют в еще одной серии убийств, но Аид так безразлично говорит о смерти родителей, будто это случилось с кем-то другим. Проглатываю ком в горле.

– Я сожалею.

– Ага. Люди всегда так говорят.

Он отдаляется. Я вижу это по тому, как он обводит комнату взглядом, будто размышляет, как быстро сможет связать меня и отправить восвояси. Сделав глубокий вдох, я продолжаю. Неважно, что он сказал вчера людям Зевса, и так предельно ясно, что он не намерен оставлять меня в своем доме. Я не могу этого допустить.

– Используй меня.

Аид вновь внимательно разглядывает меня.

– Что?

– Это вовсе не одно и то же, даже близко не похоже, но он заявил на меня свои права, а теперь я в твоих руках.

Он явно удивлен.

– Я и не подозревал, что ты окончательно смирилась с ролью пешки в шахматном поединке между двумя мужчинами.

Щеки горят от унижения, но я не обращаю внимания. Он пытается спровоцировать меня, но я не поддамся.

– Пешка в вашей с ним игре или пешка в руках матери – все едино. – Я широко улыбаюсь, наслаждаясь тем, как он вздрагивает, словно от удара. – Пойми, я не могу вернуться.

– Здесь я тебя не оставлю.

Нет причин, по которым его ответ мог бы отозваться болью. Я не знаю этого мужчину и не желаю, чтобы меня где-то оставляли. Но все же раздражает, что он так легко от меня отмахнулся. Сохраняю улыбку на лице и прежний бодрый тон.

– Не навсегда, конечно. Я должна кое-где оказаться через три месяца, но пока мне не исполнится двадцать пять, не могу получить доступ к трастовому фонду, чтобы туда добраться.

– Тебе двадцать четыре. – Вид у него становится еще более угрюмым, будто мой возраст – личное оскорбление для него.

– Да, арифметика проста. – Сбавь тон, Персефона. Тебе нужна его помощь. Перестань язвить. Но, похоже, я ничего не могу с собой поделать. Обычно у меня лучше получается заставлять людей чувствовать себя непринужденно, и тогда они практически готовы делать то, что я хочу. Но Аид вызывает у меня желание вонзить в него мои шпильки и держать, пока он не начнет корчиться.

Аид поворачивается, чтобы посмотреть в окно, и только тогда я замечаю, что он поставил пристенный столик ровно туда, где я его взяла. Выдающаяся дотошность. Ни капли не вяжется с образом призрака Олимпа. Тот бы выбил дверь ногой и за волосы вытащил меня из комнаты. Он был бы только рад принять мое предложение вместо того, чтобы сверлить взглядом открытую дверь ванной, будто я оставила в ней свой разум.

Когда он вновь сердито смотрит на меня, мое безмятежное, радостное выражение лица уже снова на месте.

– Ты хочешь остаться здесь на три месяца.

– Хочу. Мой день рождения шестнадцатого апреля. На следующий же день я перестану тебя беспокоить. Как и всех остальных.

– Что это значит?

– Как только я получу доступ к трастовому фонду, то подкуплю кое-кого, чтобы он вызволил меня из Олимпа. Детали неважны: важно то, что я сбегу.

Он прищуривает глаза.

– Покинуть этот город не так уж просто.

– Как и перейти через реку Стикс, но вчера ночью мне это удалось.

Наконец, его взгляд смягчается и он просто изучает меня.

– Ты обрисовываешь какую-то слабую месть. С какой стати меня должно заботить, что ты будешь делать? Сама сказала, что не вернешься к Зевсу и матери, и именно я забрал тебя у него. Для меня нет никакой разницы, оставлю я тебя здесь или нет, уйдешь ты сейчас или через три месяца.

Он прав, и меня удручает его правота. Зевс уже знает, что я здесь, а значит, Аид поставил меня в тупик. Я осторожно встаю, стараясь не вздрогнуть от ноющей боли в ногах. Судя по его прищуренным глазам, он это замечает и явно недоволен. Неважно, каким бесчувственным он пытается казаться. Если бы он и вправду был таким, то не стал бы перевязывать мне ноги, не стал бы кутать в одеяла, чтобы я согрелась. Он бы не стал сейчас бороться с желанием толкнуть меня обратно на кровать, чтобы я не причиняла себе боль.

Сцепляю руки в замок, чтобы не успокоиться.

– А что, если ты, так сказать, подольешь масла в огонь?

Он внимательно наблюдает за мной, и меня посещает жуткая мысль, что именно так наверняка чувствует себя лиса перед тем, как на нее спускают собак. Погонится ли он за мной, если побегу? Я не могу быть в этом уверена, а потому сердце в груди начинает биться быстрее.

В конце концов, Аид произносит:

– Я слушаю.

– Оставь меня у себя до конца зимы. Со всем, что из этого следует.

– Персефона, говори прямо. Объясни, что ты предлагаешь в подробностях.

Мое лицо, по всей видимости, стало пунцового цвета, но я не даю улыбке дрогнуть.

– Если он подумает, что я предпочла ему тебя, это сведет его с ума. – Аид выжидает, и я с трудом сглатываю. – Ты живешь в нижнем городе, но хорошо знаешь, как все устроено по ту сторону реки. Моя мнимая ценность напрямую связана с моим имиджем. Помимо всего прочего, ты неспроста никогда не видел, чтобы я прилюдно с кем-то встречалась с тех пор, как моя мать стала Деметрой. – Оглядываясь назад, я жалею, что позволила матери вмешаться в этот вопрос. Думала, что лучше не нагнетать обстановку, пока она создавала репутацию мне и моим сестрам. Я даже не догадывалась, что она потом воспользуется этой репутацией, чтобы продать меня Зевсу. – Зевс печально известен тем, что не желает того, что считает испорченным товаром. – Я делаю глубокий вдох. – Так… испорть меня.

Наконец, Аид улыбается. И, милостивые боги, в меня словно вонзается лазерный луч. Жар настолько сильный, что покалывает кончики пальцев на руках, а пальцы на ногах поджимаются. Я смотрю на него и тону в глубине этих темных глаз. А потом он мотает головой, гася волну непривычного ощущения в моем теле.

– Нет.

– Что значит нет?

– Я знаю, что ты в своей роскошной жизни, скорее всего, нечасто слышала это слово, так что повторю по слогам. Нет. No. Nein. Non. Исключено.

Во мне вскипает раздражение. У меня родился отличный план, тем более что времени, чтобы его продумать, было мало.

– Почему нет?

На миг мне кажется, что он не станет отвечать. Но затем Аид качает головой.

– Зевс не глуп.

– Полагаю, это справедливое предположение. – Невозможно заполучить и удержать власть над Олимпом, не обладая соответствующим интеллектом, даже если статус переходит по наследству. – К чему ты ведешь?

– Даже если не брать в расчет Гермес, у него есть шпионы на моей территории, в точности как и у меня – на его территории. Его не одурачишь никаким поверхностным фарсом. Хватит и одного доклада, чтобы доказать этот обман, что в корне противоречит цели нашего обмана.

Если он прав, то мой план не сработает. Какое разочарование. Настал мой черед скрестить руки на груди, хотя метать сердитые взгляды я отказываюсь из принципа.

– Значит, пусть все будет по-настоящему.

Аид медленно моргает, и это служит мне особой наградой.

– Ты с ума сошла.

– Это вряд ли. Я женщина, у которой есть план. Учись и приспосабливайся, Аид. – Мой беззаботный голос никак не сочетается с бешеным сердцебиением, от которого слегка кружится голова. Не могу поверить, что предлагаю это; не могу поверить, что способна на такую импульсивность, но слова льются из меня ручьем. – Ты довольно-таки привлекателен, несмотря на угрюмость. Даже если я не в твоем вкусе, уверена, ты сможешь закрыть глаза и подумать об Англии, или о чем еще думает призрак, когда предается плотским утехам.

– Плотским утехам. – Сомневаюсь, что он сделал хоть один вдох за прошедшую минуту. – Персефона, ты девственница?

Я морщу нос.

– Вообще-то, это не твое дело. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что только девственница назвала бы секс «плотскими утехами».

Ах, так вот что его останавливает. Мне не стоит с таким удовольствием подшучивать над этим мужчиной, но что бы я ему ни говорила, я правда не думаю, что он причинит мне вред. У меня не возникает желания лезть из кожи вон каждый раз, когда мы с ним оказываемся в одной комнате, а значит, он уже гораздо лучше Зевса и нескольких других людей, которые часто мелькают в его окружении. Более того, пусть он рычит и пытается задеть меня словами, но все равно то и дело украдкой поглядывает на мои ноги, будто ему самому больно оттого, что я на них стою. Аид нервирует, но точно не причинит мне вреда, раз его так сильно заботит мой нынешний уровень комфорта.

Я бросаю на него слегка жалостливый взгляд.

– Аид, даже при том смехотворно большом значении, которое в верхнем городе придают девственности, существует множество занятий и без проникновения в вагину, которые можно назвать «плотскими». Я-то думала, ты уже об этом знаешь.

У него подрагивают губы, но ему удается сдержать улыбку. И вот он снова смотрит на меня сердито.

– Тебе так страстно хочется продать свою девственность в обмен на безопасность?

Я закатываю глаза.

– Да брось. Какую бы выдумку мама ни внушила Зевсу, я не девственница, так что если именно эта мысль не дает тебе покоя, забудь. Все нормально.

Но его взгляд становится еще более суровым.

– От этого предложенная тобой сделка не становится более заманчивой.

Ох, да это просто смешно. Я вздыхаю, давая волю своему раздражению.

– Какая же я бестолковая, раз подумала, что ты из числа людей, которые не поклоняются алтарю девственной плевы.

Он чертыхается с таким видом, словно ему хочется провести ладонью по лицу.

– Я не это имел в виду.

– Так ты сказал.

– Ты перевираешь мои слова.

– Разве? – Этот разговор уже давно исчерпал предел моего раздражения. Обычно мне проще вовлекать людей в свои идеи. – В чем проблема, Аид? У нас с тобой схожие цели. Ты жаждешь покарать Зевса за зло, которое он тебе причинил. Я хочу добиться, чтобы его планы жениться на мне никогда не реализовались. Заставив его поверить, что мы трахаемся на каждой доступной поверхности, пока ты не оставишь клеймо на моей коже, мы достигнем обеих целей. После этого он и пятиметровой палкой не захочет дотронуться до меня и никогда не сможет смириться с тем, что именно ты меня «обесчестил».

Но Аид молчит. Я снова вздыхаю.

– Все дело в том, что ты считаешь, будто принуждаешь меня? Это не так. Если бы я не хотела заняться с тобой сексом, то не стала бы и предлагать.

Шок, в котором он пребывает, до того восхитителен, что я почти ощущаю его на вкус. Как и все остальные в Олимпе, этот человек видел в прессе различные публикации обо мне и моей семье, на них и строятся его представления обо мне. Не могу сказать, что все это неправда, но получаю особое удовольствие от этого диалога. Я знаю, какую роль моя мать придумала для меня: милая, жизнерадостная Персефона, которая всегда улыбается и делает, что ей велят.

Им и невдомек.

Но и нельзя утверждать, что я лгу. Да, у меня сейчас не так уж много вариантов, но мысль о том, чтобы переспать с Аидом, лишь бы уничтожить малейшую вероятность, что кольцо Зевса окажется на моем пальце… Она манит очень темную, очень тайную часть меня. Мне хочется задеть Зевса за живое, наказать его за то, что обращался со мной, как с предметом искусства на аукционе, а не с живым человеком, у которого есть свои мысли, чувства и планы. Пусть он корчится от боли, нанесенной клинком, который я создала, чтобы подорвать его авторитет, ускользнув у него из рук прямиком к его врагу.

Быть может, это мелочь, но в вопросах репутации мелочей не бывает. Мать преподала мне хороший урок.

Власть связана с восприятием не меньше, чем с ресурсами, которыми располагает человек.

– Не знаю, как ты выбираешь сексуальных партнеров, но я обычно за такую честь не торгуюсь. – Его рука слегка подрагивает. – Сядь, пока не залила кровью весь ковер.

– Сначала паркет, теперь ковер. Аид, ты просто помешан на своих полах. – Поразмыслив немного, присаживаюсь на край кровати. Он ни на чем не сможет сосредоточиться, если я останусь стоять. Чинно складываю руки на коленях. – Так лучше?

У Аида сейчас выражение лица, какое бывает у моей матери перед тем, как она начинает грозиться выкинуть всех из окна. Сомневаюсь, что она действительно что-то выбрасывала в приступе гнева, но в детстве эта угроза казалась убедительной. Он медленно качает головой.

– Вряд ли. Ты все еще здесь.

– Ой. – Я смотрю ему в глаза. – И все равно не понимаю, в чем проблема. Вчера вечером ты хватал меня за горло и рычал «моя», а сегодня ведешь себя так, словно тебе не терпится выбросить меня на обочину. Я не в твоем вкусе? – Такое возможно, хотя странно, что это оказывается для него препятствием, если он и впрямь хочет отомстить. У меня есть зеркало. Я знаю, как выгляжу. Традиционная красота и все такое, и это еще до того, как мать настояла, чтобы мы потратили абсурдную сумму денег на уход за волосами, кожей и гардероб, хотя под пластикой носа я подвела черту.

– Или ты предпочитаешь беспомощных дамочек в беде? Думаю, я сумела бы исполнить для тебя такую роль, если это поможет. – Я смотрю на Аида и даже не утруждаюсь придать лицу неестественное или соблазнительное выражение. Не сомневаюсь, что на него это не подействует. Вместо этого одариваю его глумливой улыбкой, которая лишь отдаленно напоминает о моей жизнерадостной натуре. – Ты хочешь меня, Аид? Хоть немного?

– Нет.

Я моргаю. Возможно, мне почудился огонек в его взгляде? В таком случае я повела себя как редкостная стерва.

– Что ж. Видимо, этот план не сработает. Прошу прощения. – Я укладываю свое разочарование в маленькую коробочку и засовываю ее подальше.

План был хорош, и я достаточно в ладу с собой и знаю, что с удовольствием закрутила бы интрижку с этим угрюмым красавчиком вдобавок к достижению прочих целей. Что ж. Есть и другой путь. Нужно лишь продумать его более тщательно. Мне совсем не хотелось впутывать сестер, но вчетвером мы уж точно сумеем придумать, как найти мне укрытие на несколько месяцев.

Я встаю, мыслями уносясь уже в далекие дали. Вероятно, придется взять у Каллисто денег в долг, но я непременно верну их с процентами. Не знаю, будет ли обещанный мне переезд доступен пораньше, но, думаю, если заплачу, как следует, эту проблему можно будет решить. Нужно просто не зацикливаться на мыслях о том, какую часть своего трастового фонда я потрачу, когда верну Каллисто долг.

– Персефона.

Я резко останавливаюсь, чуть не врезавшись в Аида, и смотрю на него. Он не особо крупный мужчина, но вблизи кажется массивнее, будто его тень больше его самого. Мы стоим так близко, что еще одно неосторожное движение и я прижмусь грудью к его груди. Ужасная мысль. Он только что сказал, что не хочет меня, и, пусть я чрезвычайно упряма, все же могу принять отказ.

Я отступаю назад, но он хватает меня за локти и не дает сойти с места. Держит меня так близко, что это прикосновение можно принять за объятия. Его темные глаза ничего мне не говорят, и это не должно вызывать у меня трепет. Правда, не должно. Наблюдать, как его самоконтроль рушится у меня на глазах – желание, которое я не могу себе позволить.

Что вовсе не мешает мне сделать особенно глубокий вдох, и взгляд Аида, опустившийся на мою грудь под натянувшейся тонкой тканью платья, никак не усмиряет испытываемое мной чувство победы. Он сжимает челюсти под безупречно ухоженной бородой.

– Я не имею обыкновения торговаться, когда дело касается секса.

– Да, ты это уже говорил. – Мой голос звучит слишком хрипло, чтобы я могла прикинуться равнодушной, но я ничего не могу с собой поделать. Он настолько умопомрачителен, что неосторожная партнерша может потеряться в его присутствии. Возможно, она даже не будет возражать. Но я осмотрительна. И прекрасно знаю, во что ввязываюсь. Надеюсь.

– Полагаю, все когда-то бывает впервые, – бормочет он. Уговаривает самого себя или меня? Я бы сказала ему, что меня уговаривать совсем не нужно, но помалкиваю. Наконец, Аид сосредотачивает взгляд на мне. – Если согласишься на это, то на следующие три месяца станешь моей.

Да. Мне с трудом удается сдержать свой энтузиазм.

– Похоже, я соглашаюсь не только на секс.

– Это так. Я буду защищать тебя. Мы разыграем историю, которую ты хочешь. Ты будешь принадлежать мне. Подчиняться. – Он чуть сильнее сжимает пальцами мои локти, словно борется с желанием прижать меня к себе. – Мы разыграем все развратные безумства, которые я хочу сделать с тобой. Прилюдно. – При виде озадаченного выражения моего лица, он поясняет: – Зевс знает, что иногда я занимаюсь сексом на людях. Вот на что ты соглашаешься.

Умерь свой пыл, Персефона. Дай ему сыграть большого злого волка, которым он так жаждет себя изобразить. Облизываю губу и смотрю на него во все глаза. Я никогда не занималась сексом на публике, но не могу сказать, что категорически против этой идеи. Она на удивление возбуждающая.

– Тогда придется просто потерпеть.

– Не стоит.

Ох, какой же он восхитительный. Не сдержавшись, я слегка подаюсь вперед, повинуясь чистой силе притяжения, исходящей от него.

– Я согласна на твои условия, Аид. Буду находиться под твоей защитой, принадлежать тебе и заниматься развратным публичным сексом – ну и ну. – Стоило на этом остановиться, но мне всегда плохо удавалось отказывать себе в желаемом. – Полагаю, мы должны скрепить сделку поцелуем. Таков традиционный порядок вещей.

– В самом деле? – Его интонация звучит не столько вопросительно, сколько насмешливо. Он так холоден, что мог бы заморозить меня до самого нутра. Это должно напугать меня. Все, с кем я встречалась, были полной противоположностью Аида: все охотно и без лишних вопросов брали все, что я предлагала, не требуя от меня дальнейших обязательств. Репутация моей матери гарантировала, что их желание ко мне не превзойдет страх перед ней, а потому они изо всех сил старались держать наши отношения в тайне. Поначалу встречаться украдкой было забавно. Потом утомительно. Но это было безопасно – насколько это возможно для дочери Деметры, живущей в Олимпе.

Но Аид не безопасен. И мне стоило бы пересмотреть нашу сделку, пока она еще не вступила в силу. Я могу убеждать себя, что нет иного выбора, но это неправда. Я хочу этого каждой темной частичкой моей души, которую усердно стараюсь прятать. В известной всем легенде о милой, жизнерадостной и покладистой девушке не место тому, чего я жажду в темноте ночи. И внезапно я понимаю, что Аид способен мне все это дать.

Но вот его губы приникают к моим, и я вообще уже ни в чем не уверена.

Глава 7. Аид

На вкус она как лето. Не знаю, как такое возможно, если она только что спала в ванне, а за окном глухая зима, но это правда. Я запускаю ладони в ее густые волосы и наклоняю ее голову, чтобы было удобнее. Заключение сделки – самый неубедительный предлог, для поцелуя. Нет оправдания тому, что я целую ее все сильнее. Никаких оправданий, кроме того, что хочу ее. Персефона сокращает оставшееся между нами расстояние и оказывается полностью в моих объятьях. Теплая, такая мягкая, и, черт подери, она прикусывает мою нижнюю губу, будто и впрямь хочет этого.

Словно я не использую ее в своих интересах.

Эта мысль выводит меня из оцепенения, и я заставляю себя сделать шаг назад, а за ним и еще один. Всегда существовали пределы, за которые я отказывался выходить, обозначенные границы, такие же непрочные, как и те, что не дают Зевсу вторгнуться в нижний город. Но это не отменяет того факта, что я еще никогда их не нарушал.

Персефона смотрит на меня, хлопая глазами, и впервые с момента нашей вчерашней встречи выглядит настоящей. Не олицетворением солнечного луча. Не пугающе спокойной женщиной, оказавшейся в безвыходной ситуации. Даже не безупречной дочерью Деметры, которой прикидывается на людях. А просто женщиной, которой поцелуй понравился так же сильно, как и мне.

Или я проецирую на нее собственные ощущения, и это всего лишь одна из ее многочисленных масок. Я не могу быть уверен, а потому делаю третий шаг назад. Не имеет значения, что остальной Олимп думает обо мне, призраке, я не позволю себе доказать, что они правы.

– Начнем сегодня.

Персефона вновь хлопает глазами, и я почти слышу, как ее немыслимо длинные ресницы, словно опахалом, касаются щеки.

– Мне нужно поговорить с сестрами.

– Ты сделала это вчера.

Как же увлекательно наблюдать, когда она окружает себя броней. Сначала слегка, совсем чуть-чуть выпрямляет спину. Затем улыбается веселой, обманчиво искренней улыбкой. Наконец, в ее карих глазах появляется наивный взгляд. Персефона складывает перед собой руки.

– У тебя установлена прослушка. Так я и думала.

– Я параноик. – Это правда, но далеко не вся. Мой отец не сумел защитить своих людей, свою семью, потому что все принимал за чистую монету. По крайней мере, мне всегда так говорили. Даже если учесть, что Андреас окрашивал события собственным субъективным восприятием, факты остаются фактами. Мой отец доверял Зевсу, и они с матерью погибли. Я бы тоже погиб, если бы не откровенная удача.

Персефона пожимает плечами, будто ничего другого не ожидала.

– Тогда узнаешь, что мои сестры вполне способны заявиться к тебе на порог, если зададутся целью, и плевать им на реку Стикс. Такие они упрямые.

Не хватало только, чтобы у меня в доме появились еще женщины вроде Персефоны.

– Позвони им. Я попрошу кого-нибудь подыскать тебе одежду и принести в твою комнату. – Я поворачиваюсь к двери.

– Подожди! – В ее безупречном спокойствии слышится крохотный надрыв. – И все?

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть страх или, может, злость. Но нет, если я верно читаю эмоции, в ее глазах таится разочарование. Но мне тяжело в это поверить. Я не имею права так сильно ее хотеть, она здесь лишь потому, что ей больше некуда идти.

Будь я хорошим человеком, то сам бы вывез ее из города и дал достаточно денег, чтобы дотянуть до дня рождения. Персефона права, ей хватило сил пересечь реку, и при должной помощи их, скорее всего, хватит, чтобы уехать из города. Но я не хороший человек. И, несмотря на все внутренние противоречия, которые вызывает во мне наша договоренность, я хочу эту женщину. А теперь, когда она сама предложила мне себя в невыгодной сделке, я намерен заполучить ее.

Но не сейчас.

А когда это послужит нашей обоюдной цели.

– Продолжим разговор вечером. – Я выхожу из комнаты и отправляюсь к себе в кабинет. Она раздраженно вздыхает, и меня радует ее раздраженный вздох.

У моего вчерашнего поступка, как и у сделки, которую я заключил с Персефоной, будут последствия. И я должен подготовить к ним своих людей.

Я нисколько не удивлен, обнаружив, что Андреас ждет меня в кабинете. В руках у него кружка с кофе или виски (а может, и с тем и другим), и одет он в свои привычные брюки и шерстяной свитер, словно передо мной самая странная на вид помесь рыбака с генеральным директором, какую только видел свет. Татуировки, покрывающие его обветренные руки, доходят до самой шеи и лишь усиливают противоречие. Все, что осталось от его волос, давно поседело, и выглядит он ни минутой младше своих семидесяти лет.

Когда я вхожу и закрываю дверь, он поднимает взгляд.

– Я слышал, ты выкрал женщину Зевса.

– Она сама пересекла границу.

Он качает головой.

– Тридцать с лишним лет избегали неприятностей, а потом ты пускаешь все коту под хвост ради хорошенькой штучки в короткой юбке.

Я отвечаю ему взглядом, которого заслуживает это утверждение.

– Я слишком часто прогибаюсь во всем, что касается этого мерзавца. Раньше это было необходимо, но я уже не ребенок. Пора поставить его на место. – Именно этого я хотел с тех пор, как стал достаточно взрослым и начал понимать масштаб всего, что он у меня отнял. Поэтому я много лет собирал на него информацию. Такую возможность я упустить не могу.

Андреас медленно и протяжно выдыхает, в его водянисто-голубых глазах таится незабытый страх.

– Он уничтожит тебя.

– Возможно, лет десять назад он был способен на это. Но не теперь. – Я был очень осторожен, тщательно выстраивал основу своей власти. Зевс убил моего отца, когда тот был слишком неопытен и еще не мог отличить друга от врага. А я всю свою жизнь готовился к тому, чтобы одолеть этого монстра. И хотя до своего семнадцатилетия я был Аидом лишь номинально, в итоге я шестнадцать лет пробыл у руля. Если и существовал подходящий момент, чтобы это сделать – провести черту и подзадорить Зевса ее перейти, то он настал. Неизвестно, будет ли у меня еще один шанс, вроде этого, чтобы унизить Зевса и окончательно выйти на свет. От мысли о том, что все глаза Олимпа устремлены на меня, живот сводит от неприятного чувства, но уж слишком долго Зевс посматривает на нижний город и делает вид, будто он здесь правитель. – Пора, Андреас. И уже давно.

Он снова качает головой, словно я его разочаровал. Наверное, это слишком много для меня значит, но Андреас уже давно служит в моей жизни надежной путеводной звездой. И то, что он несколько лет назад ушел на пенсию, ничего не меняет. Он как дядя, которого у меня никогда не было, однако он никогда не пытался исполнять роль отца. Ему хватает ума этого не делать. Наконец, он наклоняется вперед.

– И каков твой план?

– Буду три месяца посылать его куда подальше. Если он перейдет через реку и попытается вернуть Персефону, остальные из Тринадцати его не поддержат. Они не просто так заключили договор.

– Тринадцать не спасли твоего отца. С чего ты решил, что они спасут тебя?

За последние несколько лет мы уже тысячу раз спорили об этом. Подавив раздражение, я пытаюсь объяснить.

– С того, что договора не существовало, когда Зевс убил моего отца.

Чудовищно то, что моим родителям пришлось умереть, чтобы был заключен этот договор, но, если среди Тринадцати начнется неразбериха, это повредит их благополучию, а их волнует только это. Один из редких случаев в истории Олимпа, когда Тринадцать достаточно долго работали сообща, чтобы бросить вызов власти Зевса и заключить соглашение, которое никто не желает нарушать.

Зевс не может попасть сюда, а я не могу отправиться туда. Никто из нас не в силах причинить вред другому члену Тринадцати или его семье, не оказавшись впоследствии стертым с лица земли. Чертовски жаль, что это правило, судя по всему, не распространяется на Геру. Прежде эта роль была одной из самых могущественных, но последние несколько Зевсов понизили ее до номинальной должности своих супруг. Это позволило Зевсу оставаться безнаказанным, потому что Геру воспринимают лишь как дополнение к его должности, а не как самостоятельную фигуру.

Если Персефона выйдет за него, договор не обеспечит ей безопасность.

– Вряд ли это надежный план.

Я улыбаюсь, хотя улыбка получается вымученной.

– Тебе станет легче, если мы удвоим охрану мостов на случай его попытки переправить через реку ничтожную армию Ареса? – Этого не случится, и мы оба это знаем, но я уже успел усилить меры безопасности на случай маловероятного нападения Зевса. И меня не застигнут врасплох, как моих родителей.

– Нет, – ворчит он. – Но, полагаю, это начало. – Андреас ставит кружку. – Ты не можешь оставить девчонку у себя. Вытирай об него ноги, если хочешь, но оставлять ее нельзя. Он этого не допустит. Возможно, он не может выступить против тебя в открытую, но непременно заманит в ловушку, чтобы вынудить нарушить договор, и тогда вся мощь этих распрекрасных дураков обрушится на тебя. Даже ты не сможешь это выдержать. И уж точно не смогут твои люди.

Вот и оно. Постоянное напоминание о том, что я не простой человек, что на моих плечах лежит груз ответственности за многие жизни. В верхнем городе ответственность за жизни жителей ложится на двенадцать пар плеч. А в нижнем – только на мои.

– Это не станет проблемой.

– Это ты сейчас так говоришь, но, будь это правдой, ты вообще бы ее сюда не привел.

– Я ее не оставлю. – Даже мысль об этом абсурдна. Я не могу винить Персефону за то, что она не хочет становиться женой Зевса, но все же она симпатичная принцесса, которая всю жизнь не знала ни в чем нужды. Быть может, ей хочется пуститься во все тяжкие, пока не кончится зима, но при одной только мысли о том, чтобы остаться здесь навсегда, она пулей умчится прочь. Ничего страшного. В долгосрочной перспективе мне такая женщина не нужна.

Наконец Андреас кивает.

– Полагаю, уже слишком поздно об этом беспокоиться. Ты доведешь дело до конца.

– Доведу. – Так или иначе.

Что нужно сделать, чтобы вынудить Зевса нарушить договор? Думаю, совсем немного. О его ярости ходят легенды. Он не отнесется доброжелательно к тому, что я «осквернил» его красавицу-невесту у всех на глазах. Довольно легко организовать небольшое представление перед нужными людьми, которые гарантированно и со скоростью лесного пожара распространят по Олимпу слухи. Болтунов достаточно, и Зевс может счесть, что должен совершить опрометчивый поступок. Тот, что будет иметь реальные последствия.

Более того, жители Олимпа наконец-то столкнутся с правдой лицом к лицу. Аид – не миф, и я с огромным удовольствием исполню роль призрака в реальной жизни, если это поможет мне достичь цели.

Выражение лица Андреаса становится задумчивым.

– Держи меня в курсе.

– Конечно. – Я сажусь на край стола. – Как раз когда в очередной раз напомню тебе, что ты на пенсии.

– Ишь ты! – отмахивается он. – Говоришь, как этот маленький засранец Харон.

Учитывая, что Харон – его родной внук и близок к тому, чтобы стать моей правой рукой, его вряд ли уместно описывать словами «маленький засранец». Ему уже двадцать семь, и он гораздо более одарен, чем большинство людей в моем подчинении.

– Он хочет как лучше.

– Он навязчивый.

Раздается стук в дверь, и парень собственной персоной заглядывает в кабинет. Он копия своего деда, отличается лишь шириной плеч и густыми темными волосами. Но ясные голубые глаза, квадратный подбородок и уверенность – все при нем. Заметив Андреаса, он расплывается в улыбке.

– Привет, дед. Тебе бы поспать.

Андреас взглядом мечет молнии.

– Не думай, что я не смогу выпороть тебя, как раньше, когда тебе было пять лет.

– Даже не мечтал об этом. – Тон его голоса говорит об обратном, но в общении с Андреасом ему всегда нравилось играть с огнем. Харон заходит в комнату и закрывает за собой дверь. – Ты хотел меня видеть?

– Нам нужно обсудить изменения в работе охраны.

– Проблемы? – При мысли об этом у него загораются глаза. – Это как-то связано с той женщиной?

– Она останется ненадолго. – Возможно, я честно поделился с Андреасом своими планами, но он заслужил мое доверие после того, как пожертвовал всем, чтобы сохранить мне жизнь и единство моей территории. Однако я не готов обсуждать их ни с кем, кроме Харона, хотя возможность держать все при себе стремительно угасает. – Пусть Минфа прошерстит свой гардероб и подберет Персефоне пару вещей, пока у меня не появится возможность заказать ей одежду.

Харон приподнимает бровь.

– Минфа будет в восторге.

– Переживет. Я возмещу ей все, что она отдаст. – В корне это мою просьбу все равно не смягчит, притом что Минфа ревностно относится ко всему, что считает своим, но сейчас я ничего лучше придумать не могу. Мне нужен весь сегодняшний день, чтобы расставить оборону по местам и защитить моих людей от возможных последствий того, что я намерен сделать.

А завтра?

Завтра мы должны сделать наше объявление с таким размахом, чтобы его услышали даже увязшие в золоте придурки из башни Додона.

Звонит мой телефон, но, даже не успев обойти стол и взять трубку, я уже знаю, от кого звонок. Бросаю взгляд на собравшихся в моем кабинете мужчин, и Харон садится в кресло рядом с дедом. Они не проронят ни звука. Я даже не делаю глубокий вдох, чтобы собраться с духом. Просто отвечаю.

– Да?

– Да у тебя стальные яйца, гаденыш.

Чувствую удовлетворение. За минувшие годы у нас с Зевсом несколько раз возникали поводы иметь друг с другом дело, и каждый раз он вел себя снисходительно и задиристо, будто само его присутствие было мне подарком. Сейчас в его голосе слышна лишь ярость.

– Зевс. Рад тебя слышать.

– Верни ее сейчас же, и никто не узнает об этом небольшом проступке. Ты же не хочешь ставить под удар наш хрупкий мир.

Меня поражает, что он все это время считал меня глупцом. В былые времена его блеф отзывался паникой в моей груди, но с тех пор многое изменилось. Я больше не ребенок, которого он может запугать. Я говорю тихо, зная, что это разозлит его еще сильнее.

– Я не нарушал договор.

– Ты забрал мою жену.

– Она тебе не жена. – Мои слова звучат слишком резко, и я замолкаю на полсекунды, чтобы успокоиться. – Она сама перешла через мост. – Надо бы на этом остановиться, но меня охватывает холодная ярость. Он думает, что может ломать людям жизнь лишь потому, что он Зевс. Возможно, в верхнем городе это так, но нижний город – моя территория, независимо от того, во что верит остальной Олимп. – Более того, она так отчаянно хотела сбежать от тебя, что содрала ноги в кровь и ужасно замерзла. Не знаю, что в верхнем городе считается романтикой, но для нас это не нормальная реакция на предложение.

– Верни ее мне, иначе поплатишься. В точности как твой отец.

Я сохраняю самообладание только благодаря тому, что годами учился скрывать свои эмоции. Чертов ублюдок.

– Она перешла через реку Стикс. Теперь она моя, по праву и по условиям договора. – Я понижаю голос. – Она полностью в твоем распоряжении, когда я закончу с ней, а мы оба знаем, в какие игры я люблю играть. Едва ли она будет невинной принцессой, которую ты так страстно желаешь. – Слова оставляют неприятный привкус на языке, но это не имеет значения. Персефона согласна с тем, что цель – подлить масла в огонь. Эта словесная игра на «слабо» с Зевсом – лишь ее часть.

– Если тронешь ее хоть пальцем, я живьем с тебя шкуру спущу.

– Я трону ее не только пальцем. – Добавляю голосу нотку веселья. – Забавно, ты не находишь? Что она охотнее поиграет в те игры, в которые я захочу поиграть с ее маленьким, упругим телом, чем позволит тебе к ней прикоснуться. – Посмеиваюсь. – Ну, а мне это кажется забавным.

– Аид, я в последний раз делаю это предложение. Тебе стоит хорошенько его обдумать. – Злость пропадает из голоса Зевса, остается только ледяное спокойствие. – Вернешь ее мне в ближайшие двадцать четыре часа – и я сделаю вид, что ничего не было. Оставишь у себя – и я уничтожу все, что тебе дорого.

– Слишком поздно, Зевс. Этот поезд ушел тридцать лет назад. – Когда он устроил пожар, унесший жизни моих родителей и покрыл меня шрамами. Выдержав паузу, я заявляю: – Настал мой черед.

Глава 8. Персефона

Высокая угрюмая брюнетка, которая, судя по виду, могла бы одной рукой размозжить мою голову, приносит несколько платьев на выбор. Я не успеваю расслышать ее имя, и она уходит, вновь оставив меня одну.

Телефонный разговор с сестрами прошел так, как и следовало ожидать. Они в ярости из-за того, что я обрываю с ними связь ради их же блага. Считают, что мой план ужасен. Не сомневаюсь, они будут пытаться найти другой вариант, но я не могу им помешать.

Из-за разговора я отвлеклась и не заметила, как солнце промчалось по небу к линии горизонта. От понимания того, что будет дальше. Вернее, от непонимания. Аид – любитель делать пугающие заявления без уточнения деталей. Велит мне быть готовой, но даже не намекает, к чему именно. А еще поцелуй. Я весь день тщетно пыталась не думать о том, как приятно было прикосновение его губ. Даже не знаю, что бы я сделала, если бы он не отошел, и это должно вызывать у меня страх.

Вся эта ситуация должна вызывать страх, но я не позволю Аиду запугать меня и заставить отступить. Неважно, что он задумал на сегодняшний вечер, все равно это не может быть хуже Зевса. В этом я уверена.

Собираюсь не спеша. В комнате на удивление много средств для волос, что заставляет задуматься, нет ли у Аида привычки держать здесь женщин. Не мое дело. Я в любой момент вольна покинуть эту комнату и дом, и больше мне ничего не нужно знать.

Платья красивы, но велики на несколько размеров. Пожав плечами, надеваю самое простое, расшитое бисером, облегающее платье, вроде моего вчерашнего. Приятно покачивающиеся бусины утяжеляют ткань. Смотрю на туфли, которые принесла женщина, и прикидываю варианты. Раздается стук в дверь.

Шоу начинается.

Глубоко вдохнув, иду открывать. На пороге Аид, и, милостивые боги, я никогда не видела, чтобы мужчина так восхитительно выглядел в черном костюме. Он как живая тень, безумно сексуальная живая тень. Аид опускает взгляд и сердито смотрит на мои ноги. Я отступаю назад, внезапно смутившись.

– Просто надеваю туфли.

– Не смеши меня.

Я изо всех сил цепляюсь за собственное раздражение. Лучше выйти на поле словесного сражения, чем позволить страху и неуверенности взять надо мной верх.

– Никого я не смешу.

– Ты права. Надевать туфли на каблуках, когда покалечила ноги меньше суток назад, вовсе не смешно. Это глупо. – Его взгляд уже полон ярости. – Как и бежать через весь Олимп среди ночи в одном шелковом платье.

– Не понимаю, почему мы опять это обсуждаем.

– Мы обсуждаем это потому, что я начинаю замечать твою склонность не ставить свое здоровье и безопасность во главу угла.

Я моргаю.

– Аид, это просто туфли.

– Факт остается фактом. – Он проходит в комнату, и у меня не остается сомнений в его намерениях.

Отскакиваю назад.

– Не смей брать меня на руки. – Я колочу руками воздух между нами. – С меня достаточно вчерашнего.

– Мило. – Но, судя по его голосу, это отнюдь не мило. Аид действует так быстро, что, даже предвидя его дальнейшие действия, я едва успеваю издать унизительный вскрик, как он берет меня на руки.

Я замираю.

– Опусти меня. – Недавний поцелуй – это одно. Согласиться спать с ним – совсем другое. Но то, что он несет меня на руках, чтобы я не поранила ноги еще больше… кажется совершенно иным. Сегодня утром, когда я поняла, что он не хочет, чтобы я терпела боль, оказалось полезным инструментом в переговорах. А теперь стало препятствием, которое я не знаю, как преодолеть.

– Не нужно обо мне заботиться.

– Да, ты сама с этим отлично справляешься. – Похоже, он расстроен из-за этой ситуации. У меня тотчас поднимается настроение.

Снова просыпается навязчивое желание позлить его, и я даже не пытаюсь ему противостоять. Напротив, опускаю голову Аиду на плечо и дергаю за бороду.

– Может, я просто хочу, чтобы меня всюду носил на руках большой сильный мужчина, который полон решимости меня спасти.

Аид приподнимает бровь, умудряясь разом выразить и скепсис, и насмешку.

– Да неужели?

– О да. – Я смотрю на него из-под полуопущенных ресниц. – Видишь ли, я совсем беспомощная. Что бы я делала, если бы не появился прекрасный принц в мятых черных доспехах, с намерением спасти меня от самой себя?

– Я не прекрасный принц.

– Тут мы с тобой сходимся во мнении. – Я снова осторожно дергаю его за бороду. Мне нравится, что он крепче сжимает меня, когда я так делаю. Старается держать руки поверх платья, не касаясь обнаженной кожи, но от мысли о том, как его пальцы впиваются в нее, пока он проделывает… кое-что другое… я начинаю вертеться.

– Не дергайся.

– Есть очень простой вариант. Поставь меня на ноги и дай идти самой. Проблема решена.

Аид спускается по лестнице на первый этаж… и идет дальше. Видимо, он будет игнорировать мои просьбы, а это тоже способ одержать победу в споре. Когда-то давным-давно, в детстве, я применяла такую тактику с Психеей, которая беспрестанно крала у меня игрушки, чтобы отправиться с ними в фантастические приключения. Ссоры не помогали. О том, чтобы рассказать маме, не могло идти и речи. Нет, Психею можно было только игнорировать. В конце концов, она всегда срывалась и возвращала игрушки. Иногда даже извинялась.

Я не сорвусь.

Раз уж наш разговор, судя по всему, окончен, я устраиваюсь на руках Аида поудобнее. И чувствую, как он все сильнее напрягается оттого, что мы так много прикасаемся друг к другу. Прячу улыбку, уткнувшись лицом в его рубашку. Вот тебе.

Наконец он останавливается перед дверью. Черной дверью. Она идеально ровная, без каких-либо панелей, портящих ее поверхность. Зловеще сияет в тусклом свете. Я смотрю на наше слегка искаженное отражение на ее глади. Кажется, будто смотришь в полный воды бассейн в новолуние. У меня возникает странное чувство, что, стоит мне коснуться двери, моя рука погрузится прямо в ее поверхность.

– Мы нырнем туда прямо сейчас?

Только тогда Аид замирает в нерешительности.

– Это твой последний шанс передумать. Как только мы туда войдем, ты берешь на себя обязательства.

– Обязательства предаваться извращенному публичному сексу. – Очень мило, что он так настойчиво дает мне возможность отказаться. Я отстраняюсь, чтобы видеть его лицо и дать ему возможность увидеть мое. Сама я совершенно не испытываю той внутренней борьбы, которую вижу в его глазах. – Я уже согласилась. И не передумаю.

Он выжидает мгновение. Второе.

– В таком случае ты должна выбрать стоп-слово.

У меня округляются глаза. Я много читала и знаю, что с использованием стоп-слова связан весьма специфический набор развлечений. Интересно, какую разновидность предпочитает Аид. Плети, связывание или игры с унижением? Возможно, все вышеперечисленное. Дьявольски восхитительно.

Он принимает мое удивление за смущение.

– Считай его автоматическим тормозом. Если станет слишком, ты говоришь стоп-слово, и все прекратится. Без вопросов, без объяснений.

– Вот так просто.

– Вот так просто, – подтверждает он. Аид бросает взгляд на дверь и снова на меня. – Я сказал, что не торгуюсь в сексе, но это не совсем правда. Любая связь подразумевает элемент торга и переговоров. Я имел в виду, что для меня важно согласие. А согласие от безысходности согласием не считается.

– Аид, ты поставишь меня на ноги перед тем, как мы войдем в эту дверь? – Куда бы она ни вела.

– Нет.

– Значит, согласие касается только секса?

Он напрягается, будто готов развернуться и отнести меня обратно в комнату.

– Ты права. Это было ошибкой.

– Стой, стой, стой. – Он такой упрямый, что хочется его расцеловать. Но я лишь хмуро на него смотрю. – Мы уже это обсуждали, в каком бы свете ты теперь ни хотел все выставить. У меня есть варианты. Я выбираю этот. Я просто дразнила тебя из-за того, что носишь меня на руках.

Впервые с момента нашей встречи мне кажется, что он по-настоящему на меня смотрит. Без стеснения. Без ворчливых масок. Аид глядит на меня, будто хочет проглотить по кусочку. Будто он уже придумал с десяток способов, как ему хочется завладеть мной, и распланировал их до мельчайших деталей. Словно я уже принадлежу ему, и он намерен заявить о своих правах на глазах у всех.

Облизываю губы.

– А если скажу тебе, что мне нравится, когда ты носишь меня на руках, ты без остановки будешь делать это на протяжении всех трех месяцев? Или решишь наказать меня, заставив ходить самой? – Несколько минут назад я бы сказала, что играю в реверсивную психологию[1], но теперь уже и сама не знаю, что именно хочу услышать в ответ.

Наконец он понимает, что я шучу, и шокирует меня тем, что закатывает глаза.

– Не перестаю удивляться, какая же ты упрямица. Выбери стоп-слово, Персефона.

По телу пробегает беспокойная дрожь. Шутки в сторону, это происходит на самом деле. Мы правда собираемся это сделать, и, как только войдем в эту дверь, возможно, он и отреагирует на мое стоп-слово, но я не могу знать наверняка. Всего два дня назад Аид был для меня лишь забытым мифом, который, вероятно, и существовал несколько поколений назад. А теперь он слишком реален.

В конце концов, мне придется доверять своим инстинктам, а значит, и Аиду.

– Гранат.

– Сойдет. – Он толкает дверь, и мы входим в другой мир.

Во всяком случае, такое у меня возникает чувство. Свет здесь движется очень странно, и я не сразу понимаю, что причина тому хитроумный прием с лампами и водой, которая посылает полоски света плясать по потолку. Похоже на полную противоположность банкетного зала Зевса. Здесь нет окон, но плотные, красные гобелены придают комнате роскошно греховную атмосферу, а не вызывают клаустрофобию. Тут даже стоит настоящий трон, хотя он, как и все остальное в комнате, черного цвета и выглядит вполне удобным.

От внезапно настигшего осознания я начинаю смеяться.

– Ух, какой ты мелочный.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Имеешь. Не хватает только твоего огромного портрета. – Видимо, когда-то он видел банкетный зал, потому что создал полную его противоположность. Эта комната меньше, и в ней больше мебели, но не заметить связь невозможно. Более того, она совсем не похожа на остальные части дома. Аид явно любит дорогие вещи, но все помещения, которые я успела увидеть, кажутся уютными и обжитыми. А эта комната – холодная, как башня Зевса.

– Мне не нужен огромный портрет, – сухо отвечает он. – Все, кто входит в эти двери, знают, кто здесь правит.

– Такой мелочный, – повторяю я и смеюсь. – Мне нравится.

– Принято к сведению. – Мне показалось, что он сдерживает улыбку, хоть я и не уверена до конца.

Чтобы не любоваться его красивым лицом, как влюбленная дурочка, я поглядываю на удобные кожаные диваны и кресла, расставленные особым образом, а еще на несколько предметов мебели, которые я узнаю если не по виду, то по описанию. Скамейка для порки. Крест Святого Андрея. Рама, к которой можно было бы подвесить человека, если творчески подойти к использованию веревки.

А еще в комнате никого нет.

Я поворачиваюсь в руках Аида, чтобы посмотреть на него.

– Что такое?

Он сажает меня на ближайший диван, и я провожу пальцами по гладкой коже. Как и все остальные предметы мебели вокруг, он безупречен и чист. А еще он холодный. Невероятно холодный. Именно этого я бы ожидала от Аида, основываясь на окружающих его вымыслах, но отнюдь не на том, каков он на самом деле. Подняв взгляд, я вижу, что он внимательно за мной наблюдает.

– Что? Почему здесь никого нет?

Аид медленно мотает головой.

– Ты думала, что я в первый же вечер брошу тебя на съеденье волкам? Персефона, каплю доверия.

– Я ничего тебе не должна. – Слова звучат слишком резко, но мне пришлось набраться смелости, и от неоправданных ожиданий голова идет кругом. От самого этого места она идет кругом. Здесь все не так, как я ожидала. И он не такой, как я ожидала. – Ты должен заявить свои права и сделать это сейчас же.

– А ты должна перестать указывать мне, что делать. – Аид оглядывает комнату с задумчивым выражением лица. – Ты говоришь, что не девственница, но занималась ли прежде чем-то необычным?

Его вопрос ставит меня в тупик. Врать нет смысла, по крайней мере, об этом.

– Нет.

– Так я и думал. – Он сбрасывает пиджак и медленно закатывает рукава. Даже не смотрит на меня, не обращает внимания, как я взглядом пожираю каждый сантиметр обнажившейся кожи. У него красивые предплечья, мускулистые и покрытые татуировками, хотя я не могу разобрать рисунок. Похоже на вихри, и лишь спустя несколько долгих мгновений я понимаю, что они маскируют шрамы.

Что же с ним произошло?

Он садится рядом со мной, оставив между нами подушку.

– Нужно, чтобы ты ответила на несколько предварительных вопросов.

В ответ я издаю удивленный смешок.

– Я не знала, что у нас собеседование.

– Вряд ли. – Он пожимает плечами и выглядит как король, беззастенчиво занимая больше положенного пространства. И дело даже не в его теле – крупным его не назвать. А в самом его присутствии. Он заполняет собой все пространство комнаты, почти не давая шанса вздохнуть. Аид пристально за мной наблюдает, и у меня возникает неприятное ощущение, что он отслеживает малейшие изменения в выражении моего лица.

Затем он обводит рукой комнату.

– Пусть у этого соглашения есть цели, помимо удовольствия, я не заинтересован в том, чтобы тебя травмировать. Если собираешься трахаться со мной, то можешь и сама получить удовольствие.

Я моргаю.

– Очень заботливо с твоей стороны, Аид.

Мой сарказм скатывается с него как с гуся вода. Хотя я уверена, что его губы дрогнули в улыбке.

– Отвечай «да», «нет» или «возможно».

– Я…

– Связывание.

Тело начинает пылать от этой мысли.

– Да.

– Секс на людях.

Нет. Но это неправда. Правда в том, что сама мысль об этом меня воспламеняет. Я смотрю ему в лицо, но не вижу в нем ничего. Ни поощрения. Ни осуждения. Быть может, именно поэтому я могу ответить честно.

– Мы уже говорили об этом. Да.

– Не помешает уточнить. – И он продолжает в том же духе. Называет одно занятие за другим, а я пытаюсь отвечать как можно честнее. О большинстве из них я даже никогда не задумывалась, лишь встречала когда-то в художественной литературе. Я знаю, что заводит меня в книгах, которые я читаю, но возможность воплотить это в реальной жизни кажется уму непостижимой.

Разговор не назовешь комфортным, и все же он меня успокаивает. Аид и впрямь основательно готовится, а не бросает меня прямиком в пропасть. Не помню, когда я в последний раз становилась объектом столь пристального внимания. И это озарение медленными волнами разносит жар по всему телу, а от мысли о том, чтобы исполнить все, что перечисляет Аид, у меня ускоряется дыхание.

Наконец он облокачивается на спинку дивана с задумчивым выражением лица.

– Этого достаточно.

Я жду, но его взгляд становится отрешенным. Будто меня вовсе здесь нет. Открываю рот, но решаю не отвлекать его от размышлений. Вместо этого встаю и поворачиваюсь к ближайшему необычному предмету мебели. Он немного напоминает менее бездушную версию стола, на котором сидят на приеме у врача, и мне хочется увидеть его в деле.

– Персефона.

От резкости в его голосе я замираю на месте. Бросаю на него взгляд через плечо.

– Да?

– В этой комнате ты должна отвечать «да, господин». – Он указывает на место, с которого я только что встала. – Сядь.

– А что будет, если я не стану слушаться вот так? – Я щелкаю пальцами.

Аид снова пристально меня рассматривает, его тело напряжено, будто он готов броситься на меня при малейшей же возможности. Вероятно, это должно меня напугать, но кровь пульсирует в венах вовсе не от страха. А от приятного волнения. Очень медленно и недвусмысленно Аид подается вперед.

– Тогда ты будешь наказана.

– Понятно, – неторопливо отвечаю я.

Значит, это вопрос выбора. Сейчас за нами никто не наблюдает, нам нет смысла разыгрывать спектакль. Мне не нужно быть ни безупречной, ни жизнерадостной, ни яркой или вешать на себя еще один невообразимый ярлык, которого по какому-то недоразумению на мне не было раньше. Осознав это, я испытываю головокружение и какое-то пьянящее чувство.

Я снова обвожу комнату взглядом.

– Что это место для тебя значит? Свобода от ярлыков?

– Это место и есть ярлык. – Я хмурюсь, и он вздыхает. – Существует не так уж много способов удержать власть. Страх, любовь, преданность. Последние два весьма непостоянны, а первого трудно достичь, если только ты не прочь замарать руки.

– Как Зевс, – бормочу я.

– Как Зевс, – соглашается он. – Хотя у этого ублюдка достаточно обаяния, чтобы не приходилось марать руки, когда ему этого не хочется.

– А ты их мараешь? – Я в очередной раз оглядываю комнату и начинаю понимать. – Но тебе и не придется это делать, если тебя и так все боятся, так ведь?

– Репутация – это все.

– Это не ответ.

Аид изучает меня взглядом.

– А он тебе нужен?

Нужен ли? Для нашей сделки он не требуется, а я уже в любом случае решилась на нее и не собираюсь отступать. Но ничего не могу поделать с любопытством, которое вонзается в меня клыками и не хочет отпускать. Мой интерес к Аиду длится годы, но встретиться с реальным человеком, а не мифом в тысячу раз притягательнее. Я уже догадалась о назначении этой комнаты, этой тщательно продуманной сцены. Хочется узнать о нем больше. Я выдерживаю его пристальный взгляд.

– Я бы хотела услышать ответ, если ты готов его дать.

На мгновение мне кажется, что он не ответит, но, в конце концов, все-таки кивает.

– Люди привыкли бояться Аида. Как ты сама не раз отметила, этот титул – призрак Олимпа. Я использую, усиливаю этот образ. – Он обводит рукой комнату. – Устраиваю эксклюзивные вечеринки для тщательно отобранных представителей верхнего города. Мои вкусы и так уже стали извращенными, и я попросту использую это пристрастие в собственных целях.

Я осматриваю комнату и останавливаю внимание на троне. С ним проще создать масштабный образ Аида, темного короля, противоположного Зевсу на золотом троне. Оба образа, которые они воплощают перед публикой, не соответствуют действительности, но я предпочитаю версию Аида.

– Значит, ты сидишь здесь, возглавляешь это логово греха и потворствуешь своим желаниям, отчего все наблюдатели дрожат от страха и шепотом рассказывают об этом остальным?

– Да. – Что-то странное в его голосе заставляет меня обернуться. Аид смотрит на меня как на головоломку, которую пытается собрать. Он подается вперед. – В верхнем городе, в самом деле, не знают, какую ты представляешь ценность?

Я цепляю на лицо привычную жизнерадостную улыбку.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ты зря тратишь время на этих дураков.

– Как скажешь.

– Скажу. – Аид неспешно встает. Ему не хватает только развевающегося плаща, чтобы закончить угрожающе-сексуальную картину, которую он собой представляет. – Хочешь, я покажу тебе, как пройдет наша первая ночь в этой комнате?

Внезапно все становится слишком реальным. Меня сотрясает дрожь отчасти от волнения, отчасти от предвкушения.

– Да, господин.

Он бросает взгляд на мои ноги.

– Они тебя беспокоят?

Честно говоря, они уже болят от того, что я простояла всего несколько минут.

– Справлюсь.

– Справишься, – медленно повторяет он, качая головой. – Ты стараешься измотать свое тело при малейшей возможности. Я уж подумал, что первая ночь была исключением, но это ведь не так? Это правило.

Я вздрагиваю, и меня пронзает чувство вины, даже когда я убеждаю себя, что нет причин его испытывать. Это мое тело. И я могу делать с ним все, что нужно для выживания. Что с того, что порой моя плоть за это расплачивается? Такова цена жизни. Я делаю еще шаг назад, чтобы отвлечься от зародившегося внутри неприятного чувства.

– Я сказала, что все нормально, и это правда.

– Поверю тебе на слово. В этот раз, – он продолжает, пока я не успела ничего ответить. – Но в конце вечера я проверю твои повязки, и, если окажется, что из-за своего упрямства ты поранилась еще сильнее, жди последствий.

– Ты невероятно заносчив. Это мое тело.

– Ошибаешься. На время этого действа это тело – мое. – Он жестом указывает на невысокую платформу в центре комнаты. – Поднимайся.

Все еще обдумывая его слова, я протягиваю ему руку и позволяю помочь мне подняться на возвышение всего тридцать сантиметров высотой. Оно совсем не высокое, но создается впечатление, будто с него смотришь сверху вниз на оставшуюся часть комнаты. Будто находишься на всеобщем обозрении. Неважно, что сейчас здесь нет никого, кроме нас. Представляя, что все кресла и диваны заняты людьми, я чувствую, как сердце начинает стучать быстрее.

Аид отпускает мою руку.

– Постой здесь минутку.

Я смотрю, как он пробирается среди кресел к неприметной двери, спрятавшейся за занавесью. Через пару секунд над подиумом загорается множество огней. Они не слишком яркие, но в полумраке тотчас скрывают комнату от моих глаз. Я с трудом глотаю.

– Ты не шутил, когда сказал, что устроишь сцену?

– Нет. – Его голос звучит там, откуда я не ожидала его услышать: справа и чуть позади меня.

Я поворачиваюсь к нему, но почти ничего не вижу в таком свете.

– Что такое?

– Назови свое стоп-слово.

Это не ответ, но неужели я и впрямь ожидала его получить? Не могу понять, то ли он пытается напугать меня, то ли это действительно репетиция того, что он собирается делать перед зрителями.

– Гранат.

– Сними платье. – На сей раз он говорит, стоя где-то передо мной.

Я опускаю руки к подолу платья и колеблюсь. Не считаю себя застенчивой, но все мои сексуальные контакты до этого момента происходили за закрытыми дверями и чаще всего в темноте. Полная противоположность этому опыту. Закрываю глаза, стараясь унять дрожь в теле. Я этого хочу, сама этого просила. Сжимаю руками подол и медленно поднимаю его.

Прохладный воздух дразнит мои ноги, ягодицы, бедра.

– Персефона. – Его голос обманчиво мягок.

А я не могу совладать с дыханием. Мы еще даже не начали, а я уже чувствую, как все тело пылает.

– Да… господин?

– Ты ничего не надела под платье. – Он произносит это таким тоном, будто комментирует погоду.

Я борюсь с желанием поежиться, опустить платье и прикрыть свою наготу.

– В моем заимствованном гардеробе не хватает некоторых вещей.

– Это правда? – Он выходит из мрака и встает рядом со мной на платформе, и кажется, будто сам свет его сторонится. Аид неспешно обходит меня кругом и останавливается сзади. Он не прикасается ко мне, но я чувствую его присутствие. – Или ты думала, что сможешь искушением заставить меня сделать то, что ты хочешь?

Такая мысль приходила мне в голову.

– А получится, если я попробую?

Он убирает мои волосы с шеи. Совершенно невинное прикосновение, но возникает ощущение, будто он облил меня бензином и зажег спичку. Второй рукой Аид касается обнаженной кожи моего бедра.

– Персефона, платье.

Сделав медленный вдох, я продолжаю тянуть его вверх. Аид стоит позади совершенно неподвижно, но, клянусь, я чувствую, как он взглядом пожирает каждый сантиметр обнаженной кожи, когда я поднимаю ткань. Все это кажется мне абсолютно интимным и вместе с тем немыслимо сексуальным. Наконец я снимаю платье через голову и, замешкавшись на мгновение, бросаю его на пол.

Теперь ничто не скрывает от него мое тело.

Кончики его пальцев прикасаются к моим предплечьям, и я вздрагиваю. Аид издает мрачный смешок.

– Как ты себя чувствуешь?

– Обнаженной. – Оттого что я должна отвечать на его вопрос, ощущение становится лишь сильнее.

– И ты обнажена. – Он проводит пальцем по плечам. – В следующий раз, когда мы это сделаем, все взгляды в этой комнате будут прикованы к тебе. Они буду смотреть на тебя и жаждать обладать тобой. – И вот он оказывается рядом, его тело прижимается к моему, ладонь слегка сжимает мне горло. Совсем не давит. Это просто собственнический жест, от которого возникает непреодолимое желание поджать пальцы на ногах. – Но ты ведь не принадлежишь им?

Я сглатываю сквозь ком в горле, отчего оно сильнее прижимается к его ладони.

– Нет. Я им не принадлежу.

– Они могут смотреть сколько угодно, но только я могу прикасаться к тебе. – Его дыхание щекочет мне ухо. – И сейчас я это сделаю.

Мне не по силам унять дрожь, которая не имеет никакого отношения к температуре в этой комнате.

– Ты уже ко мне прикасаешься. – Неужели это мой голос – такой хриплый, низкий и зазывающий? Я будто воспарила над собственным телом и вместе с тем надежно заточена в своей плоти.

Рука Аида опускается к грудной клетке, проводя линию между грудями. И все равно не там, где я вдруг отчаянно в нем нуждаюсь. Он еще ничего толком не сделал, а меня беспрестанно трясет. Я прикусываю нижнюю губу и пытаюсь не дергаться, пока его пальцы порхают по моим ребрам и вдоль живота.

– Персефона.

О боги, как он произносит мое имя. Точно это наш с ним секрет.

– Прикоснись ко мне.

– Ты сказала, что я уже к тебе прикасаюсь. – А вот и она, нотка восхитительного веселья. Он замирает, прижав ладонь к моему животу. Кажется, будто только тяжесть его руки удерживает меня в этом мире. Он проводит пальцем по бедренной кости. – Вот как все будет происходить. Слушай внимательно.

Я пытаюсь, но могу сконцентрироваться лишь на том, чтобы не расставить ноги и не изогнуться, лишь бы его рука оказалась там, где она мне необходима. Ограничиваюсь неуверенным кивком.

– Да, господин. – Забавно, но мне уже вовсе не кажется странным так его называть.

– Я исполню все фантазии, которые роятся в твоем амбициозном мозге. А ты, в свою очередь, будешь выполнять все мои приказы.

Я хмурюсь и пытаюсь вникнуть в суть сказанного, не обращая внимания на то, как его тело прислоняется к моей спине, на то, как он возбужден. Мне отчаянно хочется приблизиться к этому мужчине, раздеть его и прикоснуться к нему так же, как прикасается ко мне он.

– У меня много фантазий.

– В этом я не сомневаюсь. – Его губы касаются моего виска. – Ты дрожишь от волнения или желания?

– И от того, и от другого. – Очень заманчиво на этом и остановиться, но мне нужно, чтобы он понял. – Все вполне неплохо.

– А что насчет того, что эту комнату действительно наполнят люди и будут наблюдать, как я прикасаюсь к тебе?

– Все вполне неплохо, – повторяю я.

– Я заставлю тебя кончить, маленькая Персефона. А потом отнесу наверх и сменю повязки на твоих ногах. Если будешь себя хорошо вести и сумеешь удержаться от возмущения, я позволю тебе кончить второй раз. – Он снова неторопливо проводит рукой по моему животу. – Завтра мы оденем тебя, как подобает.

Очень сложно сосредоточиться, когда его пальцы оказываются все ближе и ближе к моему лону, но я стараюсь.

– Я думала, мы обсуждаем оргазмы.

– Речь не только об оргазмах.

Я понимаю правила этой игры лишь в общих чертах, но догадываюсь, что он таким образом спрашивает моего разрешения, словно я не озвучила ему свое согласие полдюжины раз за один только сегодняшний день. Он не бросает меня в омут с головой, чтобы постоять и посмотреть, утону я или смогу выплыть. А осторожно, неуклонно ведет меня к конечной цели. Я не верю в судьбу, но в этот миг представляю, будто мы оба годами каждый своим путем шли к этой точке. Я теперь не могу отказаться. И не хочу.

– Да. Я говорю да.

Глава 9. Аид

Я ошибаюсь насчет Персефоны. Каждый раз, когда я давлю на нее, испытываю, проверяю, что вынудит ее поскорее вернуться домой в верхний город, она не сдается. Но дело не только в этом. Мне кажется, что все происходящее между нами волнует ее так же сильно, как и меня. Каждый раз, когда ее губы трогает улыбка и она превращается в солнечный луч в человеческом обличии, я понимаю, что ситуация принимает интересный оборот.

А сейчас?

Я не нахожу слов, чтобы описать, что я чувствую, когда она стоит обнаженная передо мной, а ее загорелая кожа жаждет моих прикосновений. Я провожу ладонью по ее животу, а сам переполняюсь ненавистью к ее матери и всем остальным в верхнем городе из-за того, что эта девушка оказалась настолько сосредоточена на побеге и выживании и даже не обращает внимания на потребности собственного тела. Она слишком худая. Не хрупкая, но она ведь сама призналась, что не заботится о себе как следует.

– Аид. – Персефона прижимается ко мне, опустив голову на мое плечо и отдавая всю себя. – Пожалуйста.

Я уже не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Мы с ней оба на пути в преисподнюю и уже давно миновали критическую точку. Я больше не трачу время впустую. Обхватываю ее ладонью и не могу сдержать рычания, когда чувствую, что она вся мокрая от желания.

– Тебе нравятся эти игры. Нравится быть на виду.

Она кивает.

– Я уже говорила, что нравится.

Я полностью сосредоточен на медленных движениях, потому что иначе наброшусь на нее, как голодное животное, и разрушу то хрупкое доверие, что сумел создать. Она мягкая, влажная и чертовски сексуальная. Я ввожу в нее два пальца, и она сжимает их, издав восхитительный стон. Неторопливо изучаю ее, нащупывая то самое местечко, от прикосновения к которому она тает, но этого недостаточно. Мне нужно видеть ее.

Видеть ее всю.

Скоро.

Свободной рукой я обхватываю ее бедро, приподнимаю и отвожу в сторону, открывая себе больше доступа. Выставляю ее напоказ перед отсутствующей аудиторией. Мне всегда нравилось развлекаться прилюдно, и не могу отрицать, как сильно я жду момента, когда овладею ею в наполненной людьми комнате. Ее реакция этим вечером говорит о том, что для нее это станет таким же наслаждением, как и для меня.

Я потираю клитор большим пальцем, пока не нахожу то самое движение, от которого напрягается все ее тело. Наклонившись, касаюсь губами ее уха.

– Завтра вечером эта комната будет полна людей. Все придут взглянуть на тебя и послушать, как сладко я могу заставить тебя кончить.

– О боги.

– Ты устроишь им хорошее представление, Персефона? – Не сдержавшись, я провожу губами вдоль ее шеи. Похоже, осознание, что я могу прикасаться к ней, как только пожелаю, и что сама она трепещет на грани оргазма, желая большего… наконец настигает меня. Эта женщина – моя, пусть даже всего на несколько месяцев. Пьянящее ощущение.

– Аид, прошу.

Я замираю, и она пытается двигать бедрами, чтобы продолжать трахать мои пальцы. В ответ я прикусываю ее плечо.

– О чем просишь? Говори прямо.

– Заставь меня кончить. – Персефона судорожно вздыхает. – Поцелуй меня. Трахни. Только не останавливайся.

– Не остановлюсь. – Слова вырываются из меня с рычанием, но мне плевать. Я целую Персефону и продолжаю подталкивать ее к оргазму. На вкус она по-прежнему как лето. Я хочу укутать ее и уберечь от опасности. Хочу трахать, пока все ее маски не разлетятся вдребезги и она, крича, не кончит на моем члене.

Хочу.

Но как бы мне ни хотелось продлить момент, мы оба рискуем потерять контроль. Я прижимаю ладонь к ее клитору, обеспечивая дополнительное трение. Она издает хриплый, гортанный стон, и я бы все отдал, чтобы снова слышать этот звук. Знать, что его вызвал именно я.

– Давай. Я тебя держу. – Сдвигаюсь к ее шее и целую, а она содрогается в моих руках. Ее дыхание становится резким, а мышцы сжимают мои пальцы в оргазме.

Я смягчаю свои прикосновения и, подняв голову, плавно возвращаю Персефону с небес на землю. Она дрожит в моих руках, опираясь на меня всем телом, выказывая доверие, которого я не заслуживаю. Опускаю ее ногу, но не могу удержаться и целую девушку в последний раз. Мы еще даже не занимались сексом, а я уже с неистовой силой жажду чувствовать ее тело в своих объятьях и ощущать ее вкус на языке.

Мне приходится закрыть глаза на несколько долгих мгновений, чтобы сдержать порыв уложить ее на платформу и трахнуть прямо сейчас. Причины, почему мне не стоит этого делать, кажутся ничтожными, словно паутина, которую легко разорвать, даже не задумываясь.

Еще рано.

Мне требуется немало усилий, чтобы держать себя в руках, чтобы вновь спрятаться за маской холодного отчуждения, за которой я чувствую себя естественнее, чем будучи самим собой. Отстраняюсь от Персефоны, придерживая ее рукой за бедро на случай, если она потеряет равновесие. Она твердо стоит на ногах. Само собой.

Она поворачивается ко мне, но я игнорирую ее вопросительный взгляд. Я едва могу на нее смотреть из страха, что пронизывающее желание возьмет надо мной верх, а потому хватаю с пола платье и надеваю на нее. Персефона чертыхается себе под нос, но все же позволяет мне это сделать. Видеть ее было мучительной пыткой и до того, как я узнал, что скрывается под платьем. А теперь я вынужден держать себя в руках из последних сил, чтобы не отвлекаться от своей задачи. Было бы так просто поддаться этой женщине и провести остаток ночи, узнавая, как еще я могу заставить ее издавать эти восхитительные всхлипы. Запоминать на ощупь и на вкус, пока не оставлю след на ее коже.

Невозможно. Стоит протянуть ей палец, она и руку откусит. Может, я пока не слишком хорошо ее знаю, но в этом даже не сомневаюсь. Она не робкая принцесса из башни. Эта чертова хищница попытается перетянуть ведущую роль на себя при малейшей возможности.

Моя репутация, моя власть, моя способность защитить людей в нижнем городе – все это держится лишь на моей способности быть величайшей, жесточайшей сволочью на этом берегу реки Стикс. Поэтому мне нет нужды пачкать руки кровью, ведь все слишком боятся меня испытывать.

Если хорошенькая светская львица из верхнего города начнет водить меня за нос, все, за что я боролся в своей жизни, окажется под угрозой.

Я не могу этого допустить.

Беру ее на руки. Несмотря на силу ее личности, она кажется совсем маленькой в моих объятьях. От этого пробуждаются защитные инстинкты, о существовании которых я раньше не догадывался. С каждым шагом к двери мне становится все легче не обращать внимания на то, как мое тело требует ее. У меня есть план, я буду ему следовать. И точка.

Персефона кладет голову мне на плечо и поднимает взгляд.

– Аид?

Я чувствую какую-то ловушку, но не могу игнорировать эту женщину, даже если бы хотел.

– Да?

– Я знаю, что у тебя есть план и на сегодняшний вечер, и на завтра.

– Угу-м. – Открываю дверь, а потом проверяю, чтобы она была надежно за нами заперта. И иду по коридору к лестнице. Пять минут. Мы вернемся в ее комнату, а я смогу увеличить дистанцию между нами.

Персефона проводит рукой по моей груди и слегка обхватывает за шею.

– Я не шутила, когда сказала, что хочу переспать с тобой.

Я чуть не оступаюсь. Почти. Мне стоит больших усилий не смотреть на нее. Если посмотрю, мы трахнемся прямо посреди этого коридора.

– Вот как?

– Да. – Она поглаживает чувствительную кожу возле моего затылка.

– Оргазм был приятным, очень приятным, но не думаешь ли ты, что нам стоит устроить репетицию перед тем, как ты трахнешь меня в комнате, полной людей?

Маленькая ведьма. Она прекрасно знает, что делает. Я подхожу к лестнице и стараюсь двигаться быстро, но не настолько, чтобы мой шаг можно было счесть за бег.

Персефона продолжает легонько меня поглаживать, и я чувствую, что вот-вот выпрыгну из собственной кожи.

– Полагаю, нужно считаться с твоим планом. Ты похож на человека, который любит планировать, и я это уважаю. – Она прижимается ближе и трется щекой о мою грудь. – Как насчет компромисса? Давай ты сам убедишься, что я и впрямь так хороша, как говорила?

Я не отвечаю, пока не дохожу до комнаты, и мы не оказываемся внутри. Там я сажаю Персефону на кровать и запускаю пальцы в ее шелковистые волосы. Оттого, как она приоткрывает рот, когда я наматываю пряди на кулак, мне вновь приходится сдерживаться, чтобы не зарычать.

– Персефона. – Я снова потягиваю ее за волосы. – Похоже, ты привыкла, чтобы все было по-твоему.

Она смотрит на меня так, будто ждет, что я вытащу член и оттрахаю ее в рот, пока мы оба не дойдем до точки. Она слегка выгибает спину.

– Только в некоторых областях.

– Ммм. – Тяну в последний раз и заставляю себя перестать к ней прикасаться. Я не могу потерять контроль, иначе никогда его не верну. Будь я простым человеком, то не раздумывая согласился бы на любое ее предложение. Но я не простой человек. Я Аид. – У меня есть слово, к которому тебе не помешает привыкнуть.

Она хмурит брови.

– Какое слово?

– Нет.

Я никогда не признаю, как много усилий требуется приложить, чтобы отвернуться от взъерошенной Персефоны, сидящей на кровати, и уйти в ванную. На расстоянии легче не становится. Она здорово меня зацепила. Я роюсь в шкафчике под раковиной в поисках аптечки. Мы храним их в каждой ванной комнате в доме. Формально я ни с кем не воюю, но мой род деятельности подразумевает, что порой мои люди сталкиваются с неожиданными травмами. Например, с огнестрельными ранениями.

Вернувшись в комнату, отчасти я ожидаю, что Персефона готова приступить к еще одному этапу соблазнения, но она смирно сидит там, где я ее оставил. Даже успела поправить волосы, хотя румянец на коже ее выдает. Желание, злость или сочетание того и другого.

Я встаю на колено возле кровати и бросаю на нее взгляд.

– Веди себя как следует.

– Да, господин. – Слова звучат так приторно-сладко и ядовито, что свалили бы меня с ног, если бы я этого не ожидал.

Я никогда не был покорным.

Предпочитаю ограничиваться игровой комнатой и частными представлениями, даже с одними и теми же партнершами. Единственное правило: все заканчивается, как только прекращается представление. Но здесь что-то иное, и я не готов к противоречивым чувствам, которые зарождаются у меня в груди, когда я снимаю бинты со ступней Персефоны и осматриваю их. Раны понемногу заживают, но пока еще в ужасном состоянии. Этот забег через верхний город и впрямь мог закончиться для нее увечьями. Не говоря уже о том, что, добравшись до меня, она была опасно близка к переохлаждению. Пробыв еще немного на улице в ночи, она могла нанести себе непоправимый вред.

Черт возьми, она могла умереть.

Возможно, в этом случае люди Зевса могли вмешаться, но, когда дело касается Зевса, я не верю вообще ничему. Он с той же вероятностью мог позволить ей загнать себя до смерти в наказание за то, что сбежала от него, с какой может ворваться и утащить ее обратно в верхний город.

– Почему ты не вызвала такси, когда убежала с вечеринки? – Я не собирался озвучивать этот вопрос, но он все равно повисает в воздухе.

– Я хотела подумать, а на ходу у меня это лучше получается. – Она слегка ерзает, пока я мажу ее раны заживляющей мазью. – Мне о многом нужно было вчера подумать.

– Глупости.

Она напрягается.

– Никакие не глупости. Когда я поняла, что меня преследуют, они уже гнали меня к реке, а потом просто… – Персефона поднимает руку, но сразу опускает ее. – Я не могла вернуться назад. Я не вернусь назад.

Мне следовало бы оставить все как есть, но, похоже, я не в силах держать рот на замке в присутствии этой женщины.

– Оттого, что ты причиняешь себе вред, когда они переходят тебе дорогу, им ни жарко ни холодно. Наоборот, этого они и хотят. Ты обращаешься со своим телом как с врагом и становишься слишком слабой, чтобы бороться с ними.

Персефона шумно выдыхает.

– Ты говоришь так, будто я намеренно наношу себе увечья. Да, порой я отодвигаю потребности своего тела на второй план из-за стресса или потому, что разбираюсь с очередной чепухой благодаря моей роли дочери Деметры, но я делаю это не для того, чтобы причинить себе вред.

Убедившись, что мазь проникла во все порезы, я начинаю вновь заматывать ее ноги бинтами.

– Тебе дано только одно тело, и ты дерьмово его бережешь.

– Ты принимаешь крошечную травму слишком близко к сердцу.

Может, и так, но меня крайне раздражает, как настойчиво она приуменьшает опасность, в которую попала. Значит, она делала это раньше, да так часто, что это даже не стоит упоминаний. А значит, сделает это снова при малейшей возможности.

– Раз тебе нельзя доверить заботу о собственном теле, значит, я буду следить за его безопасностью вместо тебя.

Молчание длится так долго, что я, в конце концов, поднимаю взгляд и вижу, что она смотрит на меня во все глаза, распахнув рот в форме идеальной буквы О. Наконец, она приходит в себя.

– Пожалуй, это хорошая мысль, но вряд ли в этом есть необходимость. Хоть я и согласилась на секс – и с радостью – но я не соглашалась, чтобы ты нанимался ко мне самой чокнутой на свете нянькой. Еще и с ложечки будешь меня кормить? – Она звонко хохочет. – Не смеши!

Отказ задевает меня. И не потому, что она вроде как меня отвергает. Нет, за ее притворным весельем кроется нечто хрупкое. Кто-нибудь когда-либо заботился о ней по-настоящему? Это не мое дело. Надо встать, выйти из комнаты и оставить ее одну до назначенного публичного представления.

Иначе я навлеку на себя что-нибудь такое, после чего человек вроде меня может и не оправиться.

Глава 10. Персефона

Когда Аид сказал, что намерен опекать меня, я не поверила ему. Да и с чего бы? Я взрослая женщина и вполне способна сама о себе позаботиться, что бы он там ни думал. Не будь он так немыслимо настойчив, я бы, возможно, даже могла признать, какой опасности я подвергалась в ночь нашего знакомства. Я и не думала плевать на холод и боль, но, когда осознала проблему, у меня не оставалось иного выбора, кроме как двигаться вперед. Может, я бы даже убедила его, что у меня нет привычки причинять себе вред, пусть иногда я забываю поесть и допускаю другие подобные мелочи.

Но Аид настойчив, и, хотя отчасти мне это странным образом приятно, в остальном я не могу не сопротивляться.

Он медленно поднимается на ноги, возвышаясь надо мной, и мое тело напрягается в ожидании. Даже несмотря на этот раздражающий разговор, недавний оргазм был… неописуемым. Он будто заявил права на мое удовольствие, и за каких-то тридцать секунд понял, как завести меня и довести до пика. Если он способен сделать это одними только пальцами, то чего добьется при помощи всего своего тела?

Что еще более эгоистично, я хочу прикоснуться к нему, ощутить его вкус. Хочу пробраться под шикарный черный костюм и увидеть все, что этот мужчина может предложить. Я никого не жаждала так сильно с тех пор… даже не помню, с каких пор. Возможно, со встречи с Марией, с женщиной, с которой я познакомилась в маленьком захолустном баре неподалеку от верхнего складского района несколько лет назад. Она в самом прекрасном смысле перевернула мой мир с ног на голову, и мы до сих пор иногда переписываемся, хотя нашему с ней общению никогда не суждено было стать серьезнее простой интрижки.

Мне судьбой уготовано иметь связи только с теми людьми, с которыми предначертано недолго быть вместе?

Меня угнетает эта мысль, и, прогнав ее прочь, я тянусь к Аиду. Но не успеваю прикоснуться к нему, как он перехватывает мои руки и качает головой.

– Похоже, у тебя сложилось ошибочное впечатление, что ты можешь просто протянуть руку и взять все, что пожелаешь.

– Не вижу причин отказываться от того, чего мы оба хотим.

Он отпускает мои руки и делает шаг назад.

– Поспи. Завтра нас ждет много дел.

И только когда он подходит к двери, я понимаю, что он не лукавит.

– Аид, подожди.

Он не оборачивается, но останавливается.

– Да?

Если бы унижение могло убивать, я бы уже растеклась лужей на полу. Гордость требует, чтобы я дала ему возможность уйти и проклинала его, пока наконец не засну. Я не умею таить обиду так хорошо, как это делают Психея и Каллисто, но я не размазня. Я интуитивно понимаю, чего он от меня хочет, и ненавижу это. Да, безусловно, ненавижу.

Я облизываю губы и стараюсь говорить равнодушно.

– Ты обещал мне второй оргазм, если я буду хорошо себя вести.

– А ты и впрямь думаешь, что хорошо себя вела, Персефона?

Каждый раз, когда он произносит мое имя, возникает чувство, словно он водит своими грубыми ладонями по моей обнаженной коже. Мне не должно это так сильно нравиться. И уж точно у меня не должно возникать желания, чтобы он делал это снова, снова и снова. Он так и не взглянул на меня. Я приподнимаю голову.

– Ты знаешь, я гедонистка, и меня здорово мотивирует оргазм. Думаю, я смогу пообещать, что завтра буду паинькой, если ты щедро вознаградишь меня сегодня.

Он смеется. Смех звучит резко, почти хрипло, но, смеясь, Аид оборачивается и опирается на дверь. По крайней мере, он пока не уходит. Затем убирает руки в карманы. Жест совершенно обыденный, но заставляет меня бороться с желанием стиснуть бедра. Наконец, он говорит:

– Ты даешь обещания, которые не собираешься исполнять.

Я смотрю на него невинным взглядом.

– Даже не представляю, о чем ты.

– Ты, юная Персефона, избалованный ребенок. – Он издает еще один хриплый смешок. – Ублюдкам в верхнем городе известно об этом?

Мне хочется сказать какую-нибудь колкость в ответ, но по какой-то причине его вопрос заставляет меня задуматься.

– Нет. – Я сама в шоке от того, что ответила честно. – Они видят только то, что хотят видеть.

– Они видят только то, что ты хочешь им показать.

Я пожимаю плечами.

– Пожалуй, справедливое замечание.

Не знаю, что такого в этом мужчине, отчего возникает желание отказаться от моего жизнерадостного образа (или использовать его в качестве оружия), но Аид задевает меня за живое. При других обстоятельствах это вполне могло бы меня впечатлить. Он так решительно настроен увидеть меня, тогда как я с такой же решимостью настроена оставаться невидимой. Во всяком случае, в этом смысле. Уязвимость – прямой путь к тому, чтобы оказаться сраженной и растасканной по частям. Я узнала это на собственном горьком опыте в первый же год, когда мать вступила на должность Деметры. Мои сестры – единственные, кому я могу доверять. Все остальные либо чего-то хотят от меня, либо пытаются использовать меня для достижения собственных целей. Это ужасно утомительно, гораздо проще не давать им никаких шансов.

Похоже, с Аидом так не выйдет.

Он пристально наблюдает за мной, будто может вытащить мысли прямо из моей головы, словно тягучую карамель.

– Я не жду безупречности.

Теперь уже я отвечаю хриплым смешком.

– Одурачить меня решил. Ты хочешь безупречного подчинения.

– Вовсе нет. – На сей раз он пожимает плечами. – В эту игру можно играть по-разному. В одиночных действах детали обговариваются заранее. А эта ситуация несказанно сложнее. Поэтому я спрошу снова: чего ты хочешь? Безупречность явно раздражает. Ты хочешь, чтобы я заставлял тебя повиноваться? Дал тебе свободу и наказывал, когда ты выходишь за рамки дозволенного? – Его темные глаза как адское пламя, которое только и ждет, чтобы испепелить меня. – Что заведет тебя сильнее всего, Персефона?

У меня перехватывает дыхание.

– Я хочу плохо себя вести. – Я не хотела этого говорить. Правда, не хотела. Но, когда Аид предлагает свободу выбора, это опьяняет сильнее любого алкоголя. Он предлагает мне причудливое партнерство, которого я неожиданно для себя желала. Он мог бы доминировать. Я могла бы подчиняться. Но баланс сил на удивление одинаков.

Я не знала, что все может быть именно так.

– Вот оно что. – Он говорит так, будто эти пять слов – важное откровение. Аид вновь подходит к кровати, и если прежде он главенствовал как бы невзначай, то теперь его присутствие кажется всепоглощающим. Я отползаю назад по матрасу, не в силах отвести от него взгляд. Он щелкает пальцами.

– Платье. Сними его.

Руки сами тянутся к подолу, опережая разум.

– А если я не хочу?

– Тогда я уйду. – Он снова поднимает свою чертову бровь. – Решать тебе, конечно, но мы оба знаем, чего ты хочешь на самом деле. Сними платье. А потом ляг и раздвинь ноги.

Он загнал меня в угол, и я даже не могу сделать вид, будто это не так. Сверлю его сердитым взглядом, который кажется мне, мягко говоря, неубедительным, потому что кожу покалывает от предвкушения. Я не дразню его понапрасну, а просто срываю платье и отбрасываю в сторону.

Аид неодобрительно следит за движением ткани.

– В следующий раз сложи его, иначе заставлю ползать по полу в качестве наказания.

Шок. Злость. Чистая похоть.

Я опираюсь на локти и сердито на него смотрю.

– Можешь попробовать.

– Маленькая Персефона. – Он медленно качает головой, а я развожу ноги. – Ты даже не знаешь, чего ты так сильно жаждешь, да? Ничего. Я тебе покажу.

Надо бы остановиться. Правда, надо. Но по какой-то причине в присутствии Аида я не могу держать себя в руках.

– Брось. Я знаю, что мне нравится.

– Докажи.

Я моргаю.

– Что, прости?

Он небрежно машет рукой, будто вовсе не пожирает мое лоно взглядом.

– Покажи мне. Ты отчаянно хочешь достичь оргазма? Подари его себе.

Теперь мой свирепый взгляд притворным не назовешь.

– Я не этого хочу.

– Нет, этого. – Он забирается на кровать и встает на колени между моих раздвинутых ног. Аид не прикасается ко мне, но возникает чувство, будто он поставил клеймо собственности на каждую часть моего тела. Его очевидное желание усиливает мое.

Я сделаю это. Опущу руку между бедер и буду ласкать клитор, пока не кончу у него на глазах. Притом, как сильно я возбуждена, для этого потребуется совсем немного времени. И я… я хочу сделать это, черт бы его побрал. Но не могу просто поддаться. Не такова моя натура. Я облизываю губы.

– Предлагаю сделку.

Вот он снова вскидывает бровь, но говорит лишь:

– Слушаю.

– Я бы очень хотела, чтобы… – Не знаю, как сказать это, не умерев от смущения, а потому просто быстро выпаливаю: – Я хочу, чтобы ты кончил, когда кончу я. – Аид продолжает внимательно на меня смотреть, и я заставляю себя продолжить. – Если я доведу себя до оргазма… то очень, очень хочу, чтобы ты сделал то же самое.

Он так долго смотрит на меня, в ожидании, что я передумаю. Я могла бы сказать ему, что этого можно не опасаться, но несколько секунд спустя он и сам это осознает.

Словно не в силах сдержаться, Аид опускает руки на мои бедра и легонько их поглаживает.

– Может, сегодня все будет по-твоему, но не жди, что так будет всегда.

Я отвечаю ему лучезарной улыбкой, от которой сводит скулы.

– Если бы все действительно было по-моему, ты бы уже был во мне.

– Ммм. – Он качает головой. – Ты неисправима.

– Высокопарные словечки. – Я больше не могу сдерживаться. Провожу рукой вдоль живота и развожу половые губы. Я медлю, потому что мне нравится, как он держит мои бедра руками, будто борется с желанием сжать меня сильнее. Контроль опутывает этого мужчину цепями. Интересно, что нужно сделать, чтобы эти оковы лопнули? Что случится, когда это наконец произойдет?

Средним пальцем я вожу по клитору, распространяя влагу, и Аид фыркает.

– Хитрюга.

– Не знаю, о чем ты. – Даже притом, что я действую намеренно медленно, намеренно легко, во мне все равно зарождается удовольствие. На ум приходит едва ли не безумная мысль, что я смогу кончить от одной только силы его взгляда на моем теле. Я снова обвожу клитор. – Аид, пожалуйста.

– Мне нравится, как ты произносишь мое имя. – Он отнимает руки с моих бедер так неспешно, что становится очевидно, что он вовсе не хочет убирать их с моего тела. Я тоже этого не хочу, но конечный результат стоит временного отступления. Он тянется к застежке брюк. Я задерживаю дыхание, когда он достает член. Он… Ух ты. Он идеальный. Все мое тело сводит от желания ощутить его внутри. Аид один раз грубо проводит по нему рукой. – Не останавливайся.

Я осознаю, что уже замедлила движения, и вновь набираю темп. Он поглаживает член, а я не могу оторвать от него взгляд.

– Ты красивый.

Аид издает один из своих хриплых смешков, и мне хочется слышать их еще и еще.

– Ты просто пьяна от страсти.

– Возможно. Но оттого это утверждение не становится менее правдивым. – Я прикусываю нижнюю губу. – Прикоснись ко мне? Пожалуйста? – Он не спешит с ответом, и я настаиваю. – Пожалуйста, Аид. Прошу, господин.

Он чертыхается и убирает мою руку с клитора.

– С тобой хрен сохранишь самообладание.

– Как жаль, – бормочу я, пытаясь придать себе виноватый вид.

– Нет, тебе не жаль. Не двигайся, иначе все закончится.

– Не буду. Обещаю.

Я смотрю, как Аид сжимает кулак вокруг члена и, направив его, проводит широкой головкой по моему клитору. Происходящее кажется мне непристойным и неправильным, но я не хочу, чтобы он останавливался. Боже, как возможно, что это возбуждает сильнее, чем секс, который у меня был? Дело исключительно в нем? У меня нет ответа. Не сейчас. А может, не будет никогда.

Он застывает на мгновение, а потом поглаживает меня снова, обводя клитор в точности, как и я кружила по нему пальцами. Задерживаю дыхание в ожидании его дальнейших действий. Будто выудив мысль прямо из моей головы, Аид ведет членом вниз, смачивая его моей влагой. Порочно. Все это запредельно порочно.

Мольба трахнуть меня уже вертится на кончике языка, но я сдерживаюсь. Как бы я ни обезумела от удовольствия, я все же отдаю себе отчет в том, что сегодня довела его до предела. Если потребую большего, велика вероятность, что он даст отпор.

Аид напрягается, прижавшись членом к моему входу, но не успеваю я наплевать на осторожность, как он говорит:

– Подними руки над головой.

Я не мешкаю. Сегодня я не заставлю его долго ждать. Что бы он там ни думал, при должной мотивации я способна подчиняться. Взгляд, которым Аид меня одаривает, подсказывает, что он заметил, как быстро я перестала спорить, когда начала получать желаемое. Подавшись вперед, он вжимает мое тело в матрас, весом пригвоздив меня к нему. А затем двигает бедрами, и внезапно с каждым их медленным толчком его член по всей длине начинает скользить по моему клитору.

Осторожно. Он так чертовски осторожен со мной даже сейчас. Удерживает на месте, но следит, чтобы я не задыхалась под тяжестью его тела. Я бы могла сказать ему, что это гиблое дело, потому что я и так уже задыхаюсь от удовольствия. Я шумно вздыхаю, стараясь не дернуться, подчиниться, не сделать ничего, что может заставить его остановиться.

От неторопливых движений его одежда трется о мою обнаженную кожу. Я бы сейчас отдала правое легкое за то, чтобы он тоже оказался полностью раздет.

Я жду поцелуя, но Аид лишь касается губами шеи и покусывает мочку уха.

– Видишь, как приятно подчиняться, маленькая Персефона? – Его возбужденный член вновь скользит по моему клитору. – Делай завтра, что я велю, и получишь его.

Мысли разбегаются в тысяче разных направлений.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Он слегка ускоряет темп. Пальцы на ногах поджимаются, я невольно выгибаю под ним спину. Аид подхватывает мое бедро рукой и еще шире разводит мне ноги. Малейшее движение – и он окажется во мне. Я так отчаянно этого хочу, что готова умолять его.

Но тело не дает мне шанса. Я кончаю сильно, все мышцы сводит, пальцы на ногах поджимаются. Аид продолжает двигаться, продлевая удовольствие, а потом резко отстраняется и кончает мне на живот. Я изумленно смотрю на жидкость, покрывшую мою кожу, и испытываю абсурдное желание коснуться ее пальцами.

Пока я прихожу в себя, Аид поправляет одежду и садится на корточки. Какой же у него взгляд… Мы еще не занимались сексом, а этот мужчина уже смотрит на меня так, будто хочет оставить себе. Одно только это должно вызвать желание бежать прочь, но у меня нет сил даже на беспокойство. Мы заключили сделку. Не знаю, почему я так уверена, но верю, что Аид не нарушит данное слово. Когда все закончится, он позаботится о том, чтобы я покинула Олимп невредимой.

– Не двигайся. – Он слезает с кровати и идет в ванную. Через несколько секунд возвращается с мокрым полотенцем. Я тянусь к нему, но Аид мотает головой. – Замри.

Я смотрю, как он вытирает меня полотенцем. Это должно заставить задуматься… разве нет? Не уверена, особенно сейчас, когда все еще прихожу в себя после оргазма. Аид кладет полотенце в сторону и устраивается у изголовья кровати.

– Иди сюда.

И вновь какая-то часть меня противится, подсказывает, что я должна упрямиться, но я уже придвигаюсь к Аиду и позволяю ему усадить меня себе на колени. Но промолчать не могу.

– Я не большая любительница обниматься.

– Это не ради объятий. – Он проводит ладонью по моей спине и опускает мою голову себе на плечо.

Я жду, но, похоже, он не заинтересован в продолжении разговора. У меня вырывается смешок.

– Не думай, что ты должен продолжать. Я просто посижу тут в приятном замешательстве.

– При твоей-то репутации ты весьма остра на язык. – Похоже, его совсем не раздражает это обстоятельство. Нет, если я не ошибаюсь, оно его порядком забавляет.

Вздохнув, расслабляюсь в его объятьях. Очевидно, что он не отпустит меня, пока не закончит с этим не связанным с объятьями моментом, а сидеть все это время в напряжении очень утомительно. К тому же… даже приятно так лежать. Только недолго.

– Не пойму, почему ты так удивлен. Ты же признался, что используешь свою репутацию в качестве оружия. Неужели для тебя неожиданность, что я могу поступать так же?

– Почему ты выбрала жизнерадостный образ? Все твои сестры играют совсем другие роли.

Тут я немного отодвигаюсь, чтобы бросить на него недоуменный взгляд.

– Аид… похоже, ты много о нас знаешь. Думаю, читаешь сайты со сплетнями.

Вид у него ни капли не виноватый.

– Ты удивишься, сколько из них можно почерпнуть информации, если читать между строк и обладать взглядом посвященного лица.

С этим я не могу поспорить. Мне тоже так кажется. Усмехнувшись, я снова расслабляюсь, прижимаясь к нему.

– Эвридика не играет, не совсем. Она и впрямь невинная мечтательница, потому и оказалась с этим поганым парнем.

Грудь Аида сотрясается от смеха.

– Ты не одобряешь Орфея.

– А ты бы одобрил, если бы он был в отношениях с тем, кто тебе дорог? Он слишком увлекся образом голодающего художника, особенно если учесть, что он такой же наследник трастового фонда, как и все мы. Возможно, сейчас он считает Эвридику своей музой, но что будет, когда она наскучит ему и он начнет искать вдохновения вне их отношений? – Я прекрасно знаю, что ожидает ее. Эвридика будет раздавлена. Это и впрямь может сломить ее. Мы берегли младшую сестру, насколько вообще можно уберечь человека, который в одном шаге от Тринадцати. Мысль о том, что Эвридика утратит свою невинность… причиняет боль. Я не хочу этого для нее.

– А другие твои сестры?

Я пожимаю плечами, насколько позволяет поза.

– Психея предпочитает оставаться незаметной. Она никогда не дает никому знать, что думает, и порой кажется, что за это ее любит весь Олимп. Она вроде законодательницы моды, хотя делает вид, будто это дается ей легко и совершенно никаких усилий она не прикладывает. – Но порой, когда она думает, что никто не замечает, я вижу ее пустой взгляд. Пока мать не стала Деметрой, у нее не было такого взгляда.

Я прокашливаюсь.

– Каллисто не играет. Она действительно такая свирепая, какой кажется. Она ненавидит Тринадцать, ненавидит Олимп, ненавидит всех, кроме нас. – Я множество раз задавалась вопросом, почему она не уехала. У нее уже открыт доступ к трастовому фонду, но вместо того, чтобы использовать его для побега, она будто еще глубже погрузилась в свою ненависть.

Аид неспешно накручивает прядь моих волос себе на палец.

– А ты?

– Кто-то должен поддерживать мир. – Такова была моя роль в нашей маленькой семье даже до того, как мы поднялись по социальной и политической лестнице Олимпа, а потому мне казалось естественным, что я продолжаю ее играть. Я улаживаю дела, строю планы и всех к ним приобщаю. Это не должно длиться вечно. Только до тех пор, пока я не сбегу.

Я бы никогда не подумала, что именно маска милой, послушной дочери в итоге заточит меня здесь навсегда.

Глава 11. Аид

Мне требуется неожиданно много решимости, чтобы покинуть кровать Персефоны, когда она засыпает. Мне приятно держать ее в объятьях. Слишком приятно. Все равно что проснуться и понять, что счастливый сон все это время был явью, а я не могу позволить себе предаваться фантазиям. Эта мысль в конечном итоге заставляет меня поцеловать ее в висок и уйти.

Я ужасно устал, но не смогу отдохнуть, пока не совершу ночной обход. Я множество раз поддавался этому импульсу, и сегодняшняя ночь не исключение. Хотя со временем стало лучше. Было время, когда я не мог сомкнуть глаз, не проверив все двери и окна в доме. Теперь проверяю только двери и окна первого этажа, после чего захожу в центр безопасности. Мои люди никогда ничего не говорят о том, что я проверяю их работу, и я признателен им за это. Дело не столько в их способностях, сколько в страхе, который наступает мне на пятки всякий раз, когда я теряю бдительность.

Я не ожидал, что присутствие Персефоны в доме усугубит это чувство. Я обещал ей свою защиту, дал слово, что здесь она будет в безопасности. Возможно, угрозы Тринадцати достаточно, чтобы сдержать Зевса, но если он решит, что стоит рискнуть и совершить нападение, следы которого не приведут к нему…

Неужели он бы действительно поджег этот дом, зная, что Персефона внутри?

Мысль еще не успевает уложиться в голове, а я уже знаю ответ. Конечно, поджег бы. Не сейчас, нет – пока он еще думает, что у него есть шанс ее вернуть. Но безрассудство людей, преследовавших ее весь этот путь, доказывает, что, стоит ему решить, что она вне его досягаемости, он не колеблясь нанесет удар. Предпочтет, чтобы она умерла, чем досталась другому, особенно мне.

Лучше поговорить об этом с ней, но меньше всего я хочу вновь пробудить страх, который видел в ее глазах в первую ночь. Здесь она чувствует себя в безопасности, и я, черт побери, хочу быть уверен, что не подведу ее. Мое нежелание рассказать ей все говорит не столько о ней, сколько обо мне, и нужно завтра же все исправить, как бы сильно мне это ни нравилось.

Едва зайдя в свою спальню, понимаю, что я здесь не один. Устремляюсь за пистолетом, который храню в магнитном сейфе, спрятанном под приставным столиком, но успеваю сделать лишь шаг, и из темноты раздается женский голос.

– Удиви друга и получи пулю в придачу. – Цокает она.

Напряжение покидает меня, его мгновенно сменяет усталость. Я хмуро смотрю в темноту.

– Что ты здесь делаешь, Гермес?

Она, пританцовывая, выходит из гардеробной, намотав на руку один из моих самых дорогих галстуков, и улыбается широкой улыбкой.

– Хотела повидаться с тобой.

Мне с трудом удается не закатить глаза.

– Скорее вернулась забрать остатки из моего винного погреба.

– И это тоже, конечно. – Она отступает в сторону, когда я захожу в гардеробную и снимаю пиджак. Гермес прислоняется к дверному косяку. – Ты знаешь, запертые двери и окна служат твоим друзьям особым посланием. Такое впечатление, что ты против компании.

– У меня нет друзей.

– Да, да, ты одинокая гора, – отмахивается Гермес.

Я вешаю пиджак на отведенное для него место и скидываю ботинки.

– Не скажешь, что тебя это сдерживает.

– Это правда. – Смеется она обманчиво громко для своего хрупкого тела. Этот смех – одна из причин, почему я не стал усиливать охрану. Как бы меня ни раздражали их с Дионисом выходки, в их присутствии дом кажется не таким большим и удручающим.

Она хмурится и указывает рукой на мою рубашку и брюки.

– Ты не продолжишь стриптиз?

Может, я и терплю ее присутствие, но между нами и близко нет того доверия, при каком я мог бы полностью перед ней раздеться. Я вообще никому так не доверяю, но вместо того, чтобы сказать об этом, сохраняю слегка небрежный тон.

– Разве раздевание считается стриптизом, если тебя не приглашали?

Она расплывается в улыбке.

– Не знаю, но мне все равно нравится.

Я качаю головой.

– Зачем ты пришла?

– Ах. Это. Долг зовет. – Она закатывает глаза. – У меня официальное послание от Деметры.

Мать Персефоны. Еще один элемент этого балагана, который Персефона толком не учла, заключается в том, что ее мать решила силой выдать ее за опасного человека исключительно ради собственных амбиций, даже не обсудив это с ней. У меня множество мыслей на этот счет, и среди них нет ни одной доброй.

Убираю руки в карманы.

– Что ж, давай послушаем, что она хочет передать.

Гермес выпрямляется и поднимает подбородок. Несмотря на целый ворох различий, передо мной внезапно возникает образ Деметры. Когда Гермес говорит, звучит голос Деметры. Отчасти именно благодаря своей способности подражать Гермес и стала Гермес, и ее имитация как всегда безупречна.

– Я не знаю, что за злобу ты затаил на Зевса и остальных из Тринадцати, и, честно говоря, мне все равно. Отпусти мою дочь. Если причинишь ей вред или откажешься ее возвращать, я перекрою все подконтрольные мне ресурсы в нижнем городе.

Я вздыхаю.

– Ничего другого я и не ожидал. – Однако подобная жестокость остается почти за гранью понимания. Деметра хочет, чтобы дочь поддакивала ей, а потому намерена притащить Персефону обратно в верхний город и к алтарю. И она пойдет по головам моих людей, чтобы этого добиться.

Гермес расслабляется и пожимает плечами.

– Ты же знаешь, каковы Тринадцать.

– Ты тоже член Тринадцати.

– Как и ты. К тому же я хитрая. – Она морщит нос. – А еще милая, привлекательная и не настолько помешанная на власти.

С этим я не могу поспорить. Похоже, Гермес не играет в игры, в которые играют остальные. Даже Дионис сосредоточен на расширении своего небольшого уголка на карте власти Олимпа. А Гермес просто… порхает повсюду.

– Тогда зачем тебе эта должность?

Она смеется и хлопает меня по плечу.

– Может, потому что мне нравится подшучивать над могущественными людьми, которые слишком серьезно к себе относятся? Знаешь кого-нибудь, кто подходит под это описание?

– Очаровательно.

– Да, я такая. – Она становится серьезной. – Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Ты сейчас злишь очень многих людей и, мне кажется, намерен разозлить еще больше.

Она не ошибается, и все же мне приходится подавить рык.

– Все очень быстро забыли, что Персефона сбежала от них, потому что не хочет вступать в брак, который спланировали Зевс с Деметрой.

– Я знаю. И не стану врать, из-за этого она мне даже немного нравится. – Гермес держит большой и указательный пальцы на расстоянии сантиметра. – Но это ничего не изменит. Зевс размахивает своим гигантским членом, и все кругом стараются дать ему все, что он пожелает.

Я пропускаю ее слова мимо ушей.

– Будучи так сильно увлеченной образом доброй матери всего живого, Деметра слишком легко отправляет дочерей на плаху.

– Она правда любит своих девочек. – Гермес пожимает плечами. – Ты не знаешь, как там все устроено. На этой стороне реки ты король и сделал много добра своим людям. Они не тратят впустую силы и ресурсы, чтобы воссоздать блеск и роскошь, как в верхнем городе, не вонзают друг другу в спины инкрустированные бриллиантами ножи. – Увидев мой взгляд, она энергично кивает. – Такое случалось. Наверняка ты помнишь битву между Кратосом и Аресом. Этот ублюдок посреди вечеринки просто подошел, вытащил кинжал и… – Она жестом изображает колющие движения. – Если бы Аполлон не вмешался, быть убийству, а не нападению со смертоносным оружием.

– Уверен, что пропустил ту часть сводки, в которой Кратос был арестован по указанным обвинениям.

Она пожимает плечами.

– Ты же знаешь, как это происходит. Кратос не один из Тринадцати и уводил прибыль Ареса. Драка превратилась в дивную драму, чего не скажешь о судебном разбирательстве.

Если и существовал хороший пример того, как Тринадцать злоупотребляют властью, то это он.

– Это ничего не меняет. Персефона перешла мост. Она здесь. – И она моя. Последние слова я не произношу вслух, но проницательный взгляд Гермес впивается в мое лицо. Я откашливаюсь. – Она вольна уйти в любой момент. Но предпочитает остаться. – На этом стоит закончить, но при мысли о том, как Деметра с Зевсом тащат Персефону обратно в верхний город против ее воли, во мне закипает злость. – Если они попытаются забрать ее, то сначала им придется иметь дело со мной.

– «Им придется иметь дело со мной».

Я моргаю. Гермес в точности меня изобразила.

– Это было не послание.

– Разве? – Она рассматривает ногти. – А для меня прозвучало как послание.

– Гермес.

– Я не принимаю ничью сторону, по крайней мере, пока все следуют правилам. Угрозы их не нарушают. – Внезапно она ухмыляется. – Они лишь добавляют остроты в жизни. Ба!

– Гермес!

Но она уже выскочила за дверь. Погнавшись за ней, я ничего не изменю. Если она ставит себе цель, то добивается ее, кто бы что ни говорил. Остроты ради. Провожу ладонями по лицу. Чертов бардак.

Я не знаю, способна ли Деметра исполнить свою угрозу. Она уже много лет на этой должности, но ее репутация слишком тщательно контролируется, чтобы можно было уверенно сказать, как она поступит в этой ситуации. Неужели она действительно готова навредить тысячам людей, которые виновны лишь в том, что живут не на той стороне реки Стикс?

Черт. Я не знаю. Правда, не знаю.

Не будь я гребаным мифом для большинства жителей верхнего города, то смог бы оказать более успешное сопротивление. Она бы никогда не позволила себе блефовать с одним из Тринадцати, опасаясь потенциального удара по репутации. Но я в тени, поэтому она думает, что находится в безопасности, а у меня нет выхода. Если она продолжит в том же духе, то скоро узнает, как сильно ошибается.

Сейчас я склоняюсь к тому, чтобы разоблачить Деметру. Остальным из Тринадцати плевать на нижний город, но даже они должны понимать, насколько опасно позволять Деметре выходить из-под контроля. Кроме того, я всю жизнь не доверял Тринадцати, а потому мои люди готовы пережить любую бурю, которая на нас обрушится.

Если Деметра считает, что может безнаказанно мешать мне, она сильно заблуждается.

* * *

Проведя почти всю ночь без сна, я собираюсь и иду на кухню в поисках кофе. Спускаюсь на первый этаж и слышу смех, который эхом разносится по пустым коридорам. Узнаю голос Персефоны, хотя она никогда так свободно не смеялась в моем присутствии. Глупо испытывать от этого ревность, ведь я знаю ее всего несколько дней, но, по всей видимости, во всем, что касается этой женщины, разум меня покинул.

Неспешно иду на кухню, наслаждаясь тем, насколько более живым кажется дом этим утром. До сих пор я не осознавал, как сильно этого не хватало, и от этого факта мне становится не по себе. Не имеет значения, что Персефона привносит в мой дом, потому что через несколько недель она покинет его. Привыкать просыпаться под ее смех в моей кухне – большая ошибка.

Я толкаю дверь и вижу, что она стоит у плиты рядом с Джорджи. Формально Джорджи – моя домработница, но у нее есть своя армия работников, которая убирает дом, поэтому в основном она занимается кухней и приготовлением еды.

Неспроста большинство моих людей хотя бы раз в день проходят через эти двери, чтобы поесть. Этой веселой немолодой белой женщине может быть пятьдесят, а может, восемьдесят. Я лишь знаю, что за двадцать лет с тех пор, как Джорджи вступила на эту должность, она совсем не изменилась. Ее волосы всегда были гладкими и серебристыми, а вокруг глаз и рта всегда от смеха искрились морщинки. Сегодня на ней один из привычных фартуков с оборками.

Она, не глядя, указывает на мой стул.

– Я только что поставила еще один кофейник. Сэндвичи к завтраку почти готовы.

Сажусь, поглядывая на женщин. Персефона сидит с другой стороны кухонного островка, ее платье слегка испачкано мукой. Очевидно, она активно участвовала в приготовлении завтрака. Эта мысль вызывает у меня странные чувства.

– С каких пор ты позволяешь нам помогать?

– Никаких «нам». Персефона предложила выполнить несколько небольших поручений, пока я все подготовлю. Все просто.

Просто. Будто она не отвергла ни одного предложения помощи от меня за последние три десятка лет. Беру свой кофе и стараюсь не сверлить его сердитым взглядом. Единственное, что позволила мне Джорджи, так это пятнадцать секунд последить за кастрюлей с водой, пока она искала в кладовке какие-то продукты. Явно не столь серьезное поручение, от которого можно перепачкаться в муке.

– Наверное, именно из-за такого выражения лица Джорджи и не хочет, чтобы ты исполнял у нее на кухне роль тучи в человеческом обличии.

Я бросаю взгляд на Персефону и вижу, как она пытается сдержать улыбку, а в ее глазах искрится веселье. Я вскидываю брови.

– Кто-то сегодня в хорошем настроении.

– Мне снились хорошие сны. – Она подмигивает мне и отворачивается обратно к плите.

Я и так не собирался возвращать ее Деметре и Зевсу, но даже если бы допускал такую мысль, это утро напрочь ее уничтожило. Девушка и двух дней не пробыла в моем доме, а в ней уже что-то изменилось. Будь я более самонадеянным, то списал бы все на вчерашние события, но я-то понимаю, что к чему. Она чувствует себя в безопасности. Может, я и ублюдок, но не могу бросить ее на растерзание волкам в награду за это зарождающееся доверие.

Я сдержу свое слово.

Так или иначе.

Глава 12. Персефона

Я предполагаю, что Аид пригласит людей, чтобы нарядить меня, но не позволит мне выйти из дома. Конечно, все во имя безопасности. Поэтому я удивилась, поняв, что он ведет меня к входной двери. Возле нее стоит пара сапог из овечьей кожи. Он указывает на скамью, притулившуюся в нише в фойе.

– Садись.

– Ты купил мне сапоги. – Они уродливые, но я удивленно вскидываю брови вовсе не по этой причине. – Так ты представляешь себе компромисс?

– Да, и уверен, что уже слышал это слово. – Он ждет, пока я надеваю обувь, и внимательно наблюдает, будто готов тут же броситься и сделать это за меня. Когда я приподнимаю брови, он прячет руки в карманы, и ему почти удается сделать вид, что он не играет роль излишне заботливой матери-медведицы. – Я прекрасно понимаю, что ты не захочешь, чтобы я нес тебя по улице.

– Очень проницательно с твоей стороны.

– Как ты и сказала: компромисс. – Следом похожая на плащ куртка прикрывает мое заимствованное платье. Я выгляжу абсолютно нелепо, но у меня все равно теплеет на сердце.

Аид, король нижнего города, призрак Олимпа, тот, что больше миф, чем реальность, заботится обо мне.

Ловлю себя на том, что задерживаю дыхание, когда он открывает парадную дверь, и мы выходим на улицу. Она совсем не похожа на переулок, который вел к подземному входу, по которому Аид нес меня в свой дом. Никакого мусора. Никакой тесноты и грязи.

Верхний город сплошь состоит из небоскребов, дома почти застилают небо. По мере удаления от центра они обретают свой характер, но не теряют высоты. Все здания на этой улице всего три или четыре этажа высотой, и, оглядевшись, я замечаю прачечную, два ресторана, несколько предприятий, направленность которых не могу разобрать, и небольшой продуктовый магазин на углу. Все здания кажутся старыми, будто стоят здесь уже сотню лет и простоят еще столько же. Улица чистая, а на тротуарах полно пешеходов. Люди разные и одеты разнообразно: от деловых костюмов до повседневных джинсов. Один парень и вовсе нырнул в угловой магазинчик в пижамных штанах и с взлохмаченной головой. Все это и впрямь нормально. Эти люди точно не беспокоятся, что из-за угла выскочит папарацци или что одно неверное движение приведет к катастрофическим социальным последствиям. Здесь ощущается легкость, которую я не могу объяснить.

Оборачиваюсь и смотрю на дом Аида. Он выглядит именно так, как я его представляла, судя по интерьеру. Почти викторианский стиль с крутыми крышами и прочими стилистическими дополнениями. Это один из тех домов, что рассказывают долгую, сложную историю, такое место, к которому с наступлением темноты на спор подбегают дети, чтобы коснуться его ворот. Готова поспорить, об этом доме ходит столько же легенд, сколько и о человеке, который в нем живет.

Этот особняк должен бы смотреться неуместно в округе, но такое эклектичное смешение стилей и вовсе нельзя назвать смешением. Все смотрится странным образом гармонично, но обладает характером, которого так не хватает верхнему городу.

Мне нравится.

Я вновь отворачиваюсь и ловлю на себе внимательный взгляд Аида.

– Что?

– Ты засмотрелась.

Наверное, так и есть. Еще раз окидываю взгядом улицу. Меня заинтересовали колонны, которые поддерживают прачечную. С этого расстояния я не могу быть уверена, но мне кажется, что на них даже вырезаны какие-то сюжеты.

– Я никогда не была на этой стороне реки. – Прежде мне никогда не казалось странным, что Олимп разделен надвое рекой Стикс. Отсутствие сходства между двумя сторонами очевидно. Разумеется, другие города не такие. Хотя и Олимп не такой, как прочие города.

– С чего бы тебе здесь бывать? – Он берет мою руку и кладет в изгиб своего локтя, как джентльмен старого света. – Только самые упрямые (или отчаянные) пересекают реку без приглашения.

Я иду в ногу с ним.

– Ты… – я делаю глубокий вдох. – Ты покажешь мне окрестности?

Аид резко останавливается.

– Зачем?

Меня шокирует резкость его вопроса, но лишь на мгновение. Конечно, он покровительственно относится к этому месту, к этим людям. Я осторожно касаюсь его руки.

– Я просто хочу понять, Аид. А не глазеть на всех, как туристка.

Он бросает взгляд на мою руку, затем смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Разве что не такое уж оно и непроницаемое. Он надевает холодную маску, только когда хочет отдалиться или не знает, как реагировать.

– Можем отправиться на короткую прогулку, когда купим тебе одежду по погоде.

Хочется поспорить насчет продолжительности прогулки, но на самом деле у меня действительно болят ноги, и после всех последних событий, было бы разумно не перенапрягаться.

– Спасибо.

Он кивает, и мы идем дальше. Минуем квартал, и я больше не могу удержаться от вопросов.

– Ты сказал, что сюда нельзя попасть без приглашения, но Гермес и Дионис были здесь не больше двух дней назад. Ты их пригласил?

– Нет. – Он морщится. – Этих двоих не удержат никакие границы. Раздражает до одури. – Его слова говорят одно, но некая нежность, которая слышится в голосе, вызывает у меня непроизвольную улыбку.

– Как ты с ними познакомился?

– Это было не знакомство, а скорее засада, – ворчит он. Осматривает улицу, будто в ожидании нападения, но поза его остается спокойной и расслабленной. – Вскоре после того, как Гермес заняла эту должность, я застал ее у себя на кухне, где она ела мою еду. До сих пор не знаю точно, как она обошла охрану. И как продолжает ее обходить. – Аид качает головой. – С Дионисом мы знакомы, потому что оба заняты дистрибуцией в разных областях, но только с появлением Гермес он стал являться ко мне не только для деловых встреч. Он может пить не просыхая и постоянно роется у меня в холодильнике, подъедая десерты.

Конечно, я встречалась с ними обоими и прежде, но, похоже, в отличие от остальных из Тринадцати, их совсем не волнует политика. На последней вечеринке они сидели в углу и довольно громко критиковали наряды собравшихся, словно очутились на красной ковровой дорожке. В особенности была не рада Афродита, когда они назвали ее платье «опухшей вагиной».

Гермес – неоднозначная роль. Она технически подкованный гений, который управляет всеми средствами безопасности в верхнем городе. Мне всегда казалось странным, что Тринадцать подпускают ее так близко, учитывая что они оберегают свои тайны, как ревнивые любовники. Но я далека от этого. Возможно, они понимают то, чего не понимаю я. А может, становятся жертвами этой вопиющей бреши в своей защите, потому что слишком привыкли к такому положению вещей. Сложно сказать.

Дионис? Он мастер на все руки в том, что касается развлечений. Торжества, вечеринки и создание образа в обществе – его сильная сторона. Как и наркотики с алкоголем и прочими запрещенными развлечениями. По крайней мере, такие ходят слухи. Мать всегда всеми силами старалась не допустить, чтобы мы оказались рядом с ним, что несколько иронично, учитывая, как усердно она пытается продать меня Зевсу. Я вздрогнула.

– Замерзла?

– Нет, просто слишком много мыслей. – Я встряхиваюсь. – Мы живем в странном мире.

– Мягко сказано. – Мы поворачиваем за угол и еще несколько кварталов идем в беззаботной тишине.

Меня вновь поражает, как комфортно здесь чувствуют себя люди. Они не смотрят на нас с Аидом, когда мы проходим мимо, и я понимаю, что мне очень этого не хватало. В верхнем городе больше политиканства и честолюбия людей интересуют лишь сплетни, и, как следствие, сайты желтой прессы платят кругленькие суммы за фотографии и новости о Тринадцати и всех, кто входит в их круг. Мы с сестрами постоянно под прицелом фотокамер.

А здесь я могу быть кем угодно. Это похоже на глоток свежего воздуха.

Я слишком погрузилась в мысли о различиях между верхним и нижним городом и только добрых десять минут спустя поняла, что Аид ощутимо замедлил шаг. Я то и дело ловлю его на том, что он проверяет, не слишком ли быстро идет.

– Все хорошо.

– Но я ничего не сказал.

– Нет, но я почти уверена, что эта старушка второй уже раз обогнала нас. – Я указываю на седовласую латиноамериканку, о которой идет речь. – Правда, Аид. Моим ногам гораздо легче. Сегодня они почти не болят. – И это действительно так, но не думаю, что он мне поверит.

Как и ожидалось, он не обращает внимания на мои попытки звучать здраво.

– Мы почти пришли.

Я подавляю желание закатить глаза и даю возможность провести меня еще один квартал, по всей видимости, в сторону складского района. В верхнем городе тоже есть несколько таких областей, состоящих сплошь из больших зданий всех оттенков серого и белого цветов. Моя мать отвечает за то из них, которое связано с поставками продовольствия.

Аид подходит к узкой двери без опознавательных знаков и открывает ее передо мной.

– Сюда.

Вхожу и замираю на месте.

– Ух ты. – Склад – это одно огромное помещение, которое, по всей видимости, занимает большую часть городского квартала. Изумительное пространство, полное тканей и одежды всех возможных цветов и фактур. – Ух ты, – говорю я снова. Сестры жизнь бы отдали за возможность хорошенько здесь покопаться.

Аид говорит тихо, его слова не предназначены для посторонних ушей.

– Джульетта была главным дизайнером Геры – той, что была до двух последних Гер. Но, когда она умерла, Джульетта слишком громко высказывала свои подозрения в адрес Зевса, и он решил уничтожить ее бизнес. Она перешла через реку в поисках убежища.

Подхожу ближе к манекену, одетому в великолепное красное платье.

– Я видела, как старшая дочь Зевса, Елена, была одета в нечто похожее пару недель назад.

– Ага, – фыркает Аид. – То, что формально Джульетта изгнана, не означает, что она потеряла свою клиентуру. Вот так поступают Тринадцать. Публично делают одно, а за закрытыми дверями – совсем другое.

– И снова напомню тебе, что ты один из Тринадцати.

– Формально.

Откуда-то из глубин склада доносится женский голос.

– Неужели я слышу голос Аида?

Он издает почти беззвучный вздох.

– Привет, Джульетта.

Чернокожая женщина, появившаяся из-за стоек с одеждой, обладает той неподвластной времени красотой, которая начинается с подиумов и с годами становится только лучше. Короткие черные волосы открывают лицо, и я даже тихо вздыхаю от того, насколько она великолепна. Как картина или произведение искусства. Безупречна. Она грационзно подходит к нам, и я окончательно убеждаюсь в том, что она когда-то ходила по подиуму. Джульетта бросает на меня взгляд.

– Ты принес мне подарок. Как любезно.

Аид слегка подталкивает меня к ней.

– Нам нужен полный комплект.

– Хм-м. – Она кружит вокруг меня, словно акула, изящными, хищными движениями. – Я знаю эту девушку. Это средняя дочь Деметры.

– Да.

Она останавливается передо мной и склоняет голову набок.

– Ты далеко от дома.

Я не знаю, что на это ответить. Мне не удается понять эту женщину. По обыкновению я бы поставила ее в один ряд с другими красивыми и могущественными людьми, с которыми встречалась, но Аид доверяет ей настолько, что даже привел меня сюда, а это о чем-то да говорит. Наконец я пожимаю плечами.

– Верхний город может быть чрезвычайно жестоким.

– Это правда? – Она поглядывает на Аида. – Ты останешься или уйдешь?

– Побуду здесь какое-то время.

– Как тебе угодно. – Джульетта жестом приглашает меня вперед. – Сюда. Давай снимем мерки и посмотрим, что у нас есть.

Следующие несколько часов проходят, будто в тумане. Джульетта снимает с меня мерки, а потом вывозит вешалку с одеждой для примерки. Я ожидаю увидеть платья. Не жду ни одежды для отдыха, ни повседневной. К тому времени, как она приносит нижнее белье, я уже едва стою на больных ногах.

Она, конечно же, замечает это.

– Почти закончили.

– Я пробуду здесь не так долго. Не думаю, что все это необходимо. – Не говоря уже о том, что мысль о возможном счете заставляет меня поежиться. Очень сомневаюсь, что Джульетта работает по долговым распискам.

Она качает головой.

– Тебе виднее. Возможно, в нижнем городе не принято так красоваться, но, если Аид использует тебя, чтобы сделать заявление, тогда ты обязана сделать заявление.

– Кто сказал, что Аид использует меня, чтобы сделать заявление? – Не знаю, зачем я спорю. Именно для этого мы с Аидом и заключили сделку.

Она бросает на меня долгий взгляд.

– Я сделаю вид, будто ты не оскорбила мои умственные способности. Я уже много лет знаю Аида. Он ничего не делает просто так и уж точно не стал бы похищать невесту у Зевса прямо из-под носа, если бы не хотел его спровоцировать.

Я не спрашиваю, откуда ей известно, что я обещана Зевсу. В нижнем городе доступны те же сайты со сплетнями, что и в верхнем. Если я не видела заголовки, не означает, что их нет. В них сообщат и о моей помолвке, и об исчезновении. Возможно, если бы Зевс и моя мать не были так во мне уверены, до этого бы не дошло. А теперь мы оба загнаны в угол, и я полна решимости не стать той, кто спасует первой.

Вздыхаю и поворачиваюсь к последней стойке.

– Итак, нижнее белье.

Проходит еще час, и я, пробравшись между стеллажами, нахожу Аида, который устроился в углу склада, будто специально предназначенного для этого. Несколько стульев, телевизор, который сейчас работает без звука, и стопка книг на журнальном столике. Я мельком вижу книжку, которую Аид держит в руках, когда он закрывает ее и кладет сверху стопки.

– Не думала, что ты поклонник детективов.

– Я и не поклонник. – Он поднимается. – Выглядишь уютно.

– Сочту это за простое наблюдение, а не за оскорбление. – Бросаю взгляд на легинсы с флисовой подкладкой и свитер. Джульетта дала мне невероятно теплое пальто, которое точно согреет в эту погоду. – Ты обещал устроить мне экскурсию.

– Обещал. – Аид берет у меня пальто и осматривает, будто хочет убедиться, что оно и впрямь способно меня согреть. Стоило бы разозлиться из-за его чрезмерной опеки, но я чувствую только странное тепло в груди. Когда он накидывает пальто мне на плечи и смотрит на меня, становится еще теплее. Он разглаживает лацканы, а мне кажется, будто он прикасается ко мне, а не к ткани.

– Хорошо выглядишь, Персефона.

Я облизываю губы.

– Спасибо.

Когда Джульетта подходит к нам, он смотрит на нее поверх моего плеча, но не отступает в сторону и не убирает руки.

– Чуть позже Харон заедет забрать заказ.

– Разумеется. Хорошего вечера вам обоим. – А потом она уходит, увозя несколько стоек вглубь склада.

Я смотрю ей вслед, не сумев сдержать хмурого взгляда.

– Я не заплатила.

– Персефона. – Он ждет, когда я взгляну на него. – У тебя нет денег.

От стыда горит кожа.

– Но…

– Я уже позаботился об этом.

– Я не могу позволить тебе платить за меня.

– Ты мне ничего и не позволяла. – Аид берет меня за руку и ведет к выходу. Я чуть не упустила из виду, как свободно он теперь ко мне прикасается. Это так естественно, точно мы знакомы гораздо дольше пары дней.

Когда мы выходим на улицу, Аид не отпускает мою руку. Просто сворачивает и направляется по тому же пути, по которому мы сюда пришли. Даже в сапогах мои ноги болят, а усталость накрывает волной. Но я не обращаю внимания ни на боль, ни на усталость. Когда еще мне выпадет шанс увидеть нижний город, тем более в компании Аида? Такую возможность нельзя упускать лишь потому, что мое тело еще не полностью восстановилось.

А может, мне просто хочется провести с Аидом еще немного времени.

На полпути к дому он сворачивает направо и ведет меня к дверному проему, разрисованному множеством пестрых цветов. Как и у многих других зданий, которые я видела по пути, у входа в это установлены две белые колонны. У меня не было возможности внимательно рассмотреть остальные, но на этих изображена группа женщин, стоящих у водопада среди цветов.

– Почему где-то есть колонны у входа, а где-то нет?

– Колонны – знак, что это здание стоит с момента основания города.

Меня поражает, что здесь всюду чувствуется история. В верхнем городе такого нет. А если и есть, то я никогда не обращала на это внимания. Для стоящих у власти людей не так важна история, как демонстрация отточенного образа, сколь бы фальшивым он ни был.

– Какая кропотливая работа.

– Все они созданы художниками. По крайней мере, так гласит история. У меня есть команда, единственная задача которой обслуживать и при необходимости ремонтировать эти колонны.

Конечно, есть. Разумеется, он рассматривает этот символ истории как наследие, а не то, что нужно уничтожить и стереть с лица земли ради нового и блестящего.

– Они прекрасны. Хочу увидеть их все.

На его лице появляется странное выражение.

– Не знаю, сможем ли мы обойти их все до весны. Но можем попытаться.

Странное теплое чувство расцветает в моей груди.

– Спасибо, Аид.

– Пойдем, спрячемся от холода. – Он тянется открыть дверь.

Не знаю, что я ожидала обнаружить внутри, но мы оказываемся в небольшом цветочном магазинчике. Букеты расставлены на прилавках в симпатичных маленьких ведерках. Белый мужчина с бритой головой и весьма впечатляющими черными усами при виде нас отходит от стены, к которой прислонялся.

– Аид!

– Мэттью. – Аид кивает. – Оранжерея открыта?

– Для тебя? Всегда. – Он лезет под прилавок и бросает на него связку ключей. Не присмотрись я внимательнее, то могла бы принять его эмоции за страх, но мужчина и впрямь выказывает нетерпение. Он рад, что Аид здесь, и почти не скрывает этого.

Аид вновь кивает.

– Спасибо.

Не сказав больше ни слова, он тащит меня через зал к маленькой двери, спрятавшейся в углу. Дверь ведет в узкий коридор с крутой лестницей в конце, наверху которой оказалась еще одна дверь. Я молча поднимаюсь, стараясь не вздрагивать оттого, что каждый шаг отдается болью в ногах.

Но зрелище, предстающее перед нами за последней дверью, с лихвой компенсирует весь мой дискомфорт. Я накрываю рот ладонью и смотрю во все глаза.

– Ох, Аид. Как красиво!

Оранжерея, как мне кажется, занимает всю крышу здания. В ней ряд за рядом растут цветы всех сортов и расцветок. С потолка свисают горшки с вьющимися растениями, розовые и белые цветы каскадом тянутся вниз. Розы, лилии и прочие, названий которых я не знаю, аккуратно выстроились под искусно скрытыми линиями подачи воды. Воздух здесь теплый, умеренно влажный и сразу согревает меня внутри.

Аид уступает мне дорогу и наблюдает, как я иду по проходу. Останавливаюсь перед гроздью огромных, шарообразных цветов. Боги, какие же они красивые. Ловлю себя на том, что непроизвольно говорю вслух.

– Когда я была маленькой девочкой, а мама еще не стала Деметрой, мы жили за городом в окрестностях Олимпа. Там было цветочное поле, на котором мы с сестрами играли. – Я подхожу к вороху белых роз и наклоняюсь вдохнуть и насладиться их ароматом.

– Мы притворялись феями, пока не стали слишком взрослыми для таких игр. Это место напоминает мне о тех временах. – Несмотря на то, что цветы здесь высажены вручную, а не растут сами по себе, в оранжерее царит волшебная атмосфера. Быть может, это кусочек весны среди города, окутанного зимой. Стекла слегка запотели, скрывая вид за окнами и создавая впечатление, будто мы стоим среди другого мира.

Похоже, Аид полон решимости водить меня из одного портала в другой. Сначала комната за черной дверью. Теперь этот маленький кусочек цветочного рая. Какие еще сокровища хранятся в нижнем городе? Я хочу увидеть их.

Чувствую, что Аид стоит позади, хотя он тщательно сохраняет дистанцию между нами.

– Оказавшись здесь, легко забыть, что ты в Олимпе.

А это очень ценно, когда несешь на себе бремя, которое несет Аид. Даже если он не активный член Тринадцати, становится ясно, что на нем лежит большая ответственность. Учитывая, что на его плечах забота обо всем нижнем городе, неудивительно, что время от времени ему хочется сбежать.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он так неуместно выглядит здесь в своем черном костюме и с хмурым видом, как адская гончая, забредшая на вечеринку в саду.

– Почему здесь?

– Мне нравятся цветы. – Его губы слегка изгибаются в улыбке. – И вид отсюда потрясающий.

Замерев на секунду, я думаю, что он говорит обо мне. Смотрит на меня так, словно пространство вокруг нас перестает существовать. Я невольно задерживаю дыхание и жду, что он сделает дальше, но Аид лишь берет меня за руку и ведет по проходу через стеклянные двери, которые я не заметила раньше. За ними прячется второе помещение размером поменьше, которое напоминает гостиную. По стенам всюду тоже висят цветы, но в центре комнаты стоит несколько кресел и диван на толстом ковре. Рядом – невысокий журнальный столик со стопкой книг, а вся обстановка так и манит устроиться здесь и забыться на несколько часов.

Аид обходит мебель и встает возле стеклянной стены, которая доходит до крыши.

– Смотри.

– О, – выдыхаю я.

Он прав. Вид потрясающий. Окна оранжереи выходят на извилистое русло реки Стикс, разделяющей верхний и нижний город. Этот участок реки имеет глубокий изгиб в виде перевернутой буквы «С», создавая небольшой полуостров на стороне верхнего города, отчего вода оказывается совсем рядом с нами. Отсюда граница между частями города едва заметна. Мы далеко от центра, и здания на стороне верхнего города старше и разнообразнее тех, что я привыкла видеть. Интересно, есть ли у них колонны, вроде тех, что я увидела в нижнем городе? Пересек ли создавший их художник реку, чтобы оставить свой отпечаток?

– Магазин принадлежит старому другу семьи. Когда-то я еще ребенком влез в неприятности, и в качестве наказания меня на несколько недель отправили ухаживать за оранжереей.

Сумев оторвать взгляд от вида, я гляжу на него.

– В какие неприятности?

Он морщится.

– Это неважно.

О, теперь я обязана узнать. Я придвигаюсь ближе к нему и расплываюсь в улыбке.

– Брось, Аид. Расскажи мне. В какие неприятности ты мог вляпаться?

Он колеблется, и разочарование грозит испортить мне настроение, но все-таки он неохотно произносит:

– Я взял машину владельца, чтобы прокатиться с ветерком. Мне было четырнадцать. В то время это казалось хорошей идеей.

– Возмутительный поступок.

Он смотрит на реку.

– Я хотел, не оглядываясь, убраться к чертям из Олимпа. Порой слишком много всего наваливается, понимаешь?

– Понимаю, – шепотом отвечаю я. Во мне нарастает желание прикоснуться к нему, но не уверена, что он примет от меня утешение. – Тебя поймали?

– Нет. – Он хмуро смотрит на стекло. – Я добрался до границ города и не смог этого сделать. Даже не попытался перейти границу. Просто пару часов просидел в машине, проклиная себя, родителей, Андреаса. – Увидев мой вопросительный взгляд, он поясняет: – Он был правой рукой моего отца. Когда родители умерли, он заботился обо мне. – Аид проводит рукой по волосам. – Я поехал обратно, вернул машину и рассказал Андреасу о том, что пытался сделать. До сих пор не знаю наверняка, была ли работа в оранжерее наказанием или способом дать мне небольшую передышку.

У меня душа болит за того четырнадцатилетнего мальчика, которым был когда-то этот мужчина, наверняка переживший много боли.

– Похоже, работа в ней помогла.

– Ага. – Он пожимает плечами, будто это вовсе ничего не значит, хотя и так предельно ясно, что это значит очень многое. – Я по-прежнему иногда прихожу и помогаю, хотя с тех пор, как Мэттью сменил отца, он дергается, как кошка на раскаленной крыше, каждый раз, когда я заглядываю.

Я посмеиваюсь.

– У него тяжелый случай культа личности.

– Дело не в этом. Он боится меня.

Я моргаю.

– Аид, будь у него хвост, он бы махал им, едва ты появляешься на пороге. Страх выглядит совсем иначе. Поверь мне, уж я-то знаю. – Похоже, я его не убедила. Но зато становится совершенно очевидным, что Аид держится особняком от всех остальных. Неудивительно, что он не осознает, как на самом деле на него смотрят окружающие, раз ищет только страх в их глазах.

Я тянусь и прикасаюсь к его руке.

– Спасибо, что показал мне это место.

– Если когда-нибудь захочешь снова здесь побывать, а я буду занят, отправлю кого-нибудь с тобой. – Он переминается с ноги на ногу, будто ему неловко. – Я знаю, что в доме порой начинаешь задыхаться, и, хотя здесь вполне безопасно, я не верю, что Зевс ничего не предпримет, если его люди узнают, что ты ходишь одна.

– А мне не терпится осмотреть дом. – Я оглядываюсь вокруг. – Но, несомненно, воспользуюсь твоим приглашением. Это место действительно успокаивает. – Я неожиданно зеваю и зажимаю рот ладонью. – Прошу прощения.

– Давай вернемся.

– Хорошо. – Не знаю, то ли виной всему стресс, то ли бессонная ночь, или же Аид прав, и я слишком игнорирую сигналы своего тела. Конечно, дело не в этом. Я делаю шаг, потом еще один, двигаясь вперед из чистого упрямства. Но на третьем шаге комната начинает тошнотворно шататься, а мои колени подкашиваются. Я падаю и понимаю, что не успею выставить руки, чтобы не ушибиться.

– Маленькая упрямая девчонка. – Аид чертыхается и подхватывает меня на руки, пока я не успела упасть на пол. – Почему не сказала, что у тебя кружится голова?

Лишь мгновение спустя я осознаю, что снова оказалась у Аида на руках, а резкого столкновения с полом так и не произошло.

– Со мной все хорошо.

– Нет, не хорошо, черт возьми. Ты чуть не нырнула головой вперед. – Он идет через оранжерею и спускается по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки с грозным выражением лица. – Возможно, ты и все в твоей жизни склонны поступать безответственно по отношению к твоему телу, но не я.

Я мельком вижу перепуганного Мэттью, когда Аид бросает ему ключи, и мы выходим на улицу. Верчусь у него на руках.

– Я могу идти.

– Безусловно, не можешь. – Он с пугающей скоростью преодолевает кварталы, разделяющие цветочный магазин и его дом. Он и впрямь следил за шагом, когда мы сегодня неспешно здесь прогуливались. Отчасти мне хочется продолжить спорить, но на самом деле я все еще чувствую легкое головокружение.

Аид чуть не вышибает входную дверь ногой. И, вопреки моим ожиданиям, вместо того, чтобы поставить меня на ноги, он поднимается по лестнице, минуя вторую лестничную площадку. Как бы мне ни нравилось, что со мной обращаются как с ребенком (хотя, возможно, по пути в оранжерею мне стоило сказать, что я неважно себя чувствую), он распалил мое любопытство. Джорджи перехватила меня сегодня утром, когда я еще не успела толком изучить дом, так что пока я видела только секс-темницу, свою комнату и кухню. Третий этаж для меня в новинку.

Я слегка приободряюсь.

– Куда мы идем?

– Очевидно, что тебе нельзя доверять заботу о самой себе, поэтому придется за тобой присматривать.

Я сдаюсь и кладу голову ему на плечо. Мне и впрямь не должно так сильно нравиться, когда он носит меня на руках.

– Наверное, просто упал сахар в крови, – бормочу я. – Ничего страшного. Мне просто нужно что-нибудь съесть.

– Ничего страшного, – повторяет он, будто не понимает значения этих слов. – Ты завтракала всего пару часов назад.

Кожу обдает жаром, и я не могу смотреть ему в глаза.

– Я перекусила.

– Персефона. – Он издает звук, впечатляюще похожий на рык. – Когда ты в последний раз ела нормально?

Я не хочу говорить правду, но понимаю, что не стоит врать ему, когда он в таком состоянии. Я рассматриваю свои ногти.

– Может быть, завтракала в день вечеринки.

– Это было три дня назад.

– Конечно, я ела с тех пор. Но не то, что ты, как мне кажется, имеешь в виду. – Он не спешит с ответом, и я, в конце концов, поднимаю на него глаза. Аид теперь так холоден, что даже удивительно, как мое дыхание не превращается в клубы пара. Я хмурюсь. – Я не ем, когда нервничаю.

– Теперь все изменится.

– Нельзя что-то изменить, просто заявив, что это изменится.

– Спорим? – рычит он.

Аид открывает дверь в помещение, которое оказывается его кабинетом, хотя сквозь дверной проем в дальнем конце комнаты я вижу кровать.

Он сажает меня на диван.

– Сиди смирно.

– Аид.

– Персефона, клянусь богами, если ослушаешься меня в этот раз, я свяжу тебя и буду кормить с рук. – Аид указывает на меня пальцем. – Не смей вставать с этого дивана. – И стремительно выходит из комнаты.

Я показываю язык закрытой двери.

– Паникер.

Искушение подсмотреть почти непреодолимо, но сомневаюсь, что он лукавил, сказав, что свяжет меня, поэтому усмиряю свое любопытство и спокойно сижу. Аид не заставляет меня долго ждать. Не проходит и десяти минут, как дверь открывается, и он входит в комнату в компании полудюжины человек.

Я чувствую, как мои глаза округляются все больше, когда один из них ставит передо мной стол, а остальные пятеро расставляют на нем еду, заказанную навынос в пяти разных ресторанах.

– Аид, что это? Ты что, украл у кого-то еду, чтобы ее так быстро сюда доставили? – И тут я отмечаю ее количество. – Я не могу все это съесть.

Он ждет, пока уйдут его люди, и закрывает дверь.

– Съешь часть.

– Какое расточительство.

– Брось. Мои люди очень быстро доедят оставшееся. – Он переставляет коробки на столе и придвигает их ближе ко мне. – Ешь.

Хочется сопротивляться просто из принципа. Но это недальновидно. Раз у меня кружится голова, значит, мне нужны калории, а передо мной сейчас настоящее калорийное пиршество. Простая логика. И все же я бросаю на него сердитый взгляд.

– Перестань смотреть на меня, когда я ем.

– Упасите боги. – Он шагает к столу в дальнем конце комнаты.

Стол меньше, чем я ожидала, хотя темное дерево и вырезанные на ножках фигуры придают ему драматичный лоск. При первой же возможности я прилягу на пол и попробую разобрать, какие на них вырезаны изображения. Соответствуют ли они по стилю колоннам на зданиях.

Не может быть, чтобы он занимался здесь серьезной работой. Аид кажется таким дотошным и наверняка предпочитает, чтобы на его рабочем месте была чистота и порядок, но этот стол выглядит совершенно новым. Более того, его спальня совсем рядом, прямо за дверью в углу. Никто не проводит деловые встречи возле места, где спит. Это было бы в высшей степени глупо.

Что никак не объясняет, почему он принес меня именно сюда, а не в одну из многочисленных комнат в доме.

Я гоню эту мысль прочь и, изучая варианты блюд, снова вспоминаю оранжерею. Неважно, раздражает меня чрезмерная властность Аида или нет, я не могу не заметить, что он позволил мне слегка заглянуть за кулисы. Это особенное для него место, а он впустил меня сюда и собирается пускать и впредь. От такого закрытого человека, как Аид, это величайший подарок.

Не уверена, что это что-то значит, но чувства подсказывают, что так и есть. Если он настолько мне доверяет, то, пожалуй, я могу приложить усилия и перестать быть для него занозой в заднице. По крайней мере, в том, что касается заботы о себе. Даже если мне, скорее, нравится, когда Аид становится чрезмерно заботливым и ворчливым.

Уверена, что смогу найти другой способ его поддеть.

На самом деле, у меня уже есть несколько идей.

Глава 13. Аид

Персефона поставила меня в сложное положение.

Она права: нам нужно объявить всем, что мы вместе, и чем раньше, тем лучше. Но в то же время она вновь и вновь доказывает мне, что будет задвигать свое здоровье и безопасность в самый хвост длинного списка приоритетов. Может, ублюдки из верхнего города ей за это рукоплещут, но для меня это означает, что нет возможности полагаться на ее честность. А значит, я могу причинить ей вред, если не буду осторожен.

А я не хочу осторожничать. Черт, я еще никогда не был так близок к тому, чтобы дать волю чувствам к другому человеку. Каждый остроумный комментарий, слетающий с этих розовых губ, каждый отблеск лукавого веселья в карих глазах пробуждает во мне желание утащить ее с собой во мрак. Разгадать все ее самые темные, самые порочные фантазии, в существовании которых она сама едва может себе признаться… и воплотить их для нее.

Однако это не объясняет, почему я повел ее в оранжерею. Это место не имеет никакого отношения ни к репутации, ни к сексу. Это одно из моих немногочисленных убежищ. Я отвел ее туда, потому что, похоже, ей и самой сейчас не помешал бы небольшой островок безопасности. Вот и все. Так просто. Незачем в это углубляться.

Я переворачиваю страницу книги и краем глаза поглядываю, как Персефона ест. Ее движения отрывистые и раздраженные, но она перестала сверлить меня взглядом, будто жаждет заколоть вилкой.

Проходит больше времени, чем я предполагал, и она со вздохом откидывается на спинку дивана.

– Я не могу съесть больше ни кусочка.

Не обращая на нее внимания, переворачиваю страницу. Искать потом место, на котором я действительно остановился в книге, будет той еще проблемой, потому что сейчас я совершенно точно ее не читаю. Персефона чертыхается, чем едва не вызывает у меня улыбку, и разваливается на диване.

Через пять минут она уже тихо посапывает.

Качаю головой и встаю. Как, во имя богов, ей удается игнорировать свои базовые потребности? Ее мать уже много лет служит Деметрой. Человек может какое-то время слепо рваться вперед, но потом все вокруг него рушится. Видимо, Персефоне никто не преподал этот урок.

Отправляю сообщение Харону, и через несколько минут он и еще несколько человек приходят забрать еду. Достав одеяло из небольшого сундука, стоящего у стены, я накрываю им Персефону. Во сне она выглядит еще более миниатюрной. Оттого во мне пробуждаются инстинкты, о которых я раньше не подозревал. С другой стороны, все в этой женщине напоминает мне об инстинктах.

Несколько мгновений я смотрю, как она спит, отсчитывая ее вдохи. С ней все хорошо. Знаю, что хорошо. Но не знаю, почему я так уверен, что стоит мне отвернуться, как она спустится из окна по веревке или что-нибудь натворит.

Первоначальный план сегодняшнего вечера требует изменений, а значит, мне нужно сделать пару звонков.

Когда через несколько часов Персефона просыпается, дела, к моему удовольствию, идут полным ходом. Она резко садится, словно возле ее головы раздался выстрел, и, моргая, смотрит на меня.

– Я заснула.

– Да.

– Почему ты дал мне заснуть?

В ее голосе столько осуждения, что я чуть не улыбаюсь. Снова.

– Тебе нужно было поспать. У тебя час на сборы. Джульетта уже прислала несколько вещей для сегодняшнего вечера. Они лежат на моей кровати. – Она просто смотрит на меня, и я поторапливаю ее жестом. – Ты полна решимости убедить меня, что с тобой все в порядке. Но если ты действительно не готова к…

– Со мной все в порядке. – Она чуть не путается в одеяле, когда встает, но успевает выпрямиться. Персефона бросает на меня резкий взгляд. – У меня, знаешь ли, есть собственная комната.

Чем дольше она рядом, тем сложнее мне не забывать о том, что она не моя и не мне ее защищать. Да, я обещал обеспечить ей защиту, но повседневные дела к этому не относятся. Если только я этого не захочу. Я не имею права говорить ей, что с этого момента она останется в моей комнате, какой бы заманчивой ни казалась мне эта мысль.

– Собирайся.

Персефона хмурится, но в конце концов идет в мою спальню. Останавливается прямо в дверях.

– Если буду собираться слишком долго, ты выломаешь дверь, решив, что я упала в обморок?

Хорошо, что мне чуждо чувство вины, иначе я мог бы залиться румянцем.

– Ты неоднократно списывала со счетов потребности своего тела. И это только за минувшие сорок восемь часов.

– Так я и думала. – Она одаривает меня совершенно ангельской улыбкой, и, будь у меня шерсть, она бы при виде нее встала дыбом. Персефона прикусывает нижнюю губу. – Почему бы нам не устроить эффектный выход? Ты можешь играть роль сторожевого пса и заодно присматривать за мной. – Она прижимает пальцы к вискам. – Обморок мне не грозит, но разве можно быть абсолютно уверенным?

По телу разливается жар, и мне приходится сдержаться, чтобы не шагнуть к ней.

– Ты ведь не стала бы склонять меня к тому, чтобы я потерял над собой контроль?

– Конечно нет. – Она отворачивается и уходит, покачивая бедрами чуть сильнее, чем прежде. Пока я наблюдаю, Персефона снимает свитер через голову и бросает его на пол. Под ним на ней нет ничего.

Я приказывю себе остановиться, но все равно иду за ней в спальню. Она наклоняется в дверях ванной и снимает легинсы. Черт. Я наслаждаюсь видом ее округлой задницы, и она скрывается в ванной.

Идти туда за ней – ошибка. Она снова пытается перехватить ведущую роль, и если я позволю ей вести…

Мне трудно вспомнить, почему нужно сохранять контроль. Персефона может зажечь спичку, которая обратит нас обоих в адское пламя, но моя властность не позволит ей управлять слишком долго. А еще я достаточно хорошо себя знаю, чтобы осознавать, когда делаю исключения. И все же этого недостаточно, чтобы помешать мне пойти за ней в ванную.

Персефона заходит в душевую кабину, будто не олицетворяет собой само искушение. Мне нравится, что она ни капельки не стесняется быть обнаженной передо мной. Что ей хватает бесстрашия столкнуться с опасностью. Черт, она мне нравится.

– Персефона.

Она останавливается и оглядывается через плечо.

– Да, господин?

Эта маленькая негодница прекрасно знает, что творит со мной, и наслаждается каждым мгновением. Признаться честно, я тоже. Сажусь на скамью у входа в душевую подальше от брызг воды.

– Иди сюда.

Ее лицо сияет. Она, пританцовывая, идет ко мне и останавливается, пока не упирается коленями в мои колени. Золотая богиня с длинными светлыми волосами. Ее тело – искушение, которое я не намерен оставлять без внимания.

– Да, господин?

– Твой рот послушно произносит правильные слова, чего не скажешь о действиях.

Она опять очаровательно покусывает губу, глаза светятся.

– Полагаю, это значит, что ты хочешь вознаградить мой рот?

У меня вырывается удивленный смешок. По ощущениям он такой же хриплый, как и на слух, но мне нравится, как губы Персефоны изгибаются в ответной улыбке. Это не ее лучезарная жизнерадостная улыбка. Нет, это выражение искреннего веселья. Я смеюсь.

– Ничуть не удивлен, что ты пришла к такому выводу.

Она слегка подается вперед, отчего ее розовые соски оказываются на уровне моих глаз.

– Я могу назвать свою награду?

Медленно мотаю головой.

– Ты зря тратишь время, Персефона. Принимай душ.

Она колеблется мгновение, словно я удивил ее, но подчиняется. Несколько секунд спустя меня окутывают клубы пара. Она встает под струи воды и неспешно водит руками вдоль тела. Дразнит меня. Дразнит себя. Я не знаю, какова ее конечная цель, но это не имеет значения. Я так сильно возбужден, что едва в силах собраться с мыслями и вспомнить, почему не могу к ней прикоснуться. Пока что.

Если начну, то не сумею остановиться. Прошлая ночь стала моим пределом. Если бы она буквально не выпрашивала мой член, у меня было бы больше шансов сдержаться. Но Персефона хочет этого даже больше, чем я, что еще сутки назад казалось мне невозможным. А теперь? Я не доверяю нам. Если потащу эту женщину в свою кровать, мы не вылезем из нее несколько дней, даже недель. Это может принести чертовски много удовольствия, но никак не ударит по Зевсу. То, о чем не узнает весь Олимп, не причинит ему вреда.

И в этом вся проблема.

Персефона пощипывает свои соски и ведет рукой по животу. Я уже мотаю головой.

– Нет.

– Нет?

– Ты слышала, что я сказал.

Она опускает руки на бедра.

– Ты хочешь меня.

– Да.

– Так возьми меня.

Да, официально заявляю: она мне нравится. Я подавляю улыбку.

– Возьму. Когда буду готов. – Неспешно встаю на ноги. – Похоже, ты сама отлично справляешься. Не задерживайся. Готова ты или нет, мы выходим через… – Я сверяюсь с часами. – Сорок минут. Так что лучше поторопись.

Ее проклятья летят мне вслед до самой спальни. И только тогда я позволяю себе улыбнуться. Я не рассчитывал пускаться с ней в опасные игры, да еще и с таким удовольствием. Вернувшись в кабинет, сажусь и жду.

Проходит тридцать восемь минут, и Персефона врывается в комнату.

– Признайся честно, Аид. Принцесса Лея[2] – твой фетиш?

Я смотрю на нее и лишаюсь дара речи. Я, черт возьми, лишился дара речи. Она собрала волосы в прическу, почти в точности имитирующую корону, и надела одежду, которую я для нее приготовил. Это комплект из бюстгальтера и трусиков, который смотрелся бы обыденно, если бы не шелковые бретели, перекрещивающиеся вокруг ее груди, талии и бедер. Должен признать, что юбка поразительно похожа на бикини-наряд Леи с длинной прозрачной вставкой сзади и такой же узкой спереди.

Она похожа на подарок, который мне не терпится развернуть.

Взмахом руки я велю ей повернуться кругом. Персефона шумно вздыхает, но подчиняется и медленно кружится. По сути, лифчик и трусики полностью закрывают ее тело, но сшиты из кружева и, дразня, позволяют разглядеть все ее прелести. Я хочу почувствовать ее губами, и сейчас же.

Когда она вновь поворачивается ко мне лицом, я уже держу себя в руках. По большей части. Встаю и протягиваю ей руку.

– Я запланировал нечто особенное на сегодняшний вечер.

– Хотелось бы надеяться. Я целых двадцать минут пыталась влезть в эту штуковину. – Персефона тянет за одну из бретелей и морщится. Она великолепна. С каждым шагом в мою сторону я все внимательнее смотрю на ее ноги. Бросаю взгляд на ступни, но она встревает, пока я ничего не успел сказать. – Я оставила маленькие повязки. Большие не нужны.

Возникает соблазн проверить, но ее пламенный взгляд говорит, что она только и ждет, когда я попытаюсь это сделать, чтобы изорвать меня в клочья. Я не хочу говорить, что был излишне осторожен с ней, а мне, по всей видимости, нужно быть осторожным ради нас обоих, но сегодня я планирую не спускать с нее глаз.

– Идем.

Мы вместе выходим из комнаты, за порогом которой нас ждет Харон. Он бросает взгляд на Персефону, но сосредотачивает свое внимание на мне.

– Мы готовы.

Я устраиваю приемы не так часто, как раньше. В нижнем городе есть и другие места, которые отвечают запросам богатых извращенцев, жаждущих кайфа на темной стороне. Мой дом открыт не для кого попало, войти в него можно только по приглашению. В былые времена, когда мне было чуть за двадцать, мне было наплевать, кто придет, собственным безрассудством делая свои вечеринки чуть ли не легендарными, что лишь подкрепляло миф об Аиде. Но это было давно. Теперь я выбираю, кто войдет в эти двери.

Сегодня я слегка ослабил поводья, выбрал несколько имен из длинного списка ожидания. Харон и остальные мои люди позаботятся о том, чтобы новые гости оставались на отведенных им местах, и их не посещали странные идеи сунуть нос в мои дела.

– У двери два человека?

– Да, Аид.

– Поставьте больше у других входов.

Он не закатывает глаза, но, судя по виду, ему очень хочется это сделать.

– Мы заранее обсудили план. Я следовал твоим инструкциям. Все хорошо. Никто никуда не попадет вопреки твоему желанию.

Мне кажется, этого недостаточно, но сойдет.

– Хорошо.

Мы спускаемся к двери, которую я вчера показывал Персефоне. Ее поверхность настолько глянцевая, что, когда мы приближаемся к ней, она все больше становится похожей на зеркало, а мое отражение в костюме и ее в этом наряде… Персефона – красивый подарок, красивая пленница, а я страшный ублюдок, который убьет любого, кто попытается забрать ее у меня.

Я мысленно встряхиваюсь. Нет смысла так думать. Возможно, она побудет моей какое-то время, но на самом деле она не моя. Она не останется моей навсегда. Я не могу позволить себе забыть об этом ни на секунду.

Харон занимает место рядом с дверью. Я поправляю ладонь Персефоны в изгибе своего локтя.

– Мы вот-вот предстанем перед публикой. На этот раз все будет по-настоящему.

Она делает глубокий вдох.

– Я готова.

Она не готова, но это тоже часть сегодняшнего вечера. Плавное погружение. Да, обозначение моих притязаний, но таким образом, чтобы не бросать ее тонуть в омуте.

– Я твой якорь. Помни об этом.

Ее губы подрагивают, будто она хочет отвесить остроумный комментарий, но в итоге кивает.

– Я могу быть послушной.

Смеюсь. Черт, уже в четвертый раз за сутки. Не обращаю внимания на удивленный взгляд, который бросает на меня Харон, и киваю на дверь.

– Идем.

Когда входишь в эту комнату, возникает легкое ощущение, что попадаешь в другой мир, но сегодня этот эффект выражен сильнее. Свет приглушен, отчего помещение кажется больше. Персефона вчера с первого взгляда угадала, что комната являет собой полную противоположность банкетного зала Зевса. Серебристый отблеск воды на потолке создает впечатление, что мы оказались под поверхностью земли. Настоящая фантазия о преисподней.

Огни еще не полностью освещают платформу. Их свет станет сигналом скорого начала шоу. А сейчас люди рассаживаются на диваны и кресла. Кто-то болтает, кто-то уже начинает собственную небольшую вечеринку. Правила верхнего города здесь не работают, и люди, которые перешли через реку, склонны с безрассудством предаваться удовольствиям.

Я замедляю шаг, давая Персефоне возможность привыкнуть к тусклому свету. А нашим гостям – время увидеть нас, осознать, что все наконец-то начинается. Взгляды устремляются к нам, и по комнате проносится приглушенный шум голосов, когда все понимают, кого я держу под руку.

Я веду Персефону к темному трону, стоящему у стены в центре комнаты. Он чертовски броский и абсолютно нелепый, но соответствует своему назначению. Король становится королем только в том случае, если все вокруг его признают. Возможно, я больше никогда не ступлю в верхний город, но в моих интересах напомнить всем собравшимся, кто здесь правит.

В конце концов, мне нужно поддерживать репутацию.

Я опускаюсь в кресло и сажаю Персефону себе на колени. Она так напряжена, что я с тем же успехом мог бы поставить себе на бедро статую. Приподнимаю бровь.

– Тебе будет больно, если не расслабишься.

– Все смотрят, – проговаривает она уголком рта.

– В этом и смысл.

Она опускает взгляд на свои сцепленные руки и напрягает челюсти.

– Я знаю, что смысл в этом, но знать и испытать на самом деле – это разные вещи.

Именно по этой причине я изменил свои первоначальные планы на сегодняшнюю ночь. Она чертовски бесстрашная, бросается вперед, даже когда разум и тело кричат ей, что нужно притормозить. Я сажусь поглубже в кресло и тяну Персефону за собой. Она поначалу сопротивляется, но едва я бросаю на нее многозначительный взгляд, позволяет мне развернуть ее спиной к моей груди.

– Шоу скоро начнется.

И тогда она будет слишком занята, чтобы волноваться из-за всех собравшихся в этой комнате.

– Какое шоу?

Я улыбаюсь и свободно обнимаю ее за талию. Свет по всей комнате слегка тускнеет, а направленные на центральную платформу лампы начинают светить ярче.

– Ты помнишь, как была на виду?

– Конечно. Это было вчера.

Я усаживаю ее глубже на колени. В другой раз отвлечь ее от центра комнаты было бы в моих интересах, но сегодня я хочу, чтобы она была расслаблена.

– Сегодня тебя там не будет.

Я замечаю, что ее мышцы слегка расслабляются. Знаю, что мысль о том, что за нами наблюдают, заводит ее, но для нее это в новинку. Сразу же оказаться в центре было бы чересчур поспешным шагом, а я не могу отрицать, что очень хочу, чтобы она сейчас насладилась этим моментом вместе со мной.

– Не буду?

– Нет. Расслабься и получай удовольствие от шоу, – бормочу я ей на ухо. – Оно только для тебя.

Глава 14. Персефона

Как я должна сосредоточиться на «шоу», если Аид всюду ко мне прикасается? Подо мной его крепкие ноги, за спиной твердая грудь, а рука, словно стальная лента, опоясывает мои бедра, нисколько меня не смущая. Я слегка сдвигаюсь, просто чтобы ощутить напряжение оттого, как он удерживает меня, не прилагая усилий.

– Не дергайся.

Я снова ерзаю из духа противоречия, но жалею о своем решении, как только чувствую, как его член упирается мне в ягодицы. Искушение, которому мне не позволено поддаться, по крайней мере пока. Я думала, что смогу заставить его передумать в душевой, но стоило догадаться. Аид даже не дрогнул. И раз уж мне не удалось убедить его овладеть мной, пока я была мокрой и обнаженной, то точно не удастся сделать это сейчас, несмотря даже на замысловатое нижнее белье.

А пока мое внимание привлекают два человека, ступивших на сцену. Белый мужчина и пышная женщина, которых я не знаю. На нем кожаные штаны, низко сидящие на бедрах, а женщина совершенно нагая. В комнате собралось человек пятьдесят, но он смотрит только на нее. Отсюда мне не слышно, что они говорят друг другу, но женщина изящно опускается на колени, будто ее тело наизусть помнит это движение.

Сквозь меня проходит ответный импульс, глубокое, знакомое чувство. Я расслабленно прижимаюсь спиной к Аиду и слегка поворачиваю голову.

– Кто они?

– Разве это важно? Смотри. Не отвлекайся.

Шумно выдохнув, вновь смотрю на сцену. Мужчина пальцем приподнимает голову женщины за подбородок. Не знаю, что он сказал, но от его слов на ее губах расцветает блаженная улыбка. Он еще ничего не сделал, а я уже невольно прихожу в восторг. Он отходит на пару шагов в сторону, и только тогда я замечаю сумку на краю сцены. Мужчина берет моток веревки и начинает связывать партнершу.

От увиденного я почти перестаю замечать, что головы по-прежнему поворачиваются в нашу сторону. В полумраке я не могу отчетливо видеть большинство собравшихся, но безошибочно различаю приглушенные разговоры, которые так и не стихли с тех пор, как мы сюда вошли. Я слышу, как произносят мое имя, и стараюсь не напрягаться.

Обратного пути нет.

И никогда не было.

Я на долгий миг закрываю глаза, борясь с трепетом в груди. Я сделала выбор. И не сверну с дороги. А маленькая, скрытая ото всех часть меня наслаждается вниманием и шоком, который, несомненно, испытывают некоторые из этих людей. Хочу и дальше их шокировать.

Сделав глубокий вдох, я вновь сосредотачиваю внимание на сцене. Мужчина уже наполовину связал свою партнершу. Каждый узел, каждый кусок веревки, который заметно впивается в ее пышное тело, все больше и больше усиливает мое напряжение. Я будто наблюдаю, как художник создает шедевр, разве что шедевр – это другой человек, а с каждой проходящей минутой желание между ними двумя ощутимо нарастает. Дыхание становится прерывистым, и мне приходится бороться с импульсом моего тела пошевелиться на коленях Аида.

Он губами касается моего уха.

– Что пробуждает в тебе страсть и зависть: связывание или прилюдный акт?

– Все смотрят, – шепотом отвечаю я. – Нам видно ее всю.

Во всяком случае, теперь, когда он зафиксировал ее широко расставленные ноги и заплетает несколько узлов на бедрах. Румянец, покрывший кожу женщины, подсказывает, что ей нравится участвовать в этом не меньше, чем мне наблюдать.

Аид слегка сдвигается и проводит кончиками пальцев по моему животу. Мне требуется несколько секунд, чтоб понять: он водит ими по ремешкам, перекрещивающимся на моем теле, – и еще несколько, чтобы провести параллель между моим нарядом и разворачивающейся перед нами сценой. Его дыхание согревает мою шею.

– А сейчас я прикоснусь к тебе.

– Ты уже ко мне прикасаешься. – Не знаю, зачем спорю и делаю вид, словно не задерживаю дыхание, чтобы не умолять его прикасаться еще больше.

– Персефона. – Слышится нотка осуждения вкупе с изумлением. – Скажи мне, что не кончишь сильнее, чем прошлой ночью, если я буду ласкать тебя пальцами у всех на глазах… Скажи, и я прекращу.

Я не могу сказать этого, не солгав. У меня возникает внезапное желание, чтобы он отвел меня на сцену, нагнул над стулом или просто бросил на пол и трахнул прямо там у всех на глазах. На нас и так уже смотрят, пусть даже видят так же смутно, как вижу их я. Они заметят, как Аид запускает руку в мои трусики? Хочу ли я, чтобы заметили?

Да.

Я осторожно отодвигаюсь назад и упираюсь руками ему в бедра. В этой позе мое тело полностью открыто ему. Сглотнув ком в горле, я стараюсь говорить любезным, послушным, а не требовательным тоном.

– Прошу, прикоснись ко мне, Аид.

– Ты невероятно требовательна, когда на карту поставлено твое удовольствие. – Он усмехается, уткнувшись мне в плечо. Я почти умоляю его, но он не ускоряет темп. Проводит средним пальцем по бретели на моей талии. – Половина взглядов прикована к тебе, Персефона.

Содрогнувшись, я сильнее упираюсь руками в его бедра, чтобы усидеть на месте.

– Что ж, мы ведь передаем послание, не так ли?

– Да. Оглянись вокруг. – Даже будь он настоящим демоном, сидящим у меня на плече, и то не смог бы стать еще более соблазнительным. Аид опускает руку еще ниже и касается мизинцем края трусиков сквозь ткань юбки.

Конечно же, он прав. Даже в приглушенном свете я отчетливо вижу, что половина собравшихся в комнате наблюдает за нами, а не за парой на платформе. Такое ощущение, что это они собрались здесь, чтобы усилить мое удовольствие. Разве я не воображала прикованные ко мне взгляды, когда Аид меня вчера раздевал? Когда мы стояли на этой самой платформе – и он заставил меня кончить так сильно, что затряслись ноги? Оказывается, настоящее действо несравнимо сексуальнее.

Аид бородой щекочет мое обнаженное плечо.

– Прозрачная юбка. Кружевные трусики. Они смогут увидеть все, что я делаю с твоей красивой киской. Ты готова к этому?

Готова ли я?

Уверена, что могу умереть на месте, если он не применит свои сладострастные чары, которыми окутывает меня. Я облизываю губы и борюсь с желанием приподнять бедра, чтобы направить его руку ниже.

– Да, господин.

Он целует меня в плечо.

– Скажи слово, и все прекратится. Ничего страшного.

Как человек, который так решительно настроен, чтобы его считали монстром, он невероятно заинтересован в моем удовольствии и согласии. Меня пронзает трепет от чувства власти. Не я здесь главная. Как ни напрягай фантазию. Но мысль, что я сама выбираю все, что Аид делает со мной… Это безгранично сексуально.

– Знаю. Я доверяю тебе.

Он колеблется на миг, будто я его удивила.

– Хорошо.

И все же медленным движением опускает руку вниз и сжимает меня через юбку. Ткань настолько тонкая, точно ее нет вовсе, и я невольно подпрыгиваю, ощутив жар его ладони. Аид гортанно рычит.

– Я чувствую, какая ты мокрая.

– Так сделай с этим что-нибудь.

Он сильнее сжимает ладонь, продолжая удерживать меня, словно владеет мной.

– Однажды ты научишься не пытаться доминировать. – Свободной рукой он тянется к моей правой груди и срывает кружево, обнажая меня перед всеми. Я дергаюсь, но упираюсь ему в грудь, а ладонь между моих ног сильнее прижимает меня к его телу. Затем Аид проделывает то же самое с левой грудью. Мое тело все еще опутывают шелковые бретели, но соски обнажены и полностью на виду. Он тихонько хмыкает. – За одно только неповиновение я заставлю тебя кончить громко и грязно прямо у всех на глазах.

У меня даже не возникает мысли прикрыть грудь. Вместо этого я еще шире развожу ноги.

– Сделай все, на что ты способен.

– Все, на что я способен, Персефона? – Его голос становится еще ниже. – Только ступила в воду и думаешь, что готова проплыть вдоль всей реки Стикс. Ты не вынесешь всего, на что я способен. – Наконец, он ведет рукой вверх и, засунув ее в мои трусики, вводит в меня два пальца. От прикосновения я выгибаю спину, но второй рукой он сжимает мое горло и удерживает на месте. – Ты чувствуешь на себе их взгляды?

Мне хочется и дальше бросать ему вызов, но разум затуманился от удовольствия. Он даже не трахает меня пальцами. А просто удерживает на месте, овладевая мной так, как мне не было ведомо никогда прежде. Будто он заявляет на меня свои права перед целой комнатой свидетелей самым примитивным способом. Нет, самым примитивным способом было бы нагнуть меня над креслом и трахать, пока не закричу. Я содрогаюсь.

– Да, – вздыхаю я. – Я чувствую, как они смотрят.

– Знаешь, что они видят? – Аид не двигается, а лишь прижимает меня к себе. – Они видят чудовище, готовое поглотить прекрасную принцессу. Видят, как я схватил ее и тащу с собой во мрак. Я гублю тебя прямо у них на глазах.

– Хорошо, – яростно шепчу я. – Погуби меня, Аид. Я хочу, чтобы ты это сделал.

– Ты сжимаешь мои пальцы. – Его голос стал звучать еще ниже. – Тебе это нравится.

– Конечно, нравится. – Аид сдвигает руку, потирает ладонью клитор, и внезапно с моих губ срываются слова. – Мне нравится, что ты заявляешь на меня свои права.

– Так вот что я делаю? – Он начинает двигать рукой, а его чуткие пальцы нащупывают точку G и легко ее поглаживают.

– А разве нет? – Мне приходится бороться с желанием приподнять бедра, издать стон. – Заявляешь свои права. Порочишь меня. Отгоняешь прочь всех остальных.

– Персефона. – Он произносит мое имя, точно слово из песни, которую недавно запомнил. – А кто говорил, что я отгоняю остальных? – Он слегка прикусывает мочку моего уха. – Вдруг я хочу поделиться? Что, если сдвину твои трусики в сторону и позволю любому желающему подойти и трахнуть тебя, прижав к моей груди?

Все мое тело напрягается, но я настолько обезумела, что не понимаю, от протеста или от желания.

– Ты бы сделал это?

Аид замирает на бесконечно долгое мгновение. Затем он чертыхается и подтягивает меня наверх, чтобы я села поперек его коленей. Одной рукой он сжимает мои волосы, а локтем второй широко разводит мне ноги. А потом прекращает ходить вокруг да около. Каждое прикосновение его пальцев все ближе подталкивает меня к краю.

– Нет, маленькая Персефона. Делиться – не моя фишка. Только я один буду прикасаться к тебе. Твоя киска моя до поры до времени, и я не стану ни минуты тратить напрасно, отдавая ее кому-то еще. – Грубые слова.

Сексуальные слова.

Я протягиваю дрожащую руку и касаюсь его щеки.

– Аид?

– Да? – Он замедляет движения, добавляет большой палец и мучительно водит ими по клитору. – Ты чего-то хочешь.

Я забываю о робости. Забываю о правилах. Забываю обо всем, кроме пика накатывающего – удовольствия, волны, в которой я непременно утону, если не буду осторожна. Не осталось ничего, кроме абсолютной честности.

– Я хочу тебя.

– Ты так любишь поговорить. Так используй слова.

– Трахни меня, – выдыхаю я. – Трахни меня перед всеми. Покажи каждому из них, кому я принадлежу. – Нужно остановиться, замолчать, но я не могу этого сделать, когда он так прикасается ко мне. – Я твоя, Аид. Не Зевса. Только не его.

Что-то похожее на борьбу мелькает в чертах его лица, но исчезает так же быстро, как отблеск луны на неспокойной воде.

– Я еще не решил, заслужила ли ты это.

Я бы посмеялась, да не хватит воздуха. Проведя рукой по его груди, я сжимаю ладонью член.

– Накажи меня потом, если хочешь. Но дай то, что нам обоим сейчас нужно. – Я смутно различаю звуки секса, раздающиеся со сцены, шлепки кожи о кожу, но не отвожу глаз от Аида. – Пожалуйста. – Целую его. На вкус он как виски и грех, искушение, которому я хочу полностью отдаться. От страсти, пронзившей мое тело, причины, по которым я согласилась на эту сделку, начинают казаться мне несущественными. Он нужен мне. Нужен сильнее еды, воды и воздуха. Я слегка прикусываю его нижнюю губу. – Прошу, Аид.

– Ты в могилу меня сведешь, – бормочет он.

Но не успеваю я придумать ответ, как он убирает пальцы. Раздается звук рвущейся ткани, и передняя часть моей юбки исчезает. Еще один резкий рывок, и за ней следуют трусики. Я поднимаю взгляд, и Аид одаривает меня порочной улыбкой.

– Сомневаешься в себе?

– Ни капли. – Не нуждаясь в уговорах, я сажусь на него верхом. Велик риск, что начну тереться о его член прямо через брюки, опьянев от желания. Мне едва удается сдержаться. – Презервативы?

– Ага. – Он тянется к боковине кресла и достает пакетик из фольги. Я жду… Сама не знаю чего. Мне уже пора понять, что с Аидом не стоит пытаться забегать вперед. Он кладет презерватив мне в руку и слегка отодвигает меня, чтобы расстегнуть брюки.

Я открываю упаковку, а он достает член. Облизываю губы.

– Пообещай, что скоро я смогу увидеть тебя голым.

– Нет.

Бросаю на него сердитый взгляд, но он выходит, мягко говоря, неубедительным. В мгновение ока я раскатываю презерватив по его возбужденному члену. Аид сжимает мое бедро рукой и удерживает на месте, пока я не поднимаю взгляд.

– Что?

– Если сделаешь это, обратного пути не будет. Если будешь скакать на моем члене у них на глазах, они и вправду поверят, что ты моя.

Его слова звучат серьезно, полны скрытых смыслов, которые я не могу постичь, потому что мое тело едва не плачет, нуждаясь в нем. Завтра. Разберусь со всем завтра.

– Да, ты уже это говорил. – Внезапно меня пронзает страх, что он передумает. Подозреваю, что меня в любом случае ждет оргазм, но я слишком сильно хочу почувствовать его член внутри, чтобы играть по правилам. Я наклоняюсь, пока мои губы не касаются его уха. – Возьми свое, Аид. Я хочу этого.

– Ты не принцесса. Ты чертова сирена. – Он резко дергает меня вперед – и вот он во мне. Я едва могу дышать, пока он опускает меня на свой член и наполняет почти до ощущения дискомфорта.

– О боги.

– Они не имеют к этому никакого отношения. – Вид у него свирепый, возбужденный, и все же он далеко не так груб со мной, как мне вдруг хочется. – Ты этого хотела, маленькая сирена. Мой член в тебе. – И, отпустив меня, он с видом снисходительного короля кладет руки на подлокотники кресла. – Скачи на мне, Персефона. Используй, чтобы кончить.

Я замираю от потрясения. Одно дело заниматься сексом в комнате, полной людей, когда он рядом со мной, но Аид намеренно увеличивает дистанцию между нами, хотя сам не сдвинулся ни на сантиметр. Внезапно я одна оказываюсь у всех на виду, а не мы оба.

Мне… нравится.

Наблюдая эту сцену, никто не усомнится в том, что я полная энтузиазма участница. Наверняка Аид знает об этом, знает, какое это будет иметь значение. Трахнуть его так – все равно что прокричать на весь Олимп, что я действительно принадлежу ему.

Я провожу ладонями по его груди, жалея, что не могу почувствовать его кожу через ткань рубашки. В другой раз. Он непременно будет, этот другой раз. Хватаю его за плечи и начинаю двигаться. Неважно, как бешено участился мой пульс, я хочу растянуть момент.

Потому что это шоу, но что еще важнее, потому что это наш первый раз. Я не хочу, чтобы он закончился слишком быстро.

Я медленно двигаюсь на нем, скольжу вверх и вниз, вознося свое удовольствие выше и выше. Мне мало, и вместе с тем это слишком. Больше. Мне нужно больше. Бесконечно больше.

Как бы мне ни хотелось потянуться и снова поцеловать Аида, от взгляда, которым он наблюдает за мной, кружится голова. Он блуждает им по моему телу так, что я чуть ли не чувствую его кожей. С упоением смотрит, как я трахаю его, хотя руками сжимает подлокотники. Пусть у него на лице привычная безучастная маска, но он явно борется с желанием прикоснуться ко мне.

Я выдерживаю его пристальный взгляд, наклоняюсь назад, и, упершись руками в его бедра, выгибаю спину, и выставляю грудь на обозрение. Смутно осознаю, что устраиваю шоу не только для него, но сейчас думаю лишь о нем.

– Увидел что-то, что тебе нравится?

– Болтливая девчонка.

Оргазм приближается. У меня возникает чувство, будто мы с Аидом устроили психологический поединок и устремляемся навстречу друг другу, чтобы выяснить, кто уступит первым. В прошлом я всегда, всегда уступала. Семье, Тринадцати, во всем. Уступала, сосредоточившись на будущем, чтобы меня не сломали.

А теперь не стану. Я отказываюсь.

Прикусив нижнюю губу, еще больше замедляю движения, выводя бедрами маленькие, мучительно приятные вращения.

– Аид.

– Ммм?

Он наблюдает, как моя грудь поднимается и опускается с каждым движением, и у меня перехватывает дыхание. Только со второй попытки удается подобрать слова.

– Ты должен исполнить свою угрозу.

– Правда? – Он приподнимает свою треклятую бровь. – Не стесняйся напомнить мне.

– Ты сказал, что заставишь меня кончить громко и грязно прямо у всех на глазах. – Мне никак не удается выдавить привычную жизнерадостную улыбку. – Что, взяв меня, покажешь всем, что я твоя.

Его тело напрягается подо мной.

– Обещал, не так ли? – Я не успеваю ничего понять, как он поднимает меня. Не успеваю даже возразить, и Аид разворачивает меня кругом и снова насаживает на себя обратно. Мои ноги разведены по бокам от его бедер. Я сижу лицом к комнате, раскрытая перед всеми. Он вновь сжимает мое горло рукой, поглаживая большим пальцем чувствительную кожу, и рычит мне на ухо.

– Не хотелось бы, чтобы они пропустили оставшуюся часть шоу.

На сцене мужчина уложил связанную и беспомощную женщину лицом в пол и трахает ее, стоя сзади. Блаженное выражение на ее красивом лице сравнимо лишь с безгранично сосредоточенным выражением лица ее партнера. Это чертовски сексуально.

Но большинство людей, которых я могу разглядеть, смотрят в нашу сторону. Наблюдают, как я трахаю Аида, как он прикасается ко мне, усиливая мое наслаждение.

Он скользит рукой по моему животу и легкими касаниями кружит по клитору.

– Не останавливайся. Возьми, что тебе нужно.

Я выдыхаю, но звук выходит похожим на всхлип. В таком положении сложнее двигаться на нем, но я справляюсь. С каждым движением его пальцы скользят по клитору, но он заставляет меня делать все самой. В этой позе не получается игнорировать то, как много людей наблюдает за нами. Но внимание только распаляет меня, усиливает отчаяние.

– Аид, пожалуйста.

– Не умоляй меня. Возьми сама.

Я чувствую, словно отделилась от собственного тела, и вместе с тем внезапно ощущаю каждое нервное окончание в отдельности. Сильная грудь Аида за спиной, его руки, направляющие мои движения, внимание стольких людей… Все вместе рождает чувственный опыт, не сравнимый ни с чем, что я испытывала прежде. Я упираюсь руками в кресло и двигаю всем телом, скача на его члене и трясь клитором о его пальцы. Удовольствие сковывает меня все крепче и крепче, так интенсивно, что приходится закрыть глаза. Я задерживаю дыхание, чувствую, будто теряю равновесие, и кончаю так сильно, как никогда в жизни. С губ срываются слова, но я настолько переполнена ощущениями, что сама не могу понять, что говорю. Знаю только, что хочу, чтобы это никогда не заканчивалось.

Но ничто не длится вечно.

Накатывающие волны медленно отступают, нежные прикосновения Аида возвращают меня обратно на землю. Он выходит из меня и слегка отстраняется, чтобы убрать член, но я могу лишь позволить ему двигать меня, как вздумается. Когда он наконец усаживает меня на колени, я опускаю голову ему на грудь и медленно выдыхаю.

– Хм.

Щекой чувствую его смех.

– Да?

Не знаю, что и сказать. Поблагодарить его? Спросить, не накачал ли он меня каким-то магическим афродизиаком, потому что я никогда не испытывала такого сильного оргазма? Обвинить его в жульничестве? Я прижимаюсь ближе.

– Ты не кончил.

– Нет, не кончил.

Меня пронзает нечто сродни неуверенности, притупляя восхитительное чувство легкости внутри.

– Почему?

Он проводит ладонью по моей спине.

– Потому что я с тобой еще далеко не закончил.

Глава 15. Аид

Больше всего на свете мне хочется отнести Персефону в мою комнату и закончить то, что мы начали. И, хотя мне уже впору знать, что к чему, она снова меня удивила. Мне хочется продолжить изучать ее, узнать все до единой ее фантазии, чтобы заставлять кончать снова, снова и снова.

К сожалению, ночь далека от своего завершения. Мы повеселились. Настало время политики.

Не сдержавшись, я целую ее в висок.

– Шоу почти закончилось.

– По крайней мере, одно из них уже завершено. – Она льнет к моей груди, как кошка, жаждущая ласки. От этого мое сердце издает неприятный глухой удар. Она закрыла глаза и прижалась ко мне, будто к любимому одеялу. Это… мило.

– Персефона. – Придаю каплю прохлады тону, чтобы она подняла на меня взгляд. – Нужно хотя бы немного времени посвятить общению. В этом суть сегодняшнего вечера. – Об этом было слишком легко забыть, как только я оказался в ней. Комната растворилась вокруг, и я мог видеть только ее.

Она хмурит брови и вздыхает.

– Так и знала, что просьба продолжать трахаться до рассвета слишком несбыточна.

Я вынужден подавить улыбку.

– Думаю, мы можем выделить на это время.

– Неа. – Персефона теребит пуговицу на моей рубашке и хитро на меня поглядывает. – Ты, видимо, мне потом должок не вернешь?

– Ты невыносима.

– Только тебе удается увидеть во мне эту черту.

И в каком-то извращенном смысле мне это нравится. Персефона кружит мне голову так, как не удавалось еще никому, но мне нравятся наши остроты больше, чем я могу себе позволить. Мне многое нравится в Персефоне. От необходимости придумывать ответ меня спасает загоревшийся ярче свет и белый мужчина, идущий в нашу сторону. Он умопомрачительно красив, черты его лица настолько безупречны, что на него почти больно смотреть. Квадратная челюсть, чувственные губы, буйство вьющихся каштановых волос на голове. Он настолько прекрасен, что его сложно воспринимать всерьез, но он сын Афродиты. Я знаю наверняка, что он выполняет за нее неприятные поручения, чтобы ее руки оставались безукоризненно чисты. Он чрезвычайно опасен.

Похлопываю Персефону пальцем по бедру и откидываюсь на спинку кресла.

– Эрос.

Он улыбается, обнажая белые ровные зубы.

– Благодарю за зрелище. – Его взгляд устремляется к Персефоне. – Ты всерьез разозлила многих в верхнем городе.

Она вертится у меня на коленях. Я предполагаю, что девушка покраснеет, начнет запинаться, как-то выдаст свое сожаление о том, что позволила нам так далеко зайти перед всеми. Она никогда не делала ничего подобного, а секс на людях – серьезное событие для тепличной принцессы вроде Персефоны. Я уже готов словесно вступиться и спасти ее.

Но она снова меня поражает. Ее голос звучит приторно сладко и сочится ядом.

– Забавно, но многие в верхнем городе всерьез разозлили меня.

Улыбка Эроса не меркнет, хотя голубые глаза излучают холод.

– Зевс в ярости, а радовать его в интересах каждого из нас.

– Ну, а я не заинтересована в том, чтобы его радовать. – Персефона улыбается своей лучезарной улыбкой. – Будь добр, передай Афродите привет. Она и так уже долго управляется с Зевсом. Не сомневаюсь, что вполне сможет исполнять свои обязанности и впредь.

Ее слова стирают улыбку с лица Эроса. Он смотрит на нее так, точно впервые видит. Могу понять его чувства. Он тихо присвистывает.

– Похоже, кто-то недооценил безупречную дочь Деметры.

В голосе Персефоны появляется резкость.

– Не забудь и об этом упомянуть в сегодняшнем докладе.

Эрос поднимает руки, вновь расплывшись в расслабленной улыбке. Это маска, но она не столь хороша, как у Персефоны.

– Сегодня я пришел повеселиться.

Сегодня. Вот такое слабое утешение. Пристально смотрю ему в глаза.

– Вот и веселись… сегодня. Но не забывай, чьим гостеприимством ты сейчас пользуешься.

Он приподнимает воображаемую шляпу и уходит прочь. Пара, сидящая на диване с другой стороны платформы, машет ему рукой, и Эрос присоединяется к ним. В считанные секунды они раздевают его, чтобы он принял участие в их веселье. Я опускаю взгляд и вижу, что Персефона хмуро наблюдает. Покусывает нижнюю губу.

– Ты же знаешь, что он пришел сюда шпионить.

– Всяко лучше, чем разыгрывать месть Афродиты. – По слухам, он делает это регулярно.

Персефона оглядывает комнату, и я вижу, что у нее голова идет кругом, когда она наконец-то рассматривает лица толпы.

– Здесь гораздо больше людей из верхнего города, чем я ожидала. Людей, которые посещали те же вечеринки, что и я.

– Да, – я наматываю прядь ее светлых волос на пальцы и жду, когда она справится с нахлынувшими эмоциями.

– Они всегда знали, что ты здесь. Почему ты лишь слух, если все эти люди знают о твоем существовании?

Я глажу ее пальцем по волосам.

– Вопрос простой, но ответ на него запутанный. Если говорить упрощенно, то Зевс кровно заинтересован в том, чтобы я оставался мифом.

Персефона смотрит на меня.

– Потому что это дает ему больше власти. Посейдон в основном остается на своей территории возле доков, и ему не хватает терпения заниматься политикой. Твой титул – единственный наследный. Без тебя никто не помешает Зевсу играть роль короля всего Олимпа.

Умная маленькая сирена.

– Да. – Остальные из Тринадцати по-своему подчиняются Зевсу. Никто из них не способен проявить ту силу, которой обладает один из наследных титулов. Даже Деметра, контролирующая продовольственные поставки в городе, или Арес со своей маленькой армией солдат-контрактников.

Персефона продолжает хмуриться, и я дергаю ее за прядь волос.

– Что еще?

– Просто… это так лицемерно. В верхнем городе царит культ чистоты и притворства, будто они выше базовых человеческих потребностей и придают значение отрицанию самих себя. А потом они приезжают сюда и пользуются твоим гостеприимством, чтобы принять участие в сексуальных играх, за которые были бы изгнаны из своего круга и опозорены. – Она оглядывает комнату. – Хотя дело не только в сексуальных играх, не так ли? Они приезжают в нижний город по разным причинам, которые хотели бы скрыть от остальных.

Меня не удивляет, что Персефона так быстро связывает факты воедино, она уже доказала, что за образом симпатичной дурочки скрывается хитрый ум.

– Если грехи совершаются в тайне, разве они принимаются в расчет?

Выражение ее лица прямо-таки свирепое.

– Они используют тебя, а потом прячут обратно в тень и делают вид, что ты призрак. Это неправильно.

Странный импульс в груди становится сильнее. Похоже, я лишился дара речи. Иначе не объяснить, почему я смотрю на нее, будто впервые вижу. Хотя дело не только в этом. Я уже видел ее чертовски свирепой, но она никогда не защищала меня с такой яростью. Это странное и новое чувство, и я не знаю, что с ним делать.

К счастью, от необходимости дать ей ответ меня спасает появление Гермес с Дионисом. Поскольку шоу (официальное и неофициальное) завершилось, все вокруг в разной степени обнажения начинают свои действа. Но не эти двое. Они всегда приходят, но только Гермес принимает в этом участие, и то крайне редко. Что же касается Диониса, то секс не входит в число его пороков.

Дионис указывает на кресло, которое занимают две женщины.

– Шевелитесь.

Они встают и отходят на пару метров в сторону, а он придвигает кресло к нам.

– Классная вечеринка.

– Рад, что тебе нравится, – сухо отвечаю я. Он плюхается в кресло, и Гермес присаживается на подлокотник. Рассеяно проводит пальцами по волосам Диониса, но ее темные глаза внимательны. Я вздыхаю. – Да, Гермес?

– Ты знаешь, что я не люблю указывать тебе, как жить.

– А когда тебя это останавливало? – Чувствую, как Персефона напрягается, словно свернувшаяся в клубок змея, и, проведя ладонями по ее телу, я прижимаю ближе к себе и обнимаю за талию. Не думаю, что моя маленькая сирена набросится на кого-то, тем более на члена Тринадцати, но и того, что она так успешно заткнет Эроса, я тоже не ожидал. Она полна сюрпризов, и это не должно вызывать у меня такое сильное восхищение.

Дионис обнимает Гермес за талию и наклоняет голову, чтобы ей было удобнее продолжать свои рассеянные поглаживания. Каким бы расслабленным он ни казался, сейчас он так же трезв и проницателен, как она.

– Ты играешь с огнем, мой друг. Готов к тому, что будет дальше?

Быть не может, чтобы в трезвом состоянии они были склонны драматизировать больше, чем в пьяном. И все же это так.

– Не все из нас принимают решения второпях.

– Знаешь, когда мы говорили, что тебе стоит расслабиться, то вовсе не имели в виду, что ты должен трахнуть невесту Зевса на глазах у пятидесяти человек, которые ринутся обратно в верхний город и станут с пеной у рта пересказывать ему увиденное в мельчайших деталях. – Гермес поправляет очки. – Не считая нас, конечно. Мы не позволяем себе распространять подобные слухи.

Я фыркаю.

– Если среди присутствующих найдется тот, кто верит в это утверждение, готов продать ему отличную недвижимость на побережье в Огайо.

– Аид. – Гермес прекращает гладить Диониса и садится прямо. – Это была шутка? – Она указывает на Персефону. – Что ты с ним сделала? Прошло три дня, а он уже шутит. Это странно и противоестественно, и вы оба должны немедленно остановиться.

Персефона шумно выдыхает.

– Возможно, ты бы знала, что Аиду свойственна ирония, если бы замолчала и дала ему вставить хоть слово.

Гермес медленно моргает.

– Эм.

– А еще, раз уж вы такие хорошие друзья, может, стоит подумать о том, чтобы не бежать обратно к Зевсу после каждого своего визита и не судачить обо всем, что здесь увидели. От этого вы становитесь не хорошими, а прямо-таки отвратительными друзьями, сколько бы раз ни заваливались пьяными к Аиду домой.

Гермес еще раз медленно хлопает глазами.

– Аид, я влюбилась.

– Смирно, девочка.

– Еще одна шутка. – Она громко восклицает, извиваясь всем телом, и Дионису приходится спешно ее подхватить, чтобы та не свалилась с подлокотника. – О боги, я ее обожаю. – Гермес выпрямляется и смотрит на Персефону с широкой улыбкой. – Ты просто прелесть.

Персефона поворачивается ко мне.

– Я только что накричала на нее, и теперь она говорит, как сильно меня любит. В чем подвох?

– Просто это Гермес, – пожимаю плечами я. – Разносить сплетни с одного берега реки Стикс на другой – часть ее работы. Потому все эти люди и собрались здесь.

Щеки Персефоны покрывают пятна румянца.

– Верно. Я на мгновение забыла об этом.

Она забыла об этом, потому что поспешила броситься на мою защиту. Я не понимаю. Персефона не получит никакой выгоды, защищая меня. Это она пришла ко мне за защитой, а не наоборот. Но Дионис вновь спасает меня от необходимости придумывать подходящий ответ.

Он смеется.

– Вы бы видели, как Зевс взбешен. На публике он ведет себя спокойно, но ходят слухи, что он разнес целую комнату, когда узнал, куда ты убежала. А когда поймет, что ты скачешь у Аида на члене у всех на глазах? – Он качает головой. – Атомный взрыв покажется ерундой.

Персефона напрягается, и мне не нужно видеть ее лицо, чтобы понять, что она думает о сестрах. Возможно, к матери она испытывает противоречивые чувства, но, судя по тому, что я увидел и услышал от нее, этого нельзя сказать о сестрах Димитриу. Если у Зевса и есть доступный рычаг давления, то это они. Черт. Следовало раньше об этом подумать. Я не могу отправить туда своих людей, чтобы обеспечить им безопасность, не нарушив при этом договор. И Зевс ни за что не останется в стороне, если я впущу их в свой дом. У меня нет готового решения этой проблемы, но я что-нибудь придумаю.

Целую Персефону в висок.

– Устала?

– Это эвфемизм, означающий, что я хочу уйти отсюда и подняться в твою комнату? – Она слегка поворачивает голову и касается губами моих губ. – Если так, то да. Если нет, то готовься к тому, что я буду убеждать тебя в обратном.

– Я. Ее. Обожаю. – Гермес хлопает в ладоши. – Аид, ты должен ее оставить. Она делает из тебя человека, ты делаешь ее интересной, а еще даже недели не прошло. Представь, какими вы будете занимательными через год или лет пять.

– Гермес. – Я придаю тону предостерегающую ноту, чтобы привести всех в чувство.

Естественно, она не обращает на меня внимания.

– Хотя я полагаю, если ты подтолкнешь Зевса нанести удар, нас ждет война, и она все испортит.

Персефона вновь поворачивается к ней.

– Погоди, война? Если Зевс нарушит договор, Тринадцать начнут его преследовать. Так все устроено.

– Поправка: так все должно быть устроено. – Гермес пожимает плечом. – Но правда в том, что как минимум треть из них – ничтожные приспешники Зевса и вкладывают значительные средства, чтобы сохранить статус-кво. Они присоединятся к нему, чтобы предать Аида забвению, если решат, что он раскачивает лодку.

– А оставшиеся две трети?

Гермес снова пожимает плечами.

– Могут поступить и так и сяк.

Не скажу, что это неожиданная информация, хотя я чертовски разочарован. Если именно я преступлю черту, они без колебаний объединятся, чтобы свергнуть меня. Возможно, Гермес с Дионисом от этого не по себе, но они вынуждены будут присоединиться к остальным, когда дойдет до дела. Конечно, к Зевсу, этому куску дерьма, все это не относится.

Я беру Персефону на руки и встаю, не обращая внимания на ее возражения. То, что я сейчас несу ее на руках, связано не с тем, что она что-то может или не может сделать. А с тем, чего хочу я, с толикой умиротворения, которую я себе позволяю. Мне нужно подумать, и я не могу сделать это здесь. Хотя сам не знаю, на что надеюсь. Мы уже изложили свой план и бросились в омут с головой. Пути назад нет. Нам придется довести дело до конца, какими бы ни были последствия.

Мне лишь нужно придумать, как позаботиться о том, чтобы в процессе не пострадали все, за кого я несу ответственность.

Глава 16. Персефона

Аид уносит меня из комнаты, а я все еще обдумываю новую информацию. Я против того, чтобы меня так таскали, но маленькой, тайной части меня это очень нравится. По правде говоря, мне многое нравится в Аиде. Он колючий и властный, но даже спустя всего несколько дней я вижу его настоящего.

– Аид. – Я кладу голову ему на плечо и позволяю размеренному биению его сердца успокоить меня. – Мне известен твой секрет.

Он поднимается по лестнице.

– Какой же?

– Ты все время рычишь и огрызаешься, но под этой жесткой внешностью скрывается мягкая натура. – Я обвожу верхнюю пуговицу его рубашки указательным пальцем. – Тебе не все равно. Мне кажется, даже больше всех остальных из Тринадцати, что иронично, учитывая, какую роль тебе отвели в Олимпе.

– С чего ты это взяла? – Он по-прежнему не смотрит на меня, но это нестрашно. На самом деле, так даже проще разговаривать, не испытывая чувства, будто он способен прочесть мои мысли одним лишь напряженным взглядом.

– Ты хочешь, чтобы Зевс заплатил, но не за счет твоих людей. А это действительно твои люди. Я наблюдала, как ты ведешь себя с Джорджи, а потом с Джульеттой и Мэттью. Ты ведь такой не со всеми? Все они пройдут сквозь огонь ради тебя, а ты защищаешь их своим масштабным, задумчивым присутствием.

– Я не задумчивый.

– Ты само воплощение задумчивости.

Он фыркает.

– Мне уж точно не больше дела до всего, чем твоей матери. Это она следит за тем, чтобы город был накормлен и обеспечен всем необходимым.

– Это так. – Мне никак не скрыть горечи в голосе. – Мать прекрасно справляется со своей работой, но делает это не по доброте душевной. Ее цель – власть и престиж. И ей всегда мало. Она собиралась продать меня Зевсу. Сама она смотрит на это иначе, но эта помолвка была сделкой. Она любит меня, но это чувство не главное для нее.

Аид отвечает не сразу, и, подняв взгляд, я замечаю странное выражение лица. Вид у него такой… будто его терзают внутренние противоречия.

Я напрягаюсь.

– Что такого ты знаешь, чего не знаю я?

– Много чего.

Я отказываюсь отвлекаться на эту топорную шутку.

– Аид, пожалуйста. Так или иначе мы ведь с тобой заодно до конца зимы. Расскажи мне.

Чем дольше он медлит, тем больше меня сковывает тревога. Он молчит, пока мы не оказываемся в его спальне за закрытой дверью, отделяющей нас от остального дома, и только тогда отвечает:

– Твоя мать предъявила своего рода ультиматум.

Не знаю, почему я удивлена. Конечно, предъявила. Она рада моему побегу не больше Зевса. Все ее тщательно выстроенные планы пошли насмарку из-за непослушной дочери. Она это так просто не оставит, раз уж знает, где я. Я ерзаю, и Аид осторожно ставит меня на ноги. Но это не добавляет мне уверенности.

– Расскажи, – повторяю я.

– Если я не верну тебя, она перекроет поставки в нижний город.

Я хлопаю глазами, ожидая, когда его слова сами выстроятся в имеющем смысл порядке.

– Но… В нижнем городе живут тысячи и тысячи людей. Людей, которые не имеют никакого отношения ни к тебе, ни ко мне, ни к Тринадцати.

– Да, – просто отвечает он.

– Она грозится заморить их голодом.

– Да. – Он не отводит глаз, а лишь отвечает мне с честностью, которую я потребовала.

Я жду, но он не говорит больше ничего. Ясно, что это конец всему. Конечно, мы не сможем и дальше следовать этому плану, раз пострадает так много людей. Барьер, который отделяет Олимп от остального мира, слишком силен, и люди не смогут выбраться отсюда за продовольствием. Не говоря уже о том, что часть роли Деметры заключается в переговорах о выгодных ценах и обеспечении всем доступа к ресурсам для сбалансированного питания независимо от дохода. Без поставок этих припасов люди будут голодать.

Не могу поверить, что она так поступит, но моя мать никогда не блефует.

Я делаю медленный вдох.

– Значит, я должна вернуться.

– А ты хочешь?

Я издаю тихий, беспомощный смешок.

– Ирония, если можно так выразиться, заключается в том, что нас с матерью объединяет только то, что мы обе сосредоточены на ближайшем будущем. Я хочу лишь вырваться отсюда и понять, кто я, кроме как одна из дочерей Деметры. Кем бы я стала, если бы мне не нужно было играть определенную роль, чтобы выжить?

– Персефона…

Но я не слушаю.

– Наверное, оттого я становлюсь такой же эгоистичной, как она? Мы обе хотим того, чего хотим, и нам плевать, кому еще придется за это расплачиваться. – Я мотаю головой. – Нет. Я не стану этого делать. Я не позволю твоим людям пострадать ради моей свободы.

– Персефона. – Аид сокращает разделяющее нас расстояние и нежно, но твердо берет меня за плечи. – Ты хочешь вернуться?

Я не могу ему лгать.

– Нет, но я не знаю, как…

Он кивает, будто я ответила не только на этот вопрос.

– Значит, не вернешься.

– Что? Ты сказал, что…

– Ты думаешь, я настолько наивен, что доверю Тринадцати здоровье и благополучие своих людей? Мы всегда были в шаге от того, чтобы вывести кого-то из них из себя и учинить беспорядок. – Его губы подрагивают, но глаза остаются холодными. – Мои люди не будут голодать. У нас предостаточно ресурсов. На какое-то время ситуация может стать некомфортной, но никому не будет причинен непоправимый вред.

Что?

– Откуда ты берешь припасы?

– У нас с Тритоном есть нелегальная договоренность. – Аид не удивлен, не зол, не испытывает ни одной из тех эмоций, что сейчас кружат во мне. Он даже не взволнован.

Потрясения продолжают меня настигать.

– Ты… ты вел переговоры с главным помощником Посейдона, чтобы обмануть Тринадцать. Как долго это продолжается?

– С тех пор, как принял титул в семнадцать лет. – Он смотрит мне в глаза. – Я лучше других знаю, что нельзя полагаться на расположение Тринадцати. Это был лишь вопрос времени, когда кто-то из них попытается использовать моих людей, чтобы навредить мне.

Я по-новому смотрю на него. Этот человек… Боги, он еще сложнее, чем я думала. Настоящий лидер.

– Ты знал, что это может случиться, когда согласился помочь мне.

– Я знал, что это вполне вероятно. – Аид поднимает руки и, обхватив мое лицо ладонями, гладит большими пальцами скулы. – Уже очень давно я дал себе слово, что больше никогда не позволю ублюдкам из верхнего города причинить вред тому, что принадлежит мне. Они мало что могут сделать, разве что развязать войну, которая сильно повлияет на происходящее здесь.

Каково было бы, если бы Аид правил Олимпом вместо Зевса? Я с трудом могу представить такой вариант. Аиду действительно не все равно.

Я целую его, не успев даже осознать, что хочу это сделать. Никакого плана, никаких уловок, ничего, кроме желания показать ему… Я даже не знаю. Что-то. То, что не могу выразить словами. На миг он замирает, а потом опускает руки мне на бедра и прижимает к себе. Целует меня в ответ с тем же неистовством, которое вскипает в моей груди. Чувством, граничащим с отчаянием или чем-то еще более сложным.

Я отстраняюсь, чтобы сказать:

– Ты нужен мне.

Он уже подталкивает меня к кровати. Аид опускает взгляд на мое почти обнаженное тело и издает рык.

– Я хочу видеть тебя голой.

– Надеюсь, ты готов подождать.

– Не готов. – Он сует руку в карман пиджака и достает небольшой нож. – Не двигайся.

Я замираю. Задерживаю дыхание, когда он просовывает лезвие между моей кожей и первой бретелью. Оно на удивление теплое, скорее всего от того, чтобы было рядом с его телом. Бретель легко поддается острому лезвию ножа. А потом еще одна, и еще, и еще, пока я не оказываюсь полностью обнаженной перед ним. Сложив нож, Аид делает шаг назад и оглядывает меня с головы до ног и обратно.

– Так лучше.

Затем подходит к выключателю и гасит свет, не обращая внимания на мой безмолвный протест. Я хочу видеть. Аид проходит мимо меня к окну и раздвигает тяжелые шторы. Мои глаза быстро привыкают, и я понимаю, что могу видеть хотя бы что-то. Огни города заливают комнату приглушенным неоновым светом.

Аид раздевается, подходя ко мне. Снимает пиджак и рубашку. Ботинки и брюки. Останавливается в паре метров от меня, и я невольно тянусь к нему. Пусть он дарит мне вид, который я жажду, но мне нужно нечто еще более важное – прикосновение его кожи к моей.

Вот только он перехватывает мою руку, пока я не успела коснуться его груди, и опускает себе на шею. Приблизившись, он прижимается грудью к моей груди. Я смутно ощущаю, будто моей кожи касаются его шрамы, но Аид целует меня снова, и я забываю обо всем, кроме желания ощутить его в себе как можно скорее.

Он приподнимает меня, и я обхватываю его ногами. В этом положении его член оказывается почти там, где мне нужно, но Аид отодвигается, пока я не лишилась рассудка и не попыталась этим воспользоваться. Мое желание – всепоглощающее чувство, которое нарастало с тех пор, как я впервые его увидела. Одно дело заняться сексом перед толпой, но это едва сняло напряжение. То был вопрос репутации. А это для нас.

Аид подходит к кровати и взбирается на нее. Берет меня за руки и поднимает их к изголовью.

– Держи их здесь.

– Аид. – Я задыхаюсь, будто пробежала огромное расстояние. – Прошу. Я хочу прикоснуться к тебе.

– Держи свои руки здесь, – повторяет он и сжимает мои запястья.

Ему не нужно повторять. Я и так киваю. Готова на все, лишь бы это продолжалось, лишь бы этот момент не заканчивался.

– Хорошо.

Аид встает на колени между моих разведенных ног. Его грудь скрыта в тени, но у меня такое чувство, что, благодаря струящемуся сквозь окна свету, он отчетливо видит все мое тело. Обхватывает мою грудь ладонью, но вскоре спускается вниз и, не смыкая губ, целует чувствительное местечко под пупком. А потом оказывается у моего лона. Я чувствую его судорожное дыхание на клиторе, словно он взволнован происходящим не меньше меня. Возможно, даже сильнее.

– Я возьму тебя, маленькая сирена. В каждой позе, каждым способом, пока не оставлю печать на твоей коже.

Не знаю, со мной ли он говорит или с самим собой, но мне все равно. Крепко сжимаю изголовье кровати и изо всех сил стараюсь не двигаться.

– Так возьми меня. – Это эхо моих слов, сказанных ему на троне, но сейчас они значат нечто иное. Я не могу притворяться, что хочу его исключительно ради нашей с ним репутации.

Нет, я просто его хочу.

Желание слышать сдержанный, хриплый смех Аида становится серьезной зависимостью. И становится в тысячу раз лучше, когда он издает этот звук возле моей киски. Проводит по ней языком. Аид рычит и без дальнейшего предупреждения обхватывает мои бедра, разводит их в стороны и держит меня совершенно раскрытой. Никакого долгого наслаждения, поддразнивания, искушения. Он набрасывается на меня так, будто ему больше никогда не представится такая возможность. Будто мой оргазм нужен ему больше, чем следующий вздох.

С каждым выдохом вырывается всхлип. Я не могу думать, не могу пошевелиться, могу лишь подчиняться его приказу замереть и принимать удовольствие, которое он дарит мне каждым прикосновением языка. Меня пробивает дрожь, и я не в силах остановиться.

– Аид!

Он не отвечает, просто продолжает те же движения, от которых во мне все сильнее и сильнее нарастает желание. Слишком хорошо. Я хочу, чтобы это не кончалось, хочу ощутить обещанный финал, я просто хочу. Аид с силой всасывает клитор и вводит в меня два пальца. Я кончаю так сильно, что кажется, словно весь организм отключился.

Этот оргазм будто бы снял и его напряжение, потому что теперь Аид не спешит, водя губами по моему животу, целуя округлость грудей. Моя голова все еще кружится, но каждое прикосновение вкупе с тяжестью его тела медленно возвращает меня с небес на землю. Облизываю губы.

– Аид.

Он замирает.

– Да?

– Можно мне прикоснуться к тебе? Пожалуйста?

Его дыхание опаляет мою шею.

– Ты прикасаешься ко мне.

– Я не это имела в виду, и ты это знаешь. – Я не убираю рук с изголовья, не нарушу его приказ без разрешения. Этот момент кажется важным, точно мы стоим на пороге чего-то значительного. В этом нет никакого смысла. Это просто секс, акт, который можно разложить на базовые составляющие.

Я хочу его, и естественно, что мне хочется к нему прикоснуться. Но не хочу, чтобы это заканчивалось, и, конечно, не ослушаюсь его приказа.

Вот только кажется, что не все так просто.

Аид намеренно прячется от меня. От взгляда, от прикосновения, от всего. Мне не стоит обижаться из-за остающегося между нами расстояния, ведь он так заботится о моем удовольствии. Но мне обидно. Я хочу всего, в точности как и он требует от меня. У меня щемит в груди.

– Аид, пожалуйста.

Он так долго сомневается, что я думаю, он опять мне откажет. Наконец, чертыхается, протягивает свою руку над моей головой, берет мою руку и прижимает ладонь к своей груди. Затем повторяет то же самое со второй рукой. Его кожа неровная, местами слишком гладкая, а где-то выпуклая. Шрамы. Я чувствую шрамы.

Не проронив ни слова, я вожу ладонями по его груди. Аид совершенно неподвижен. Не уверена, дышит ли он. Что-то – кто-то – причинил ему боль, очень сильную. Даже не видя масштаба повреждений, я могу сказать, что ему повезло остаться в живых.

Может быть, однажды он будет доверять мне настолько, что позволит увидеть себя целиком.

Приподнимаюсь и целую его. Сейчас не нужно больше слов. Он тотчас расслабляется, и меня посещает смутная мысль, будто он ждал, что я его отвергну. Глупец. Каждая его часть, которую я узнаю, каждая особенность и тайна лишь заставляют меня хотеть его еще сильнее. Аид – загадка, которую я могла бы изучать всю жизнь, но так и не увидеть полную картину.

Даже жалко, что у меня в запасе всего три месяца.

Он прерывает поцелуй, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки и достать презерватив. Забираю упаковку у него из рук и толкаю его рукой в грудь.

– Дай мне.

– Ты совершенно не умеешь подчиняться, – бормочет он, но в его голосе слышится тот самый хриплый смех.

– Неправда. – Открываю пакетик. – Я прекрасно умею подчиняться. И так же хорошо умею доносить, чего я хочу, когда хочу этого. Это называется гибкостью.

– В самом деле? – Он выдыхает сквозь зубы, когда я поглаживаю его член, и я делаю это снова.

– Аид?

Он издает сдавленный смешок.

– Да?

– Обещай, что я смогу сделать тебе минет. Очень скоро. Сейчас мне просто необходимо почувствовать тебя внутри, но я хочу этого.

Он тянется и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

– Всякий раз, когда решишь, что тебе нужен мой член во рту, встань на колени и попроси вежливо. Если буду в настроении, то даже дам его тебе.

Я прикусываю его палец.

– Ладно, я это заслужила.

– Надень презерватив, Персефона. Сейчас же.

На самом деле, я тоже не хочу дразнить его еще больше. Раскатываю презерватив по всей длине. Едва успеваю убрать руки, как Аид толкает меня на кровать. Раньше я бы не сказала, что мне нравится, когда меня грубо хватают, даже если с осторожностью. Оказывается, просто нужно было, чтобы это делал правильный мужчина. Он кладет меня набок, закидывает одну ногу себе на руку и встает между моих бедер. Поза странная, но я не успеваю ничего сказать по этому поводу, потому что через мгновение он уже во мне. Входит до основания, и мы одновременно выдыхаем.

Едва дав мне секунду, чтобы привыкнуть, Аид начинает двигаться. Долгие, основательные движения, которые полностью пригвоздили меня к кровати.

– Потрогай себя, – рычит он. – Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене. Без свидетелей. Без публики. Только для меня.

Я подчиняюсь его приказу, опуская руку вниз и поглаживаю клитор. Как же приятно. Похоже, все, что мы с ним делаем вместе, приносит удовольствие. Быть с Аидом – все равно что словить приступ лихорадки, от которого я не хочу оправляться. Мне хочется, чтобы это не заканчивалось никогда.

Аид меняет угол и набирает темп, посылая волны удовольствия, которые я не могу сдерживать.

– О боги.

– Не останавливайся. Не смей останавливаться. – Кажется, будто он вырывает слова прямо у меня из груди и сам говорит их мне.

Я бы не смогла, даже если бы захотела. Мои губы снова и снова произносят его имя. Он наклоняется, подчиняя мое тело своей воле, и завладевает моими губами, когда я кончаю. Его толчки становятся более грубыми, сбивчивыми, и он кончает вслед за мной.

Кости будто размякают, а я стараюсь не останавливать поцелуй. Из яростного он стал нежным, почти любящим. Будто Аид без слов говорит мне, как доволен мной. До этого момента я бы даже не подумала, что мне это нужно, но в груди остается острый осколок.

Наконец, Аид отстраняется.

– Не двигайся.

– Не смогла бы, даже если бы хотела.

Издав грубый смешок, он идет в ванную. Через несколько секунд возвращается. Я смотрю, как он крадется к кровати, и жалею, что в комнате так мало света. Сейчас он едва ли похож на человека. Он словно инкуб, посланный исполнить мои темные желания, и просто исчезнет с наступлением утра.

– Останься.

Аид резко замирает.

– Что?

– Останься. – Я сажусь, а горло сдавливает нечто сродни панике. – Не уходи.

– Персефона. – Он подходит к кровати и, забравшись на нее, притягивает меня в объятья. – Маленькая сирена, я не ухожу. – Требуется немало ловкости, чтобы нам обоим забраться под одеяла, но Аид все это время не перестает прикасаться ко мне. Мы устраиваемся на боку, а он обнимает меня со спины.

И только полностью окутанная им, я снова могу дышать.

– Спасибо.

– Куда бы я ушел? Ты в моей постели.

Мне хочется рассмеяться, но я не могу. Вместо этого я глажу его руки ладонями.

– Но, в конце концов, ты уйдешь. Или, вернее, я. – В конечном счете, как бы хорошо нам ни было, это закончится.

– Да.

Я закрываю глаза, питая ненависть к разочарованию, которое пробуждает во мне его ответ. А чего я ожидала? Мы знакомы меньше недели. Я так сильно настаивала на заключении этой сделки лишь для того, чтобы стать по-настоящему свободной. Броситься из помолвки с Зевсом в сделку с Аидом… это не свобода. Понимаю, но все равно чувствую странное жжение в глазах при мысли о том, что все это закончится.

Но не сейчас.

У меня еще есть немного времени, и я намерена сполна насладиться каждым мгновением.

Глава 17. Аид

Встаю с восходом солнца. Открываю глаза и, увидев Персефону в своей постели, испытываю чувства, которые боюсь тщательно анализировать. Мне нравится, что она здесь. Ее присутствие успокаивает меня, а это полная чушь. Нельзя смотреть в ее глаза, которые так умоляли меня остаться с ней на ночь. Она приходила в себя после всплеска адреналина от представления и секса. Даже не будь мы в постели, я бы не оставил ее одну в такой момент.

Но это не меняет того, что мне нравится видеть, как золотистые волосы Персефоны разметались по подушке рядом со мной. И простынь, словно свидетельницу беспокойного сна, обмотавшуюся вокруг ее талии, обнажив грудь перед лучами утреннего света, струящегося сквозь окна. Одного этого мне почти достаточно, чтобы забыться и разбудить ее губами.

Почти.

Я опускаю взгляд на свою грудь, на буйство шрамов, оставшихся после пожара, в котором погибли мои родители. Мне никогда не избавиться от этого воспоминания, потому что оно запечатлено прямо на моей коже. Я со вздохом встаю с кровати, осторожно подоткнув одеяло вокруг Персефоны, чтобы она не замерзла, и иду задергивать шторы. Быстро приняв душ, одеваюсь. Уже готов спуститься в свой кабинет, но мешкаю. Если оставлю Персефону одну, она сочтет, что я ее отверг? Не могу знать наверняка. Черт, меня вообще не должно это волновать. Каким бы прекрасным ни был секс, мы не пара.

А забыть об этом, забыть о времени окончания сделки – верный путь к катастрофе.

Я продолжаю убеждать себя в этом, даже когда сажусь в кресло перед почти нетронутым рабочим столом в кабинете спальни. Быстро проверяю телефон и обнаруживаю десяток непрочитанных сообщений. Просматриваю все и останавливаюсь на послании от Гермес.

Гермес: «Обязательное собрание в 9. Не пропусти, Аид.

Я на редкость серьезна».

Знал, что это случится. Ожидал еще несколько дней назад. Глубоко вздохнув, открываю ноутбук. На загрузку уходит несколько минут, и все равно я подключаюсь к собранию на десять минут позже. Что неудивительно: все остальные уже в сборе.

Экран поделен на четыре части. На одном – я в зеркальном отражении. На другом – Гермес с Дионисом, которые, судя по всему, сидят на кровати в номере отеля и едят чипсы, так и не переодевшись с прошлого вечера. На третьем – Посейдон, чьи широкие, крепкие плечи закрывают весь кадр. Его рыжая борода и волосы немного смягчают сердитое выражение лица, явно говорящее о том, что ему хочется находиться здесь не больше, чем мне. В последнем квадрате вокруг стола в зале заседаний собрались оставшиеся восемь человек из Тринадцати. И, поскольку Зевс так и не женился после смерти последней Геры, одного не хватает.

При мысли о том, как за этим столом сидит Персефона, мне становится дурно.

Зевс занимает центральное место, и от моего внимания не ускользает, что его кресло чуть выше всех остальных. Хотя формально власть принадлежит всей группе, он всегда воображал себя современным королем. Справа от него сидит Афродита. У нее безупречная кожа, а светлые волосы спадают на плечи аккуратными локонами. Слева от него – Деметра.

Я рассматриваю мать Персефоны. Конечно, я видел ее прежде. Невозможно не обратить внимание на ее снимки в колонках сплетен и лентах новостей. В пронзительных карих глазах и линии подбородка я вижу сходство с Персефоной, хотя с возрастом черты Деметры слегка смягчились. В своем брючном костюме она выглядит царственно, как королева, и, похоже, готова требовать моей смерти. Мило.

Долгие мгновения никто не говорит. Я облокачиваюсь на спинку кресла. И уж точно не собираюсь первым нарушать молчание. Не я организовал эту встречу. Зевс хочет, чтобы я присутствовал, так что лучше бы ему, черт побери, не тянуть резину.

Будто уловив мои мысли, Зевс подается вперед.

– Верни мою невесту.

– Договор не был нарушен, и ты это знаешь. Она бежала от тебя, бежала, пока не разодрала ноги в кровь и чуть не замерзла до смерти, потому что спешила удрать. Она перешла реку Стикс по собственной воле. И вольна вернуться, когда захочет. – Я демонстративно смотрю на всех собравшихся и продолжаю: – Но она не хочет. Ты зря тратишь на это время.

– Ты развращаешь моего ребенка, чудовище.

Я смотрю на Деметру, вскинув брови.

– Вы были готовы продать своего ребенка мужчине с репутацией женоубийцы. Вам ли осуждать других?

Деметра ахает, но все это игра на публику. Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы понять, есть ли в чертах ее лица раскаяние или ничего, кроме ярости. Для меня это не имеет значения. Персефона готова на все, чтобы сбежать от этих людей, и я скорее брошусь на меч, чем отдам ее обратно против воли.

Зевс неторопливо качает головой.

– Не испытывай меня. Последний Аид…

– Ты имеешь в виду моего отца. Которого ты убил. Из-за чего и был составлен этот договор. – Я подаюсь вперед. – Если собрался угрожать мне, выбери оружие получше. – По очереди смотрю в глаза всем остальным членам Тринадцати. – Я соблюдал договор. Персефона вольна приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Мы закончили?

– Докажи, – рычит Деметра.

Я чувствую, как Персефона подходит сзади, а через миг она легонько касается моего плеча. На экране я вижу, что она стоит позади меня, завернувшись в простыню. Ее волосы спутаны, на шее и открытой части груди видно раздражение от моей щетины. Она наклоняется и сердито смотрит на экран.

– Я там, где хочу быть, мама. И очень счастлива с Аидом. – Потянувшись через мое плечо, она захлопывает крышку ноутбука.

Я медленно оборачиваюсь и смотрю на нее.

– Ты только что оборвала разговор с Тринадцатью.

– К черту их.

Я не знаю, то ли смеяться, то ли схватить ее и унести куда-нибудь, где она точно будет защищена от неминуемой мести Зевса.

– Персефона.

– Аид. – Она отвечает мне таким же осуждающим тоном. – Они бы не поверили тебе, если бы не увидели собственными глазами. А половина из них не поверит даже после этого. Позволить Зевсу разглагольствовать – только зря тратить время. Ты должен благодарить меня.

– Я должен тебя благодарить?

– Да. – Персефона забирается мне на колени и садится верхом. – Не за что.

Я кладу руки ей на бедра.

– Они ведь понятия не имеют, какая ты на самом деле?

– Нет. – Она задумчиво проводит ладонями по моей груди. – Но я сама не знаю, кто я на самом деле. Я надеялась, что побег из Олимпа поможет мне это выяснить.

Я накрываю ее ладони своими.

– Ты все равно выберешься из Олимпа. – Мне больно это говорить, хотя по голосу не слышно. Я дал обещание, и неважно, как сильно мне хочется быть с ней, я его исполню. У нас есть время до апреля. Этого достаточно.

Должно быть достаточно.

Она отвечает мне печальной улыбкой.

– Мне нужно будет позвонить сестрам, если не хочешь, чтобы они примчались сюда.

– Достану тебе сегодня телефон. – Я замолкаю. – Без прослушки.

– Спасибо. – Персефона одаривает меня красивой улыбкой. Я смотрю на нее и испытываю что-то сродни шоку. Я видел ее хитрой, жизнерадостной и сердитой. Но никогда не видел такой. Это счастье? Я боюсь, если, спросив, пойму, что это лишь одна из ее масок.

Быстро чмокнув в губы, Персефона слезает с меня и встает на колени между моих бедер. Выжидающе смотрит и я, отбросив свои спутанные чувства, сосредотачиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас.

– Ты чего-то хочешь, маленькая сирена?

Она гладит мои бедра руками и прикусывает нижнюю губу.

– Ты обещал, что если я встану на колени и вежливо попрошу, то получу твой член. – Она тянется к застежке брюк. – Я бы очень, очень хотела твой член, Аид. Пожалуйста.

Я перехватываю ее руки.

– Ты же знаешь, что не обязана это делать.

– Да, я в курсе. – Она бросает на меня властный взгляд. – Просто смешно говорить мне, что я не обязана делать то, что не хочу, ведь я хочу делать с тобой все. Абсолютно все.

Она говорит только о сексе, но мое сердце все равно издает глухой удар, будто просыпаясь от долгого сна. Ржавое, никогда раньше не использовавшееся, но все еще живое. Отпускаю ее и хватаюсь дрожащими руками за подлокотники кресла.

– Тогда не дай мне тебе помешать.

– Я так рада, что ты смотришь на все моими глазами. – Она расстегивает брюки и вытаскивает мой член. – О, Аид. Мне даже жаль, что я не обладаю художественными способностями, потому что с удовольствием бы тебя нарисовала.

Пока я пытаюсь осмыслить это странное утверждение, она наклоняется и берет член в рот. Я жду… Не знаю, чего именно. Давно пора понять, что Персефона никогда не бывает такой, как я предполагаю. Она дотрагивается до меня так, словно хочет попробовать на вкус и смаковать каждый миллиметр. От теплого, влажного прикосновения все мышцы в моем теле напрягаются. Я изо всех сил стараюсь не дергаться, позволить ей насладиться моментом, и, закончив изучать меня, она поднимает взгляд.

Ее глаза потемнели, на щеках выступил румянец.

– Аид?

– Да?

Она мнет мои бедра пальцами.

– Перестань быть таким чертовски милым со мной и скажи, чего ты хочешь.

Шок заставляет меня дать честный ответ.

– Я хочу трахать твой рот, пока у тебя из глаз не потекут слезы.

Она отвечает ослепительной улыбкой.

– Вот. Разве это было так трудно? – Персефона слегка отодвигается. – Ты изображаешь большого злого волка, но с момента нашей встречи был исключительно осторожен со мной. Тебе необязательно быть таким. Я правда смогу вынести все, на что ты способен. – Она отпускает простынь, и та падает на пол. Эта женщина говорит, что хочет нарисовать меня, но она сама как произведение искусства, портрет сирены, которой мне хочется ее называть. И я начинаю думать, что ради этой женщины с радостью пошел бы ко дну.

Медленно встаю и смахиваю волосы. Черт, она так красива, что у меня перехватывает дыхание. Я ничего в жизни не хотел так сильно, как хочу ее, но пока не готов слишком тщательно обдумывать эту мысль. Намотав ее волосы на кулак, я слегка тяну.

– Хлопни меня по бедру, если будет слишком.

– Слишком не будет.

Я постукиваю большим пальцем по ее нижней губе.

– Открой.

Персефона источает порочное удовольствие, когда я ввожу член ей в рот. Начинаю медленно, позволяя ей привыкнуть к углу проникновения, но темное желание сделать все так, как я сказал, слишком сильно. Я ускоряю темп, погружаясь глубже в ее рот. В ее горло. Она закрывает глаза.

– Нет. Не делай этого. Смотри на меня, пока я трахаю твой рот. Смотри, что ты делаешь со мной.

Она тут же открывает глаза. Персефона расслабляется, в этот миг полностью мне подчиняясь. Я знаю, что это не продлится долго, но оттого становится только приятнее. С каждым толчком удовольствие нарастает, грозясь разорвать меня на части. А когда в уголках ее глаз выступают слезы, ощущения становятся лишь сильнее. Я обхватываю ее лицо ладонями и пальцами стираю слезы, выражая нежность в момент еле сдерживаемой грубости.

Это слишком. Мне всегда будет мало.

– Я сейчас кончу, – с трудом выговариваю я.

Она проводит руками по моим бедрам и слегка их сжимает. Дает согласие. Это все, что мне нужно, чтобы отпустить себя. Я стараюсь держать глаза открытыми, насладиться каждым мгновением этого подарка, который она преподносит мне, и, войдя в ее податливый рот, кончаю. Персефона глотает, не отводя взгляда. Она смотрит так, будто в самом деле видит меня. Будто ей это нравится так же сильно, как мне.

Я еще никогда в жизни не чувствовал, что так чертовски сильно принадлежу кому-то.

Не знаю, что с этим делать, как постичь. Я заставляю себя отпустить ее, и, в последний раз лениво приласкав мой член, Персефона отодвигается и облизывает губы. На ее щеках видны следы слез, и она улыбается с самодовольным видом. Не зная, как поступить с этим противоречием, я рывком ставлю ее на ноги, а потом крепко и основательно целую.

– Ты просто подарок.

Она смеется мне в губы.

– Я знаю.

Я подталкиваю ее к двери в спальню.

– У меня сегодня есть дела.

– Правда? – Персефона обнимает меня за шею и широко улыбается без тени раскаяния. – Тогда, думаю, тебе стоит ими заняться.

– Угу. – Подхватив под бедра, я приподнимаю ее и бросаю на кровать. – Чуть позже. – Встав на колени возле края кровати, я развожу ей ноги. У нее красивая, розовая и чертовски мокрая киска. Разделив ее губы пальцами, я дую на клитор. – Тебе понравилось, когда я трахал твой рот.

– Очень понравилось. – Она слегка приподнимает голову и смотрит на меня. – Я говорила тебе, что могу вынести все, на что ты способен. Стоит пояснить. Я жажду всего, что ты делаешь со мной.

Черт подери, как же она мне доверяет. Я до сих пор сомневаюсь, что заслуживаю этого.

Смотрю ей в глаза и обвожу клитор кончиком языка.

– Думаю, дела подождут еще немного.

Ее ответная улыбка сама по себе награда, но я заставляю ее едва ли не дрожать от желания оседлать мое лицо…

А вообще, это чертовски фантастическая идея.

Подтянув ее выше на кровати, я забираюсь на матрас.

– Иди сюда.

Персефона тут же повинуется, взбираясь вслед за мной и садясь верхом мне на грудь. Я сползаю чуть ниже – и вот она, прямо там, где я хочу.

– Не сдерживайся, маленькая сирена. Ты знаешь, что хочешь быть порочной.

Она пробует вильнуть бедрами, и я награждаю ее продолжительным прикосновением языка. Вскоре Персефона уже ерзает по моему рту в погоне за оргазмом, даже когда я теряюсь, ощущая ее вкус. Она кончает, издав крик, который звучит очень похоже на мое имя, и прижимается к моему языку, всем телом содрогаясь надо мной.

Этого недостаточно. Черт возьми, сколько раз я буду думать об этом, пока не признаю наконец, что мне всегда будет недостаточно? Неважно. Хотя бы еще раз.

Я опрокидываю ее обратно на кровать и продолжаю вылизывать, повинуясь желанию… Я не знаю чего. Хочу запечатлеть воспоминание об этом удовольствии на ее коже, гарантировать, что, куда бы она ни отправилась, сколько бы времени ни прошло, она всегда будет помнить об этом. Всегда будет помнить обо мне.

Глава 18. Персефона

Мы с Аидом вылезаем из постели только к обеду, и то лишь потому, что кажется, будто мой урчащий желудок для него – практически личное оскорбление. Так я оказываюсь на кухне за столом, где расставлены три полные тарелки еды. Я все еще ковыряюсь в картофеле фри, когда в комнату входит Гермес.

Приподнимаю брови.

– Ты когда-нибудь уходишь домой?

– Дом – это расплывчатое понятие. – Она кивком головы указывает на новенький телефон, лежащий на столешнице возле моего локтя. – Значит, у тебя все-таки есть телефон. Твои несчастные сестры вынуждены использовать меня как посыльного, потому что не могут с тобой связаться.

Я смотрю на телефон, а затем на нее.

– Тебя прислали мои сестры?

– Судя по всему, ты должна была связаться с ними несколько дней назад, а когда не сделала этого, они предположили худшее. А еще Психея передала длинное сообщение. – Гермес прокашливается, и говорит голосом моей сестры: – Я смогу сдерживать Каллисто еще день или два. Позвони, как только получишь сообщение, чтобы мы могли ее успокоить. Они с матерью ссорятся, а ты знаешь, как это бывает. – Гермес широко улыбается и крадет кусочек картошки с моей тарелки. – Конец сообщения.

– Эм, спасибо. – Я слышала об этой ее способности, и все равно чертовски жутко наблюдать это лично.

– Это моя работа. – Она хватает еще один кусок. – Значит, вы с Аидом на самом деле трахаетесь, а не просто притворяетесь. Я не то что бы удивлена, но в то же время удивлена довольно сильно.

Я не собираюсь делиться секретами с женщиной, чья основная задача – их собирать. Приподнимаю брови.

– Похоже, вы с Дионисом больше, чем просто друзья. Это правда, что его не особо интересует секс?

– Намек поняла, – смеется Гермес. – Лучше позвони сестрам. Мне бы не хотелось, чтобы Каллисто своими действиями вывела Зевса из себя.

От этой мысли холодок бежит по телу. Психея достаточно хорошо знает правила игры. Эвридика полностью поглощена своим парнем. Каллисто? Если Каллисто с матерью столкнутся лбами, сомневаюсь, что город это переживет. А если она бросится за Зевсом…

– Я позвоню им.

– Умница. – Она хлопает меня по плечу и выходит из кухни, вероятно, чтобы помучить другую ничего не подозревающую душу. Но она все равно мне нравится. Возможно, игры, в которые играет Гермес, более сложные, чем я могу себе представить, но, во всяком случае, она интересная. И, кажется, они с Дионисом и впрямь заботятся об Аиде. Не уверена, что это помешает им встать на сторону Тринадцати, если до такого дойдет, но об этом я побеспокоюсь позже.

Отправив в рот еще кусочек, беру телефон, выданный мне Аидом, и иду из кухни по коридору к комнате, которую я обнаружила, когда бегло осматривала первый этаж. Наверное, это гостиная, но напоминает маленький уютный читальный уголок с двумя удобными креслами, огромным камином и несколькими книжными стеллажами, на которых полно книг от научной литературы до фэнтези.

Опустившись в темно-фиолетовое кресло, я включаю телефон. В него уже внесены контакты моих сестер и установлено приложение для видеочата. Сделав глубокий вдох, я звоню Психее.

Она тут же берет трубку.

– Слава богам. – Сестра откидывается на спинку кресла. – Она здесь!

Позади нее появляются Каллисто и Эвридика. Взглянув на нас четверых, и не подумаешь, что мы сестры. По сути, мы сводные сестры. Наша мать пережила четыре брака, пока не добилась цели стать одной из Тринадцати и не перестала нуждаться в мужчинах для реализации своих амбиций. Все мы унаследовали ее карие глаза, но на этом наше сходство заканчивается.

Эвридика, похоже, вот-вот расплачется, ее смуглая кожа уже покрылась пятнами.

– Ты жива.

– Да, я жива. – Меня пронизывает чувство вины. Я была так сильно обеспокоена тем, чтобы стать как можно ближе к Аиду, что забыла связаться с сестрами. Эгоистично с моей стороны. И все же как иначе назвать мой план навсегда сбежать из Олимпа? Я прогоняю мысль прочь.

Каллисто наклоняется к экрану и окидывает меня критичным взглядом.

– Ты выглядишь… хорошо.

– И чувствую себя хорошо. – Как бы ни было заманчиво упростить ситуацию, единственный выход – быть с ними предельно честной. – Мы с Аидом заключили сделку. Он обеспечит мне защиту, пока я не смогу покинуть Олимп.

Каллисто прищуривается.

– И какой ценой?

Вот в чем загвоздка. Я смотрю ей в глаза.

– Если Зевс сочтет меня не такой желанной из-за того, что я спала с Аидом, то не будет пытаться преследовать меня, когда я сбегу. – Сестры смотрят на меня во все глаза, и я вздыхаю. – И да, я безумно зла на мать, на Зевса и хотела отстоять свое право на выбор.

Психея хмурится.

– Сегодня утром распространился слух, что вы с Аидом, ну, занимались сексом на глазах у половины нижнего города. Я думала, люди просто сплетничают о всякой ерунде, но…

– Это правда. – Я чувствую, как краснеет лицо. – Наш план не сработает, если мы будем просто притворяться. Все должно быть по-настоящему.

Следующей говорит Эвридика, моя милая, невинная сестра, и ее голос звучит низко и яростно.

– Мы сейчас же приедем и заберем тебя. Если он думает, что может принуждать тебя…

– Никто и ни к чему меня не принуждает. – Поднимаю руку. Нужно сразу все прояснить. Стоило знать, что, говоря уклончиво, я лишь подстегну все их защитные инстинкты. – Расскажу вам всю правду, но вы должны успокоиться и выслушать меня.

Психея кладет руку Эвридике на плечо.

– Расскажи, а потом мы решим, как на это реагировать.

Лучшего предложения я не получу. Я делаю глубокий вдох и рассказываю им все. Как я настояла на сделке. Как Аид постоянно меня опекает. Как хорош секс.

Я не упоминаю ни историю, связывающую Аида с Зевсом, ни о покрывающих его тело шрамах, которые, вне всякого сомнения, остались после пожара, погубившего его родителей. Пожара, который устроил Зевс. Я безоговорочно доверяю сестрам, но что-то во мне противится тому, чтобы я рассказывала эту историю. Это не секрет, но очень на него похож, словно знание, которые мы разделили с Аидом и которое еще больше связало нас вместе.

И…

Я колеблюсь, но, в конце концов, с кем еще мне поговорить об этом?

– Я чувствую, будто здесь я могу дышать. С Аидом мне не нужно притворяться, не нужно все время быть безупречной и яркой. Я чувствую, будто… Будто я наконец-то начинаю понимать, кто я такая под этой маской.

У Эвридики сердечки пляшут в глазах.

– Только ты могла убежать и очутиться в постели с сексуальным мужчиной, который полон решимости сделать все, чтобы тебя защитить. Тебя действительно благословили боги, Персефона.

– Когда объявили о помолвке, мне так совсем не казалось.

Радость Эвридики меркнет.

– Нет, наверное, не казалось.

Психея смотрит на меня так, будто впервые видит.

– Ты уверена, что это не хитроумная ловушка? Ты неспроста выстраивала такую защиту.

Подавив интуитивный порыв все отрицать, я заставляю себя задуматься.

– Нет, это не хитроумная ловушка. Он ненавидит Зевса так же сильно, как и я. У него нет причин думать, что, уничтожив меня, он причинит боль кому-то еще. В любом случае он не такой. Он совсем не такой, как все остальные из Тринадцати. – Это я знаю точно. Я так долго выживала в кругах власти и влияния Олимпа только благодаря инстинктам и умению врать не краснея. Но с Аидом мне не нужно лгать. Инстинкты говорят, что он не опасен.

– Ты уверена? Ведь мы все знаем, что ты была увлечена титулом Аида уже…

– Проблема не в Аиде. – Мне не хочется рассказывать им то, что я знаю о матери, но они должны знать. – Мать угрожала перекрыть все поставки продовольствия в нижний город, пока Аид не вернет меня.

– Мы знаем. – Каллисто проводит рукой по своим длинным темным волосам. – Она доводила себя до исступления, разглагольствуя об этом с тех пор, как ты ушла.

– Она волнуется, – говорит Эвридика.

Каллисто фыркает.

– Она злится. Ты бросила ей вызов и опозорила перед остальными из Тринадцати. Она с ума сходит, пытаясь сохранить лицо.

– И волнуется. – Эвридика бросает взгляд на старшую сестру. – Она занимается уборкой.

Вздыхаю. Легко изобразить мою мать злодейкой вроде Зевса, но она правда нас любит. Просто не позволяет этой любви встать на пути ее амбиций. Моя мать может с невозмутимым видом раздавать приказы, как генерал, идущий в бой, но когда она волнуется, то занимается уборкой. Только это ее выдает.

Но в конечном счете это ничего не меняет.

– Она не должна была так со мной поступать.

– Никто с этим не спорит. – Психея вскидывает руки. – Никто вообще ни с чем не спорит. Просто мы беспокоимся. Спасибо, что позвонила и дала знать, что ты в порядке.

– Берегите себя. Я по вам скучаю.

– Мы тоже скучаем по тебе, – Психея улыбается. – Не волнуйся за нас. У нас здесь все под контролем, насколько это возможно. – Она вешает трубку, пока до меня не успевает дойти смысл ее слов.

Не волноваться за них.

Я и не волновалась. До этого момента.

Я перезваниваю. Долго слушаю гудки, пока Психея не отвечает на вызов. На этот раз Каллисто и Эвридики нигде не видно, и Психея выглядит уже не такой бодрой, как несколько минут назад. Я хмурюсь.

– Что происходит? Что вы не договариваете?

– У нас все хорошо.

– Да, ты это уже говорила, но звучит все так, будто ты пыталась меня успокоить, но ничего не вышло. Говори прямо. Что, черт побери, происходит?

Она оглядывается через плечо, и свет в комнате становится более тусклым, как будто она закрыла дверь или окно.

– Кажется, кто-то следит за Эвридикой. И не только за ней. Каллисто ничего не говорила, но она нервничает сильнее, чем того требует ситуация. И мне кажется, что я трижды видела одну и ту же женщину, когда покидала пентхаус.

По спине пробегает дрожь.

– Они знают, где я. Зачем им пытаться выслеживать меня через вас?

Психея поджимает губы и наконец отвечает:

– Я думаю, они следят, чтобы никто из нас не пытался сбежать.

– Зачем мать… – я замолкаю. – Не мать. Зевс.

– Это я так думаю. – Психея запускает пальцы в волосы и сжимает пряди. Эта нервная привычка свойственна ей с детских лет. Ей страшно.

Это моя вина. Зевс не преследовал никого из нас, пока я не сбежала. Закрыв глаза, я пытаюсь проиграть все возможные варианты развития событий, причины, вынудившие его установить слежку, кроме той, что он хочет гарантировать их присутствие в верхнем городе. И мне не нравится мысль, к которой я все время возвращаюсь.

– Вы же не думаете, что она выдаст одну из вас замуж вместо меня? – Если дело в этом, то я должна вернуться. Не могу допустить, чтобы из-за меня одна из моих сестер оказалась замужем за этим монстром, даже если ради этого придется взять удар на себя.

– Нет. – Она снова и снова мотает головой. – Исключено. Они сами загнали себя в угол, публично объявив о помолвке. Они не могут заставить кого-то из нас занять твое место, не выставив при этом себя дураками, а этого мать с Зевсом точно не допустят.

Ее слова приносят облегчение, но не настолько сильное, как мне бы хотелось.

– Тогда зачем?

– Мне кажется, он может попытаться обманом заставить тебя вернуться обратно. – Психея смотрит мне в глаза с небывало серьезным видом. – Ты не можешь этого сделать, Персефона. Что бы ни случилось, оставайся с Аидом и уезжай из Олимпа. У нас все под контролем.

Дрожь пробегает по всему телу. На что Зевс готов пойти, чтобы вернуть меня? Я так сильно была сосредоточена на том, что он может попытаться завладеть мной, что не посмотрела на события под другим углом. Мама ни за что не причинила бы вреда своим дочерям, пусть даже играет нами, как шахматными фигурами. Она может позволить, чтобы мы подверглись небольшой опасности, но она не монстр. Что-то подсказывает мне, что если бы я действительно вступила в этот брак, то у нее оказался бы запасной план, который бы гарантировал, что я не закончу свою жизнь, как остальные Геры. Но это не имеет значения, потому что меня она не спрашивала.

Но Зевс?

Его репутация не выдумана. Даже если то, что он женоубийца, просто слух, то о его манере расправляться с врагами этого не скажешь. Он держит Олимп железной хваткой не благодаря тому, что добр, заботлив и чурается грубых угроз. Люди повинуются, потому что боятся его. Потому что он дал им повод бояться.

Должно быть, Психея замечает страх на моем лице, потому как наклоняется и говорит, понизив голос:

– Я серьезно, Персефона. С нами все хорошо, все под контролем. Не вздумай возвращаться из-за нас.

Чувство вины, о котором я старалась не думать в минувшие дни, грозит вцепиться мне в горло. Я была так сосредоточена на своем плане, на конечной цели, что даже не задумалась о том, что, возможно, расплачиваться за все придется моим сестрам.

– Я худшая сестра на свете.

– Нет, – она мотает головой. – Вовсе нет. Ты хочешь выбраться и должна это сделать. Мы втроем сможем уехать, если захотим.

Мне от этого легче не становится. Напротив, может стать только хуже.

– Находясь в этом небоскребе, среди этих людей… я чувствую, будто иду ко дну.

– Я знаю. – Ее темные глаза полны сочувствия. – Ты не обязана передо мной оправдываться.

– Но мой эгоизм…

– Перестань. – В голосе сестры появляется резкость. – Если хочешь кого-то винить, вини мать. Вини Зевса. Черт, вини любого из Тринадцати или всех их сразу, если хочешь. Мы не выбирали такую жизнь. Мы просто пытаемся все это пережить. Для нас четверых это выглядит по-разному. Не извиняйся передо мной и тем более не называй себя эгоисткой.

Горло горит, но я отказываюсь настолько предаваться жалости к самой себе, чтобы расплакаться. Стараюсь улыбнуться.

– А ты умна для младшей сестры.

– У меня две потрясающие старшие сестры, у которых можно многому научиться. – Она смотрит в сторону. – Мне пора. Звони, если что-то понадобится, но не смей менять из-за нас планы.

В ее голосе столько ярости, что я не смогу ослушаться. Заставляю себя кивнуть.

– Не буду. Обещаю.

– Хорошо. Береги себя. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

И она отключается, оставив меня смотреть в пустой камин и гадать, не совершила ли я чудовищную ошибку.

Глава 19. Аид

К тому времени, как я заканчиваю дела, с которыми нужно было сегодня разобраться, и иду искать Персефону, на небе уже сгущаются сумерки. Наша территория подготовлена к грядущим событиям, насколько это возможно. Я приказал своим людям распространить информацию, что могут быть перебои с поставками, и спланировать все соответствующим образом. Мои шпионы в верхнем городе в полной боевой готовности и в любой момент переберутся обратно через реку в безопасное место. Все наблюдают и ждут дальнейших шагов Зевса и Деметры.

Я устал. Чертовски устал. Дошел до такого изнеможения, которое с каждым шагом тянет вниз.

Даже не осознаю, с каким нетерпением жду встречи с Персефоной, пока не захожу в маленькую библиотеку и не застаю ее там устроившейся на диване. Она читает, надев ярко-голубое платье, одно из присланных Джульеттой. В камине потрескивает огонь, и спокойствие развернувшейся передо мной сцены чуть не сбивает меня с ног. На миг я позволяю себе вообразить, что такая картина будет ждать меня в конце каждого дня. И вместо того, чтобы плестись в свою спальню и в одиночестве падать на кровать, я буду видеть, что эта женщина дожидается меня.

Гоню фантазию прочь. Не могу позволить себе такие желания. И вообще, и с ней в частности. Временно. Все это лишь временно.

Взяв себя в руки, я вхожу в комнату и тихо прикрываю за собой дверь. Персефона поднимает взгляд. Замечаю встревоженное выражение ее лица и немедленно к ней подхожу.

– Что не так?

– Помимо очевидного?

Я сажусь на диван, не слишком близко и не слишком далеко, давая ей возможность при желании прижаться ко мне, но не вторгаясь в личное пространство. Но едва успеваю усесться, как Персефона забирается ко мне на колени и подтягивает ноги. Я обнимаю ее и упираюсь подбородком в макушку.

– Что случилось?

– Гермес доставила мне послание от сестер.

Конечно, мне известно об этом. Пусть Гермес и обладает сверхъестественной способностью проскальзывать мимо моих охранников, но даже она не в состоянии полностью скрыться от камер.

– Ты позвонила им, и разговор тебя расстроил.

– Можно и так сказать. – Она слегка расслабляется, прижавшись ко мне. – Просто сижу здесь и изнываю от жалости к самой себе. Я эгоистичная мерзавка, которая устроила этот бардак, потому что захотела свободы.

Я еще никогда не слышал, чтобы в ее голосе звучала такая горечь. Нерешительно глажу ее по спине и, когда она вздыхает, делаю это снова.

– Твою мать никто не заставлял занимать должность Деметры. Она сама стремилась к этому.

– Я знаю. – Она проводит пальцем по пуговицам на моей рубашке. – Как я и сказала, это жалость к самой себе, что и само по себе непростительно, но я волнуюсь за сестер и боюсь, что только усугубила ситуацию тем, что сбежала, а не стала следовать планам матери.

Сам не знаю, что нужно сказать, чтобы ей стало легче. Одно из следствий жизни единственного ребенка в семье, а потом и сироты, кроется в том, что мои навыки общения весьма ограничены. Я могу пугать, угрожать и командовать, но с утешением знаком плохо. Прижимаю ее сильнее, будто этого достаточно, чтобы вновь собрать ее воедино.

– Если твои сестры хотя бы вполовину такие же способные, как ты, то с ними все будет в полном порядке.

Она издает судорожный смешок.

– Думаю, они, наверное, более способные, чем я. По крайней мере, Каллисто и Психея. Эвридика еще слишком юна. Все эти годы мы оберегали ее, и теперь я гадаю, не совершили ли тем самым ошибку.

– Из-за Орфея.

– Может, он неплохой парень. Но любит себя и свою музыку больше, чем мою сестру. Я никогда с этим не смирюсь. – Персефона расслабляется, пока говорит, и ее покидает оставшееся напряжение. Нужно было просто ее отвлечь. Возможно, я умею утешать не так плохо, как думал. Откладываю эту мысль для дальнейших размышлений, хотя сам себя убеждаю, что это бесполезно. Наше время и так уже истекает. Сколько там осталось до конца зимы. Потом уже не будет иметь никакого значения, что я умею утешать Персефону, если она расстроена. Она уйдет.

Мысль отвлечь ее при помощи секса кажется заманчивой, но не уверен, что сейчас ей нужен именно он.

– Хочешь выбраться отсюда ненадолго?

Она оживляется, и становится очевидно, что я сделал правильный выбор.

Персефона смотрит на меня своими большими карими глазами.

– Серьезно?

– Серьезно. – Я подавляю желание сказать ей, чтобы оделась потеплее. Мы отправимся недалеко, и меньше всего мне сейчас хочется давить на нее, она и без того чувствует себя ранимой. Я снимаю ее с колен и держу за руку, пока она встает. – Идем.

Она лучезарно мне улыбается.

– Это еще один секрет, вроде оранжереи?

Я все никак не могу поверить, какое сокровенное чувство возникает от того, что я разделил это с Персефоной. Словно она видела ту часть меня, которую не видит больше никто. Она не отвернулась от меня, а наоборот, кажется, поняла, что это место значит для меня. Я неторопливо мотаю головой.

– Нет, это кое-что другое. Взгляд за кулисы нижнего города.

Ее глаза искрятся.

– Идем.

И вот пятнадцать минут спустя мы шагаем по улице, держась за руки. Я раздумываю, не стоит ли мне убрать руку, но, черт возьми, не хочу этого делать. Мне нравится чувствовать ее ладонь в моей, наши переплетенные пальцы. Я веду ее к востоку от дома неторопливым шагом, чтобы не утомлять слишком сильно. Несмотря ни на что, Персефона пока еще не полностью восстановилась после той ночи, что привела ее ко мне. А может, я просто ищу предлог позаботиться о ней.

Мы идем в комфортной тишине, но ясно, что она все еще думает о сестрах. Мне нечего сказать, чтобы по-настоящему ее утешить, а потому я решил подарить ей впечатления, которые помогут немного отвлечься от мыслей.

– Почти пришли.

Наконец, она смотрит на меня.

– Ты скажешь мне, где это?

– Нет.

– Вот вредина.

Я сжимаю ее ладонь.

– Может, мне просто нравится выражение твоего лица, когда ты испытываешь что-то впервые.

В сгущающейся темноте трудно понять, но мне кажется, она краснеет.

– А знаешь, если ты хотел меня отвлечь, то секс всегда хороший вариант.

– Приму к сведению. – Я сворачиваю в узкий переулок. Персефона без колебаний идет за мной к большой железной двери в самом его конце. Оглядываюсь на нее.

– Волнуешься?

– Нет, – тут же отвечает она. – Я с тобой, и мы оба знаем, что ты не допустишь, чтобы со мной что-то случилось.

Я моргаю.

– Ты настолько во мне уверена?

Она улыбается, и отчасти беспокойство в ее глазах рассеивается.

– Конечно, уверена. Ты зловещий Аид. Никто с тобой не связывается, а значит, пока ты рядом, со мной тоже никто не станет связываться. – Она наклоняется, прижимаясь грудью к моей руке. – Ведь правда?

– Правда, – еле отвечаю я. Я до того потрясен ее непринужденным замечанием, что даже не могу насладиться тем, как она меня дразнит. Я с тобой, и мы оба знаем, что ты не допустишь, чтобы со мной что-то случилось. Будто все так просто. Будто это правда.

Это правда. Я бы совершил непростительные поступки, чтобы обеспечить Персефоне безопасность.

Но почему-то, когда она произносит это вслух, все становится намного реальнее.

Она доверяет мне.

Я жестом указываю на дверь, просто чтобы чем-то себя отвлечь.

– Пока еще достаточно светло, чтобы рассмотреть колонны, если хочешь.

– Хочу. – Не отпуская мою руку, она рассматривает белые колонны по обеим сторонам двери. Но я смотрю не на них, а на Персефону, прекрасно зная, что она видит. Пир в волшебном лесу, на котором сатиры и нимфы пьют, едят и развлекаются.

Но вот Персефона выпрямляется и с улыбкой смотрит на меня.

– Еще один портал.

– Портал?

– Покажи мне, что за этой дверью, Аид.

Я открываю дверь, и громкий вздох Персефоны почти теряется в царящей по ту сторону суматохе. Она протискивается вперед, но я сжимаю ее ладонь.

– Не стоит спешить.

– Говори за себя. – Она округлившимися глазами рассматривает развернувшееся перед нами зрелище.

Зимой крытый рынок работает почти каждый вечер. Потолок теряется в темноте над нашими головами, а торговая площадь – наполненное эхом пространство (или была бы им, будь она пуста). В это время он полон оживленных покупателей и продавцов. Разборные прилавки расположились рядами. Все они одного размера, но владельцы, каждый по-своему, украсили их яркими навесами и вывесками, предлагающими все от продуктов до мыла, десертов и безделушек. Все они держат магазины в нижнем городе, но хранят образцы своей продукции именно здесь.

Некоторые из этих людей владеют магазинами еще с тех пор, как я был ребенком. А кто-то – уже много поколений. Все торговое пространство наполнено гулом покупателей и продавцов и смесью аппетитных запахов еды.

Я использую шум в качестве предлога, чтобы обнять Персефону за талию и, притянув к себе, прошептать ей на ухо:

– Проголодалась?

– Да. – Она все не сводит глаз с рынка. Сегодня здесь не так людно, как в выходные, но все же в рядах между киосками толпится много людей.

– Аид, что это?

– Зимний рынок. – Я вдыхаю ее напоминающий о лете запах. – В теплое время года вся эта конструкция перемещается в специально предназначенный для этого квартал города. Он открыт каждый вечер, хотя некоторые продавцы сменяют друг друга.

Она оборачивается и смотрит на меня.

– Похоже на тайный мир. Мы можем… можем его исследовать? – Ее любопытство и радость словно бальзам мне на душу, который неведомо для меня самого был мне так нужен.

– Мы здесь именно для этого. – Она опять бросается в толпу, и я тяну ее назад. – Но сначала поедим. Это мое единственное условие.

Персефона расплывается в улыбке.

– Да, господин. – Она встает на носочки и целует меня в щеку. – Отведи меня в свою любимую забегаловку.

Опять возникает то самое чувство от того, что я делюсь с ней какими-то частями себя, которые не знакомы больше никому. Оттого, что она ценит и радуется тем моим чертам, которые не соответствуют образу сурового Аида, правителя нижнего города, призрачному члену Тринадцати. В такие моменты кажется, будто она видит меня настоящего, и это безгранично пьянящее чувство.

Мы останавливаемся возле киоска с гирос[3], и я киваю стоящему за прилавком Дамьену. Он улыбается мне.

– Сколько лет, сколько зим.

– Привет. – Я подталкиваю Персефону ближе к киоску. – Дамьен, это Персефона. Персефона, это Дамьен. Его семья продает гирос в Олимпе уже сколько? Три поколения?

– Пять, – смеется он. – Хотя, если спросите моего дядю, то счет подойдет уже к десяти, а кроме того, можно проследить, как наш род корнями уходит в Грецию к какому-нибудь повару, который готовил для самого Цезаря.

– Верю. – Смеюсь, чего он и добивался. Мы уже множество раз вели этот диалог, но ему это нравится, а потому я рад угодить. – Нам две как обычно.

– Сейчас все будет. – В считанные мгновения он собирает гирос, а я с наслаждением наблюдаю, как в его отлаженных движениях читается многолетний опыт. Я до сих пор помню, как приходил сюда подростком и смотрел, как отец Дамьена учил сына принимать заказы и готовить гирос, наблюдая за ним с терпением и любовью, которым я всегда завидовал. У них хорошие отношения, которые и мне хотелось бы прочувствовать, особенно в тревожные подростковые годы. Дамьен протягивает нам гирос. – За счет заведения.

– Сам знаешь. – Достав из кармана деньги, я кладу их на прилавок, не обращая внимания на нерешительные возражения Дамьена. Это тоже происходит почти каждый раз, когда я сюда прихожу. Забираю гирос и отдаю один Персефоне. – Нам сюда. – Я веду ее по краю торговой площади, где вдоль стены расставлены столы со стульями. Такие зоны расположены по всему пространству, поэтому, где бы посетитель ни купил еду, ему не придется идти через весь рынок, чтобы присесть и поесть.

Бросив взгляд на Персефону, я замечаю, что она странно смотрит на меня, и хмурюсь.

– Что?

– Как часто ты сюда приходишь?

Кожу покалывает, и возникает неловкое подозрение, что я краснею.

– Обычно хотя бы раз в неделю. – Она продолжает молча смотреть на меня, и я борюсь с желанием переступить с ноги на ногу. – Хаос меня успокаивает.

– Это не единственная причина.

И снова она оказывается слишком проницательна. А я, как ни странно, не прочь объяснить подробнее.

– Здесь лишь небольшая часть населения нижнего города, но мне нравится наблюдать, как люди занимаются своими делами. Это нормально.

– Потому что они в безопасности.

– Да.

– Потому что ты обеспечиваешь им безопасность. – Но не успеваю я ответить, как она откусывает кусочек и издает откровенно сексуальный стон. – О боги, Аид. Это потрясающе.

Мы молча едим, и обыденность этого момента ударяет меня прямо в грудь. Какое-то время мы с Персефоной можем побыть двумя нормальными людьми, которые бродят по миру, не боясь, что весь Олимп рухнет, стоит нам сделать один неверный шаг. Это может быть наше первое свидание, а может третье или еще одно, состоявшееся через десять лет. Я закрываю глаза и гоню эту мысль прочь. Мы не нормальные люди, это не свидание, и, когда наше время закончится, Персефона покинет Олимп. Быть может, через десять лет я буду сидеть на этом самом месте и наслаждаться гирос в одиночестве, как делал бесчисленное количество раз в прошлом, а она где-то далеко будет жить той жизнью, какой всегда хотела.

Жизнью в лучах солнца.

Персефона с громким шуршанием сминает пустую обертку в руках. Затем наклоняется ко мне с настойчивым выражением лица.

– Покажи мне все.

– У нас не получится осмотреть все за этот вечер. – И пока она не успела расстроиться, я продолжаю: – Но ты можешь осмотреть часть сегодня и возвращаться сюда время от времени, пока не посмотришь все, что хотела.

Она дарит мне такую ясную улыбку, что я чувствую, будто она вскрыла мне грудную клетку и сжала сердце кулаком.

– Обещаешь?

Будто я могу отказать ей в этом простом удовольствии. Будто я могу отказать ей в любом удовольствии.

– Обещаю.

Еще час мы бродим среди прилавков, и я веду Персефону обратно к выходу. За это время она сумела очаровать каждого встреченного человека, и в итоге мы выносим охапку пакетов с конфетами, платьем, которое привлекло ее внимание, и тремя стеклянными статуэтками для ее сестер. Я чувствую себя едва ли не виноватым за то, что ограничил ее во времени, но, пока мы идем к дому, становится очевидно, что это было мудрое решение. Персефона опирается на меня.

– Я не устала.

Борюсь с улыбкой.

– Ну конечно.

– Правда. Просто берегу силы.

– Угу-м. – Я запираю за нами дверь и раздумываю. – Тогда, полагаю, мне не стоит поддаваться желанию отнести тебя наверх и уложить в кровать.

Персефона покусывает нижнюю губу.

– Нет, ну если ты хочешь меня отнести, думаю, я смогу свести свои возражения к минимуму.

Чувство, будто она сжимает в руках мое сердце, становится только сильнее.

– Ну раз так… – Я подхватываю ее на руки вместе с сумками и наслаждаюсь ее тихим визгом. Откровенно наслаждаюсь ею.

Я мешкаю на лестничной площадке второго этажа, но Персефона льнет ко мне и целует в шею.

– Отнеси меня в постель, Аид.

Не в ее постель. В мою.

Кротко кивнув, я поднимаюсь дальше в свою комнату. Сажаю Персефону на кровать и делаю шаг назад.

– Хочешь, я велю перенести сюда твои вещи?

Она снова очаровательно покусывает нижнюю губу.

– Это бесцеремонно? Я знаю, что вчера ночью был исключительный случай, но я слишком настырна, да?

Возможно, но мне нравится, как она завоевывает себе место в моем доме и моей жизни.

– Я бы не предложил, если бы не хотел, чтобы ты была здесь.

– Тогда да, пожалуйста. – Она тянет ко мне руки. – Идем в кровать.

Я перехватываю их, пока она не успела расстегнуть мне рубашку.

– Разложи свои вещи. Мне нужно сделать обход, пока больше ничего не случилось.

– Обход. – Она внимательно смотрит на меня и, похоже, как и всегда, видит слишком многое. Я напрягаюсь, ожидая, что она спросит, зачем я проверяю все замки, если у меня в доме установлена одна из лучших систем безопасности, какую только можно купить, и целый штат сотрудников охраны. Но она лишь кивает. – Делай то, что нужно. Я буду ждать.

Мне хочется поторопиться, но я знаю, что не смогу уснуть, пока как следует не проверю все входы и выходы на нижнем этаже. Особенно теперь, когда в моем доме Персефона, которая доверила мне свою безопасность. Строго говоря, от этого груз на моих плечах должен был стать тяжелее, но я чувствую себя странным образом комфортно. Будто так все и должно быть. Не вижу в этом никакого смысла, а потому гоню мысль прочь из головы.

Захожу в комнату охраны, чтобы переговорить со своими людьми, но, как и ожидалось, им нечего мне доложить. Нам еще только предстоит узнать, каким будет следующий шаг Зевса, но маловероятно, что он совершит его сегодня ночью.

Настанет время и для моего следующего шага, но я не решаюсь его совершить. Не сейчас, когда у нас с Персефоной все так хорошо. Лучше подождать, пока ситуация слегка покипит, и понаблюдать, что предпримет Зевс.

Отговорка кажется притянутой за уши, и, скорее всего, потому, что так и есть. Плевать. Прогоняя мысли прочь, я возвращаюсь в свою комнату. Сам не знаю, чего жду, но точно не того, что застану Персефону спящей в моей кровати.

Стою и смотрю, позволяя этой картине накатывать на меня волнами. Как она свернулась калачиком на боку, слегка прижав к груди одеяло. Ее волосы уже растрепались по подушке. Как она легла спиной к той стороне кровати, где я вчера спал, будто ждет, что я лягу рядом и прижмусь к ней всем телом.

Я потираю грудину большим пальцем, словно это способно унять тупую боль. Меня так и манит сразу же лечь рядом с ней, но я заставляю себя зайти в гардеробную и раздеться, а потом иду в ванную исполнить свой вечерний ритуал.

Когда возвращаюсь, Персефона лежит в том же положении, и, выключив свет, я забираюсь под одеяло. Возможно, я додумываю. Она заснула, но уже говорила мне, что не любит обниматься. И само ее присутствие вовсе не означает, что она поощряет…

Персефона тянется назад и берет меня за руку. Подползает ко мне, притягивая ближе, и останавливается, только когда мы плотно прижимаемся друг к другу телами. Кладет мою руку себе на грудь поверх одеяла и сонно выдыхает.

– Доброй ночи, Аид.

Я моргаю, глядя в темноту, больше не в силах отрицать, что эта женщина безвозвратно изменила мою жизнь.

– Доброй ночи, Персефона.

Глава 20. Персефона

Проходит день, за ним еще, неделя сменяет другую. Целыми днями я то зацикливаюсь на мыслях о том, когда мать и Зевс сделают следующий шаг, то вся отдаюсь развлечениям, которые предлагает жизнь с Аидом. Каждая комната в доме открывает простор для исследований, тая секреты, которые я могу хранить ближе к сердцу. В каждом укромном уголке и нише стоят полки с книгами, корешки которых истрепались от того, что их перечитывали множество раз. Я посвящаю каждой комнате день, растягивая это путешествие и чувствуя, что подбираюсь все ближе и ближе к владельцу этого дома.

Несколько раз в неделю мы ходим на зимний рынок, и, пока я исследую его, Аид позволяет мне таскать его за собой, как любимую плюшевую игрушку. А еще он начал показывать мне другие тайные сокровища нижнего города. Я видела множество колонн, каждая из которых изображает уникальную сцену, связанную с местом, возле которого расположена. Я никогда не устану наблюдать, как тревога на лице Аида сменяется благоговением, когда он понимает, как сильно я ценю эти впечатления. У меня возникает чувство, что это позволяет мне получше узнать не только нижний город, но и мужчину, который им правит.

А ночи? По ночам я узнаю его совершенно по-другому.

Я закрываю книгу, которую даже не читала, и смотрю на него. Аид сидит на другом конце дивана со стопкой документов и ноутбуком. Я чуть прищуриваюсь, и мне почти удается представить, что мы обычные люди. Что он просто взял работу на дом. А я вполне довольна ролью домохозяйки или любой другой, которая соответствует моему нынешнему статусу.

– Ты о чем-то крепко задумалась, – говорит он, не поднимая взгляда.

Я верчу в руках книгу.

– Очень хорошая книга. Настоящая головоломка. – Мои слова звучат совершенно неубедительно.

– Персефона. – Его серьезный тон требует ответа. Честного ответа.

Слова слетают с языка, и я не успеваю их сдержать.

– Ты больше не водил меня в свою темницу для секса.

– Это не темница для секса.

– Аид, это само воплощение темницы для секса.

Тут он наконец откладывает ноутбук в сторону и уделяет мне все свое внимание. Хмурит брови.

– Мы хорошо проводим время.

– Хорошо – это еще мягко сказано. Мне нравится исследовать твой дом и нижний город. Нравится исследовать тебя. – Мои щеки заливает румянец, но я продолжаю. – Но ты сказал, что хочешь, чтобы люди воспринимали нас всерьез, а как они могут воспринимать нас всерьез, если ты обращаешься со мной не так, как от тебя ожидают?

– Я не хотел делить тебя с извращенцами из верхнего города. – Он говорит так спокойно, будто не огорошил меня своими словами. Аид стягивает плед, под которым я устроилась, и бросает его на пол. – Хотя ты права. Возможно, они не сделали следующий шаг, потому что мы не вынудили их сделать его.

Я таю, чувствуя, как его рука сжимает мою лодыжку. С ним всегда так. Я все жду, когда накал стихнет, когда от обоюдной доступности потускнеет великолепие секса между нами. Но пока это не произошло. Напротив, за последние пару недель я стала хотеть его еще сильнее. Я как собака Павлова. Он прикасается ко мне, и я тотчас сильно его хочу.

О чем мы говорили?

Мысленно встряхнувшись, я стараюсь сосредоточиться.

– Мы стараемся заставить их действовать?

– Мы стараемся их задеть. По крайней мере, его. – Аид ведет рукой по моей голени и, обхватив ногу под коленом, тянет меня за собой на диван. Поужинав в очаровательном ресторанчике неподалеку, мы поднялись прямиком в его комнату, поэтому на мне до сих пор красуется одно из кокетливых платьев, которые сшила для меня Джульетта. Судя по тому, каким горячим взглядом Аид окидывает меня, платье нравится ему больше, когда подол задран до бедер. – Покажи мне.

Я тянусь дрожащими руками и слегка задираю платье ровно настолько, чтобы он смог под него заглянуть.

Аид приподнимает брови.

– Смотри-ка, надела трусики, как хорошая девочка.

– Ну да, иногда мне нравится дразнить. – Я отпускаю платье и отодвигаю трусики в сторону. Неважно, что Аид видел каждый сантиметр моего тела и прикасался к нему губами. Делая так, я чувствую себя порочной, а играя на грани этого ощущения, впадаю в зависимость, от которой, возможно, никогда не смогу избавиться. Не могу сейчас думать ни об этом, ни о том, что будет потом.

Когда закончится зима. Когда я обрету свободу. Когда навсегда исчезну из жизни Аида.

Он сдвигает меня еще на несколько сантиметров ближе и наклоняется над моими разведенными бедрами. Один взгляд – и я выпускаю трусики из рук и приподнимаюсь на локтях. Аид прикасается к шелковому белью губами. Я стону.

– Боги, это так приятно.

Похоже, он не намерен снимать с меня белье и медленно ласкает через ткань, отчего под ней становится скользко и влажно. И только когда я начинаю тяжело дышать и изо всех сил стараюсь не приподнимать бедра, Аид встречается со мной взглядом.

– Завтра у нас будет вечеринка.

– В… вечеринка.

– Угу-м. – Наконец-то он носом отодвигает трусики в сторону, а потом долго и основательно целует меня там. – Скажи, чего ты хочешь. Опиши подробно.

Мне приходится сдержать стон.

– Что?

– Сейчас же.

Я смотрю на него сверху вниз. Он хочет, чтобы я прямо сейчас описала, чего хочу, пока он трахает меня языком? Видимо, да. Я прикусываю нижнюю губу и стараюсь сосредоточиться, противясь волнам удовольствия, которые он посылает по моему телу. У меня было предостаточно времени, чтобы изучить и свои вкусы, и вкусы Аида, но по моим ощущениям это совсем другое дело.

– Я… эм… я хочу.

Я не хочу ему говорить.

Сжав пальцами его волосы, я приподнимаю бедра, открываясь перед ним. Но он больше не прикасается ко мне языком. Я сжимаю его руками, но Аид все равно с легкостью отстраняется от меня. Нахмурив брови, вглядывается в мое лицо.

– Учитывая все, чем мы занимались в последние несколько недель, какое желание могло вызвать у тебя такую неуверенность?

– Мне нравится быть с тобой. Нравится все, чем мы занимаемся.

Он хмурится еще больше.

– Персефона, если бы я не был готов дать все, что тебе нужно, то не стал бы спрашивать.

Я не хочу. Я правда не хочу. Это слишком неправильно, слишком пошло даже для нас. Понимаю, что крайне лицемерно требовать от Аида, чтобы он не сдерживался со мной, а потом самой поступать точно так же, но мне кажется, тут все иначе. Так и есть, все иначе.

Пока я продолжаю бороться с собой, Аид садится и сажает меня к себе на колени. Моя спина прижата к его груди, а ноги разведены по бокам от его бедер. Совсем как в тот раз, когда он заставил меня кончить, а потом я скакала на нем у всех на глазах.

В ту же ночь, когда зародилась фантазия, которую я теперь боюсь озвучивать.

Запустив руку мне в трусики, Аид обхватывает меня ладонью и вводит два пальца. А потом замирает, пригвоздив меня к месту.

– Ты напряжена, маленькая сирена. Нахлынули воспоминания?

– Нет, конечно. Почему ты так говоришь? – Я быстро тараторю, а голос звучит так хрипло, что моя напускная храбрость выглядит совершенно неубедительной.

Он целует меня в шею и двигается к уху.

– Расскажи мне.

– Не хочу.

– Думаешь, я стану тебя осуждать?

Дело не в этом. Я всхлипываю, когда он, согнув пальцы, ласкает меня внутри. И вот так просто правда слетает с моих губ.

– Мне не хочется делать то, чего не хочешь ты.

Он надолго замирает, а потом усмехается, уткнувшись в мою кожу.

– Я той ночью задел тебя за живое, да? – Еще одно восхитительное прикосновение пальцев. Он урчит мне в ухо: – Скажи. Расскажи, что за фантазия не выходит у тебя из головы после той вечеринки.

Мое сопротивление рушится. Я закрываю глаза.

– Я хочу быть на сцене. Не в темном углу с тобой. А прямо в центре внимания, пока ты будешь трахать меня при всех. Где ты овладеешь мной и сделаешь своей у всех на глазах.

Он продолжает поглаживать мою точку G.

– Неужели было так сложно?

– Да. – Я сжимаю его запястье, но даже сама не могу толком сказать, пытаюсь ли тем самым оттолкнуть его или не дать ему убрать руку. – Я знаю, что ты не любишь быть у всех на виду.

– М-м-м. – Он покусывает мочку моего уха. Затем надавливает ладонью на клитор. – Думаешь, я хоть в чем-то тебе откажу, пока ты моя? Черт возьми, я дам тебе все, маленькая сирена.

У меня нет слов, но ничего страшного, потому что у него их, судя по всему, хватит на двоих. Аид продолжает двигаться неспешно, размеренно пробуждая во мне наслаждение, все сильнее и сильнее, будто у нас предостаточно времени.

Но время – единственное, чего у нас нет.

Свободной рукой он стягивает бретельки платья с моих плеч и позволяет ему опуститься к моей талии. Отчего-то мне кажется более эротичным, что он трахает меня пальцами, пока я полураздета, а не обнажена полностью. Аид всегда знает, что приносит мне самое сильное удовольствие, и никогда не прочь воплотить это в реальность.

– Я нагну тебя над креслом и задеру твою юбку, чтобы все увидели твою маленькую, жаждущую внимания киску. Раскрою тебя пальцами.

– Да, – вскрикиваю я.

– Я дам тебе это, любимая. Я дам тебе все. – Он мрачно усмехается. – Хочешь знать правду?

– Да.

– Я тоже буду кайфовать, воплощая эту фантазию. – Он вводит в меня третий палец. – Если захочу раздеть тебя догола и трахать, пока ты не начнешь молить о пощаде, то именно так и сделаю. Потому что это доставит мне удовольствие. Потому что ты испытаешь от этого кайф. Потому что я дам тебе все, что ты только попросишь. Ты понимаешь?

– Да. – Вот оно. Непостижимая для меня причина, почему его темная угроза была для меня такой многообещающей. Я должна была знать, что он поймет, а не сомневаться в нем.

Аид подхватывает меня и перекидывает через подлокотник дивана. Задирает подол платья и спускает трусики на бедра.

– Не двигайся. – Он уходит на пару мгновений, затем раздается шуршание пакетика с презервативом. А потом он сантиметр за сантиметром входит в меня.

В таком положении мои мышцы туже обхватывают его, а трусики не позволяют шире развести бедра. Это самый легкий бондаж[4], который только можно себе представить, но он в тысячу раз усиливает возбуждение. Сжав пальцами мои бедра, Аид начинает движения. Я, что есть сил, стараюсь ухватиться за подушку, но пальцы скользят по кожаной обивке, никак не находя опору. Аид не медлит. Подняв меня и прижав спиной к своей груди, одной рукой он сжимает мне горло, а вторую опускает вниз и надавливает на клитор. Каждое движение рождает восхитительное трение, заставляя меня взлетать на новые высоты.

Его голос звучит так низко, что я скорее чувствую его телом, а не воспринимаю на слух.

– Твоя киска принадлежит мне, и я могу делать с ней все, что пожелаю. На публике. Наедине. Где только захочу. Точно так же и ты, маленькая сирена, тоже моя.

– Если я твоя… – И это правда. Я, без сомнений, принадлежу ему. Не сумев совладать с дыханием, я еле выговариваю следующие слова: – Тогда и ты тоже мой.

– Да. – Его грубый голос раздается возле моего уха. – Черт, да, я твой.

Я сильно кончаю, извиваясь под его ладонью и на члене. Аид снова наклоняет меня над диваном и кончает, совершив несколько грубых толчков. Он выходит, но я едва успеваю заметить, что больше не чувствую его спиной, как он возвращается и берет меня на руки. После ночи, когда мы впервые побывали на зимнем рынке, я прекратила делать вид, будто возражаю, чтобы он носил меня на руках. Мы оба знаем, что это не так, потому что мне эти моменты нравятся так же сильно, как и ему.

Он идет в комнату, которая стала нашей спальней, и ставит меня на ноги. Я перехватываю его запястье, пока он не успел по обыкновению потянуться к выключателю.

– Аид?

– Да?

Желание опустить взгляд, оставить этот вопрос оказывается почти непреодолимым, но после того, как он потребовал от меня быть честной и уязвимой перед ним, я могу лишь потребовать того же в ответ. Смотрю ему в глаза.

– Не выключай свет. Пожалуйста.

Он замирает, мне кажется, даже перестает дышать.

– Тебе не понравится.

– Я бы не стала просить, если бы не хотела этого. – Знаю, что стоит перестать настаивать, но ничего не могу с собой поделать. – Неужели ты не веришь, что я не отвернусь?

Он делает судорожный вздох.

– Дело не в этом.

А кажется, что в этом. Но озвучив эту мысль, я поставлю его в ужасное положение. Я хочу, чтобы он доверял мне так же, как хочет, чтобы доверяла ему я. Принуждением я этого не добьюсь. Я неохотно отпускаю его запястье.

– Ладно.

– Персефона… – Он колеблется. – Ты уверена?

В груди что-то трепещет – что-то своей легкостью и зыбкостью похожее на надежду, но отчего-то сильнее ее.

– Да, если тебя это устраивает.

– Хорошо. – Его руки тянутся к пуговицам рубашки и замирают. – Хорошо, – повторяет он. И медленно, мучительно медленно начинает снимать с себя одежду.

Я велю себе не смотреть, но не могу не упиваться его видом. Я дотрагивалась до его шрамов, но при свете их вид едва не повергает в ужас. От той опасности, в которой он оказался, боли, которую пережил, у меня перехватывает дыхание. Ожоги покрывают почти весь его торс и переходят на правое бедро. На ногах тоже видны шрамы, но отнюдь не такие, как на спине и груди.

Зевс сделал это с ним.

Этот ублюдок убил бы маленького ребенка, как убил и его родителей.

От желания обнять этого человека и защитить мой голос становится пылким.

– Ты прекрасен.

– Не лги мне.

– Я серьезно. – Тянусь и осторожно прижимаю ладони к его груди. Я уже множество раз прикасалась к нему в этом месте, но сейчас впервые вижу его целиком. В глубине души я гадаю, что случилось с ним за годы, прошедшие после пожара, отчего он стал так усердно скрывать себя даже во время секса, и бурлящее во мне желание защитить его становится сильнее. Я не могу исцелить его шрамы – ни внутренние, ни внешние, но, конечно, могу чем-то ему помочь. – Для меня ты прекрасен. Шрамы – часть твоей красоты, часть тебя. Они рассказывают о том, что ты пережил, о твоей силе. Этот ублюдок пытался убить тебя, когда ты был ребенком, но ты выжил. Ты победишь его, Аид. Победишь.

Он отвечает тенью улыбки.

– Я не хочу его побеждать. Я хочу его смерти.

Глава 21. Аид

Просыпаюсь, держа Персефону в объятиях. Первый миг пробуждения и тепло ее тела стали любимой частью дня. Вопреки ее словам в первую ночь, она все же любит обниматься, и, в каком бы положении мы ни засыпали, всегда умудряется прижаться ко мне в темноте. Снова и снова, каждую ночь, которую мы проводим в моей постели.

Будь я оптимистом, то воспринял бы это как знак чего-то большего. Но я-то знаю. Ей нравится, чем мы занимаемся вместе. Даже я ей в какой-то степени нравлюсь. Но мы вместе лишь по той причине, что идем параллельными путями к мести Зевсу. И, как только цель будет достигнута, этому настанет конец.

Мы не настолько глупы, чтобы поверить, что прошедшие несколько недель не были затишьем перед бурей. Все считают, что Зевс действует громко и стремительно, но так он поступает, чтобы отвлечь внимание от того, что делает втихаря. Уже три недели он появляется на вечеринках и делает вид, будто ничего не произошло. Деметра не стала открыто исполнять свою угрозу, но поставки в нижний город заметно сократились. Если бы мы не потратили многие годы на подготовку к чему-то подобному, мои люди сейчас бы пострадали.

Всему виной гордость.

Смахиваю золотистые волосы Персефоны с ее лица. Будь я хорошим человеком… Но я не такой. Сам встал на этот путь и пройду его до конца. Ее желание разыграть фантазию, которую я описал ей в ту ночь, должно привести меня в восторг. Возможно, чтобы заставить Зевса действовать, недостаточно того, что она меня трахает, но каждый раз, когда она скачет на моем члене у всех на глазах, мы приближаемся к этой точке. Каждый раз, когда люди распускают слухи о том, что видели у меня в игровой комнате, ее ценность в глазах Зевса уменьшается. Гениальный ход, чего не скажешь о причинах, побудивших меня его совершить.

Она хочет этого. А я хочу дать ей желаемое. Для меня этого достаточно.

Персефона шевелится и, отрыв карие глаза, улыбается.

– Доброе утро.

Глухой удар в груди, который в ее присутствии случается все чаще и чаще. Я не могу удержаться от ответной улыбки, хотя скорее мне хочется убраться к чертям из этой кровати и идти, не останавливаясь, пока не возьму себя в руки. Если я прежде не испытывал таких чувств, это не значит, что я не осознаю, что происходит.

Я влюбляюсь в нее.

Возможно, если отстранюсь сейчас, то успею спасти себя, но уже не уверен. В любом случае это не имеет значения. Я не остановлюсь, пока не буду вынужден, и неважно, сколько боли испытаю, когда все закончится. Снова глажу ее по волосам.

– Доброе утро.

Персефона прижимается ближе и кладет голову на мою усеянную шрамами грудь, будто их вид не вызывает у нее отвращения. Кто знает? Может, и не вызывает. Хотя она такая одна. Как-то раз во время отношений в юности я обнажился перед партнером, и его реакция оказалась достаточно сильной, чтобы гарантировать, что я не сделаю этого больше никогда. Возможно, другие мои партнеры оказались бы более доброжелательными, но я не дал им шанса.

Такого, какой даю сейчас ей.

– Все в порядке? – Ее рука подрагивает, будто Персефона хочет прикоснуться ко мне, но потом заставляет себя опустить ее мне на поясницу. С уважением относится к тому, что мне по-прежнему очень трудно лежать в утреннем свете, выставив шрамы на виду. – На этой неделе ты почти ничего не говорил о линиях поставки и прочем.

Медленно выдохнув, стараюсь расслабиться. Сам не знаю, чего хочу: чтобы она прикасалась ко мне или не прикасалась. Видимо, во всем, что касается этой женщины, я вообще ни черта не знаю. И чуть ли не испытываю облегчение от возможности сосредоточиться на проблемах, которые решаю за пределами этой спальни.

– Мы в режиме ожидания. Запасы сокращаются, но мы были готовы к этому. Зевс даже не приблизился к нашим границам.

Она напрягается.

– Я не могу поверить, что моя мать может быть так жестока. Мне так жаль. Я правда думала… – Она невесело смеется. – Я не знаю, о чем думала в ту первую ночь. Что никто не хватится меня, если исчезну? Оглядываясь назад, полагаю, что это было недальновидно.

– Дело не столько в том, что это было недальновидно, а в том, что ты была напугана и спешила действовать. – Но я достаточно хорошо знаю Персефону и понимаю, что для нее действия без плана сродни непростительному прегрешению. – Просто это означает, что ты человек. Люди порой пугаются и убегают. Не нужно корить себя за это.

Она шумно выдыхает, но ее мысли по-прежнему сосредоточены на чем-то вне этой комнаты.

– А мне непозволительно быть человеком. Особенно, когда мое будущее висит на волоске. Но даже в этом случае я должна была думать не только о себе. – Значит, мы опять к этому возвращаемся.

Я заключаю ее в объятия и прижимаю к себе.

– Ты доверяешь мне, Персефона?

– Что? – Она поворачивает голову, чтобы увидеть мое лицо, и хмурит темные брови. – Что это за вопрос?

– Справедливый вопрос. – Я стараюсь не задерживать дыхание, пока жду ее ответ.

Слава богам, она не заставляет меня долго ждать. Персефона кивает, став вдруг серьезной.

– Да, Аид. Я доверяю тебе.

Щемящее чувство в груди становится сильнее. Кажется, будто мое сердце пытается прорваться сквозь окаменевшую ткань и добраться до нее. Черт, я стремительно приближаюсь к тому состоянию, чтобы вскрыть грудную клетку и вытащить оттуда сердце, чтобы подарить его ей. Что со мной не так, черт возьми? Она уедет. Всегда собиралась уехать.

Я никогда не думал, что, уходя, она заберет с собой мое израненное сердце.

– Аид?

Моргнув, я гоню прочь это озарение.

– Если ты доверяешь мне, то поверь, что никому не удалось бы справиться с ситуацией лучше, чем это делаешь ты.

Она опять хмуро смотрит на меня.

– Все не так просто.

– Нет, именно так просто.

– Не получится, просто настояв на этом, прогнать все мои сомнения.

Я посмеиваюсь.

– Я бы не стал этого делать, даже если бы мог. Мне нравится, когда ты упрямишься.

Персефона перекидывает ногу мне через бедра и садится верхом. Ее волосы растрепаны, а тело освещено струящимся сзади приглушенным утренним солнцем, что проглядывает сквозь шторы, и оттого она похожа на какую-то весеннюю богиню, теплую и земную.

Она смотрит мне в глаза.

– И, раз уж мы заговорили о доверии, я хочу поговорить о средствах предохранения. – Она сидит неподвижно, будто не замечает, как мой член возбуждается под ней. – А именно о том, что я хочу перестать ими пользоваться.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты не обязана это делать.

– Я знаю, Аид. С тобой не обязана делать то, что не хочу.

Она так легко говорит об этом, что у меня возникает чувство… Она попросту заставляет меня испытывать чувства. Много чувств. Я осторожно опускаю ладони ей на бедра.

– Я регулярно прохожу обследования.

Она кивает, будто ничего другого не ожидала, и верит мне на слово. Ее абсолютное доверие слегка ошеломляет меня. Персефона накрывает мои ладони своими.

– А я не была ни с кем с тех пор, как рассталась с бывшей девушкой, а после нее тоже проходила обследование. А еще использую противозачаточные – внутриматочную спираль.

– Ты не обязана это делать, – повторяю я. Сейчас мне больше всего на свете хочется оказаться в ней без преград, но в то же время я не хочу, чтобы она соглашалась на то, к чему не готова на сто процентов. Но и впрямь уже стоило бы знать Персефону.

– Аид. – Она не двигается. – Ты не хочешь? Ничего страшного, если нет. Я знаю, что вопрос контрацепции связан с доверием, и если тебе некомфортно, то все нормально. Честное слово.

Мгновение я просто потрясенно смотрю на нее. Когда кто-то в последний раз принимал во внимание мой комфорт? Не знаю. Понятия не имею, черт побери. В прошлом, когда я был с партнерами, то всегда брал на себя доминирующую роль, был ответственным за организацию и проведение действа. Мне нравится эта роль, нравится, когда мне подчиняются, но я не осознавал, насколько устал от этого, пока Персефона не дала мне малейший повод задуматься.

Она снова хмурится.

– О боги, я переступила черту? Прости. Забудь, что я сказала.

Я сильнее сжимаю ее бедра, пока она не успела слезть.

– Погоди. Дай мне минутку.

– Сколько угодно. – Она отвечает так робко, что я чуть не смеюсь.

Наконец, я беру себя в руки.

– Думаю, мы на одной волне, – медленно отвечаю я, следя за ощущениями. – Если в какой-то момент ты передумаешь, мы продолжим пользоваться презервативами.

– Если ты передумаешь – тоже. – Она одаривает меня радостной улыбкой и, схватив за запястья, опускает мои ладони себе на грудь. – Когда лучше начать, если не сейчас?

– Не поспоришь.

Она поднимает брови.

– Правда? Ты совсем не станешь спорить? Какое разочарование.

Я обхватываю ее шею и притягиваю к своим губам. Как бы мне ни нравилось обмениваться с ней остротами, сейчас я не в настроении. Степень ее доверия потрясает меня с силой, к которой я не готов. Это не обманчивая простота, с которой мы открыли друг другу правду. Она верит на слово, что сейчас находится в безопасности со мной.

Персефона тает у меня на груди, охотно отвечая на поцелуй. Потянувшись ей за спину, я сжимаю ее ягодицы и слегка приподнимаю, чтобы мой член оказался прямо у ее входа. Застыв совершенно неподвижно, я даю ей достаточно времени, чтобы передумать. Но мне пора понимать, что к чему. Она встала на этот путь и готова рьяно ринуться вперед в точности, как поступает во всем остальном.

Она медленно вращает бедрами, вводя внутрь головку члена. Наклонившись, Персефона шепчет мне на ухо:

– Ощущения такие развратные, правда? Ты так сильно возбужден, это сводит меня с ума.

Она вновь вращает бедрами.

– Поговори со мной, Аид. Скажи, как приятно меня чувствовать. Мне нравится, когда ты шепчешь возбуждающие непристойности мне на ухо, находясь во мне.

Мне это тоже нравится. Я опускаю ладони на ее задницу и поглаживаю местечко, где округлость ягодиц переходит в заднюю часть бедра.

– Ты такая тугая и влажная, маленькая сирена. Мне кажется, тебе нравится быть развратной.

– Да. – Она неторопливо опускается еще на сантиметр.

– Не прикидывайся скромницей. Ты хотела мой член. Так возьми его.

Она стонет и резко опускается вниз, принимая меня до самого основания. Сжав пальцами ее волосы, я притягиваю ее для очередного поцелуя. Он выходит небрежным и чертовски идеальным. И становится только лучше, когда она начинает двигаться, вращая бедрами, стараясь при этом не прервать поцелуй. Я уже чувствую, что этого будет недостаточно.

Отпускаю ее и, упершись рукой ей в грудь, заставляю сесть прямо.

– Трахни меня.

Она подчиняется, выгнув спину и совершая медленные, размеренные движения. Я смотрю, как член исчезает в ней, и изо всех сил стараюсь сдержаться и не кончить от одного только вида. Возможность ощущать ее без преград, ее безграничное доверие ко мне пьянят слишком сильно. Я не могу думать. Чувствую, будто покидаю собственное тело, потому что только и могу, что держаться за нее, пока она медленно и обстоятельно меня трахает.

Она золотая богиня, а я простой смертный, который никогда не будет ее достоин.

Персефона снова хватает мои запястья и опускает руку между бедер.

– Прикоснись ко мне. Пожалуйста, Аид. Заставь меня кончить. – Вторую мою руку она кладет себе на горло и прижимается к ней. – Не останавливайся.

Матерь божья!

Сжимаю ладонь, позволяя Персефоне сильнее прижать к ней горло, самой контролировать нажим, а сам большим пальцем вывожу круги на ее клиторе. Она закрывает глаза от удовольствия и кончает, сжимая мой член. Это слишком. В другой раз я буду двигаться медленнее, продержусь дольше, но сейчас я хочу лишь последовать за ней. Совершаю последний толчок вверх, и меня окутывает удовольствие.

Персефона захватывает мои губы, захватывает меня в поцелуе, который все замедляет и клетку за клеткой возвращает меня в собственное тело. Я обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Кажется, мое сердце истерзано и истекает кровью, и это должно внушать страх, но отчего-то я испытываю невероятное очищение. Не понимаю этого, но мне и не нужно.

Целую ее в лоб.

– Давай примем душ и будем собираться.

– Да? – Она прижимается ко мне, даря опьяняющее чувство от прикосновения ее кожи к моей. – Я подумала, мы могли бы сегодня побездельничать и остаться в постели.

– В таком случае мы не сможем сходить в оранжерею.

Она так резко поднимает голову, что чуть не врезается в мой подбородок.

– В оранжерею?

Если бы у меня и были сомнения насчет планов на сегодняшний день, то счастье на ее лице вмиг бы их развеяло.

– Да.

Она так быстро подскакивает, что я не успеваю подготовиться.

– Тогда чего же мы ждем? Пошли.

Я смотрю на ее задницу, когда она идет через комнату и скрывается за дверью ванной. Через пару секунд включается вода, и раздается ее голос.

– Идешь? Сэкономим время, если примем душ вместе. – Озорной тон ее голоса выдает обманчивость слов.

Неожиданно для себя я расплываюсь в улыбке и, встав с кровати, иду в ванную.

– Экономим время и воду. Отличная идея…

Глава 22. Персефона

Мы с Аидом безмятежно проводим час в оранжерее, а потом пробегаемся по некоторым лавкам и магазинам, чтобы он мог показаться людям на глаза и сам на них посмотреть. Он не говорит прямо, что именно по этой причине мы блуждаем между прилавками хозяйственного магазина после того, как проделали то же самое в небольшом продуктовом магазинчике, но я вижу, как на него смотрят люди. Аид так внимательно подмечает пустые полки, что у меня не остается сомнений в том, что он мысленно составляет список пробелов в цепочке поставок и ищет способы восполнить их, чтобы его люди не страдали.

Он так резок и прямолинеен, что кажется грубым, но совершенно очевидно, что его люди боготворят землю, по которой он ходит. Я сбилась со счета, сколько раз владельцы магазинов благодарили его за то, что он заботится о них в это напряженное время.

Более того, люди работают сообща, чтобы позаботиться обо всех. Я смутно припоминаю такой вариант мышления с тех времен, когда еще не переехала в Олимп, но спустя годы, проведенные в верхнем городе, он кажется мне новым и необычным. Не могу сказать, что все в верхнем городе эгоистичны или злы. Едва ли. Дело скорее в том, что они берут пример с Тринадцати и прекрасно понимают, что никогда не могут быть по-настоящему в безопасности.

Еще одно различие между Аидом и Зевсом в бесконечно длинном списке.

Выйдя из хозяйственного магазина, мы идем по улице. Мне кажется, будто на свете нет ничего более естественного, чем взять Аида за руку, как я делаю всегда во время наших прогулок. Он переплетает наши пальцы, и этот жест кажется мне настолько обычным, что на пару шагов у меня перехватывает дыхание. Уже собираюсь сказать… сама не знаю что.

Но, не успев произнести ни слова, я замечаю вывеску. И резко останавливаюсь.

– Что это?

Аид следит за направлением моего взгляда.

– Зоомагазин. Семейный бизнес, существует уже три или четыре поколения, если я верно помню. Не считая тех трех, которые сейчас им управляют. – Он отчеканивает информацию на одном дыхании, как и в тот раз на зимнем рынке, когда рассказывал о семье, владеющей ларьком с гирос. Словно не имеет никакого представления о том, как же поразительно, что он с такой легкостью все это вспоминает.

– Мы можем зайти? – Я не утруждаюсь скрыть волнение в голосе. Но, когда он приподнимает бровь, не могу не попытаться объяснить. – Когда я была маленькой, у нас были две собаки. Пастушьи, конечно, – даже на промышленной ферме ничто не пропадает даром, но я их любила. В небоскребе держать домашних животных, конечно же, запрещено. – Я борюсь с желанием встать на носочки, как ребенок. – Пожалуйста, Аид. Я просто хочу посмотреть.

Он еще выше поднимает брови.

– Почему-то я тебе не верю. – Но одаривает меня одной из своих неторопливых улыбок. – Конечно, мы можем зайти, Персефона. Веди.

Когда мы переступаем порог, над головами раздается звон колокольчика. Я вдыхаю смесь запаха животных и древесной стружки, и во мне пробуждается ностальгия вперемешку с чувством, которое я не могу разобрать. Я не зацикливаюсь на размышлениях о том, какой была моя жизнь, пока мать не стала Деметрой и мы не переехали в город. Она бы ни за что не оставила нас, а тоска по жизни, которой у меня больше не было, казалась верным путем к безумию. Лучше и проще сосредоточиться на будущем и моем пути к свободе.

Сама не знаю, почему зоомагазин пробуждает эти воспоминания, но, проходя вдоль первого ряда с морскими свинками и яркими птицами, чувствую, как сердце подкатывает к горлу. Дойдя до прилавка в дальнем его конце, мы видим двух красивых темнокожих женщин, наклонившихся к монитору компьютера. Они поднимают глаза и замечают нас. Одна из женщин в выцветших джинсах и оранжевом свитере улыбается, узнав Аида.

– Наконец-то решил последовать моему совету?

– Привет, Гейл. – Он проходит мимо меня, и женщина заключает его в объятья. – Мы просто совершаем обход.

– Ах, вот что. – Она отмахивается. – У нас все хорошо. Ты здорово для этого постарался. – Гейл смотрит на него, держа за плечи. – Мы поддерживаем тебя. Несмотря ни на что.

И снова она, абсолютная преданность, которой располагает Аид. Он заслужил ее не угрозами или щедрыми обещаниями. Его люди пойдут за ним на край земли просто потому, что он уважает их и делает все возможное, чтобы о них позаботиться. Это весьма впечатляюще.

– Я ценю это, – кивает он.

Она опускает руки и снова широко улыбается.

– Не думаешь, что сегодня настал тот день, когда я наконец-то смогу уговорить тебя завести пару собак, чтобы ты не бродил по своему огромному дому в одиночестве?

Я прихожу в оживление.

– Собак?

Наконец женщина смотрит на меня, и ее отношение становится чуть более прохладным.

– Обычно мы не держим в магазине собак, кроме Старика Джо. – Она указывает на собачью лежанку позади себя, в которой, как я думала, лежал ворох полотенец. Но он приподнимает голову, и я понимаю, что это вовсе не полотенца. Это венгерская овчарка. Стряхнув шерсть с глаз, пес широко зевает.

– О боги, – шепотом произношу я. – Аид, взгляни на это великолепное создание.

– Я вижу, – сухо отвечает он.

Гейл пожимает плечами.

– Как я говорила, обычно мы не держим здесь собак, но Джесси нашел коробку с ними возле Кипарисового моста. Не знаю, то ли кто-то из верхнего города решил их там бросить, то ли это был кто-то из наших… – Она вздыхает. – Порой люди бывают настоящими мерзавцами.

Тут мне удается оторвать взгляд от собаки.

– Их просто бросили там? – У меня нет причин испытывать чувство родства со щенками, которых я никогда не видела, но не могу отрицать, что это напоминает мне странный поворот судьбы. – Можно их увидеть?

– Да. – Она указывает пальцем себе за плечо. – Они там. На вид они достаточно взрослые, чтобы их можно было отлучить от матери, так что нет худа без добра.

Но я уже иду мимо Гейл и Аида туда, куда она показала. И, конечно, в задней части магазина стоит большая коробка. Наклонившись, я заглядываю внутрь и ахаю.

– О боги.

Их трое, все абсолютно черные. Я не уверена, что знаю эту породу – подозреваю, что помесь, но они так мило спят, лежа кучей в углу коробки. Тяну руку, но замираю и смотрю на Гейл.

– Можно?

– Разумеется. – Она смотрит на меня, холодность по большей части рассеивается, и я уверена, что вижу, как ее темные глаза искрятся весельем. – Я так понимаю, вы любите собак.

– Я люблю всех животных в равной степени. – Опустившись на колени возле коробки, нежно провожу рукой по спине спящего сверху щенка. – Кошки мне тоже нравятся. Рыбки, все без разбора.

– Принято к сведению. – Теперь Гейл уже явно пытается не рассмеяться, но ничего страшного. Я не возражаю, если она считает меня забавной.

– Аид, смотри.

Он встает на колени рядом со мной.

– Смотрю. – В его голосе слышится нечто странное, и это заставляет меня отвлечься от щенков. О боги, они такие мягкие.

Я всматриваюсь в его лицо. Вид у него почти страдальческий.

– Что не так?

– Ничего.

Я морщу нос.

– Слова говорят одно, а выражение твоего лица – совсем другое.

Он вздыхает, но не от раздражения. Скорее, он сдается.

– Они очень милые. – Потянувшись в коробку, он осторожно берет одного на руки. Вид у него и впрямь измученный. – Их не следовало так оставлять.

Замечаю, что Гейл возвращается к компьютеру и встает рядом с женщиной, которая, судя по всему, приходится ей матерью, давая нам пространство и хотя бы иллюзию уединения.

– Такое часто случается, особенно если собаки не чистокровные. По сути, они бесполезны для заводчиков, только лишние голодные рты. Это дерьмово.

– Дерьмово, – вторит Аид. Щенок утыкается ему в грудь и со вздохом устраивается на руках. Он пальцем поглаживает щенка по голове, будто боится сделать ему больно. – Ужасно быть нежеланным.

Сердце болезненно сжимается. Я говорю, не успев подумать.

– Тебе стоит взять щенка. Гейл права, ты живешь в большом пустом доме, а никто не умеет любить так сильно, как собака. Опомниться не успеешь, как он или она завоюют твое сердце.

Он смотрит на щенка, продолжая методично его поглаживать.

– Это не очень хорошая идея.

– Почему?

– Проще не привязываться.

Я бы рассмеялась, будь это уместно. Аид может делать вид, что ему все равно, но этот мужчина проявляет больше заботы, чем все, кого я встречала. Он изо всех сил старается держать людей на расстоянии, но, очевидно, не заметил, что потерпел в этом грандиозную неудачу. Не уверена, что именно мне стоит сказать ему об этом, что я имею право отодвинуть занавес и показать ему, каковы на самом деле обстоятельства. Я не навсегда обоснуюсь в его жизни. И от этой мысли чувствую пустоту внутри.

Внезапно я преисполняюсь решимости убедить его купить этого щенка. Мысль о том, как Аид после моего отъезда в одиночестве блуждает по коридорам своего дома, словно владыка тщеты и печали… невыносима. Я не могу этого допустить.

– Аид, ты должен приютить щенка.

Наконец он смотрит на меня.

– Для тебя это важно.

– Да. – Он просто ждет, и тогда я открываю ему частичку правды. – У всех хотя бы раз в жизни должно быть домашнее животное. Это настоящий дар, и я уверена, что он сделает тебя счастливым. Мне нравится думать о том, что ты счастлив, Аид. – Последние слова звучат словно признание. Как наш с ним секрет.

Он долго глядит на меня, и я не могу угадать, что таится в его темных глазах. Он тоже думает о том, что наше время скоро истечет? Невозможно сказать. Затем он медленно кивает.

– Возможно, завести собаку – неплохая идея.

Я невольно задерживаю дыхание.

– Правда?

– Ага. – Он обращает внимание на двух оставшихся щенков. – Ему будет ужасно одиноко без братьев или сестер.

– Эм. – Уверена, мои глаза вот-вот выскочат из орбит. – Что?

Не дав мне прямого ответа, он повышает голос:

– Гейл?

Когда она подходит, Аид кивком головы указывает на щенков.

– Мы заберем всех.

Она поджимает губы.

– Не мне учить тебя, как вести дела.

Он поднимает бровь.

– И когда тебя это останавливало?

– Три собаки – это много, Аид. А три щенка? Ты хочешь получить кусок, который не проглотишь. – Гейл указывает на щенков. – А они съедят все твои дорогие ботинки.

Аида это не останавливает. Он принял решение, и его не переубедишь.

– Сделаю персоналу надбавку за вредность. Все будет нормально.

На миг мне кажется, что Гейл продолжит спорить, но в конце концов пожимает плечами.

– Не приходи ко мне плакаться, когда через пару недель у них прорежутся зубы.

– Не приду.

Взглянув на него в последний раз, она качает головой.

– Лучше позови кого-то из своих людей, чтобы помогли все забрать и унести. Ты не готов к появлению щенков в доме, так что придется тебя нагрузить.

– Считай, что все сделано. Купим все лучшее, что предложишь.

Она уходит, качая головой и бормоча что-то про упрямых мужчин. Повернувшись к Аиду, я не могу сдержать широкой улыбки.

– Ты покупаешь трех собак.

– Мы покупаем трех собак. – Он с легкостью встает на ноги, все еще держа щенка на руках. – Ты уже должна знать, что я не могу сказать тебе «нет», Персефона. Один взгляд карих глаз, и можешь из меня веревки вить.

Я смеюсь. Не могу сдержаться.

– Ну ты и болтун.

– Не выражайся, – бормочет он с веселым блеском в глазах.

Я усмехаюсь. Голова идет кругом от чистого счастья. И чувство, будто я не имею на это права, учитывая, какая над нами нависла угроза, почему-то делает это состояние еще более ценным. Мне хочется ухватиться за это мгновение, прогнать реальность прочь и позволить нам без преград насладиться моментом.

Ведь что бы он ни говорил, это не мои собаки. Они принадлежат ему, как и должно быть. Я пробуду с ними до конца зимы, и на этом все. Потом уеду, и они станут маленькой стаей Аида. Надеюсь, он примет их дружеское общество, даже если продолжит держать людей на расстоянии.

Мой маленький пузырек счастья мгновенно сдувается. Он заслуживает гораздо большего, чем то, что преподнесла ему жизнь. Он заслуживает быть счастливым. Заслуживает, чтобы его окружали друзья и близкие, которые наполняют его огромный дом смехом и впечатлениями. Он очень хороший человек, пусть его считают злодеем в Олимпе – по крайней мере, в тех его частях, где вообще верят в его существование.

У нас уходит целых полчаса, чтобы собрать все, что нужно, и дождаться, когда приедет Харон, сотрудник Аида, с двумя помощниками и доставит все домой. Только войдя в парадную дверь, я осознаю, что не в первый раз за сегодня мысленно назвала это место домом. Что здесь я чувствую себя как дома больше, чем когда-либо чувствовала в принадлежащем матери небоскребе, даже в присутствии сестер.

Меня пронзает вспышка паники. Неважно, как сильно мне нравится проводить время с Аидом, это место не может стать мне домом. Я слишком многим пожертвовала, попросила сестер пожертвовать слишком многим, и теперь не могу не довести дело до конца. Как только мне исполнится двадцать пять, я должна уйти. Забрать свой трастовый фонд и проложить себе путь из Олимпа. Если не сделаю этого… то в чем вообще был смысл?

Я променяю одну красивую клетку на другую.

А этого я допустить не могу.

Глава 23. Аид

– Аид, мы опоздаем.

Я сижу на полу, а на моих коленях играют три черных щенка. Большую часть дня они привыкали к новому пространству, и мы решили разобрать ближайшую к внутреннему двору комнату, чтобы было легко выводить их «на горшок». Нужно так много всего обдумать, что я почти отвлекся от того, что будет дальше.

Почти.

Я поднимаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Персефона красива во всех своих нарядах, но в черном просто сногсшибательна. Насыщенный цвет оттеняет ее золотистую кожу и светлые волосы. Не затмевая ее яркость, он создает впечатление, будто солнечный луч каким-то непостижимым образом сумел пробраться в подземный мир. Платье, словно слой масла, окутывает ее кожу, стекая от груди по бедрам и спадая на пол возле ног.

Она похожа на чертову королеву.

– Аид?

Мысленно встрепенувшись, я все равно не могу отвести от нее взгляд.

– Ты прекрасно выглядишь.

Она осматривает свой наряд и проводит ладонями по бедрам.

– С этим платьем Джульетта превзошла саму себя. Оно обманчиво простое, но крой и ткань просто непревзойденные.

Я осторожно снимаю щенков со своих коленей и встаю на ноги.

– На ком-то другом оно бы не выглядело так восхитительно.

– А теперь ты дразнишь меня. – Но она улыбается, точно ее радуют мои комплименты. Мне приходится сдержать порыв и не давать обещания, что буду каждый день делать ей комплименты, раз от них ее лицо приобретает такое выражение. Заметила ли она, как неспешно расслабилась и раскрылась за последние несколько недель? Я заметил. Она перестала тщательно следить за своими словами, перестала воспринимать каждый разговор как поле битвы, из которой может не выбраться. Еще одно явное свидетельство ее доверия.

Того, что она чувствует себя в безопасности.

Персефона кивком головы указывает на щенят, выражение ее лица становится снисходительным.

– Ты уже думал, как назовешь их?

– Собака. – Я говорю не всерьез. А только чтобы увидеть, как она закатывает глаза.

Персефона не разочаровывает.

– Аид, у тебя три собаки. Нельзя называть их всех «собакой». Им нужны клички.

– Цербер. – Я указываю на самого крупного из трех щенков, который даже в этом возрасте уже вожак. – Этого зовут Цербер.

– Мне нравится, – улыбается она. – Теперь двух оставшихся.

– Я хочу, чтобы ты дала им имена.

Она хмурит брови, и впервые с момента, как она зашла в комнату, вид у нее становится нерешительным.

– Не думаю, что это хорошая идея. – Потому что она уйдет.

Чутье подсказывает мне отступить, защитить себя, но близость момента разлуки делает меня безрассудным.

– Персефона?

– Да? – Неужели я слышу надежду в ее голосе? Боюсь предполагать.

Я бы мог сейчас сказать ей множество вещей и хочу это сделать. Проведя с ней последние несколько недель, я стал так счастлив, как не был еще никогда на моей памяти. Она то бросает мне вызов, то восхищает. Мне кажется, что даже спустя десятилетия, она сумеет меня удивить. Внезапно я испытываю отчаянное желание, чтобы эта зима никогда не заканчивалась, весна не наступала, а мы с ней остались здесь навечно.

Но нет никакой вечности. Не для нас.

Шагнув к ней, я беру ее лицо в ладони.

– Если бы мы были другими людьми в других обстоятельствах, я бы встал на колени и умолял бы тебя остаться, когда закончится зима. Я бы перевернул небо, землю и саму преисподнюю, лишь бы ты была со мной.

Она смотрит на меня своими карими глазами и облизывает губы.

– Если бы… – Ее голос звучит так нерешительно, что мне хочется заключить ее в объятья, но в то же время я не хочу даже пошевелиться из страха, что она так и не закончит фразу. Но она не заставляет меня долго ждать. – Если бы мы были другими людьми, тебе бы не пришлось умолять. Я бы обосновалась в этом доме, и только катастрофа заставила бы меня уйти.

Если бы. Ключевое слово, жизненно важное слово, которое запросто могло бы обернуться стометровой стеной между нами и будущим, которого мне хватает глупости желать.

– Но мы не другие люди.

Ее глаза начинают блестеть.

– Да. Мы не другие люди.

Все мое тело наливается тяжестью, как только правда пробирает меня до нутра. Я люблю эту женщину. Мне приходится собраться с духом, чтобы не следовать своим словам. Не встать перед ней на колени, умоляя остаться. Выкидывать такой номер нечестно по отношению к ней. Я не хочу быть очередным надзирателем, которым она со временем начнет пренебрегать. Персефона хочет стать свободной и сможет достичь этого, только покинув Олимп. Я не могу допустить, чтобы из-за меня она не осуществила свой план. Отказываюсь быть помехой.

Голос звучит хрипло, когда я наконец произношу слова. Не те, что заставят ее остаться со мной. Быть может, я люблю ее – черт, от одной этой мысли голова идет кругом – но если признаюсь ей в этом, все изменится. Я не устрою ей такую ловушку.

– Оставь мне частичку себя, маленькая сирена. Дай щенкам клички.

Она поджимает губы и в конце концов кивает.

– Хорошо. – Персефона отступает назад, и я отпускаю ее. Смотрю, как она наклоняется приласкать щенков, которые пытаются вскарабкаться по ее ногам. – Этого будут звать Харибда.

– Харибда?

Она пропускает мой вопрос мимо ушей.

– А эта малышка будет Сциллой.

Я моргаю.

– Эти имена просто… нечто.

– Правда ведь? – она отвечает озорной улыбкой. – Такими они и вырастут, я уверена.

В комнату врывается Джорджи и, взглянув на нас, упирает руки в бока.

– Почему вы все еще здесь?

– Придумываем щенкам клички, – непринужденно говорит Персефона. – Знакомьтесь с Цербером, Харибдой и Сциллой.

Джорджи кивает, словно это совершенно нормальные, предсказуемые имена.

– Хорошие, сильные клички для хороших, сильных собак. А теперь проваливайте отсюда и дайте мне с ними поиграть. – Едва увидев, как мы заходим в дом, она заявила, что щенки – внуки, которых у нее никогда не будет. Что-то мне подсказывает, что в будущем мне еще придется побороться с ней за возможность провести время со щенками, но мы что-нибудь придумаем.

Я протягиваю Персефоне руку, и она подает мне ладонь, грациозно и царственно, как королева, которой я ее только что назвал. Пока мы идем по коридорам к комнате в подвале, я позволяю себе представить, каково было бы, не будь мы ограничены во времени. Если бы она правила вместе со мной, как темная королева при короле нижнего города.

Я бы не позволил ей бесконечно оставаться в тени. Старался бы дать ей каждую крупицу света и счастья, что смог бы найти.

Но этому не суждено случиться.

Я смотрю вперед и останавливаюсь перед дверью.

– Ты знаешь, как все устроено. Если передумаешь или захочешь прекратить, скажи мне, и все закончится.

Она отвечает едва заметной улыбкой.

– Я знаю. – На миг становится взволнованной, но почти сразу же это прячет. – Я готова.

– Не страшно, если это не так.

Персефона открывает рот, будто передумывает.

– Я нервничаю сильнее, чем ожидала. В прошлый раз мы занимались сексом в тени, и, хотя, люди смотрели, ощущения были другими. Когда я думаю об этой фантазии, она кажется мне возбуждающей и реальной, но оттого, что все произойдет на самом деле, мне немного… страшно.

Я всматриваюсь в ее лицо. Не могу понять, то ли вижу приятное волнение, то ли она начинает жалеть, что попросила об этом.

– Ты не обязана это делать.

– Я знаю. – В ее голосе вновь слышится уверенность. – Знаю, что с тобой я не обязана делать то, что не хочу. – Персефона делает глубокий вдох и расправляет плечи. – Может быть, мы сможем действовать по обстоятельствам?

– Так и сделаем. – Сам не знаю, что сейчас чувствую. Я не против секса на публике. При правильных участниках и понятных ожиданиях он может быть чертовски жарким. Когда Персефона наконец-то призналась, что хочет именно этого, я был возбужден не меньше нее.

Но в ту ночь я не испытывал таких острых чувств. Я знал, что она была мне небезразлична, но вот любовь? Я не испытывал ее на протяжении тридцати трех лет, а потому почти убедил себя, что вообще на нее не способен. Судя по всему, эта женщина сделала меня лжецом.

Мы идем дальше и, войдя в двери, оказываемся в комнате. Я разослал приглашения только утром, но помещение переполнено. Возможно, они пришли поразвлечься, но на самом деле заявились посмотреть еще одно представление со мной и любимицей светского общества, которую я украл у Зевса из-под носа. Однако, будь это правдой, тогда я смог бы оставить ее здесь.

Я беру ее за руку, и мы начинаем пробираться через комнату. Единственный путь к трону ведет нас через ряды кресел и диванов. Так специально было задумано, чтобы все могли смотреть на меня, как на тигра в зоопарке. Находились достаточно близко, чтобы прикоснуться, но они знают, что не стоит даже пытаться. Пока мы идем через комнату, я замечаю несколько знакомых лиц. Эрос снова здесь, сидит, опустив одну руку мужчине, а вторую женщине на плечо. Одаривает меня высокомерной улыбкой, когда мы проходим мимо. Похоже, в кои-то веки никто не начал вечеринку без нас. Все ждут начала шоу.

С каждым шагом поступь Персефоны становится все более неестественной. Оглянувшись, я вижу, что взгляд ее карих глаз стал безжизненным, хотя лучезарная улыбка не сходит с лица. Опять маска. Черт.

Мой трон, как всегда, пуст. Опустившись на него, я усаживаю Персефону на колени. Она так напряжена, что дрожит, и это лишь подтверждает мои подозрения. Я подтягиваю ее ноги выше и перекидываю через свои, укрывая ее собственным телом, насколько это возможно.

– Сделай медленный вдох, Персефона.

– Пытаюсь. – Ее голос звучит так, будто она захлебывается. Не от желания. Не от предвкушения. А от страха.

Взяв за подбородок, я приподнимаю ее лицо, чтобы она посмотрела мне в глаза.

– Я передумал.

– Что?

Нужно осторожно все обыграть. Она не поблагодарит меня за то, что командую ей, но я все равно не позволю ей продолжать из принципа. Будут и другие ночи, другие возможности. Я не собираюсь делать то, что может ей навредить. Смотрю на нее долгим взглядом.

– Я сегодня не в настроении трахать твою красивую киску на сцене.

В ее глазах вспыхивает облегчение, и она застенчиво улыбается.

– Меня так легко раскусить?

– Я научился понимать тебя лучше, чем остальных. – Наклоняюсь ближе. – Но говорю тебе правду. Я пока не готов так резко выставлять тебя напоказ. Мне нравится, что мы остаемся в тени, что делим то, что у нас есть, только между нами. Простишь меня?

– Конечно. – Она расслабляется и быстро целует меня в уголок губ. – В теории звучит так возбуждающе, но теперь, когда я здесь…

– Если решишь, что вообще не готова воплощать эту фантазию, ничего страшного.

Она отклоняется назад.

– Но ты хочешь этого. Рано или поздно.

Я беру ее за руку и провожу большим пальцем по костяшкам.

– Да, мне это нравится. Но при условии, что ты получаешь удовольствие. А если тебя это не возбуждает, то это спорный вопрос.

– Хм-м. – Она рассматривает наши руки. – Может, сегодня для начала сделаем что-нибудь в тени на этом троне? В следующий раз пойдем дальше?

– Если хочешь, – осторожно отвечаю я. Ничего не говорю о том, что нам потребуется гораздо больше шести недель, чтобы разобраться со всеми развратными мыслями, которые крутятся в ее впечатляющем мозге. Это было бы нечестно, и я не хочу даже мимоходом причинить ей боль.

– Но не сегодня?

– Не сегодня, – подтверждаю я.

– Хорошо. – Кажется, она расслабляется еще больше, а потом уголки ее губ приподнимаются в улыбке. – В таком случае, Аид, я бы очень хотела, чтобы вечер начался с того, что ты трахнешь меня в рот, сидя на своем троне.

Я замираю. Ее губы уже множество раз обхватывали мой член, но не думаю, что когда-нибудь привыкну слышать, как она произносит эти грязные слова. Но и жаждать услышать их я тоже не перестану. Я не говорю ей, что ночь только начинается. Она продемонстрировала мне свою уязвимость, а теперь предлагает то, чего мы оба хотим, чтобы вновь обрести почву под ногами. Отпустив ее, я облокачиваюсь на спинку кресла и кладу руки на подлокотники.

– Конечно, маленькая сирена. Встань на колени.

Не теряя времени, она слезает и повинуется. Даже стоя на коленях, она выглядит как настоящая королева. Расстегивает мне брюки и достает член. Маленькая вертихвостка облизывает губы и смотрит на меня.

– Они все смотрят, да?

Мне незачем поднимать взгляд, чтобы знать ответ, но я все равно делаю это.

Теперь, когда все поняли, что планы изменились, несколько скрытых тенью фигур уже совокупляются, но большинство смотрит в нашу сторону, развалившись на диванах и креслах.

– Им плохо видно, но воображение сделает за них дело.

– Ммм. – Она дрожит, но на этот раз только от желания. – Они смотрят на нас и видят, как ты обесцениваешь собственность Зевса.

– Ты не его собственность. – Слова звучат резче, чем мне хотелось.

Она обхватывает основание члена ладошкой.

– Я знаю. – Персефона одаривает меня душераздирающей улыбкой. – Испорть мой макияж, Аид. Устрой хорошее шоу – только для нас.

Для нас.

Эта женщина прикончит меня, если продолжит говорить так, будто мы с ней вдвоем противостоим всему миру. Будто мы команда, одно целое, пара. Но я не поправляю ее. Вместо этого позволяю себе погрузиться в фантазию, как, судя по всему, погружается в нее она сама. Фантазию о нас.

Я наматываю ее волосы на кулак и придаю лицу холодное и сдержанное выражение.

– Отсоси мне, маленькая сирена. Как следует.

– Да, господин. – Она, не колеблясь, вбирает мой член в рот, пока ей не приходится помочь себе рукой, чтобы дойти губами до самого основания. Она слегка давится, но это нисколько ее не останавливает. А я только и делаю, что сдерживаюсь, пока Персефона с легкостью набирает темп и при каждом движении вниз чуть не задыхается. Но, похоже, это я задыхаюсь. Когда от слез у нее растекается тушь, а помада размазывается на губах, оставляя след на основании члена, начинает казаться, что я ее принуждаю.

Даже не глядя, я чувствую, что сексуальное напряжение в комнате нарастает. Но все равно смотрю. Оглядываю комнату, пока Персефона пытается взять мой член в горло, и вижу тех, кто смотрит на происходящее с вожделением, а еще тех, кто выглядит почти обеспокоенным.

Мне тошно от этого.

В прошлом каждый раз, когда я устраивал подобные действа, то делал это, чтобы добавить новый пласт к мифу об Аиде, укрепить репутацию человека, с которым лучше не связываться. Раньше они смотрели на меня со страхом, и это никогда меня не беспокоило, потому что этот страх служил определенной цели. Но Персефона не безымянная партнерша, которая, исполнив свою роль, вернется к нормальной жизни. И неважно, что это действо и его конечный результат нужны ей так же сильно, как и мне. От мысли, что они думают, будто я порочу невесту Зевса исключительно ради мести, в груди саднит, как от осколков битого стекла.

А оттого, что они верят, словно нечто столь земное и естественное, как секс, может опорочить человека, эти осколки вонзаются еще глубже.

Персефона сжимает пальцами мои бедра, и я перевожу взгляд с собравшихся на нее. Она чуть отпускает мой член, чтобы сказать:

– Будь со мной, Аид. Сегодня важны только мы.

Она права. Знаю, что права. Я закрываю глаза лишь на мгновение и открываю их. Единственная в этой комнате, кто имеет значение, стоит на коленях между моих ног и смотрит на меня таким горячим взглядом, что даже удивительно, как мы оба не вспыхнули. Она восхитительно растрепана, а то, что она позволила сделать это ради меня… какая-то упоительная нелепость.

– Я здесь. – Прокашливаюсь сквозь внезапно вставший в горле ком. – Я с тобой.

Она улыбается и снова берет член в рот, продолжая сводить меня с ума от удовольствия. Я не пытаюсь сдерживаться.

Только не сейчас, когда Персефона так сладко меня посасывает, превратив происходящее в момент только для нас двоих, а не представление для них. Я провожу большими пальцами по ее щекам, стирая слезы.

– Я вот-вот кончу. – Предупреждение и обещание. Она тотчас ускоряет темп, двигаясь так, будто по другую сторону этого оргазма ее ждет спасение.

Я кончаю. Вся комната сжимается до нас двоих, и удовольствие берет верх. Она все проглатывает и продолжает посасывать, пока мне не приходится оттолкнуть ее. Персефона облизывает губы и радостно улыбается.

– Я очень, очень люблю наблюдать, как ты теряешь контроль.

А я очень, очень люблю тебя.

Кое-как я держу слова в себе. Не могу сказать их ей, не привязав при этом к себе, не испортив все. Но… могу показать. Могу сделать ей ответный подарок за все, что она дала мне за минувшие несколько недель, соединившихся в этом действе. Эта женщина не заслуживает того, чтобы стоять на коленях. Она заслуживает, чтобы ей поклонялись. Заслуживает сидеть на троне как равная мне.

И я намерен вознести ее туда.

Застегиваю брюки.

– Встань.

Видимо, она ожидала, что снова окажется у меня на коленях, потому что у нее округляются глаза, когда я подталкиваю ее в кресло, в котором только что сидел сам. На трон. Она хмурит брови, но я не даю ей возможности задать мне вопрос. А просто встаю перед ней на колени.

Она смотрит на меня во все глаза.

– Аид, что ты делаешь?

Я могу лишь смотреть на нее. Платье струится по ее ногам и падает на пол, темный трон у нее за спиной и продуманный свет создают эффект ореола на светлых волосах. Даже учитывая, что ее макияж далеко не безупречен, невозможно отрицать силу, которую она источает каждой клеточкой своего существа. Раньше я думал, что она выглядит как королева, но чертовски ошибался.

Она треклятая богиня.

Глава 24. Персефона

Я не в состоянии смотреть на другую часть комнаты, поэтому сосредотачиваю все свое внимание на мужчине, который стоит на коленях возле моих ног. Он хоть понимает, насколько это противоестественно? Да, он и раньше стоял передо мной на коленях, но тогда все было иначе. Наедине, только между нами. Неважно, как мы сейчас расположились, нет никаких сомнений в том, что он доминант до глубины души. Он никогда по-настоящему мне не подчинялся.

И не делает этого сейчас.

Но все выглядит именно так, и для собравшихся свидетелей больше ничего не имеет значения. Они наблюдают, как Аид из Тринадцати стоит на коленях у ног женщины, сидящей на троне. Я думала, мы помечали меня как ту, кто принадлежит ему и только ему, но происходящее не вписывается в этот план.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Воздаю должное.

Его слова не имеют смысла, но он не дает мне времени их обдумать. Хватает подол платья и ведет ладонями по моим ногам, прихватив с собой ткань. Обнажая мои голени, коленки и бедра, а потом, наконец, собирая платье над ними.

Сейчас все совсем не так, как в последний раз, когда мы были в этой комнате. Тогда я не думала о скромности, а сходила с ума от желания, и мне было наплевать, кто видел, чем мы занимались в тени, но из-за положения, в котором сейчас находится Аид, происходящее начинает казаться тайной.

Будто все это только для нас.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые, словно я из нас двоих обладаю большей властью, а он воздает должное тому, кто выше него по статусу. Все это какая-то бессмыслица, но замешательство ни капли не ослабляет мое желание. Особенно когда Аид проводит пальцами по внутренней стороне моих бедер и призывает раздвинуть их перед ним.

Его внимание фокусируется на моей киске.

– Тебе нравится сосать мой член.

– Виновата. Но ты и так это уже знал. – Мы говорим тихо, едва громче шепота. Оттого этот момент становится еще более интимным, даже несмотря на прикованные к нам взгляды. – Аид… – Я не знаю, что сказать. Не знаю, что я должна сказать. – Что мы делаем?

Он отвечает ртом, но не при помощи слов. Аид опускает голову и целует мою киску. Долгими, продолжительными прикосновениями, от которых все вопросы вылетают у меня из головы. Они подождут. Сейчас момент удовольствия, и он дарит его мне с избытком. Аид закидывает мою ногу на подлокотник кресла, шире раздвигая бедра.

Каждым прикосновением языка и поцелуем будто запоминает меня. Он не нацелен подарить мне оргазм, это вполне очевидно, хотя от желания у меня гудит кровь. Пусть Аид и ублажает меня ртом, но он делает это так, словно все это исключительно для его удовольствия. Почему-то от этого становится только жарче.

А потом я поднимаю голову.

Можно без преувеличения сказать, что все взгляды в комнате прикованы к нам. Люди побросали все, чем занимались, пока мы с Аидом не начали свое маленькое представление. Их захлестывает страсть, усиливая и мою. Меня пронизывает ощущение власти, когда я встречаюсь взглядом то с одной парой глаз, то с другой, и вижу в них зависть и желание. Некоторые из них хотят быть мной.

Некоторые хотят быть тем, кто стоит на коленях у моих ног.

Отказывая им, я испытываю неведомые мне прежде чувства. Мы правильно сделали, что остались в тени и не стали выставлять себя напоказ при свете. Так гораздо лучше, можно предаваться фантазии о запретном плоде, который все собравшиеся могут видеть, но которого не могут коснуться.

Все, кроме Аида.

Он всасывает мой клитор в рот, лаская его языком. После его легких прикосновений эти ощущения настолько шокируют, что с моих губ срывается вскрик. Напряжение в комнате многократно усиливается, но я больше не смотрю на зрителей. Нет, моим вниманием владеет только Аид. Я провожу пальцами по его волосам, сжимаю пряди и притягиваю его ближе ко мне.

Он рычит мне в кожу, и это так развратно, что становится почти невыносимо.

– Заставь меня кончить, – говорю я еле слышно.

На миг мне кажется, что он может отстраниться, напомнить мне, что сейчас он главный, насколько равными мы бы ни были. Но он этого не делает. Он… подчиняется.

Аид вводит в меня палец, потом еще один, затем поворачивает руку, нащупывая местечко, от прикосновения к которому у меня обмякнут конечности, и продолжает методично выводить на клиторе круги кончиком языка. Там, где он раньше наращивал удовольствие устойчивыми волнами, лишая меня самообладания, теперь он создает цунами желания, которому я даже не надеюсь противостоять.

И не собиралась.

Я кончаю с его именем на губах, звук которого, похоже, доносится до каждого уголка комнаты. Даже когда он смягчает прикосновения и манит вернуться обратно в тело, меня потрясает чувство, что уже больше ничто не будет, как прежде. Мы прошли критическую точку, которую никто из нас даже не распознал. Теперь нет пути назад. И я не уверена, что захотела бы вернуться, даже если бы этот путь был открыт.

Потом Аид поправляет мое платье и встает. На первый взгляд кажется, что он совершенно спокоен… по крайней мере, пока я не вижу его глаз. Он вне себя от той же потребности, что кипит у меня под кожей.

Этого было недостаточно. Это едва сняло напряжение.

Он протягивает мне руку.

Смотрю на нее лишь мгновение. Жест кажется таким простым, но, даже находясь в таком потрясении, я понимаю, что к чему. Он не требует. Он просит. Ставит нас в равные условия. Но дело в том, что я не понимаю почему.

По большому счету это неважно. Я подаю ему руку и позволяю поднять меня на ноги. Аид поворачивается лицом к собравшимся, которые давно перестали делать вид, будто чем-то заняты, а не смотрят на нас. Ощущения… странные, но не могу сказать, что это плохо. Они все застыли в ожидании по нашей прихоти и будут ждать столько, сколько мы потребуем.

Вот каково ощущать власть?

Похоже, Аид смущает взглядом всем присутствующих.

– Когда вернетесь к своим небоскребам и гламурной жизни в верхнем городе, не забудьте рассказать всю правду о том, что сегодня произошло. Она принадлежит мне. – Он ощутимо сжимает мою руку. – А я – ей.

Это в план не входило. Хотя не уверена, что этот вечер шел по какому-то плану, особенно после того, как я струсила. Но Аид не называет меня своей в точности, как делал это с тех пор, как мы все это начали – так, чтобы спровоцировать Зевса.

Он заявляет, что это взаимно.

Мы говорили об этом наедине, но озвучить прилюдно – совсем другое дело. Я не знаю, что это значит.

А не зная, могу только стараться держать выражение своего лица под контролем, когда Аид ведет нас к выходу, и мы покидаем комнату. Едва за мной захлопывается дверь, я тихо спрашиваю:

– Не будешь сегодня общаться с гостями?

– Пошли они к черту. – Он едва похож на самого себя. – Они пришли только ради сплетен, а я не в настроении разыгрывать из себя злодея. – Аид идет по коридору к лестнице, чуть ли не волоча меня за собой. – Они не понимают и не знают меня. Черт возьми, меня никто не понимает, кроме тебя.

Сердце подскакивает к горлу.

– Что?

Но он молчит, пока мы не заходим в его спальню и он не захлопывает дверь. Я никогда не видела его таким. Злым? Да. Видела даже в легкой панике. Но это? Я не знаю, как назвать такое его состояние.

– Аид, что случилось?

– Я поклялся, что не должен этого делать. – Он проводит рукой по волосам. – То, что происходит между нами, непросто, но, сколько себя помню, я еще никогда не был настолько искренним с другим человеком. Это кое-что значит, Персефона. Даже если для тебя это не имеет никакого значения, то для меня имеет.

Я все еще ничего не понимаю, но, по крайней мере, мне есть что ответить на его слова.

– Для меня это тоже кое-что значит.

Это немного его успокаивает. Он падает на диван и шумно выдыхает.

– Дай мне минутку. Ты не виновата. Это все хрень в моей голове. Просто… мне нужна минутка.

Но я не хочу давать ему эту минутку. Я хочу понять, что его расстроило. Хочу все исправить. Он так много дал мне за последние несколько недель, что всего даже не перечесть. Я не могу выжидать в стороне, когда ему больно. Поэтому делаю единственное, что приходит мне в голову.

Я подхожу к нему и опускаюсь перед ним на колени. Он просто смотрит на меня, и я протискиваюсь между его бедер, и ему остается только оттолкнуть меня или уступить. Он расставляет ноги, издав еще один душераздирающий вздох.

– Ты уже один раз отсосала мне сегодня, маленькая сирена.

– Дело не в этом. – Если бы я хоть на миг подумала, что это поможет, я бы с радостью взяла его в рот. Но секс ничего не исправит. Я уверена.

Вместо этого я прижимаюсь к его телу и обнимаю так крепко, как только могу. Он так неподвижен, что я бы подумала, что он не дышит, если бы не чувствовала щекой, как вздымается и опускается его грудь. Медленно, как же медленно он обхватывает меня руками. Сначала осторожно, а потом крепко прижимает к себе.

– Мне будет больно, когда ты уйдешь.

Он говорит так тихо, что я едва улавливаю его слова. Но, когда до меня доходит их значение, оно накрывает с силой ядерного взрыва.

Конечно, я подозревала, что ему не все равно. Аид может вызывать страх во многих отношениях, но он настолько честен, что его тело не врет. Он прикасается ко мне так, будто я что-то для него значу. Он приоткрыл завесу и показал мне части нижнего города и то, что важно для него, он впустил меня. Даже если я не позволяла себе слишком много думать о том, что это могло значить, я все равно заметила. Конечно, заметила.

Мне тоже не все равно.

– Аид…

– Я говорил серьезно. Я не стану просить тебя остаться. Знаю, что это невозможно. – Он глубоко вздыхает.

Я прикусываю язык, пока ничего не сболтнула. Он прав: я никак не могу остаться, но это не означает, что я сегодня говорила не всерьез. Будь мы другими людьми, это место стало бы мне домом, а этот мужчина – моим.

– Три месяца казались вечностью, когда я только согласилась на это.

Мой тихий смешок заглушается его рубашкой.

– Теперь они мне вечностью не кажутся. – Осталось чуть меньше двух месяцев, а такое ощущение, что одно мгновение. Стоит лишь как следует отвлечься, и это время промчится, увеличивая расстояние между нами.

Я больше никогда не увижу Аида.

Отчего-то среди всего происходящего мне никогда не приходила в голову мысль, что, возможно, я буду скучать по этому человеку. Что уйти будет все равно что расстаться с частью себя. Глупые, дурацкие мысли. Прошло всего несколько недель. Может, кто-то из моих сестер и способен влюбиться так быстро, но не я. Я понимала эти границы, когда старалась уговорить Аида пойти на сделку. Все было задумано только для вида и только потому, что у нас не было иного выбора.

Он бы не выбрал меня, если бы сначала я не принадлежала Зевсу.

Он бы даже не обратил на меня внимания – на женщину, воплощавшую все, что он ненавидит в верхнем городе. Ходячий солнечный луч, фальшивую личность, которую я изображаю, чтобы заставить людей делать то, что я хочу.

Отклоняюсь назад и пытаюсь усмехнуться. Смешок выходит прерывистым, больше похожим на всхлип.

– Я… – Что я должна сказать? Ничто не изменит намеченный курс. Путь, который ненадолго стал для нас общим, пока его жажда мести и мое стремление к свободе пересекались.

Это не должно было длиться вечно.

А я должна испытывать облегчение из-за того, что Аид не попросит меня остаться, не станет мутить воду тем, чего ни он, ни я не должны были желать. Но не испытываю. Вместо этого по моему телу распространяется какое-то странное отчаяние, поднимаясь выше, и выше, и выше, пока не срывается с моих губ:

– Поцелуй меня.

Замешкавшись на краткий миг, будто в попытке запомнить мое лицо, он сокращает оставшееся крошечное расстояние между нами и завладевает моими губами. Аид целует меня грубо, безо всякой нежности и заботы, которую не раз проявлял. Хорошо. Я не хочу его нежности. Я хочу, чтобы память о нем запечатлелась прямо на моих костях.

Он вскакивает на ноги и тянет меня за собой, едва разрывая поцелуй. Грубыми движениями мы срываем друг с друга одежду, рвем мое платье, когда ткань стягивается слишком медленно; пуговицы его рубашки разлетаются во все стороны. Я все еще высвобождаюсь из платья, когда он через всю комнату подталкивает меня спиной к кровати.

– Я не могу ждать.

Уже киваю. Мне сейчас не нужно медленное соблазнение. Мне просто нужен он.

– Быстрее.

Он поднимает меня, и я обхватываю ногами его поясницу. Крохотное движение, и он входит в меня. Аид, сжав ладонями мои ягодицы, направляет меня вниз по всей длине. Быстро, быстро, слишком быстро. Мне все равно. Я двигаюсь, стараясь стать ближе. Мы не перестаем целоваться, нам все мало. Зачем дышать, когда у меня есть Аид? Он – мой воздух.

Эта мысль должна пугать меня. Быть может, напугает, когда будет время подумать об этом. А сейчас во мне осталась только нужда.

Он поднимает и опускает меня, используя свою силу, чтобы трахать меня стоя. Уже только от этого у меня кружится голова. Я отрываюсь от его губ, лишь чтобы сказать:

– Еще. Сильнее.

Я ожидаю, что он отнесет меня в кровать. Но Аид разворачивается, идет к комоду и сажает меня сверху. Он рукой сдавливает мое горло, прижимая меня спиной к стене.

– Смотри. – Его голос стал таким низким и яростным, что едва похож на себя. – Смотри, как сильно ты сейчас нуждаешься во мне. Когда станешь свободна и будешь стремиться к жизни своей мечты, помни, как приятно было чувствовать меня внутри, маленькая сирена. – Он врывается в меня и снова выходит, его член блестит от моей влаги. Я не могу отвести взгляд. И не хочу.

Аид продолжает соблазнять меня словами, заманивая в ловушку.

– Однажды, когда ты позволишь какому-нибудь ублюдку обольстить тебя и будешь скакать на его члене, вспомни эту ночь и знай, что ему никогда со мной не сравниться. Думай обо мне, пока он в тебе.

Я устремляю взгляд к его лицу. Ревность и ярость в его чертах так же сексуальны, как и все, что он делает с моим телом. Мне хочется утонуть в ней и никогда не всплывать на поверхность. Но я не могу. Не могу.

– Не будь жестоким, – выдыхаю я.

– А я жестокий. – Он снова врывается в меня, соединяя наши тела так близко, насколько вообще доступно человеку, и грубо меня целует. Приподняв голову, он говорит: – Ты погубила меня, Персефона. Так что, черт возьми, прости за то, что хочу расплатиться той же монетой.

Больше нечего сказать. Мы сдаемся своим низменным «я» в погоне за нашим общим удовольствием. Кончая, я чувствую, будто оргазм вырвали из меня, как часть, которую мне никогда не вернуть назад. Через несколько мгновений Аид достигает кульминации и, прижавшись ко мне всем телом и спрятав лицо в изгибе моей шеи, кончает.

Наступает тишина.

Я цепляюсь за него и держу глаза закрытыми, не желая позволять реальности вмешаться. Но она здесь, маячит на краю нашего угасающего удовольствия. Прохлада воздуха на нашей покрытой испариной коже. Боль в разных частях моего тела от того, что мы сделали друг с другом. Тяжелое дыхание Аида, замедляющееся вместе с моим.

Наконец он поднимает голову, но не смотрит на меня.

– Я сожалею.

Стоит на этом и закончить. Мы можем сколько угодно ходить вокруг да около, но это никак не изменит нашу ситуацию и истекающее время. Я проглатываю ком в горле.

– А я нет.

Глава 25. Аид

Я не сплю. Даже после того, как принял душ, лег к Персефоне в кровать и держу ее в объятьях, чувствуя, как ее дыхание становится размеренным, сон не приходит. Я никак не могу избавиться от страха, который нарастал с каждой минутой с того момента, как я вышел из нее. Мои резкие слова до сих пор звенят в ушах. Я переступил черту и то, что она в тот момент была рядом со мной, не отменяет того, что сделано.

Я не хочу ее отпускать.

Такой вариант развития событий невозможен. Стремиться удержать Персефону – все равно что пытаться набросить лассо на луну. Даже если бы она сама этого хотела, цена слишком высока. Ее мать никогда не признает, что дорогая дочь может предпочесть нижний город (предпочесть меня) вместо блистательной отравы ухаживаний Зевса. Она продолжит наказывать моих людей, чтобы попытаться вынудить меня действовать. Мы можем продержаться несколько лет самостоятельно, если не будем излишне перегружать линии снабжения, которые я наладил с Тритоном. Но как только Посейдон с Деметрой поймут, что происходит, этот путь будет для нас закрыт. Пострадают люди, чья безопасность зависит от меня.

А Зевс?

Он не успокоится, пока Персефона рядом со мной. Я думал, что к этому времени он уже сделает ход, но старый ублюдок хитрее, чем я ожидал. Он выступит против меня, но сделает так, что его невозможно будет отследить. А если я не смогу это доказать…

Нет, есть тысяча причин соблюсти мое соглашение с Персефоной и проложить ей путь к свободе. И только одна причина попросить ее остаться – я ее люблю. Этого недостаточно. И всегда будет недостаточно при том количестве препятствий, что стоят перед нами.

Я так глубоко погрузился в мысли, что не сразу услышал телефонный звонок. Приподнимаю голову, но мелодия не моя.

– Персефона.

Она шевелится и смотрит на меня своими огромными карими глазами.

– Аид?

– Тебе кто-то звонит. – Пока она пытается проснуться, я встаю с кровати и беру ее телефон с комода. Мельком глянув на экран, вижу имя Эвридики. – Твоя младшая сестра.

Тут она подскакивает. Садится и, одной рукой смахнув волосы назад, второй тянется за телефоном. Я ожидаю, что она уйдет в ванную или гостиную, чтобы уединиться и ответить на звонок, но она включает громкую связь.

– Эвридика?

– Персефона? Слава богам. Больше никто не берет трубку. – От паники в голосе девушки волоски у меня на затылке встают дыбом.

– Что случилось?

– Меня кто-то преследует. Я должна была встретиться с Орфеем в баре, но он так и не пришел, а какой-то парень там стал слишком настойчив, и я ушла, но… – Ее дыхание прерывается всхлипами. – Он идет за мной. Такси рядом нет. Я не знаю, что делать. Поблизости были люди, а теперь мы слишком близко к реке, и улицы пусты. Я пыталась позвонить Орфею, но он не отвечает. Что мне делать, Персефона?

Чем сильнее пугается ее сестра, тем больше Персефона подавляет собственные эмоции. Ее голос звучит отрывисто.

– Где ты? Назови точное место.

– Эм… – Шум ветра в динамике. – Угол Можжевеловой и Пятьдесят шестой.

Я встречаюсь взглядом с Персефоной. Ее сестра близко к реке, но недостаточно. Если она попытается ее перейти, то люди Зевса попробуют ее схватить. Если это сделаю я – нарушу договор.

– Ей нужно добраться до реки, – тихо говорю я.

Персефона кивает.

– Эвридика, тебе нужно перейти реку Стикс. Ты понимаешь меня? Если пойдешь дальше по Можжевеловой улице, то увидишь мост. Я встречу тебя там.

Страх Эвридики настолько очевиден, что она даже не задает вопросов.

– Персефона, мне страшно.

– Мы идем.

Я уже спешу в гардеробную, надеваю первое, что попадает под руку и засовываю пистолет за пояс. Надеюсь, он нам сегодня не понадобится, но хочу быть готов. Прихватываю джинсы и джемпер для Персефоны. Когда возвращаюсь в спальню, она уже вешает трубку. Отправляю Харону сообщение и велю ждать нас у выхода вместе с командой. Нужно действовать осмотрительно, но, лишь раз взглянув на напряженное выражение лица Персефоны, я понимаю, что наплюю на всякую осторожность и сделаю все возможное, лишь бы ее младшая сестра была в безопасности.

– Это моя вина.

Она еще не успела договорить, а я уже мотаю головой.

– Нет, не бери ее на себя.

– Как ты можешь так говорить? Разве это ничего не напоминает? Какой-то мужчина гонит перепуганную женщину к реке? За этим точно стоит Зевс.

Она права, но это ничего не меняет. Мы должны добраться до моста.

– Узнаем больше, когда она будет в безопасности. Пока сосредоточься на этом.

Предполагаю, что Персефона начнет спорить, но она расправляет плечи и делает медленный вдох.

– Хорошо.

– Идем.

Мы спешим вниз, где нас ждут Харон и остальные. Кипарисовый мост слишком далеко, чтобы до него можно было быстро добраться пешком, и мы рассаживаемся в две машины. Весь путь я держу Персефону за руку. Нет смысла пытаться развеять ее напряжение, когда под ударом оказался дорогой ей человек. Единственное, что я могу сделать, это постараться утешить. Она беспрестанно названивает, но в конце концов чертыхается.

– Этот гад отправляет меня на голосовую почту. До этого телефон не был отключен, а теперь он его выключил.

Нетрудно догадаться, о ком она говорит.

– Орфей не самый надежный человек. – Нейтральное замечание, ведь я не уверен, что именно ей сейчас нужно услышать.

– Никогда ему этого не прощу. – Ее взгляд леденеет. – Своими руками его убью, если с Эвридикой что-нибудь случится.

Мне не подобрать слов, от которых был бы хоть какой-то толк. «Я убью его за тебя» – вряд ли сойдет за романтичное заявление, которое хочется услышать, как бы встревожена и зла она сейчас ни была. Но от необходимости придумывать подходящий ответ меня спасает наше прибытие на мост.

Машины с визгом тормозят, и мы выходим. Возникает ощущение, что сегодня одна из тех ночей, в которые люди совершают дурные дела. Воздух густой и липкий, низкий туман поднимается над рекой и стелется по земле. Он делает атмосферу жутковатой и застилает обзор.

Напоминает мне о той ночи, когда Персефона перешла реку Стикс.

Я иду за ней к большим колоннам, которые стоят по обеим сторонам Кипарисового моста и четко обозначают границу на нашем берегу реки. Этот мост освещен лучше других, и я знаю, что она, как и я, всматривается в тот берег, ища сестру. Мы быстро добрались, но, даже идя пешком, она уже должна быть здесь.

– Аид. – Страх в голосе Персефоны служит мне сигналом, который я не могу оставить без ответа. Она не должна бояться. Только не рядом со мной.

– Она придет. – Я не имею права заверять ее в этом. Не знаю всех обстоятельств, кроме того, что Эвридику преследуют.

Будто мои слова призывают ее, туман на другой стороне моста рассеивается, и из него выходит женщина. Она не бежит. Идет, спотыкаясь. На таком расстоянии я не могу рассмотреть все в мелочах, но она прижимает руку к телу, будто она ранена.

Черт.

Персефона хватает меня за руку и вскрикивает. Делает шаг вперед, и я хватаю ее за талию.

– Мы не можем перейти через мост.

– Мы… – Ей не удается договорить. Из тумана позади Эвридики выходит мужчина, как охотничий ястреб за раненым голубем. Персефона замирает, а когда она заговаривает, ее голос звучит пугающе спокойно. – Отпусти меня.

Если отпущу, она побежит к сестре, что, скорее всего, сыграет Зевсу на руку. Похитит ли он ее сегодня же прямо с улицы или устроит более долгую игру, не имеет значения. Это случится.

А если стану удерживать, пока что-то происходит с ее сестрой, то потеряю ее задолго до конца зимы. Более того, я не смогу простить себе, если буду стоять сложа руки, пока этой девушке причиняют вред.

– Персефона…

Мужчина, преследующий Эвридику, нагоняет ее и, схватив за плечи, разворачивает кругом. Она издает резкий, полный ужаса крик. Я бросаюсь вперед, не успев осознать, что принял решение. Обернувшись, я толкаю Персефону в руки Харона.

– Не дай ей перейти через мост. – Только я один буду расплачиваться за сегодняшние проступки. Ей я это сделать не позволю.

Персефона ругается и пытается вырваться, но Харон заключает ее в крепкие объятья, прижимая руки к бокам и не давая пошевелиться, но не причиняя боли. Этого достаточно. Я бросаюсь через мост к ее сестре с такой скоростью, с которой не бегал уже давно. Но недостаточно быстро. Понимаю это, преодолев половину пути.

Напавший на Эвридику бросает ее на землю. Она падает с глухим стуком, от которого мне становится дурно, но не лежит неподвижно. Она даже не оглядывается на него. А смотрит на свою сестру и начинает ползти к мосту.

– Эвридика!

Мучительный крик Персефоны придает мне сил. И мужчина, склонившийся над ее младшей сестрой. Его лицо исказила свирепая гримаса. Он не кричит, но его слова все равно доносятся через расстояние.

– Зови свою сестру, Эвридика. Кричи.

Я подозревал, что за всем этим стоит Зевс, и его слова лишь подтверждают это. Не помню, как достал пистолет, но, добежав до колонн у моста на стороне верхнего города, ощущаю в руке его холодный увесистый ствол.

– Отойди от нее!

Он поднимает на меня взгляд.

– А то что? – Мужчина наклоняется и хватает Эвридику за волосы, в его руке блестит металл. – Ты не на той стороне реки, Аид. Тронь меня, и будут последствия.

– Я знаю. – Нажимаю на курок. Пуля попадает ему в запястье руки, которая держит нож, и он отскакивает от девушки.

Один взгляд на сестру Персефоны, и становится очевидно, что Эвридика не сумеет преодолеть расстояние между нами. В ее глазах застыл пугающе пустой взгляд, который мне слишком хорошо знаком. Я видел его в собственном отражении в зеркале, когда был ребенком. Она погрузилась куда-то внутрь себя, загнанная страхом и жестокостью.

Улица кажется пустынной, но я знаю, что это не так. Люди Зевса следят за его стороной реки, в точности как мои люди следят за моей. Если сойду с моста, все будет кончено. В Олимп придет война.

Мужчина садится, со злобным выражением лица прижимая запястье к груди. Эвридика прерывисто всхлипывает. Как и в прошлый раз, я не помню, как принял это решение. Одно мгновение, и я бросаю незнакомца на землю и бью по лицу. Черт, я вообще не думаю. Важно только одно: устранить угрозу. Каждый удар питает нечто темное во мне, будто я могу ударить этого ублюдка настолько сильно, что почувствует даже монстр, сидящий в башне Додона. Удар, еще один и еще.

– Аид. Аид, остановись. – Крик Персефоны заставляет меня замереть. Руки болят. Повсюду кровь. Он уже давно перестал шевелиться, но грудь его вздымается и опускается. Жив. Обернувшись, я смотрю через мост. Харон так и стоит, прижав Персефону к груди, оба выглядят потрясенными.

Оба в ужасе.

Что я, черт побери, делаю?

Отойдя от него, я сажусь на корточки рядом с рыдающей женщиной.

– Эвридика.

Она дергается.

– Не прикасайся ко мне.

– Эвридика, тебя ждет сестра. – На деликатности у меня нет времени. Схватив ее за подбородок, я отклоняюсь в сторону, чтобы она увидела Персефону на другой стороне моста. Окровавленные костяшки моих пальцев вряд ли внушают доверие, но уже поздно что-то менять. – Ты можешь идти?

Она хлопает большими темными глазами, настолько переполненными страхом, что он грозит поглотить нас обоих.

– Я не знаю.

– Я тебя понесу. Не сопротивляйся. – Не дав ей шанса подготовиться, просто беру ее на руки и несу через мост. Я пробыл на территории Зевса в общей сложности минуты две, но не настолько наивен, чтобы думать, будто это не считается. Даже если нападение организовал не он (хотя все свидетельствует об обратном), Зевс воспользуется возможностью, которую я ему только что предоставил.

Готовлюсь столкнуться со страхом Персефоны. Она только что видела, как я слетел с катушек и жестоко избил человека. Она смотрит мне в лицо, будто впервые видит.

– Аид…

– Поговорим, когда вернемся домой. – Не выпуская Эвридику из рук, я иду к машине. – Садись. Сейчас же.

В кои-то веки Персефона не спорит. Прошмыгнув на заднее сиденье передо мной, берет сестру за руку, как только я аккуратно сажаю Эвридику рядом с ней. Ее карие глаза блестят.

– Спасибо, Аид, – тихо говорит она. – Я знаю, какова цена.

– Позаботься о своей сестре. Буду ждать тебя дома. – Я захлопываю дверь, пока она не успела возразить, и машу рукой Минфе. – Отвези их обратно. Запри все замки в доме. Никого не впускать. Не выпускать. И берегись, если Гермес сможет сегодня проскользнуть через охрану.

Кивнув, Минфа спешит сесть за руль. Я не спускаю глаз с машины, пока она не скрывается из виду, и поворачиваюсь к Харону.

– Грядут неприятности.

Харон бледнеет.

– Ты пересек реку.

– У меня не было выбора.

Он открывает рот, будто хочет возразить, но в итоге качает головой.

– Видимо, это не имеет значения. Дело сделано. Как нам теперь быть?

Я пытаюсь немного успокоиться и подумать. Совершит ли Зевс прямой удар или станет давить на меня, чтобы получить желаемое, избежав при этом тотальной войны? Я не знаю. Даже думать не в состоянии, черт побери. Лишь слышу эхо крика Персефоны, вижу беспомощный взгляд в глазах ее сестры и чувствую боль в костяшках пальцев оттого, что избил человека до полусмерти.

Я сжимаю виски пальцами. Что бы сказал Андреас? Усмехаюсь, как только эта мысль приходит в голову. Андреас будет рвать и метать из-за того, что я повел себя так импульсивно.

– Мы не можем исходить из предположения, что они вторгнутся через мосты. Соберите как можно больше людей с окраин территории. Если они не захотят идти, не принуждайте, но предупредите. Надвигается война.

Замешкавшись, Харон кивает.

– Хочешь, чтобы я собрал всех наших людей в главном здании?

Чуть не поддаюсь искушению. Хочу, чтобы Персефона была в безопасности, и уже знаю, что она станет главной мишенью. Желание укрепить нашу оборону, чтобы ничто не смогло пробиться через нее, очень велико.

Но Персефона не единственный человек в нижнем городе, который нуждается в защите.

Через силу мотаю головой.

– Нет, оставьте двойной патруль на реке. Собери всех, кого необходимо, чтобы помочь всем желающим выбраться из потенциальной зоны конфликта.

– Аид. – Харон вынужденно останавливается и прячет страх в голосе. – Если за нами придут, весь нижний город станет зоной конфликта.

– Знаю. – Хватаю его за плечи. – Я помогу нам справиться, Харон. Не сомневайся в этом.

Просто пока не знаю как. Я не могу действовать, опережая Зевса. Разрываюсь между надеждой на то, что он не станет тотчас наносить удар, и страхом, что он будет тянуть, пока мы все не сойдем с ума.

Всю дорогу до дома я не могу избавиться от страха, что к тому времени, когда я приеду, Персефоны уже не будет. Что Зевсу как-то удастся прорваться через мою оборону и забрать ее. Или она поймет, что я, вопреки своему обещанию, не могу по-настоящему ее защитить, и решит рискнуть самостоятельно. Что она увидит во мне монстра, которым меня считает остальной Олимп, и сбежит. Множество вариантов развития событий, каждый из которых подпитывается мыслью о том, что все пойдет наперекосяк. Когда все началось, я прикидывал разные варианты, но все они были далеки от того, что произошло сегодня.

Некоторые события невозможно повернуть вспять.

Обнаружив, что Персефона с сестрой сидят в гостиной в окружении трех резвящихся щенков, чувствую, словно получил удар под дых. Они здесь. Они в безопасности. Пока.

Сажусь в одно из кресел и ловлю взгляд Персефоны. Положив двух щенков сестре на колени, она садится обратно. Правильно делает. Давить сейчас на Эвридику – неверное решение. Она только что пережила… Что ж, мы не узнаем, что именно она пережила, пока она не успокоится и не расскажет нам. А это требует времени.

Поэтому я сижу и молча наблюдаю, как Эвридика медленно приходит в себя. Сначала гладит щенков, потом делает судорожный вздох, больше похожий на всхлип.

– Мне было так страшно, Персефона.

– Я знаю, милая. – Она дает Эвридике положить голову ей на колени и осторожно, успокаивая, гладит ее по темным волосам.

Но в ее карих глазах нет ни капли спокойствия. Она смотрит на меня, и я никогда не видел ее такой устрашающей. Истинная темная богиня, жаждущая возмездия. Персефона скрывает это выражение лица так же быстро, как оно возникло, и мне не нравится, что она прячет от меня эту часть себя. Ее губы подрагивают в слабой улыбке, и она беззвучно говорит «спасибо».

В это мгновение я бы сотню раз сделал все снова и снова. Любой ценой. Ради нее.

Черт возьми, ради нее я сделаю что угодно.

Глава 26. Персефона

Рассказ Эвридики звучит спутанно. О том, что они с Орфеем должны были встретиться в плохо знакомой ей части верхнего города. О том, что он так и не пришел. Не отвечал на звонки и переключал на голосовую почту, даже когда ее сковал страх, а преследователь шел по пятам.

Я не перестаю гладить сестру по вискам и волосам, успокаивая. Кожа содрана с ее ладоней от падения, но она настолько напугана, что только сейчас заметила ссадины. На руке синяк из-за того, как незнакомец толкнул ее в стену, пока она не сбежала от него в первый раз. Колени тоже в синяках, потому что он бросил ее на землю на той стороне моста.

Я замечаю и запоминаю каждую травму. Как бы мне ни хотелось винить во всем Орфея, только один человек в ответе за это. Зевс. Даже мысленно произнося его имя, чувствую, как во мне просыпается ярость. Я жажду мести.

Когда Эвридика замолкает и закрывает глаза, я наконец вновь смотрю на Аида. Он уже встал и накрывает ее пледом, который лежал на диване с тех пор, как я в последний раз читала, сидя в этой комнате. Кажется, будто это было тысячу лет назад.

Он протягивает мне телефон.

– Сообщи сестрам.

Верно. Конечно. Стоило и самой об этом подумать. Я забираю телефон у него из рук, но не снимаю блокировку.

– Ты принес огромную жертву, спасая ее. – Он выстрелил в человека. Избил его. Думаю, если бы я не прокричала его имя, он бы не прекратил его бить. Не знаю, как я к этому отношусь. Я хотела, чтобы этот человек пострадал, но испытала шок, увидев такое безудержное насилие.

– Пустяки.

– Не делай так. – Мне сложно не повышать голос, но я остро осознаю, что сестра положила голову мне на колени. – Мы заплатим за последствия, и я не жалею, что ты спас ее, но и не позволю тебе отмахнуться. Спасибо, Аид. Я серьезно.

Он обхватывает мое лицо своими большими ладонями. В его темных глазах таится множество мыслей, которые мне не известны.

– Мне жаль, что ты видела, как я теряю контроль.

Не хочу задавать этот вопрос, но заставляю себя произнести слова вслух.

– Ты убил его?

– Нет. – Он опускает руки. – И ты не станешь расплачиваться за мое решение. Я об этом позабочусь.

Не успеваю я возразить, как он проводит большим пальцем по моей нижней губе и выходит из комнаты.

Мне приходится стиснуть зубы, чтобы сдержаться и не окликнуть его. Сказать ему, что он не должен справляться со всем в одиночку. Он нарушил договор из-за меня. Я не могу допустить, чтобы он расплачивался за это один.

Но он прав. Нужно сообщить сестрам. Быстро набрав сообщение, я отправляю его в групповой чат с Каллисто и Психеей. Они не заставляют меня долго ждать ответа.

Психея: «Я так рада, что с ней все хорошо!»

Каллисто: «Чертов ублюдок!»

Приходит снимок, скриншот одного из аккаунтов Орфея в социальных сетях. На фотографии он в компании трех красивых женщин с широкой улыбкой на лице. Время публикации приблизительно совпадает с тем моментом, когда он начал переадресовывать мои звонки на голосовую почту.

Психея: «Для нас он мертв».

Каллисто: «Когда я доберусь до него, он БУДЕТ мертв».

Я: «И все же не он в ответе».

Я: «А Зевс».

Каллисто: «Пошел он к черту. Его я тоже убью».

Психея: «Перестань. Нельзя так говорить».

Я: «Мы что-нибудь придумаем. Сейчас Эвридика в безопасности, а это главное».

Психея: «Держи нас в курсе, пожалуйста».

Я: «Хорошо».

– Прости.

Я откладываю телефон в сторону и уделяю все внимание младшей сестре.

– Тебе не за что извиняться.

Она переворачивается на спину, чтобы лучше видеть мое лицо. Милая невинность, которую я привыкла видеть в ее чертах, исчезла. Вместо нее теперь мучительная вселенская печаль, которую мне хочется прогнать сильнее всего на свете. Она глубоко вздыхает.

– Аид не должен был пересекать реку.

– Очень немногие вне Тринадцати верят в существование Аида. – Во всяком случае, так было, пока мы не начали нашу затею, чтобы ткнуть Зевса носом в то, что я теперь с Аидом.

– Не надо так. Знаю, что я младшая, но вовсе не так наивна, какой вы все меня считаете. Не имеет значения, что думает остальной Олимп. Важно только то, что думает Зевс. – Она берет мою руку в ладони. – Он ведь использует это, чтобы подобраться к тебе, ведь так?

Он попытается.

– Не беспокойся об этом.

Эвридика мотает головой.

– Не закрывайся от меня, Персефона. Пожалуйста. Я этого не вынесу. Я думала, что смогу не обращать внимания на все, что связано с Тринадцатью, и жить счастливо, но… – она говорит со слезами в голосе. – Думаешь, Орфей меня подставил?

Быть может, я испытываю к ее парню новую, сильную волну ненависти, но мне, в самом деле, очень хочется, чтобы я могла ответить на этот вопрос отрицательно. Орфей никогда не был ее достоин, но единственный его настоящий грех заключается в том, что этот музыкант сильнее влюблен в самого себя, чем в мою сестру. Поэтому он обычный соблазнитель. Но не чудовище.

А если он предал ее ради Зевса?

То «чудовищно» даже близко не описывает его поступок.

По всей видимости, Эвридике не нужен мой ответ.

– Я не могу перестать задаваться вопросом, а вдруг он сделал это. Сегодня он вел себя странно, был более отстраненным и рассеянным, чем обычно. Я подумала, что, возможно, у него новый роман. Думаю, я предпочла бы такой вариант. Между нами все кончено. Должно быть кончено.

– Сожалею. – Я хотела, чтобы сестра бросила Орфея, но не при таких обстоятельствах. Рано или поздно он бы неизбежно разбил ей сердце, но предательство ранит слишком глубоко, я не знаю, как она это переживет. Мы оберегали Эвридику, как могли, и вот чем все обернулось. Я вздыхаю. – Давай сделаем тебе чай и поищем снотворное.

– Ладно, – шепотом отвечает она. – Не думаю, что засну без снотворного.

– Я знаю, милая. – Встаю и поднимаю ее за собой. Она в безопасности. Сегодня мы все в безопасности. Сегодняшние события будут иметь последствия, но этой ночью я просто подготовлю сестре комнату и буду рядом с ней.

Я думала, что могу навлечь весь гнев Зевса на себя. Думала, что мой побег из Олимпа не повлечет негативных последствий ни для кого другого. Чувствую себя чертовски наивной.

Даже если я сбегу сегодня вечером, исчезну навсегда, мои сестры останутся и будут отвечать за мои действия. Аид будет отвечать. И весь нижний город. Я была невероятно эгоистична и подвергла многих людей опасности.

Я включаю для Эвридики душ.

– Сейчас вернусь, хорошо?

– Хорошо, – отвечает она еле слышно.

Не уверена, что оставлять ее сейчас одну – верное решение, но она и впрямь не сможет заснуть, не выпив чай и не приняв снотворное. Уверена, что, по крайней мере, первое есть у Джорджи на кухне. И кто-то наверняка знает, где найти последнее.

Открыв дверь, я ни капли не удивлена увидеть за ней Аида. Еще меньше меня удивляет, что в одной руке у него чашка чая, а в другой пузырек со снотворным. Почему-то мне хочется плакать от того, что он всегда знает, что мне необходимо. Внезапно ощущаю покалывание в горле.

– Подслушивал?

– Совсем чуть-чуть. – Он не улыбается, а держится напряженно, будто ждет, что я отвернусь. – Можно войти?

– Конечно. – Отхожу в сторону, пропуская его. Когда Аид ставит кружку и пузырек с таблетками и отступает, боль в горле усиливается. Я поджимаю губы. – Можешь меня обнять? Всего на несколько минут?

Холодность на его лице сразу тает. Аид протягивает ко мне руки.

– Сколько угодно.

Я шагаю в его объятия и прижимаюсь к нему. Меня пробивает дрожь, а я даже не знаю, когда это случилось. Этот вечер начался с величайших взлетов, а закончился жесточайшим падением. Если бы Аид не нарушил договор, сомневаюсь, что тот человек остановился бы. Я могла потерять сестру. Уткнувшись ему в грудь, обнимаю его еще крепче.

– Я никогда не смогу сполна отблагодарить тебя за то, что ты сегодня сделал. Просто… спасибо, Аид.

Что бы ни случилось, я не позволю ему в одиночку расплачиваться за свои действия.

Я устала убегать.

Глава 27. Аид

Я предполагал, что Персефона отвернется от меня. Теперь она увидела, на что я способен. Больше не осталось иллюзий, будто я хороший человек, который притворяется. Последние полчаса я морально к этому готовился, пока она помогала сестре устроиться наверху.

Я никак не ожидал, что она придет ко мне за утешением.

– Прости. – Персефона глубоко вздыхает, сжав кулаками рубашку у меня на спине, будто боится, что я отстранюсь первым. – Похоже, я принесла тебе одни только проблемы с тех пор, как попала в нижний город.

– Иди сюда. – Целую ее в висок. – Никогда не извиняйся за то, что ворвалась в мою жизнь, маленькая сирена. Я не жалею ни об одном мгновении, что провел с тобой. И не хочу, чтобы сожалела ты.

– Хорошо, – тихо отвечает она и молча прижимается ко мне. Мы стоим и слушаем, как Эвридика плачет в ванне, да так громко, что звук перекрывает шум воды. Наконец, Персефона вздыхает. – Я не могу сегодня оставить ее одну.

– Я знаю. – Мне не хочется ее отпускать, выходить из этой комнаты. Оказавшись одна и имея достаточно времени, она может переосмыслить свои чувства по поводу случившегося этой ночью. Откашливаюсь. – Спасибо, что окликнула меня. Я… Я не уверен, что остановился бы. – Я напрягаюсь, ожидая, что из-за этого признания она неизбежно отвергнет меня.

Персефона медленно кивает.

– Потому и окликнула. – Собирается сказать что-то еще, но в душе прекращает литься вода. Мы оба смотрим в сторону ванной. Сегодня ночью Эвридике она нужнее, чем мне. В последний раз сжав Персефону в объятиях, заставляю себя отпустить ее. – Здесь вы будете в безопасности. Неважно, что теперь изменилось, это – неизменно.

– Аид… – У нее слегка дрожит нижняя губа, но она с усилием ее напрягает. – Он воспользуется случившимся, чтобы заставить меня вернуться, а тебя поставить на колени.

Я не могу ей врать, хотя утешительная ложь сейчас могла бы оказаться кстати.

– Он попытается. – Я поворачиваюсь к двери. – Я не позволю ему забрать тебя, Персефона. Даже если для этого придется собственноручно его убить.

Она вздрагивает.

– Я знаю. – В ее словах не слышно радости. Напротив, они звучат печально. Как будто она прощается.

Уйти оказывается сложнее, чем я ожидал. Не могу избавиться от чувства, что ее не будет, когда я вернусь. Но при всем прочем очевидно, что Зевс не рискнет упустить свое преимущество, сегодня же нанеся удар. Ему нужно, чтобы остальные из Тринадцати были на его стороне, когда он придет за мной, а на это потребуется время.

Надеюсь.

Возле дверей кабинета стоит Харон. Он буравит дверь сердитым взглядом, но я знаю его достаточно хорошо и понимаю, что он до сих пор злится из-за произошедшего. Увидев меня, он встряхивается.

– Андреас ждет.

– Тогда не будем заставлять его ждать еще дольше.

Как только мы входим в комнату и я закрываю дверь, старик уже качает головой.

– Так и знал, что этим все закончится. Он уничтожит тебя, как уничтожил твоего отца. – Его слова звучат слегка невнятно, и стакан с янтарной жидкостью в его руке явно служит тому причиной.

Бросаю взгляд на Харона, но тот лишь пожимает плечами. Тут и говорить не о чем. Даже в своем преклонном возрасте Андреас делает, что хочет. Мне нужно мобилизовать своих людей, но для начала надо разобраться с этим. В конце концов, я в долгу перед ним и обязан ему всем.

– Я не мой отец. – Было время, когда эта правда была словно зуд, который мне не удавалось толком расчесать. Андреас любил моего отца, был предан ему до мозга костей. Он всегда рисовал для меня портрет невероятного человека, наполняя его странными ожиданиями, которые тяжким грузом давили на меня, пока я рос. Как я мог сравниться с ним?

Но в этом весь фокус. Мне не нужно состязаться с призраком человека, который был моим отцом. Его больше нет. Нет уже больше тридцати лет. Я сам по себе, и Андреасу давно пора это признать.

Я сажусь в кресло напротив него.

– Я не мой отец, – медленно повторяю я. – Он верил в правила и законы и из-за этого погиб. Он не предвидел нападения Зевса. – Единственная истина, с которой я никогда не смирюсь. Если он был так хорош, как его описывает Андреас, то почему не видел, какой Зевс подонок? Почему не защитил нас?

Я гоню эти мысли прочь. Не сомневаюсь, что они вернутся и будут досаждать мне предстоящей одинокой ночью, но сейчас лишь отвлекают мое внимание. Я не могу позволить себе оступиться.

– Я всю свою жизнь изучал Зевса. Думаешь, я не смогу предвидеть его действия?

– А что ты можешь сделать? – Андреас похож на призрака самого себя, его некогда громкий голос звучит слабо и надломленно. – Что ты можешь сделать против короля богов?

Я медленно встаю на ноги.

– Он не единственный король в Олимпе. – Я киваю Харону. – Отведи его в комнату и поручи кому-нибудь остаться с ним. Потом нам нужно будет поговорить.

Мы поднимаем Андреаса на ноги, и я беру его за плечи.

– Отдохни, старина. Нам предстоит выиграть войну.

Андреас всматривается в мое лицо.

– Аид? – На его морщинистом лице расплывается улыбка. – Аид, мой старый друг. Я скучал по тебе.

Не по мне. По моему отцу. В груди екает, но напоследок я сжимаю его плечи и позволяю Харону вывести деда из комнаты. Бреду к своему столу, беру бутылку виски, которую оставил Андреас, но ставлю обратно, даже не открыв. Как бы ни заманчива была мысль смягчить собственную резкость, сегодня я должен быть трезв. И не только сегодня, а до тех пор, пока все это не закончится.

Дверь позади меня открывается со слабым скрипом, отчего волосы на затылке встают дыбом. Все мои инстинкты кричат об опасности, но вместо того, чтобы резко обернуться и бросить бутылку виски, я медленно поворачиваюсь, заранее подозревая, кого увижу. Только один человек способен пробраться через мою охрану. Честно говоря, я удивлен, что на этот раз она решила войти через дверь, а не возникла в кресле моего кабинета, словно по волшебству.

– Однажды тебе придется рассказать мне, как ты обходишь мою охрану, даже когда она максимально усилена.

– Возможно, однажды я подумаю об этом. – На лице Гермес нет характерной широкой улыбки.

На ней черные облегающие брюки и длинная фиолетовая туника, которая выглядит не то как мужская рубашка, не то как платье. Видимо, так проще оставаться тенью.

Я обхожу ее и опираюсь на стол.

– Полагаю, ты по официальному делу.

– Да. – В чертах ее лица мелькает что-то похожее на сожаление. – Ты совершил ошибку, Аид. Не стоило давать ему такую возможность. Ты связал нам всем руки. Даже тем, кто считает тебя другом.

По какой-то причине меня задевает именно это. Друзья. Едва я успел признать, что она и Дионис могут быть мне друзьями, их не стало. Несмотря на мою решимость сохранять контроль, боль внутри оживает.

– Не такие уж мы хорошие друзья, если окажемся по разные стороны в этой войне.

Она прищуривается.

– Ты не знаешь, как все устроено в верхнем городе. Это иной мир. Пусть ты великодушный король нижнего города, но Зевс – совершенно другой зверь. Перейдя ему дорогу, приходится платить слишком высокую цену, и большинству из нас она не по силам.

Это меня удивляет. Я уже много лет знаю Гермес, но мы по обоюдному молчаливому согласию никогда не говорили о нашем прошлом. Я не знаю, откуда она, ничего не знаю о ее семье и о том, есть ли она у нее вообще. Не знаю, насколько высокую цену она заплатила за попытку противостоять Зевсу.

Я вздыхаю. Не хочу казаться чертовски уставшим, но необъятная значимость предстоящего грозит поглотить меня с головой, если задумаюсь об этом слишком глубоко. Я просчитывал такую возможность с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понять, что случилось с моими родителями и кто за это в ответе.

Вот только Персефона никогда не входила в мои планы. Даже не хочу думать о том, чтобы расплачивалась она. Нет. Я этого не допущу. Мне плевать, что для этого потребуется.

– Тогда давай к делу. – Я жестом велю ей озвучить послание, которое она, по всей видимости, доставила. – Что этот старый ублюдок хочет сказать?

Гермес кивает и прокашливается. Зазвучав, ее голос оказывается поразительно похожим на раскатистый голос Зевса.

– У тебя тринадцать часов, чтобы вернуть обеих дочерей Димитриу на другую сторону реки. Не выполнишь требование – ты и все твои люди будут уничтожены. Я не могу нести ответственность за потери среди мирных жителей. Сделай правильный выбор, Аид. – Гермес делает вдох и встряхивается. – Конец передачи. – Шутка не удается.

Я внимательно на нее смотрю.

– Тринадцать часов?

– Не скажешь, что Зевсу не хватает театральности. По часу на каждого из Тринадцати.

– Он не отступит, даже если я их верну. – Он слишком долго ждал, когда подвернется именно такая возможность. Не знаю, что будет, если я умру, не оставив после себя наследника, который сохранит это имя. Неужели этот титул умрет вместе со мной, и Зевс поделит нижний город с Посейдоном? Или он вмешается и назначит кого-то по своему выбору? Ни один из вариантов не пойдет на пользу моим людям.

– Нет, не думаю. – Противоречие на ее лице говорит мне все, что я хочу знать. Гермес не нравится, к чему все идет, но она не станет рисковать собой, чтобы это прекратить. Сомневаюсь, что она смогла бы это остановить, даже если бы захотела.

Пока я размышляю над ответом, Гермес подается вперед и притягивает меня в объятия.

– Пожалуйста, будь осторожен.

Я неуклюже обнимаю ее в ответ, отчасти ожидая получить удар ножом в ребра.

– Я не даю никаких обещаний.

– Этого я и боялась. – Стиснув меня в последний раз, она отступает. Ее темные глаза блестят, и она смахивает слезы. – У тебя есть ответ?

– Он получит мой ответ через тринадцать часов.

Она открывает рот, будто собирается возразить, но в итоге кивает.

– Удачи, Аид.

– Выходи через парадную дверь.

– Разве это весело? – Она отвечает мне улыбкой и уходит, прошмыгнув за дверь и оставив меня размышлять, что я, черт возьми, буду делать.

Как бы усиленно я ни готовился к предстоящему, цена все равно будет высока. Как только пройдет отведенный срок, Зевс нанесет сильный и быстрый удар и развяжет войну на моей территории, чтобы мои люди заплатили наивысшую цену. У него двойная цель: навредить мне и, вероятно, нанести ущерб непоколебимой преданности моих людей, прокладывая им путь к принятию нового лидера, когда Зевсу наконец-то удастся меня убрать.

У меня есть план. Я должен его придерживаться.

Глава 28. Персефона

Я сижу в одиночестве и пытаюсь решить, сколько времени дать сестре провести в ванной, и вдруг слышу за спиной шорох. Оборачиваюсь, на кровати сидит Гермес. Прижимаю руку к груди, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, но не позволяю себе бурно реагировать, пока она так пристально за мной наблюдает.

– Гермес.

– Персефона. – Она тщательно сохраняет нейтральное выражение лица. – У меня для тебя послание. Послушаешь?

Из этого не выйдет ничего хорошего, потому что только два человека могли использовать Гермес, чтобы передать мне сообщение. Возникает соблазн велеть ей выйти из комнаты, а самой спрятаться от того, что надвигается. Но я сильнее. Я не позволю себе прятать голову в песок и игнорировать последствия моих действий.

– Да.

Она кивает и вскакивает на ноги. Когда она заговаривает, раздается отчетливый мужской голос. Мне достаточно услышать всего два слова, чтобы понять, что он принадлежит Зевсу.

– Война на горизонте, Персефона. Я уничтожу нижний город и всех его жителей. Ты знаешь, что Аиду не выстоять против мощи, которую могут обрушить на него Тринадцать. Вернись сейчас же сама, приведи с собой сестру, и я пересмотрю решение о нападении.

Я жду, но она замолкает.

– Таково его предложение? Он пересмотрит решение?

– Да. – Гермес пожимает плечом. – Очевидно, он думает, что это справедливо.

– Очевидно, он считает меня дурой.

Зевс ничего не станет пересматривать. Может, он хочет вернуть нас с Эвридикой, чтобы угодить моей матери или доказать свою мощь, но не упустит возможности нанести Аиду удар.

Если только я не дам ему повода взять паузу.

Живот сводит, в голове становится легко и пусто. Я дала себе слово, что не стану прятаться от последствий своих действий, но за некоторые из них приходится платить слишком высокую цену. Аид силен, но выстоит ли он против превосходящего числом и прекрасно оснащенного врага? Даже с учетом всех принятых им мер, что будет с его людьми? Со всеми этими людьми, с которыми я познакомилась за последние несколько недель, когда Аид показывал мне нижний город. С Джульеттой, Мэттью, Дамьеном, Гейл. Всеми, кто бывает на зимнем рынке, кто владеет прилавками, магазинами и компаниями, передающимися из поколения в поколение.

Они могут стать жертвами. Войны не обходятся без жертв, и всегда ими становятся люди, которые меньше всего заслуживают такой участи.

Что, если я могу это предотвратить?

Гермес уже на полпути к выходу, когда я все же обретаю дар речи, хотя голос мой звучит совсем непривычно.

– Гермес.

Я жду, когда она повернется ко мне, прежде чем продолжить. Если сделаю это, обратного пути не будет. Цена может оказаться слишком высокой, но я не могу допустить, чтобы остальные сражались за меня в моих битвах.

Время прятаться за репутацией Аида в прошлом. Пора действовать.

– Я бы хотела передать послание своей матери.

* * *

Когда Гермес уходит, я тысячу раз сомневаюсь в своем решении, глядя, как минуты складываются в часы, пока жду ответа. Мне приходится сосредоточиться, чтобы позаботиться об Эвридике, но вскоре она отключается на кровати, а я остаюсь ждать наедине со своими мыслями.

Не уверена, правильно ли поступаю. Все, чего мне хочется, это поделиться своим планом с Аидом. Вместе мы смогли бы найти решение. Хорошее, разумное решение, которое проведет нас через неспокойные воды в безопасную гавань.

Хотя в этом вся проблема. Я не чувствую себя разумной. Паника с течением времени не утихает. Наоборот, она растет. Зевс хочет получить голову Аида на блюде. Хочет этого уже много лет, и я наконец-то предоставила ему возможность это осуществить.

Я не могу допустить, чтобы Аид умер.

Как представить этот мир без него? Сама мысль заставляет меня вздрогнуть всем телом, будто так можно ее прогнать. Аид не станет думать о себе, только о том, чтобы защитить своих людей. Защитить меня. В конце концов, он пообещал, а я достаточно хорошо знаю Аида, чтобы понимать, что он сдержит обещание, даже если для этого придется погибнуть самому.

Я должна защитить его. У него нет больше никого, кто…

У меня перехватывает дыхание, и я бездумно смотрю на со вкусом декорированные голубые стены. Я в оцепенении мысленно заканчиваю предложение. У него нет больше никого, кто любит его.

Я люблю Аида.

Закрываю глаза и фокусируюсь на дыхании, превозмогая напряжение, сковавшее тело. Любовь никогда не была частью этого плана, впрочем, как и все остальное. Я не могу рассказать ему. Если расскажу, это выбьет его из колеи. Он воспримет мои действия не иначе как предательство. Возможно, даже сделает что-то, чем подвергнет риску своих людей, а этого я не могу допустить.

Нет, я не могу сказать ему. Придется держать все в себе, спрятать поглубже. Если у меня все получится, то, возможно, между нами останется что-то, что можно будет возродить. А если потерплю неудачу… Что ж, тогда у нас будут проблемы посерьезнее.

Я все еще борюсь с собственными эмоциями, когда окно внезапно распахивается, и в него влезает Гермес. Смотрю на нее во все глаза.

– Ты что, только что вскарабкалась по стене? На второй этаж?

– А что, разве это трудно? – На ее лице тень прежней улыбки. События этой ночи сказались на ней, как и на всех нас. Гермес выпрямляет спину, и с ее губ срывается голос моей матери: – Я согласна на сделку.

На один жуткий миг все силы покидают мое тело. Честно говоря, я не ожидала, что она согласится. А теперь у меня действительно нет выбора. Закрываю глаза и делаю медленный вдох. Началось.

Пути назад нет.

Глажу сестру по волосам.

– Эвридика, проснись.

Дальше все происходит очень быстро. Переодеваюсь в другое черное платье, которое для меня сшила Джульетта. С длинными рукавами, приметным вырезом на груди и пышной юбкой, но его настоящая изюминка – подгрудный корсет, который надевается поверх него. Он черный с вкраплениями серебряных нитей и напоминает стилизованные доспехи. В этом платье я чувствую себя темной королевой.

Темной богиней.

Гермес бросает на меня долгий взгляд.

– Убедительное заявление.

– В верхнем городе внешность всегда имеет большое значение. – У меня будет только одна возможность сделать все правильно. – Важно задать верный тон.

Она посмеивается вполголоса.

– Когда ступишь на порог, они даже не поймут, с кем связались.

– Хорошо. – Я разглаживаю платье руками. Больше нельзя терять время. – Идем.

Но не успеваю я открыть дверь, как Эвридика останавливает меня.

– Я остаюсь.

Замираю на месте.

– Что?

– Мне нужно время. – Она обхватывает себя руками. – Утром решу, что делать дальше, но сегодня я не вернусь в верхний город. Не могу.

Я пытаюсь возразить, но Гермес вмешивается.

– Слушай, если все пойдет, как ты хочешь – то, что она останется, ничего не изменит. А если все пойдет наперекосяк, ее пребывание здесь тоже не изменит ничего.

Она права. И меня бесит, что она права. Не говоря уж о том, что сейчас самое безопасное место для Эвридики – это дом Аида. Что бы ни произошло, он не допустит, чтобы ей причинили вред. С усилием сглатываю.

– Хорошо. – Заключаю сестру в крепкие объятия. – Береги себя.

– Ты тоже. – Она стискивает меня так же крепко. – Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Заставляю себя отпустить ее и поворачиваюсь к Гермес. – Я готова.

Отчасти я предполагаю, что Гермес поведет меня к окну, несмотря на мой новый наряд, но мы проходим через дверь и идем по коридору к черной лестнице рядом с кухней. Затем спускаемся в туннели, в которых я не была с той самой ночи, когда встретила Аида. Я не задаю вопросов о ее, казалось бы, магической способности перемещаться по дому Аида. Это в крайней степени жутко, но у нее получается. Мы пробираемся к выходу, никому не попавшись на глаза.

Ночной воздух стал холоднее с тех пор, как мы были на улице в последний раз. Я содрогаюсь, сожалея, что не взяла с собой пальто, но то, которое мне дал Аид, не подходит к этому наряду, а у меня будет только один шанс произвести желаемое впечатление. К тому же, мне кажется вполне уместным, что я возвращаюсь в верхний город без пальто, раз уж сбежала оттуда без него.

Гермес бросает на меня взгляд.

– Уже недалеко.

В двух кварталах мы видим невзрачный черный седан, притаившийся между двух зданий. За рулем – непривычно серьезный Дионис. Гермес садится на переднее сиденье, а я проскальзываю назад. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида и качает головой.

– Черт побери, похоже, Гермес все же была права.

– Оплату приму наличными. – Кажется, она просто на автомате повторяет их привычные беззлобные шутки, мыслями уносясь далеко отсюда. – Поехали.

Когда мы проезжаем через нижний город и приближаемся к Кипарисовому мосту, паника подступает к горлу. Давление барьера на этот раз ощущается гораздо слабее, он едва заметен. Потому что Аид пригласил меня в нижний город. Я дрожу, но борюсь с порывом обнять себя руками. Сердце сжимается, когда мы оставляем нижний город позади. Теперь нет пути назад. А может, никогда и не было.

Я рассчитываю, что меня повезут на запад к дому матери, но вместо этого они сворачивают на север. Что-то не так. Я наклоняюсь вперед между сиденьями.

– Куда мы направляемся?

– Везем тебя к матери. Она в башне Додона, вместе с остальными.

Я бросаюсь на Гермес, пока она не успевает пошевелиться, и хватаю ее рукой за горло.

– Ты обманула меня.

Дионис даже не сбавляет скорость. Он едва удостаивает нас взглядом.

– Не ссорьтесь, детишки. Мне бы очень не хотелось разворачивать машину.

Гермес закатывает глаза.

– Ты идиотка, которая не выяснила больше подробностей. Ты предложила сделку. Твоя мать согласилась. Я просто передаю послания, а теперь еще и посылку. Сядь, пока не покалечилась.

Вместо этого я сильнее сжимаю руку.

– Если это обман…

– Что ты сделаешь, Персефона? Убьешь меня? – Гермес издает безрадостный смешок. – Можешь попробовать.

Это в точности повторяет слова Аида. О том, что Зевс попытается забрать меня и уничтожить нижний город. Первое из-за моих действий не имеет значения. А последнего я как раз стараюсь избежать. Черт возьми, Гермес права. Я сама попросила. И не имею права угрожать или вставать в позу только потому, что все происходит не совсем так, как я ожидала.

И хотя я понимаю это, мне все же требуется неожиданно много усилий, чтобы разжать пальцы и отпустить ее.

– Мне нужно, чтобы он выжил. – Я не собиралась говорить это вслух. Возможно, Аид им небезразличен, но мне они не друзья. Я не могу им доверять.

Наконец Гермес смотрит на меня.

– Похоже, ты прекрасно справляешься.

Не могу понять, язвит она или нет. Предпочитаю принять слова за чистую монету и позволить им придать мне сил, в которых я отчаянно нуждаюсь.

Улицы вокруг нас быстро становятся роскошными.

За последние несколько лет все отремонтировали. Это говорит лишь о том, как сильно в верхнем городе заботятся о внешнем облике и как мало о содержании. Компании остаются прежними, работающие в них люди – тоже (по крайней мере, пока их не вытеснят с рынка). Сколько из них в итоге оказываются в нижнем городе? Мне стыдно, что я была так зациклена на себе, не обращая внимания на то, что должна была заметить.

Дионис подъезжает к башне Додона и останавливается. Когда я смотрю на Гермес, она лишь пожимает плечами.

– Я просто шутила, когда сказала, что доставляю посылки. Ты заключила сделку, поэтому должна войти туда самостоятельно. Ты верно сказала: восприятие имеет значение.

– Я знаю, – говорю я еле слышно. Хоть и не извиняюсь за то, что набросилась на нее. Она ни на чьей стороне, только на своей собственной, но, даже все понимая, я не могу не обвинить ее в этом. Аиду бы не помешали союзники, а теперь, когда он оказался в беде, они с Дионисом бросили его. Со стороны может показаться, что я сделала то же самое, но все, что я делала с того момента, как отправила Гермес с посланием к матери, я делала ради него.

Выхожу из машины и смотрю на стоящий передо мной небоскреб. Он выше всех зданий в округе, будто Зевсу необходимо физическое воплощение собственной власти, напоминание всем в городе, на что он способен. Чувствую, как верхняя губа морщится в отвращении. Ничтожество. Он ребенок, готовый закатить истерику и учинить бессчетные разрушения, если не добивается своего.

После всего, что произошло, мне меньше всего на свете хочется встречаться лицом к лицу с ним и блистательной толпой его лакеев, но я сама напросилась. И готова заплатить эту цену, чтобы избежать войны. Не позволю себе отступить, не успев даже выйти на поле битвы.

Кажется, будто поездка в лифте длится тысячу жизней. В последний раз я была здесь чуть больше месяца назад, когда сбежала от Зевса и будущего, которое они с моей матерью уготовили мне без моего согласия.

Прилагаю массу усилий, чтобы контролировать выражение своего лица. Рядом с Аидом я от этого отвыкла. С ним я чувствую себя в безопасности, мне не приходится лгать ни словами, ни лицом, чтобы облегчить себе жизнь. Вот еще одна причина, за что я его люблю.

Боги, я люблю его, но если все пойдет не так, то у меня не будет шанса сказать это вслух. Хотя нельзя сказать, что он говорил, будто чувствует то же самое. Мы очень осторожно обходили любые разговоры о чувствах, но я не могу выбросить из головы то, о чем мы говорили, когда давали клички щенкам. Он бы не стал рисовать иное будущее, в котором мы были другими людьми, если бы не испытывал такие же чувства. Не назвал бы меня любимой. Теперь слишком поздно об этом беспокоиться. Нужно отбросить эти мысли в сторону.

Не стоит пытаться плавать с акулами, если не можешь полностью сосредоточиться на том, как не лишиться при этом конечности.

Когда двери лифта открываются, я в последний раз делаю глубокий вдох и расправляю плечи. Игра началась.

Комната полна людей, одетых в элегантные смокинги и сверкающие платья всех цветов радуги. Очередная вечеринка. Возникает ощущение, будто они находились в этой комнате все время, что меня не было, пойманные в ловушку искаженной реальности, в которой вечеринка никогда не заканчивается. Наряды немного отличаются, сегодня платья более ярких цветов, чем в последний раз, но люди все те же. Ядовитая атмосфера в зале та же. Все, черт возьми, одно и то же.

Как они могут веселиться, когда на горизонте столько смертей?

В венах вскипает ярость, притупляя остатки тревоги и затянувшуюся нерешительность. Возможно, этим людям плевать, каковы будут последствия их решений для тех, кто не вхож в их круг, но мне не наплевать. Выхожу из лифта, платье с каждым шагом скользит вокруг ног. Каждый раз, когда я оказывалась в этом зале, мне было никак не избежать явного дисбаланса сил. Они были сильны. Я – нет. Конец истории.

Теперь все иначе.

Я не просто одна из дочерей Деметры. Я Персефона и люблю властителя нижнего города, вселяющего ужас. Для них он все равно что король самой преисподней, повелитель мертвых.

Вижу свою мать, увлеченную беседой с Афродитой. Они стоят, наклонив друг к другу головы, и тихо разговаривают. Я иду к ней. Но успеваю сделать лишь два шага, как по залу разносится голос.

– Моя невеста возвращается.

По спине бежит ледяной пот, но я смотрю на Зевса, сохраняя невозмутимое выражение лица. Он широко улыбается, будто и не угрожал мне снова и снова, чтобы выманить обратно в верхний город. Будто последние пять с лишним недель я не спала с его врагом.

Будто все собравшиеся в зале не знают всей этой правды.

Люди расступаются, когда я шагаю вперед. Нет, не расступаются. А спотыкаются, спеша отойти и освободить мне путь. Я не обращаю на них внимания. В этот миг они не стоят его. Сейчас в этом зале важны только два человека, и мне придется столкнуться с Зевсом, прежде чем я смогу приблизиться к своей конечной цели.

Я встаю вне досягаемости для него и указываю на себя взмахом руки.

– Как видите, вернулась невредимой.

– Невредимой, но не сказать, что нетронутой. – Он говорит достаточно тихо, чтобы слышала только я, но улыбается так широко, будто я обещала ему звезду с неба, а затем говорит громче: – И впрямь хороший день. Пора отпраздновать. – Он подходит быстрее, чем я ожидала, и, обняв рукой за талию, крепко прижимает к себе. Я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть. Зевс властно машет рукой и сжимает меня еще крепче. – Улыбнись в камеру, Персефона.

Непринужденно улыбаюсь, когда мелькает вспышка, а в груди щемит от мысли, что утром Аид всюду увидит этот снимок. У меня не будет возможности объясниться, не будет шанса сказать ему, что я делаю это ради него, ради его людей.

Зевс проводит ладонью по моему боку, хотя корсет служит барьером, который будто бы держит его на расстоянии.

– Ты была плохой девчонкой, Персефона.

Мне противна его интонация. Он говорит, как с ребенком, которого нужно воспитать, хотя похоть в его глазах противоречит такому впечатлению. Я собственноручно убью Зевса, но не дам ему затащить меня в постель, однако, сказав ему это сейчас, поставлю свои цели под удар. Поэтому я улыбаюсь ему лучезарной и приторно милой улыбкой.

– Думаю, при должном покаянии мне многое можно простить. Вы не согласны?

Похоть в его глазах разгорается еще сильнее, и у меня болезненно сводит живот. Он сжимает мое бедро, впиваясь в него пальцами, будто хочет сорвать платье. Но, в конце концов, отпускает меня и делает шаг назад.

– Поезжай в дом своей матери и жди там. Мои люди заберут тебя, когда все закончится.

Я изо всех сил стараюсь сохранить улыбку на лице и опустить взгляд, как хорошая послушная будущая жена. Подозреваю, что он отправит кого-то следить за мной до дома матери, и на этот раз обойдется без окутанного страхом побега к реке Стикс. Так даже лучше. Мне как раз и нужно попасть в дом матери.

Мама видит, как я подхожу, и облегчение на ее лице выглядит вполне правдоподобным. Ей не все равно. Я никогда в этом не сомневалась. Во всем виноваты ее гордость и тщеславие. Она крепко обнимает меня.

– Я так рада, что ты в безопасности.

– Я и не была в опасности, – бормочу я.

Она отстраняется, но не убирает руки с моих плеч.

– Где твоя сестра?

Я отвечаю ей так же тихо.

– Она решила остаться.

Мама прищуривается.

– Пора домой.

Туда, где мы беспрепятственно сможем поговорить.

Мы еще никогда не уходили с вечеринки в такой спешке. Едва смотрю на присутствующих. Важно лишь то, как они поведут себя в грядущем противостоянии. Без моего вмешательства они все поддержат Зевса, а не Аида. Я не могу этого допустить. Аид сильнее кого бы то ни было, но даже ему не под силу в одиночку выиграть войну против всех Тринадцати. Я позабочусь о том, чтобы ему не пришлось этого делать.

Мама нарушает молчание, только когда мы благополучно подъезжаем к дому и поднимаемся на лифте на самый верх. Едва за нами захлопывается дверь, она резко поворачивается ко мне.

– Что значит, она решила остаться?

– Эвридика в безопасности в нижнем городе. Или будет в безопасности, если у нас все получится.

Мама смотрит на меня, будто впервые видит.

– А ты? С тобой все хорошо? Он не причинил тебе вреда?

Я отступаю назад, когда кажется, что она может снова попытаться меня обнять.

– Со мной все хорошо. Не Аид хочет причинить мне вред, и ты это знаешь. – Буравлю ее взглядом. – И не он в приступе ярости перекрыл поставки половине города.

Она выпрямляется. Мама всегда производит впечатление масштабной личности, но мы с ней одного роста.

– Прости, что хочу защитить своих дочерей.

– Нет. – Я мотаю головой. – Не смей говорить, что защищаешь своих дочерей, когда продала меня Зевсу, даже не спросив, хочу ли я этого, и зная при этом о его репутации. Он современная Синяя Борода, и не делай вид, будто никто об этом не знает.

– Он самый могущественный человек в Олимпе.

– Словно это может его оправдать. – Скрещиваю руки на груди. – А еще, видимо, это оправдывает то, что он послал одного из своих людей гонять Эвридику по улицам, как лань перед стрелой охотника? Он не блефовал, мама. У человека был нож, и он намеревался воспользоваться им, пока Аид ее не спас. Твой дорогой Зевс приказал это сделать.

– Ты не можешь знать наверняка.

Я пристально ее рассматриваю.

– Со мной он поступил точно так же. Похоже, ему нравится позволять своей добыче приблизиться к нижнему городу, а потом нанести удар, но мы обе знаем, что с Эвридикой все было сделано намеренно. Он устроил ловушку, и, если бы Аид в нее не попал, человек Зевса заколол бы Эвридику. Посмотри мне в глаза и скажи, что свято веришь в то, что Зевс никогда не навредит ни одной из твоих дочерей, чтобы проучить меня. Ответь честно.

Она открывает рот, явно полная решимости идти напролом, но осекается.

– Боги, Персефона, ты чертовски упряма.

– В смысле?

Мама качает головой с неожиданно усталым видом.

– Ты никогда не была в опасности. Тебе просто нужно было выйти за этого ублюдка и играть роль хорошей жены, пока он не потеряет бдительность. Я бы позаботилась обо всем остальном.

Подозрения, которые были у меня с самого начала, возвращаются.

– У тебя был план.

– Конечно, у меня был план! Он монстр, но монстр могущественный. Ты могла стать Герой.

– Я никогда не хотела становиться Герой.

– Да, я в курсе. – Она отмахивается, как часто поступает со всем, что не вписывается в ее планы. – Теперь это спорный вопрос. Зевс – обуза.

Я смотрю на нее во все глаза.

– Ты приняла это решение еще до того, как я предложила сделку.

– Ну конечно. – Ее карие глаза, так похожие на мои, прищуриваются. – Он угрожал двум моим дочерям. Он изжил себя. Я бы предпочла вести дела с его сыном и будущим наследником.

Я понимаю, на что она намекает, и у меня перехватывает дыхание. Я знала, что моя мать безжалостна в своих амбициях, но это уже совсем другое дело. У меня дрожат ноги, но я слишком далеко зашла и не могу отступить.

– И каков был план? Тот, что я сорвала своим побегом?

– Ничего сложного. – Она дергает плечом. – Легкий яд, чтобы нейтрализовать его, не убивая при этом. – Потому что, если бы он умер, то Персей стал бы следующим Зевсом, а значит, ты бы перестала быть Герой.

– Черт, мама. – Я качаю головой. – Ты вселяешь ужас.

– А ты училась у лучших. – Она жестом указывает на себя. – Ты предлагаешь хорошую сделку.

– Да. Именно так. – Прочищаю внезапно пересохшее горло. – Я останусь в Олимпе и буду подталкивать Аида к тому, чтобы он несколько раз в год появлялся на публике с нашей семьей. – Предлагать последнее я не имею права, но сделаю что угодно, лишь бы избежать войны. Что угодно.

Мать хмурится.

– Ты планировала покинуть Олимп с тех пор, как я вступила на эту должность.

Конечно, ей известно о моих планах. У меня больше нет сил этому удивляться.

– Это не помешало тебе отдать меня Зевсу.

Она слегка вздрагивает.

– Мне жаль, что это причинило тебе боль. – Но это не то же самое, что сожалеть о совершенном ей поступке.

Я приподнимаю голову.

– Тогда искупи свою вину и согласись на предложенную мной сделку. Если ты действительно хочешь, чтобы я осталась, то так этого можно добиться. – Я вижу, что она колеблется, и мне приходится давить со всех сторон. – Подумай, мама. Война принесет пользу только генералам. Если позволишь Зевсу совершить личную кровную месть и втянуть весь наш город в конфликт, это подорвет власть, которую ты наращивала с тех пор, как стала Деметрой. – Я не сказала ничего нового. Она бы не согласилась на сделку, если бы не думала о том же.

Наконец, мать отводит взгляд, сжав челюсти.

– Это огромный риск.

– Только если ты действительно веришь, что Зевс более могущественен, чем остальные из Тринадцати. Ты сама сказала: он стал обузой. Его титул – не единственный наследный. Он даже не отвечает за жизненно важные ресурсы. Еду, информацию, импорт и экспорт, даже солдат, которые будут сражаться в войне, не имея выбора. Всем этим занимаются другие члены Тринадцати. Если они – если ты – откажешь ему в поддержке, какие у него останутся ресурсы?

– Я не могу говорить за других.

Безрадостно смеюсь.

– Мама, теперь ты просто вредничаешь. Мы обе прекрасно знаем, что половина из Тринадцати в долгу перед тобой. Ты слишком упорно работала, чтобы пренебрегать своим влиянием, когда у тебя наконец-то появилась возможность использовать его во благо.

Она вновь смотрит на меня.

– Я наживу себе врагов.

– Лишь выведешь на чистую воду тех, что уже нажила, – поправляю я.

Мать отвечает странной, сдержанной улыбкой.

– А ты внимательнее, чем я думала.

– Как ты сказала, я училась у лучших. – Хоть я и не согласна со многими ее решениями, не могу лгать и делать вид, будто образ, который я так долго воплощала, придумала я сама. Я наблюдала, как она лавирует среди влиятельных игроков этого города, и слепила себя по ее подобию, чтобы странствовать по этим водоворотам и бурным потокам, не поднимая волну. – Ты должна сделать это.

Она делает медленный вдох, а с выдохом все сомнения будто покидают ее.

– Шесть мероприятий.

– Что, прости?

– Ты гарантируешь, что Аид посетит как минимум шесть мероприятий в течение календарного года, предпочтительно по моему выбору. – Она смотрит мне в глаза. – А кроме того, он позволит, чтобы нас с ним видели вместе достаточно часто, чтобы предположить, что мы союзники.

Прищуриваюсь.

– Ты не можешь его контролировать.

– Конечно нет. Но впечатление важнее всего. Если остальные в Олимпе будут думать, что Аид у меня на подхвате, моя власть вырастет многократно.

Это огромный риск. Пусть Тринадцать знают, что Аид существует, но до недавнего времени все остальные в верхнем городе этого не знали. Если они решат, что Аид и моя мать союзники, это скажется на всех заключенных ей сделках. Никто не захочет, открыв дверь, увидеть, что на пороге их ждет призрак Олимпа, потому что они разозлили Деметру.

Но это решающий фактор. Она просит создать впечатление, что между ними заключен союз. Аид не будет обязан поддерживать ее, если не захочет этого сам. Ему просто нужно появляться с ней на людях.

– Ладно.

– Тогда договорились. – Она протягивает руку.

Я долго смотрю на ее ладонь. Как только соглашусь, обратного пути не будет. Мне точно не выбраться из Олимпа. Не избежать борьбы за власть, политики и ударов в спину, которые сопутствуют жизни в городе. Если сделаю это, то окунусь по самую шею, но сделаю это добровольно. Я не смогу делать вид, будто у меня не было выбора. Не смогу потом передумать и умываться слезами. Я действую с широко открытыми глазами и должна смириться с этим.

Если не заключу эту сделку, в Олимпе начнется война. Сотни людей могут погибнуть, скорее всего, даже больше. Аид может погибнуть. Но даже если он справится, то какой ценой? Он уже многое пережил, с трудом оправился от стольких потерь. Если я могу спасти его от новых бед, то хочу сделать это.

Если не заключу эту сделку, то больше никогда его не увижу.

Я беру мать за руку, и мы обмениваемся крепким рукопожатием.

– Договорились.

Глава 29. Аид

Она ушла.

Сижу на кровати, когда рассвет только начинает красться по небу, и смотрю на пустую кровать. Комната еще никогда не казалась такой огромной, такой пустой. Я ощущаю ее отсутствие в доме, словно потерю конечности. Мне больно, но нет источника боли. Ее не излечить.

Наклоняюсь и прижимаю ладони к глазам. Я смотрел записи с камер охраны. Видел, как она ушла с Гермес. Будь дело только в этом, я бы, может, списал все на то, что Персефона передумала, на то, что после случившегося она больше не хочет иметь ни малейшего отношения ни ко мне, ни к этой войне.

Но она оставила сестру.

И надела черное платье.

Я не из тех, кто ищет знаки там, где их нет, но она уже надевала черное платье. Сегодняшний вечер стал для нас поворотным моментом, одним из последних в длинной череде многих. Тогда она стояла рядом со мной в черном, и мы почти признались друг другу в чувствах. Если бы я был ей безразличен, Персефона, уходя, не оделась бы, как моя темная королева. Не оставила бы здесь Эвридику, передав молчаливое послание, что доверяет мне безопасность ее сестры.

Она обозначает свою позицию.

Я вскакиваю на ноги и подхожу к кровати. Времени на сон не будет, но нужно принять душ и попытаться привести мысли в порядок. События развиваются слишком быстро. Ничего нельзя упустить.

Едва войдя в ванную, я вижу лист бумаги. Он оборван с одной стороны, и, взяв его в руки, я узнаю страницу из книги, которую Персефона читала, когда я видел ее в последний раз. Ее каракули почти невозможно разобрать, и я улыбаюсь вопреки всему. Единственная ее черта, не доведенная до совершенства. Записка короткая, но у меня все равно перехватывает дыхание.

Аид,

прости. Выглядеть все будет плохо, но даю слово, что делаю это ради тебя. Непростительно говорить это так, но я не знаю, будет ли у меня другой шанс. Я люблю тебя. Я устроила этот бардак и теперь все исправлю.

Твоя

П.

Перечитываю снова. Затем в третий раз.

– Проклятье!

Если бы она оставила меня, чтобы спасти себя или своих сестер, мне было бы легче это стерпеть. У меня были подозрения, но подозревать и знать правду – разные вещи.

Внутри зарождается что-то холодное и ядовитое, когда я беру телефон и проверяю сайты желтой прессы. Персефона ушла всего несколько часов назад, но ее снимки уже повсюду. Она в этом черном платье на вечеринке Зевса. Зевс властно обнимает ее за талию. Она улыбается ему ослепительной улыбкой, настолько фальшивой и приторной, что у меня сводит зубы.

Она вернулась прямиком в его объятия, чтобы спасти меня. У меня это в голове не укладывается. Она видела, как я подготовился. Знает, на что я способен. Я и мои люди можем выдержать все, что нам подбросит Зевс. Выйдет дурно, но мы справимся.

Персефона только что встала перед пулей, летевшей в меня.

От этой мысли холод внутри становится совсем льдом. Зевс заставит ее заплатить за то, что сбежала, за то, что позволила мне ласкать ее на глазах его партнеров. За то, что я, в его понимании, запятнал ее. Он выместит на ней свою ярость, и даже Персефона не сможет выносить это бесконечно. Наверное сможет ее тело, но не хрупкая душа, не внутренняя сила, которая делает ее самой собой. Зевс не из тех, кто терпит сопротивление.

Я обещал, что защищу ее.

Я люблю ее, черт возьми.

Кладу записку туда, где взял, и выхожу из ванной. Я так часто блуждал по этим коридорам, что избегать своих людей и камер наблюдения для меня все равно что детская забава. Харон с ума сойдет, когда поймет, что я сделал. Андреас никогда меня не простит. Но все это неважно. Важно только сделать все возможное, чтобы обеспечить Персефоне безопасность.

Даже если это означает, что она сбежит из Олимпа как можно дальше и быстрее. Как можно дальше и быстрее от меня. Пусть даже я знаю, что обретение Персефоной свободы означает, что я потеряю ее навсегда. Уж лучше я потеряю ее во имя мира и ее свободы, чем она подчинится Зевсу, чтобы искупить реальные и воображаемые прегрешения.

Я убью его.

Прохожу всего квартал от своего дома, когда из-за угла выезжает темный седан и притормаживает рядом со мной. Окно с пассажирской стороны опускается, и Гермес слабо улыбается мне.

– Ты собрался совершить какую-то глупость.

Дионис сидит за рулем и выглядит таким изнуренным, будто пребывает в недельном запое.

– У Аида всегда была благородная жилка.

– Я бы не хотел, чтобы вы вмешивались. Знаю, как сильно это вам обоим не нравится. – Слова звучат резче, чем я хотел, но ничего не могу поделать. Вопреки здравому смыслу я начал считать Гермес и Диониса своими друзьями, и вот к чему это привело. К предательству. Нескончаемому гребаному предательству.

Ее улыбка исчезает.

– Мы все играем отведенные нам роли. Я знала, каков сценарий, когда брала эту роль. – Она бросает взгляд на Диониса. – Мы оба знали.

– Не у всех из нас был выбор. – Я не могу скрыть горечь и гнев в своем голосе. Я не хотел быть Аидом. Но возможность выбора была вырвана из моих рук в миг, когда я сделал первый вдох. Слишком тяжелая роль для новорожденного, но никого не волновало, чего я хочу. Не моих родителей. И уж точно не Зевса, когда он сделал меня сиротой и самым юным Аидом в истории Олимпа.

Гермес вздыхает.

– Садись в машину. Это будет быстрее, чем идти пешком, да и ты не захочешь заявиться к Зевсу потрепанным и грязным. Подача составляет восемьдесят процентов успеха переговоров.

Я останавливаюсь. Машина тормозит рядом.

– Кто сказал, что я направляюсь к Зевсу?

– Прояви хоть каплю уважения, – усмехается Дионис. – Любовь всей твоей жизни пошла на сделку, чтобы спасти твою шкуру, поэтому естественно, что ты совершишь очень романтичный, очень импульсивный шаг, чтобы спасти ее в ответ.

Мой внутренний спор длится всего пару мгновений. В конце концов, они правы. Они оба должны играть свои роли, как и все мы. Вменять им это в вину все равно что злиться на ветер за то, что он неожиданно изменил направление. Обойдя машину, я сажусь на пассажирское сиденье.

– Ты помогла ей уйти, Гермес.

– Она заказала мою услугу. – Гермес оборачивается посмотреть на меня, а Дионис выезжает обратно на правую сторону дороги и направляется на север. – Но даже если бы она этого не сделала, я бы все равно ей помогла. – Она барабанит пальцами по подлокотнику кресла, не в силах ни минуты усидеть на месте. – Она мне нравится. И ты мне тоже нравишься, когда ты с ней.

– Сейчас я не с ней.

Дионис пожимает плечами, глядя на дорогу.

– Отношения – сложная штука. Ты любишь ее. Очевидно, что она тоже тебя любит, иначе не помчалась бы спасать тебя от Зевса и остальных Тринадцати. Вы во всем разберетесь.

– Не представляю, что буду делать, если из-за всего этого с ней что-то произойдет. – Я никогда себя не прощу за то, что не защитил ее, как обещал.

– С ней многое происходило еще до вашей встречи, Аид. Она бежала от Зевса, когда влетела в твои утешающие объятия. Это не имеет к тебе никакого отношения. – Гермес посмеивается. – Точнее, раньше не имело к тебе никакого отношения, но если кто и ненавидел Зевса сильнее, чем ты, так это твой отец. Зевс сделает все, что в его силах, чтобы уничтожить статус Аида. Стереть его в пыль силой своей ярости и уязвленной гордости.

Было время, когда меня утомляла вендетта, которую лелеял Зевс. Да, я хочу отомстить за смерть родителей, но ненависть к нему за то, что сделал меня сиротой, вполне объяснима. А его ненависть ко мне – нет. Черт, его ненависть к моим родителям тоже лишена смысла.

– Ему стоило забыть об этом.

– Да. – Тук, тук, тук – барабанят ее пальцы. – Но он вбил себе в голову, что в этой мести сын за сына есть какой-то смысл, и вот к чему мы пришли.

Я хмурюсь.

– О чем ты говоришь?

– А о чем я всегда говорю? – Гермес отмахивается. – Он не остановится, ты же знаешь. Даже если тебе удастся переговорами выпутаться из этой передряги, он будет целиться ножом в твою спину, пока его злобное старое сердце не перестанет биться.

Мне хочется расспросить о ее сказанном про «сын за сына». У Зевса четверо детей: два сына и две дочери (по крайней мере, официально признанных) от двадцати с небольшим лет до моего возраста. Персей примет титул Зевса после смерти отца. Он ничем не лучше своего папаши, движим властью и тщеславием и готов уничтожить любого на своем пути. Судя по всему, второй сын Зевса был лучше. Он боролся с отцом, но проиграл, а выбравшись из Олимпа, сбежал навсегда.

– Геракл мертв?

– Что? Нет. Конечно, нет. Судя по всему, он сейчас очень счастлив. – Гермес не смотрит на меня. – Не беспокойся о тайнах, Аид. Беспокойся о том, чем закончится эта ночь.

В том-то и проблема. Я не знаю, чем закончится эта ночь.

Я смотрю в окно, наблюдая, как вырисовывается Кипарисовый мост. Пересечь его – все равно что попасть в другой мир, по крайней мере, в моем восприятии. Я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз бывал в верхнем городе, и все равно останется еще четыре пальца. До ночи, когда я спас Эвридику, в последний раз это было, когда я официально принял титул Аида. Я стоял посреди холодной комнаты с Андреасом за спиной и смотрел в лица остальных членов Тринадцати. Тогда они были в полном составе, первая жена Зевса все еще была жива.

Я был всего лишь ребенком, а они выделили мне роль, до которой мне предстояло вырасти.

Теперь им приходится считаться с монстром, которого они создали.

Я молчу, пока Дионис не подъезжает к обочине посреди квартала, сплошь застроенного небоскребами. При всем сочащемся из окружающих нас зданий богатстве невозможно не понять, какое из них принадлежит Зевсу. Оно значительно выше всех остальных, но при всей своей красоте остается холодным и бездушным. Как уместно.

Я замираю, держась за дверь.

– Чувствую, будто выхожу на поле битвы, которую не переживу.

– Хмм. – Гермес прокашливается. – Забавное дело. У меня для тебя послание.

– Сейчас? Почему не передала его, как только меня увидела?

Гермес закатывает глаза.

– Потому что, Аид, тебя нужно было подвезти. Приоритеты, мой друг. – Но не успеваю я придумать ответ, как она вздрагивает, и раздается голос Деметры: – Можешь рассчитывать на поддержку с моей стороны, а также Гермес, Диониса, Афины… и Посейдона. – Она наклоняется и вкладывает мне в руку пистолет. – Делай, что должен.

От потрясения я замираю на месте. Едва могу сделать вдох.

– Она только что перечислила половину членов Тринадцати. – Внутри Тринадцати существует структура власти, и большинство ведущих участников объединили свое могущество с Зевсом: Арес, Афродита, Аполлон. Но Посейдон на стороне Деметры? Это почти уравнивает шансы. Я мысленно подсчитываю. – Мы в большинстве.

– Да. Так что не упусти шанс. – Она кивком указывает на здание. – Задняя дверь не заперта. Благоприятные условия долго не продлятся.

Я не могу ей доверять. Не до конца. Гермес дала клятву доставлять послания по мере их поступления, но это не означает, что она обязана говорить правду. Это может быть ловушкой. В последний раз смотрю на здание. Ловушка – значит ловушка. Персефона в опасности, и я не могу повернуть назад.

А если это не ловушка, то Деметра только что дала мне добро на реализацию моего плана убить Зевса. Она ясно показала, что выражает поддержку, а за ней стоит половина членов Тринадцати.

Если сделаю это, есть риск, что Персефона никогда меня не простит. Я видел ее лицо после того, как избил человека Зевса. Она была потрясена моей жестокостью. Совершив убийство, я окажусь таким же монстром, что и Зевс, и неважно, насколько он заслуживает получить пулю между глаз.

Медленно вздыхаю. Возможно, я потеряю ее, но зато она будет в безопасности.

Я с радостью заплачу за это любую цену.

Чувствую, что жизнь уже давно вела меня к этому моменту. С той ночи, когда случился пожар. А может, даже раньше. Как бы там ни было, эта глава закончится сегодня ночью.

Удостоверившись, что пистолет заряжен, прячу его за пояс брюк. Задняя дверь здания с легкостью открывается. Я вхожу и жду, но на меня никто не нападает и не пытается выгнать прочь. Напротив, затуманенные коридоры кажутся пустынными. Заброшенными. Не знаю, то ли люди Зевса небрежно выполняют свою работу, то ли Деметра расчистила мне путь, но не могу недооценивать такую возможность. Крадусь по коридору к лестнице возле двери. Когда мне был двадцать один год, я разработал и спланировал полномасштабную атаку на это здание – на Зевса. У меня были копии чертежей, карточки-пропуска и вся необходимая информация, чтобы подобраться к Зевсу и всадить ему пулю в голову.

И я почти довел план до конца.

Неважно, что в то время это было настоящим самоубийством, ведь даже если бы я выжил, мощь Тринадцати обрушилась бы на мою голову. Тогда я мог думать только о мести.

Пока Андреас не устроил мне словесную взбучку, положив конец моим юношеским порывам. Он заставил меня понять, кто на самом деле будет расплачиваться за мое безрассудство. Научил терпению, как бы сильно меня ни убивало ожидание.

Я думал, что все мои усилия и планы пошли насмарку. Но ошибался.

С третьего этажа можно подняться на служебном лифте. Он не оснащен таким же количеством средств безопасности, как обычные лифты, потому что им пользуются только проверенные сотрудники. Я ни с кем не сталкиваюсь, тихо пробираясь по территории Зевса. У меня вновь возникает чувство, что кто-то расчистил мне путь, хотя никаких следов насилия не видно. Проходя один пустой коридор за другим, пустую комнату за пустой комнатой, ощущаю, как растет напряжение.

Неужели все здание осталось без охраны?

Почти весь верхний этаж занимает этакий современный банкетный зал с окнами от пола до потолка, выходящими на балкон с видом на Олимп, и огромными портретами членов Тринадцати, развешанными на противоположной стене. Река Стикс темной полосой рассекает город, и от моего внимания не ускользает, что свет на моей стороне реки кажется более тусклым. Для этой чертовой толпы он таким и будет казаться, разве нет?

Они не утруждаются обратить внимание на ценность истории, запечатленной на каждой поверхности нижнего города. Да и зачем им это, если они упорно очищали окрестности башни Додона от этой истории?

Глупцы, все до единого.

Я выхожу из банкетного зала и иду по коридору. Он вдвое шире, чем нужно, в его пространстве не хватает только неоновой вывески, заявляющей о накопленном Зевсом капитале. Заглянув за следующую дверь, я вижу комнату, полную статуй. Как и картины в банкетном зале, они больше натуральной величины, и каждая воплощает скульптурное исполнение человеческого совершенства. Видимо, это те самые скульптуры, о которых говорила Персефона, как только попала в нижний город. Искушение подойти к моей статуе и сдернуть покрывало оказывается почти нестерпимым, но не имеет значения, как выглядит этот Аид. На нем точно нет моих шрамов и ни одной из черт, которые делают меня тем, кто я есть.

Голос Персефоны тихо и уверенно звучит в моей голове. Для меня ты прекрасен. Шрамы – часть твоей красоты, часть тебя. Они демонстрируют то, что ты пережил, твою силу.

Перестав задерживать дыхание, я выдыхаю. Здесь мне нечего делать.

Последняя дверь в конце коридора – массивная конструкция, созданная, чтобы устрашать. Она занимает пространство почти от пола до потолка и, кажется, покрыта настоящим золотом. Невероятно, похоже, что Зевс совершенно невыносим абсолютно во всем.

Как и все остальное в этом месте, личный кабинет, расположенный на этаже, на который регулярно захаживает правящая верхушка Олимпа, говорит лишь о раздутом эго своего владельца. Да, у него есть охрана, но любой, обладающий хотя бы небольшими навыками, способен ее обойти. А кто-то вроде Гермес? Просто смеху подобно.

Так легко подобравшись к цели, я предполагаю, что за дверью обнаружу комнату, полную охраны, готовой начинить меня пулями. Зевс ведь не стал бы оставлять себя без прикрытия?

Проскальзываю за дверь и останавливаюсь, чтобы осмотреться. Кабинет приблизительно таков, как я и ожидал: массивный, из стекла, стали и темного дерева с золотыми вставками повсюду. Вне всяких сомнений, он чудовищно дорогой, но кажется таким же бездушным, как и остальная часть здания.

Из-за приоткрытой двери в углу кабинета раздается мычание, и я достаю пистолет, который мне вручила Гермес. Требуется несколько секунд, чтобы узнать источник звука в сочетании с ритмичными шлепками кожи о кожу.

Сердце замирает в груди. Он трахает кого-то в ванной. Не могу понять, раздаются эти звуки от удовольствия или от боли, но мысль о том, что там может быть Персефона…

Мысли замирают. Продуманная стратегия улетает в трубу. Немая ярость охватывает меня, когда я подхожу к двери и распахиваю ее. Я так упорно готовился спасать любимую женщину, что мне требуется немало времени, чтобы понять, что над раковиной склонилась вовсе не Персефона. Я не узнаю эту женщину, но, похоже, что она хотя бы получает удовольствие. Оставшись незамеченным, я снова прячусь в тени.

Встаю в углу возле двери, спрятавшись там, где меня никто не увидит, когда они выйдут из ванной, но никак не могу совладать с бешено колотящимся сердцем.

Это не Персефона.

Но, если сделаю неверный ход, в следующий раз это может оказаться она.

Если она предпочтет Зевса, ее выбор встанет у меня в горле комом из битого стекла, но я буду уважать его. Но она его не выберет. Только не по своей воле. Он будет рад сломить ее, а этого я не могу допустить.

Они заканчивают всего через несколько минут. Не знаю, почему меня так шокирует, что они выходят из ванной, едва обменявшись парой слов. Женщина появляется первой и спешит через весь кабинет к выходу. У Зевса уходит больше времени. Я уже весь киплю от нетерпения, когда он наконец выходит и садится в кресло за столом.

Тогда я делаю шаг из укрытия и навожу на него пистолет.

– Доброе утро, Зевс.

Глава 30. Аид

Зевс неспешно поворачивается ко мне лицом. Я бессчетное количество раз видел его фотографии в газетах и на сайтах желтой прессы, но в жизни он кажется увядшим. Здесь нет тщательно настроенного освещения, призванного подчеркнуть его мужественность. Его костюм помят, и он пропустил пуговицу, когда застегивал рубашку. Он… человек. Подтянутый и достаточно привлекательный, но он вовсе не бог, и не король, и даже не монстр. Просто старик.

Он потрясенно смотрит на меня.

– В жизни ты еще больше похож на своего отца.

Его слова избавляют меня от шока.

– Не смей говорить о моем отце. – Выхожу из своего укрытия, держа пистолет ровно перед собой. – Вставай.

– Не могу поверить, что ты настолько глуп, чтобы заявиться сюда. – Он неторопливо встает, выпрямляясь во весь рост. Он на несколько сантиметров выше меня, но это неважно. Я и не рассчитывал на честный бой.

С виду он не особо обеспокоен нашим противостоянием.

– Должен признать, у тебя был хитроумный план. Я бы никогда не подумал, что эта маленькая сучка побежит к тебе и захочет играть в такие игры.

Я сильнее сжимаю пистолет.

– О ней говорить ты тоже не имеешь права.

Нажми на курок. Черт возьми, просто нажми на курок и покончи с этим.

Зевс усмехается.

– Задел за живое? Или все дело в том, что она быстро примчалась обратно ко мне, когда поняла, где сосредоточена настоящая сила?

– Ты слишком самоуверен для человека, которому угрожают пистолетом.

– Если бы ты собирался застрелить меня, то сделал бы это в ту же секунду, когда я сел в кресло. – Он качает головой. – Оказывается, ты похож на своего старика не только внешне. Он тоже вечно не решался выстрелить.

Я вновь велю себе сделать это, застрелить его и покончить со всем. Зевс совершил столько злодеяний. Если кто и заслужил казни, так это он. Пока он жив, Персефона будет в опасности. Мои люди будут в опасности. Черт, пока он рядом, весь Олимп будет в опасности. Я окажу услугу всем жителям чертова города, прекратив страдания этого монстра.

Деметра и добрая половина Тринадцати будут только рады, если я стану их оружием. Ни один человек не будет меня винить, если я убью его… Кроме Персефоны.

Кроме меня самого.

– Если нажму на курок, то окажусь ничем не лучше тебя. – Я медленно качаю головой. – Не лучше любого из Тринадцати, кто готов совершать непростительные поступки, чтобы заполучить больше власти. – Я не собираюсь приумножать свою власть, но никто, взглянув со стороны, в это не поверит.

Зевс отвечает усмешкой.

– Ты не лучше нас, парень. Пусть ты притворяешься королем в нижнем городе, но в критический момент ты избиваешь человека до полусмерти и являешься сюда, угрожая мне пистолетом. Я бы на твоем месте сделал то же самое.

– Я не такой, как ты. – Я чуть ли не выплевываю слова.

Он смеется.

– Разве? Потому что, по-моему, ты не похож на хорошего парня.

Мне тошно от того, что он прав.

Я не могу его убить.

Только не так.

Медленно опускаю пистолет.

– Я вовсе не такой, как ты, – повторяю я.

Он фыркает.

– Ты уже дважды за два дня нарушил наш договор. Даже если я был готов закрыть на это глаза в первый раз, то это нападение Тринадцать не оставят без внимания. Они будут выть, требуя твоей крови.

– Неужели? – Я позволяю себе свирепо улыбнуться. Наконец-то, черт подери, наконец-то мне известно то, чего не знает этот ублюдок. Если я не могу убить его, то, по крайней мере, могу добиться этого. – Ты и впрямь веришь в собственные фантазии?

– О чем ты говоришь, черт возьми?

– Не стоило посылать своих людей за дочерьми Деметры. – Цокаю я. – Если она была готова перекрыть поставки продовольствия в половине города, чтобы вернуть Персефону, что она, по-твоему, будет готова сделать с тобой за то, что ты приказал своему человеку зарезать Эвридику?

– Перекрыть поставки продовольствия… – Зевс замирает, его глаза округляются от удивления. – Это в планы не входило.

Мне приходится подавить смешок. Я никогда не прощу Деметру за попытку выдать Персефону за этого мужчину, но не могу сдержать мрачного изумления оттого, как основательно она скомпрометировала его за такое короткое время.

– Возможно, в твои планы и не входило. Она с самого начала вела свою игру. А ты просто тупой говнюк, который этого не понял.

– Может, она и была готова пойти на такие меры против тебя, но она знает, кто ее кормит.

– Да. – Я жду, когда он слегка расслабится, чтобы выбить почву у него из-под ног. – Ее кормит Олимп. Он кормит всех из Тринадцати. Даже тебя – тебя в особенности. Они множество раз смотрели на твои грехи сквозь пальцы. Настало время платить по счетам.

– Ты пришел не за справедливостью, – рычит он. – А ради ничтожной мести.

Рука сильнее сжимает ствол, пока я не успеваю восстановить над собой контроль. Ничтожная месть. Так он называет мою жажду правосудия за смерть родителей. Я делаю медленный вдох.

– Отмени все, и будем считать, что мы квиты.

Зевс поднимает брови.

– Что отменить? Войну? Или мой брак с симпатичной дочуркой Деметры? Персефоной.

– Не смей произносить ее имя. – Я шагаю к нему.

– Сделка заключена, скреплена, ее осталось только завершить. Она – моя награда за то, что сокрушил оставшееся сопротивление в твоем лице. – Он широко улыбается. – И я намерен получить массу удовольствия, раз уж ты ее выдрессировал.

Знаю, что он дразнит меня, но, когда я стою здесь перед ним, уже ничто не кажется очевидным.

– Она не твоя. Она принадлежит только себе самой.

– В этом твоя ошибка. – Смеется он. – Ты поставил себя в такое положение, когда можешь получить все: мою жизнь, эту женщину, свою месть – и теряешь самообладание в последний момент. – В его бледно-голубых глазах мелькает злобный блеск. – Совсем как твой старик.

– Пошел ты.

Зевс бросается на меня быстрее, чем можно было от него ожидать, и хватается за пистолет. К тому же он оказался сильнее, чем я думал. Я пытаюсь вырваться, но он не отпускает мою руку. Машинально жму на курок, но пуля пролетает мимо. Зевс рывком тащит меня ближе, все еще пытаясь убрать мою руку с пистолета. Его взгляд предвещает мою смерть. Пусть я не решался его убить. Он не отплатит мне тем же.

Я слышу звук бьющегося вдалеке стекла, но слишком занят борьбой за пистолет, чтобы обратить на него внимание. Выворачиваю руку в его сторону и снова жму на курок, но он готов к этому, и пуля вонзается в пол у наших ног.

В конце концов, Зевс крепко сжимает мое запястье и с силой ударяет моей рукой о свое колено. Черт, это больно. Несмотря на все мои усилия, я роняю пистолет. Смотрю вниз, пытаясь понять, куда он упал. Зевс пользуется тем, что я отвлекся, и бьет меня кулаком в лицо.

Комната плывет перед глазами. У этого подонка чертовски сильный удар. Следующим таким ударом он может по-настоящему меня вырубить. Я встряхиваю головой, но звон в ушах не стихает.

Мысли, планы, стратегия – все летит в трубу. Мной руководят только инстинкты. Мне удается вскинуть руку, чтобы блокировать его следующий удар, но от силы его выпада я отлетаю немного назад. Бью его кулаком в живот, и он хрипит в ответ. Он быстр, налетает, как стервятник, и при всей моей ненависти к этому ублюдку я стеснен тем, что в голове все еще звучит перепуганный голос Персефоны.

Аид, остановись.

Я не могу его убить. Не стану. Нужно лишь обеспечить дистанцию между нами, чтобы я мог двигаться, мог думать. Отталкиваю его.

– Почему ты убил моего отца?

Зевс смеется. Он, черт возьми, смеется.

– Он заслужил страдания. – Ублюдок снова замахивается, но на этот раз я готов. Ныряю под руку и делаю хук слева. Он, выругавшись, сгибается пополам, но надолго это его не замедлит. – Хотя жаль твою мать.

– Пошел. Ты. – Сегодня я не добьюсь ответов. Не знаю, почему я вообще решил, что смогу их получить. Зевс – чертов изверг, полный решимости уничтожить любую вероятную угрозу. Мои родители были для него угрозой. Только вступили в должность и были наивны, ведь думали, что смогут проложить путь к новому, лучшему Олимпу. Зевс не допустил бы, чтобы что-то сказалось на его власти, и устранил их. Конец истории.

Я все пытаюсь удержать его на расстоянии, но тщетно. Зевс не дает мне дышать. Я изо всех сил стараюсь удержать его ручища подальше от моего лица. Мои и без того опухшие веки смыкаются, и лишь вопрос времени, когда глаза совсем перестанут что-нибудь видеть. Если схватка к тому времени не закончится, быть беде.

Уклонившись от удара справа, я перехватываю его руку и, воспользовавшись инерцией, отталкиваю его прочь.

– Хватит. Так быть не должно.

– Я не остановлюсь, пока ты не сдохнешь, маленький гаденыш. – Он трясет головой, как бык, и бросается на меня.

Я не обращаю внимания на то, в какой части комнаты мы находимся, пока холодный ветер не ударяет мне в лицо. Черт.

– Стой.

Но Зевс не слушает. Замахивается снова, чтобы нанести удар, который станет чертовски болезненным, если достигнет цели, но, как и я, он недооценил, насколько близко стоит к разбитому окну. Он балансирует на краю, размахивая руками в попытке обрести равновесие.

Время замедляется.

Он еще не достиг критической точки. Я могу втащить его обратно. Просто нужно дотянуться до него. Бросаюсь вперед, намереваясь схватить его за руку, за рубашку, за что угодно. Каким бы он ни был монстром, никто не заслуживает такого финала.

Он пытается ухватиться за мои руки, но пальцы соскальзывают, несмотря на все мои усилия. Миг – и его нет. Свист воздуха и удаляющийся изумленный крик служат единственным доказательством того, что он только что здесь был. Я смотрю в разбитое окно, в пустую темноту, на мерцающие вдали огни.

Осознавал ли я, как близко от края мы оказались? Намеренно ли я подталкивал его к смертельному падению?

Я так не думаю. Но мне никто не поверит, если скажу, что это был несчастный случай. Я ворвался в его кабинет с пистолетом в руке ранним утром, когда поблизости никого не было.

Ледяной ветер снова бьет мне в лицо, заставляя прийти в себя. Нельзя здесь оставаться. Если кто-то поймет, что я нарушил договор, по сути, убил Зевса, тогда моим людям придется расплачиваться. Сейчас я всецело зависим от того, сдержит ли Деметра данное ей слово, а наша краткая общая история уже доказала, что я не могу ей доверять.

Выхожу в коридор, но резко останавливаюсь, когда понимаю, что я здесь не один. Моргая, всматриваюсь в темноту, и узнаю ее. Помяни черта.

– Не ожидал вас здесь увидеть.

Деметра надевает пару чистых черных перчаток.

– Кто-то же должен все убрать.

Она говорит о том, что я устроил в кабинете… или обо мне? Я медленно выдыхаю.

– Значит, это была ловушка?

Она вскидывает бровь и на миг становится так похожа на Персефону, что мое сердце болезненно екает в груди. Деметра смеется.

– Едва ли. Этим вечером я оказала тебе не одну услугу, и это меньшее, что я могу сделать, чтобы гарантировать, что ты все еще будешь где-то рядом, когда я соберусь требовать с тебя плату. – Она делает шаг в мою сторону и останавливается. – Но, если причинишь боль моей дочери, я с радостью вгрызусь в твою глотку.

– Буду иметь в виду.

– Уж постарайся. Тело никогда не найдут. – Она рассматривает свою руку в перчатке. – Свиньи, знаешь ли, очень полезные существа. Можно сказать, природный утилизатор отходов.

Черт, эта женщина такая же устрашающая, как и ее дочь. Я отступаю в сторону, когда она выходит из кабинета Зевса.

– Что вы будете делать?

– Как я и сказала, приберусь. – Открыв дверь, она оглядывается на меня. – Должно быть, моя дочь очень тебя любит, раз готова просить моей помощи, чтобы обеспечить тебе безопасность. Я надеюсь, что ты выполнишь условия сделки, которую она заключила.

– Выполню. – Мне незачем знать условия, чтобы согласиться. Я буду рад заплатить любую цену. Это меньшее, что я могу сделать после случившегося.

– Будь добр. А теперь убирайся отсюда, пока люди Ареса не появились, чтобы начать расследование.

Расследование смерти Зевса.

Смерти Зевса, причиной которой послужил я.

После этой ночи Персефона никогда не посмотрит на меня, как прежде.

Пока я спускаюсь на первый этаж, эта мысль давит на меня так же сильно, как и смерть Зевса. Выйдя на улицу, вижу, что небольшая толпа уже начала собираться, а люди всматриваются в ночное небо, будто там кроются ответы. Несколько человек смотрят в мою сторону, но не обращают особого внимания. Преимущество быть мифом – в анонимности.

Развернувшись, иду прочь. В самых темных глубинах своего сердца я думал, что почувствую себя победителем, когда Зевс умрет. Это выравнивание чаш весов, способ отомстить за все ужасы, что он сотворил за эти годы. Со мной, конечно же, с моими родителями, но и еще со множеством людей, которых и не счесть. Территория его разрушений обширна и существует уже много десятилетий.

Но я не чувствую ничего.

Я плохо помню, как вернулся в нижний город. Кажется, будто в один миг я сунул руки в карманы и склонил голову от ветра среди магазинов верхнего города, а через миг уже стою перед своим домом. Только боль в ногах свидетельствует о том, что я прошел весь этот путь пешком.

Оборачиваюсь и смотрю в сторону башни Зевса, которая отсюда едва видна на горизонте. За ней уже полностью взошло солнце. Новый день. Все изменилось, и вместе с тем не изменилось ничего.

Я все еще Аид. Все еще правлю своей частью Олимпа. Остальным из Тринадцати придется кое-что утрясти, но в конечном счете Персей станет новым Зевсом, женится и создаст новую Геру. Я выполню сделку, которая была заключена с Деметрой. Оказавшись теперь в безопасности, Персефона сможет покинуть город и следовать за своей мечтой. Я больше никогда ее не увижу. И в целом все пойдет своим чередом.

Эта мысль чертовски меня угнетает.

Я вхожу в ту же дверь и иду в переоборудованную гостиную. Теперь это манеж для щенков, заваленный игрушками и лежаками. Присаживаюсь рядом со стоящей по центру лежанкой, в которой спят все три щенка. Я веду себя тихо, но щенки быстро понимают, что у них гости. Цербер просыпается первым, бредет ко мне на неокрепших лапах и забирается на колени, обозначая свою территорию. Его брат и сестра, будто ощутив недостаток тепла, тоже просыпаются и жмутся ко мне своими пушистыми, виляющими тельцами.

Гладя их, я чувствую, как что-то просыпается в груди, и, откинув голову назад, закрываю глаза. Что же я за чудовище, если острее ощущаю утрату от мысли о том, что больше никогда не увижу Персефону, чем от ужасной смерти Зевса? Не знаю, но не настолько я чудовище, чтобы связаться с ней. Если попытаюсь ее удержать, то я ничем не лучше, чем был он. Закрываю глаза. Она свободна.

Я должен ее отпустить.

Глава 31. Персефона

Просыпаюсь от известия о смерти Зевса. Мои сестры собрались перед компьютером и слушают сообщение с разной степенью удовлетворения. Я наклоняюсь над плечом Каллисто и, нахмурившись, читаю бегущую строку в нижней части экрана.

– Он разбился насмерть?

– Говорят, выбил окно и прыгнул. – Психея тщательно сохраняет непринужденный тон. – Нет никаких доказательств, что был замешан кто-то еще.

– Но с чего бы…

Как раз в этот момент мать входит в комнату. Несмотря на то, что утро выдалось странное, она полностью накрашена и одета в элегантный брючный костюм, подчеркивающий фигуру.

– Собирайтесь, дамы. Сегодня вечером состоится пресс-конференция с членами Тринадцати. Объявят новую информацию о смерти Зевса и официально назначат Персея следующим Зевсом.

Каллисто фыркает.

– А ты зря времени не теряешь, да?

– Зевс должен быть всегда. Ты знаешь об этом не хуже других. – Мать хлопает в ладоши. – Так что нет, я не трачу драгоценное время понапрасну.

Сестры повинуются ее приказу и не торопясь выходят из комнаты, молча выражая неодобрение. Но не я. Мать слишком жизнерадостна, особенно после того, как вчера вечером потребовала ответных услуг, чтобы убедить половину Тринадцати предать Зевса, а потом ушла, чтобы «выполнить поручение, не о чем беспокоиться». Слишком уж странное совпадение, что он умер этой же ночью.

– Он не покончил с собой.

– Нет, конечно. Он был из тех, кого брыкающимся и кричащим пришлось бы силком тащить в преисподнюю. – Она приподнимает мой подбородок и хмурится. – Придется что-то делать с мешками у тебя под глазами.

Я отталкиваю ее руку.

– Тебя совершенно не беспокоит это убийство?

– А тебя?

Собираюсь ответить, что я, конечно же, обеспокоена, но в итоге мотаю головой.

– Я рада, что его больше нет.

– Ты и большая часть Олимпа. – Она уже отворачивается и начинает копаться в телефоне. – Собирайся. Внизу будет ждать машина, которая доставит тебя к мосту в нижний город. Оттуда тебе придется самой добираться до Аида.

Все происходит слишком быстро. Я смотрю на мать, пытаясь рассмотреть ее сквозь безупречный образ, который она воплощает.

– Мама…

– Ммм?

Как можно спросить у матери, не совершила ли она убийство? Она на это способна. Знаю, что способна. Но вопрос так и застревает в горле, грубый и колючий.

– Это ты…

– Убила ублюдка? – Наконец, она отрывает взгляд от телефона. – Конечно, нет. Будь это я, то не стала бы выбрасывать его из окна, а выбрала бы более скрытный способ.

Не знаю, должны ли меня убедить ее слова, но я ей верю.

– Хорошо.

– Ну, а теперь, когда мы с этим разобрались. – Она вновь берет телефон в руки. – Я требую оплаты первой части нашей сделки. Проследи, чтобы Аид присутствовал на пресс-конференции сегодня вечером.

Предвкушение смешивается с тревогой.

– Ты не дала мне толком времени донести мои условия.

– Верь в себя, Персефона. – Мать не отрывается от переписки. – Он влюблен в тебя. Он согласится на что угодно, чтобы ты добровольно была рядом с ним. Было бы глупо не воспользоваться такой возможностью.

– Ладно. Я прослежу, чтобы все было сделано.

– И привези Эвридику домой. – Ее тон становится мягче. – Теперь ей здесь ничего не угрожает, а ей нужна поддержка семьи, чтобы залечить сердце, разбитое этим идиотом.

Хотя бы в этом мы с ней согласны.

– Привезу.

Нет смысла спорить о том, что я способна уговорить Аида. Мать рассматривала каждый свой брак как ступень к чему-то лучшему, а своих мужей – как пешек, которыми можно управлять, а не равноценными партнерами. Ей бы никогда не пришло в голову, что я считаю Аида равным себе.

Ухожу в свою комнату, не сказав больше ни слова. Сборы не занимают много времени, хотя, тихо выругавшись, я все же наношу под глаза консилер. После недолгих раздумий надеваю широкие черные брюки и красную блузку, настолько темную, что она кажется почти черной. Собрав волосы в конский хвост, крашу губы помадой, почти в цвет блузы.

Я долго смотрю на свое отражение в зеркале. Образ, который я создавала на протяжении многих лет, был солнечным и ярким, выполненным в светлых цветах с розовой помадой. Сейчас я выгляжу как совершенно другой человек. И чувствую себя другим человеком.

Хорошо. Девушка, которой я была месяц назад, никогда бы не отважилась пойти на сделку, которую я заключила вчера вечером. Прошло так мало времени. Столько всего изменилось. Но мы еще не закончили.

Путь от маминого дома до моста занимает меньше времени, чем я ожидала. Кажется, я попала в другой мир, хотя на самом деле на дорогу даже с учетом пробок ушло не больше получаса. Я вылезаю с заднего сиденья и морально готовлюсь. В идеале я бы хотела, чтобы у меня были хотя бы сутки на попытку убедить Аида посмотреть на все моими глазами, но справлюсь и за несколько часов.

Мне еще предстоит извиниться за то, что улизнула, как вор в ночи.

Дорога через мост при свете дня вызывает странные чувства. Готовлюсь испытать ту же боль, что и в первый раз, но ощущаю только легкое давление на кожу. Возникает странная мысль, будто так он приветствует меня дома. Я быстро шагаю через мост и прохожу между колоннами, ведущими в нижний город. Я… и впрямь чувствую, будто вернулась домой. Поднимаю голову и иду, быстрым шагом преодолевая расстояние от моста до дома Аида. Еще довольно рано, и улицы немноголюдны. Но все встреченные только подтверждают правильность моего поступка.

Никто из них не будет расплачиваться за последствия моих действий.

Все кончено.

Почти.

Затаив дыхание, я поднимаюсь по ступенькам к дому Аида и стучу в дверь, чувствуя, как ком подступил к горлу. Мгновение спустя дверь распахивается, и кто-то мягкий заключает меня в объятия. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что это Эвридика.

– Почему это ты открываешь дверь?

– Психея прислала сообщение, что ты едешь сюда. – Она тащит меня в дом и захлопывает за нами дверь. – Зевс действительно мертв?

– Да. – Вид у нее уставший, под глазами темные круги, волосы спутались. Я беру ее за руки. – Мама хочет, чтобы ты вернулась домой. Мы все хотим.

Она открывает рот, колеблется, но все же кивает.

– Вернусь. – Она грустно улыбается. – Но что-то подсказывает мне, что ты приехала не из-за меня. Аид в комнате со щенками. Провел там всю ночь.

– Я недолго…

– Все в порядке. – Еще одна печальная улыбка. – Харон предложил отвезти меня домой, когда я решу, что хочу вернуться. Не волнуйся за меня.

Легче сказать, чем сделать, но она права. Впереди Эвридику ждет собственный путь. Снова обнимаю ее.

– Я всегда буду рядом, если понадоблюсь.

– Я знаю. А теперь иди за своим мужчиной. – Она слегка подталкивает меня в сторону гостиной, которой временно владеют собаки.

Аид сидит, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Щенки разлеглись на его ногах. Когда я вхожу в комнату, он открывает глаза и медленно моргает.

– Ты вернулась.

– Конечно, вернулась. – Я делаю шаг вперед, но останавливаюсь, внезапно почувствовав себя неловко и неуверенно. Складываю руки перед собой. – Прости, что ушла не попрощавшись. Я увидела выход из ситуации и воспользовалась им.

Он рассеянно проводит рукой по спине лежащего у него на коленях щенка.

– Ты могла посоветоваться со мной перед уходом. Я говорил, что ты здесь не пленница, и говорил всерьез.

– Я не могла рисковать, – отвечаю я еле слышно. – Ты пойдешь на все ради людей, которые тебе небезразличны, но совершенно не обращаешь внимания на собственную безопасность.

– Я расходный материал. – Он пожимает плечами. – Просто дополнение к территории.

– Нет, Аид. Ты совсем не расходный материал. – Подхожу к нему и осторожно опускаюсь перед ним на колени. Только сейчас мне удается толком рассмотреть его лицо. Не сдержавшись, я издаю резкий вздох и провожу пальцем по синяку, темнеющему у него на скуле и под глазом. – Что случилось?

Он все также не смотрит на меня.

– Вчера вечером ты заключила сделку со своей матерью, чтобы гарантировать, что я смогу выступить против Зевса без последствий. Каковы ее условия?

– Откуда ты… – Я замолкаю, когда до меня доходит смысл его слов. – Зевс. Это был ты? – Наверняка он, если только Аид не ввязался в драку в баре в промежутке между моим уходом и возвращением. Самый логичный ответ оказывается самым простым. Он пришел к Зевсу, и они сражались. Теперь Зевс мертв, а Аид сидит здесь и выглядит так, будто пережил автокатастрофу.

Потянувшись, нерешительно беру его за руку. Он крепко сжимает мою ладонь, а потом, будто осознав, что делает, пытается расплести наши пальцы. Я сильнее сдавливаю его руку.

– Ты пошел против него.

– Я думал, ты сдалась ему, чтобы он пощадил меня взамен. Я знал, что он сломает тебя, и не мог позволить этому случиться. – Его голос почти лишен эмоций. – Мне бы хотелось сказать тебе, что я не хотел, чтобы он упал, но… я не знаю. Я просто не знаю. Если это что-то меняет…

– Аид, остановись.

– Да, ты мне это уже говорила.

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду.

– На мосту.

– Его я тоже чуть не убил. – Его голос звучит иначе. Он едва похож на самого себя. – Мог убить, если бы ты меня не остановила.

Прокашлявшись, я предпринимаю еще одну попытку.

– Зевс был чудовищем. Не стану делать вид, что убийство – верный способ решить проблему, но неужели ты правда думаешь, что он не убил бы тебя, выпади ему такой шанс? Он в ответе за огромное количество смертей. Мне жаль, что тебе приходится нести это бремя, но я не сожалею о его смерти. – Я протягиваю свободную руку и осторожно прикасаюсь ладонью к его синяку. – А человек, которого ты избил, причинил боль моей сестре. Я кричала не потому, что хотела его спасти. А потому, что знала, что ты будешь чувствовать себя виноватым, если потеряешь контроль.

Он делает судорожный вздох.

– Видимо, пора прощаться.

Я бы рассмеялась, если бы не чувствовала, будто нахожусь посреди марафонского забега. Настало время открыть всю правду, но сердце стучит так быстро, что вдруг появляется страх потерять сознание. Написать эти слова и убежать, пока он их не прочел, было гораздо проще.

– Аид, я не уеду. Я люблю тебя. Я останусь и сделаю все, чтобы защитить тебя и помочь защитить твоих людей.

– Но Зевса больше нет, ты свободна.

– Я знаю, что свободна, – прерывисто вздыхаю. – И раз свободна, то делаю выбор. Я выбираю нас. – Он не отталкивает меня, и, набравшись храбрости, я продолжаю. – Месяц назад я хотела только одного – сбежать. Я не знала о твоем существовании, не говоря уже о том, что влюблюсь в тебя. Я не знала, что существует часть Олимпа, в которой я буду чувствовать себя как дома. – Когда он просто смотрит на меня, будто бы в замешательстве, я тяну его за руку. – Здесь, Аид. Здесь, с тобой, я чувствую себя дома. В этом доме, в нижнем городе. Я хочу быть с тобой, если позволишь.

Его губы медленно растягиваются в улыбке.

– Ты серьезно.

– Всем сердцем и душой.

– Я тоже тебя люблю. – Он подносит наши руки к губам и целует костяшки моих пальцев. – Я не хотел своим признанием вынуждать тебя остаться, но… я тоже люблю тебя.

Он любит меня. Он любит меня. Я и так подозревала, но, когда он произносит эти три слова, моя голова кружится от радости. Мне бы очень хотелось полностью погрузиться в это состояние, но нужно разобраться с просьбой моей матери.

– Аид, остался еще один вопрос.

– Условия твоей сделки.

– Да. – Я крепко сжимаю его ладонь. – Я пообещала матери шесть публичных выходов в верхнем городе по ее выбору. Шесть совместных выходов с нами обоими.

Аид долго смотрит на меня.

– И все?

– Что значит – и все? Если человек, стоящий за мифом об Аиде, будет несколько раз в год оказываться у нее на побегушках, ее власть в глазах других многократно усилится. Это серьезное дело.

Он осторожно пересаживает щенков и встает, поднимая меня за собой.

– Невелика цена.

– Ты уверен? Потому что если у тебя есть хоть какие-то сомнения…

– Персефона. – Аид берет мое лицо в ладони. – Маленькая сирена. Неужели ты думаешь, что есть цена, которую я не готов заплатить за твое счастье и безопасность? Деметра могла потребовать гораздо большего.

Опять ком в горле.

– Не говори ей об этом.

– Не стану. – Он улыбается мне. – Скажи еще раз.

Я безошибочно понимаю, что он имеет в виду. Провожу ладонями по его груди и обнимаю за шею.

– Я люблю тебя.

Он губами касается моего уха.

– Еще.

– Я люблю тебя.

Кожей чувствую, как его губы складываются в улыбку.

– Я тоже люблю тебя, маленькая сирена.

– Наверное, сейчас неподходящий момент для шуток?

Аид опускает руки мне на талию и прижимает ближе, укутывая меня своим теплом.

– С каких пор тебя это останавливает?

Я смеюсь. Смех сначала звучит неровно, но потом наполняется истинной радостью.

– Ты прав. – Я придвигаюсь к нему. Едва могу поверить, что все закончилось. Или не закончилось, а наоборот, только начинается. Все так хорошо, что даже не верится, и я все никак не могу перестать прикасаться к нему, убеждая себя, что он здесь, что все это на самом деле. – В таком случае у меня есть вопрос.

– Ага. – Он слегка отстраняется, и я вижу, что он широко улыбается. – Спрашивай.

– Ты любишь меня больше, чем свои драгоценные полы?

Он смеется. Громко и основательно, будто наполняя этим звуком все окружающее нас пространство. Аид опускает голову, пока не касается моих губ своими.

– Я точно люблю тебя больше, чем свои драгоценные полы. Но буду настаивать, чтобы в будущем ты воздержалась от того, чтобы заливать их кровью.

– Ничего не могу обещать.

– Нет, этого я и не жду. – Он целует меня. И дня не прошло с тех пор, как он в последний раз прикасался ко мне губами, но кажется, будто целая вечность. Прижимаюсь к нему и с нетерпением раскрываю губы, чтобы поцелуй стал глубже, растворяюсь в ощущениях и совершенстве момента.

По крайней мере, пока он не поднимает голову несколько секунд спустя.

– Если не остановимся, опоздаем на пресс-конференцию.

– Пусть идут к черту.

Снова этот восхитительный смех.

– Персефона, мне совершенно не хочется снова оказаться в черном списке твоей матери, особенно если этого так легко избежать.

Он прав. Знаю, что прав. Я запускаю пальцы в его волосы и слегка тяну за пряди.

– Пообещай, что ночью мы запрем все двери, выключим телефоны и распылим спрей для отпугивания Гермес. Я хочу, чтобы ты был только моим.

– Договорились.

Мы неохотно отрываемся друг друга. Большая часть моих вещей осталась здесь, поэтому я делаю все возможное, чтобы замазать синяки Аида, а остальное скроют темные очки. Он надевает черный костюм с рубашкой того же цвета и выглядит словно злодей, вышедший на солнечный свет. Всю дорогу на пресс-конференцию мы держимся за руки.

Остальные члены Тринадцати вместе со своими семьями собрались в одном из внутренний дворов, окружающих башню Додона. Все одеты безупречно. Дети Зевса, живущие в Олимпе, облачились в черное, с нарочито отрешенным выражением на лицах. Мои сестры позади матери. Сжав напоследок ладонь Аида, я иду к ним. Он еще крепче сдавливает мою руку.

– Останься.

– Что? – Я озираюсь. – Но…

– Будь моей, Персефона. И позволь мне быть твоим. На людях и наедине.

Я смотрю на него, и в моей груди, словно пойманная в клетку птица, трепыхается только один ответ:

– Да.

Не знаю, чего я жду. Конфликта. Обвинений. Но Аид беспрепятственно проникает в ряды Тринадцати. Прибывают репортеры, и Посейдон выходит вперед, чтобы сделать официальное заявление и провозгласить Персея новым Зевсом. Истина интересует людей гораздо меньше, чем их собственное восприятие, и сейчас это нам на руку. Пристальное внимание репортеров к Аиду тоже не повредит.

Все это время выражение лица Аида остается расслабленным, будто он регулярно посещает пресс-конференции. Его дискомфорт выдает только то, как он тайком от всех крепко держит мою ладонь. Когда все начинают расходиться, я льну к его щеке и шепчу ему на ухо:

– Ты прекрасно справился. Мы почти закончили.

– Собралось больше людей, чем я ожидал, – щепчет он, едва шевеля губами.

– Я не дам тебя в обиду. Обещаю.

Мы идем к машинам, но репортеры мчатся за нами, засыпая его таким количеством вопросов, что я едва за ними поспеваю.

– Вы все это время были в нижнем городе?

– Почему появились сейчас? Это связано со смертью Зевса?

– Вы тот загадочный мужчина, с которым сбежала Персефона Димитриу?

– Вы официально вместе?

Я поднимаю руку, переключая их внимание на себя.

– Друзья, мы с радостью сделаем официальное заявление… завтра. Сегодня мы собрались, чтобы оплакать смерть Зевса. – У меня было достаточно практики публичных выступлений, и я без запинки произношу эту ложь. Просто жду. Наконец, они замолкают и сосредотачиваются на сегодняшних событиях.

Когда нам наконец-то удается вырваться, Аид поворачивается ко мне и снова смотрит на меня так, будто впервые видит.

– Мой рыцарь в солнечных доспехах спешит спасти меня от прессы.

– Да, не тебе одному нравится играть роль героя. – Снова сжимаю его руку. – Нужно немного привыкнуть, чтобы научиться управляться с этим цирком.

– Думаю, я прекрасно справляюсь, пока ты рядом. – Он не ждет моего ответа. Просто заключает в объятия и захватывает мои губы в поцелуе. Я спешу встать на цыпочки и обнять его за шею. Слышу вспышки камер и нарастающий шепот, но мне все равно.

Когда он наконец поднимает голову, я цепляюсь за него, чтобы у меня не подкосились ноги.

– Едем домой.

– Да.

– Я имею в виду, не только сегодня. Навсегда. Переезжай ко мне.

– Я знаю, что это ты и имел в виду. – Я улыбаюсь, быстро чмокнув его в губы. – И мой ответ остается прежним. Согласна на все.

Эпилог. Аид

– Ты готова?

Персефона улыбается мне своей счастливой, настоящей улыбкой.

– Ты уже десять раз спросил меня об этом за последний час. – Она подталкивает меня плечом. – Ты что, нервничаешь?

Нервничать – слишком обыденное слово. За две недели с тех пор, как я вышел из тени и ступил в сверкающее змеиное гнездо, которое представляет собой верхний город, ко многому пришлось приспособиться. Персефона была рядом на каждом этапе пути, умело направляя меня во время каждого взаимодействия с прессой. Не знаю, что бы я делал без нее.

Молю богов, чтобы мне никогда не пришлось это выяснять.

Но сегодня? Сегодняшний вечер только для нас.

– Я не нервничаю, – наконец отвечаю я. – Если ты не готова…

– Аид, я готова. Готова как никогда. – Она смотрит на дверь, ведущую в игровую комнату. Она слишком хорошо звукоизолирована, чтобы можно было услышать собравшихся за ней людей, но мы оба знаем, что они там. Ждут.

Персефона делает вдох.

– Как я выгляжу?

А этот вопрос она задала мне уже множество раз с тех пор, как я вошел в комнату и увидел, как она одевается.

– Ты само совершенство. – Это правда. Она оставила свои длинные светлые волосы распущенными, завив их волнами, и надела новое творение Джульетты. Еще одно черное платье, которое облегает ее тело, и, бретелью охватывая шею, струится по груди, животу и бедрам, и волнами дожится у ног. А еще у него низкий вырез на спине, и каждый раз, когда она поворачивается, мне приходится бороться с желанием встать на колени и поцеловать впадинку внизу ее позвоночника. – Маленькая сирена…

– Я готова. – Она подскакивает и быстро целует меня в губы. – Я правда готова. Честное слово.

Ловлю ее на слове.

– Тогда идем.

Мы уже обсудили, как все пройдет. Я описал ей все шаг за шагом. Порой неожиданность – это часть игры, но я не хочу, чтобы что-то испортило ей ночь. Нашу ночь. Тем более когда происходящее кажется особенно значимым шагом в двух перевернутых с ног на голову жизнях.

Я веду ее в комнату. Как и прежде, она обставлена в соответствии с моими требованиями. Мебель вокруг платформы отодвинута чуть дальше, ясно давая понять, что состоится представление без приглашения принять в нем участие. Свет приглушен, все места заняты.

Персефона свободно, с доверием держит мою руку и радостно следует за мной между креслами и диванами к платформе. Прежде чем я успеваю дать ей последний шанс передумать, она легко поднимается и выходит на свет. Бросает на меня взгляд через плечо, будто знает наверняка, что я собираюсь сделать. Подавив улыбку, я поднимаюсь за ней.

Свет создает совсем другое уединенное пространство, чем тень. Я вижу каждый сантиметр ее тела, но остальная часть комнаты размыта ярким светом. Это тоже можно исправить, если все повторится снова, но сегодня все организовано так, чтобы она как можно лучше провела время.

Я указываю на центр платформы.

– Встань сюда.

– Да, господин, – чинно отвечает она, будто на ее губах не играет порочная улыбка.

Я медленно обхожу ее кругом, усиливая предвкушение. Боги, она просто безупречна, и мне с трудом верится, что она моя. И сделала меня своим так же надежно, как если бы вытатуировала свое имя на моей душе. Я сделаю что угодно ради этой женщины. Завоюю верхний город. Выгоню остальных членов Тринадцати из их безопасных башен. Дам очередное бесконечное интервью репортеру желтой прессы.

Я подбрасываю подол ее платья, и он развевается вокруг ее бедер.

– Если задеру платье, обнаружу, что ты не надела трусики?

Ее улыбка становится шире.

– Есть только один способ это выяснить.

– Через миг. – Мне удается сдержать улыбку при виде ее явного разочарования. Я подхожу ближе и, проведя ладонями по рукам и плечам, обхватываю ее лицо. Понижаю голос, чтобы слышала только она. – У тебя есть стоп-слово, и, если в какой-то момент захочешь, чтобы все прекратилось, только скажи. Все прекратится.

Она слегка сжимает мои запястья.

– Я знаю.

– Хорошо.

– Аид? – Персефона улыбается мне. – Хочешь увидеть, что самое лучшее в этом платье? – Эта негодница не ждет моего ответа и, потянувшись к шее сзади, отстегивает бретель. Ткань будто стекает по ее телу и падает на пол, как нежный лепесток.

Она вообще ничего под него не надела.

Я беру ее руки и поднимаю их над головой, заставляя медленно повернуться кругом.

– Ты хочешь устроить шоу, маленькая сирена? Пусть смотрят. – Я с удовольствием наблюдаю, как ее загорелая кожа заливается румянцем.

Я отпускаю ее руки, чтобы отойти к краю платформы и взять стул, который заранее поставил туда. Он сделан из черного металла с широким сидением и достаточно высок, чтобы через него было удобно нагибаться.

Жестом велю ей сесть на стул.

– Разведи ноги, Персефона.

Она уже дышит прерывисто, а когда я прижимаю ладонь к ее шее, льнет ко мне. Потому что моей маленькой сирене не просто нужно быть на виду, ей нужно, чтобы я при этом помогал ей вернуться на землю.

Наклонившись над спинкой стула и проведя ладонями по ее бедрам, развожу их шире. Лишь слегка проведя пальцами между ног, я обнаруживаю, что она уже возбуждена и изнывает от желания. Прижимаясь губами к виску, я поглаживаю ее.

– Они смотрят сюда, и знаешь, что они видят?

– Нет, – вздыхает она, приподнимая бедра и пытаясь направлять мои движения. – Расскажи мне.

– Они видят, что их золотая принцесса пала. – Я ввожу в нее два пальца. – И на ее месте восстала темная богиня.

Она стонет, и я не могу сдержаться. Захватываю ее губы в поцелуе. Чувствуя вкус Персефоны на языке, я на время забываю о себе.

Забываю о зрителях. Забываю обо всем, кроме того, чтобы сделать все возможное и заставить ее снова издать этот звук. Я прижимаю ладонь к клитору, медленно трахая пальцами и усиливая ее желание. В погоне за удовольствием ее движения становятся неистовыми, и она трется о мою руку, хотя я делаю именно то, что нужно, чтобы она воспарила.

Разрываю поцелуй и говорю:

– Кончи ради меня, маленькая сирена. – И она кончает. Боги, кончает.

Еще дважды вознеся ее на вершину волны, я наконец смягчаю движения и вынимаю из нее пальцы.

– А теперь я нагну тебя над стулом и трахну.

Персефона отвечает мне блаженной улыбкой, ее карие глаза полны любви.

– Да, господин.

Она слегка пошатывается, когда я помогаю ей встать и ставлю в желаемое положение, нагнув над спинкой стула. Шире развожу ей ноги и отхожу назад, чтобы хорошенько ее рассмотреть.

Черт.

Как же она мне доверяет. От этого мне хочется самому стать лучше, убедиться, что я никогда ее не подведу. Персефона дрожит, когда я подхожу к ней и веду ладонями по ягодицам и дальше по спине.

– Готова?

– О боги, да трахни меня уже.

Множество голосов вторит моей реакции на ее слова, и по комнате проносится волна смешков. Я слегка шлепаю ее по заднице.

– Нетерпеливая.

– Да. Очень. – Она чуть ерзает. – Пожалуйста, Аид. Не заставляй меня больше ждать. Ты нужен мне.

В конце концов, мне не хочется дразнить ее больше, чем того хочет она сама. Может быть, в другой раз. Сегодня желание слишком велико. Я высвобождаю член и, сжав ее бедро, направляю его внутрь. Персефона издает низкий стон, за которым почти не слышно моего резкого выдоха.

Мне это тоже никогда не надоест. Как она сжимает меня, будто не хочет отпускать. Как подается навстречу, нуждаясь, чтобы я погрузился как можно глубже. Ее тихие всхлипы и стоны.

Остальные собравшиеся могут думать, что тоже стали участниками, но их единственная задача этим вечером – усилить ее удовольствие.

Я наклоняюсь и, намотав ее волосы на кулак, тяну, пока она не поднимает взгляд в окружающую платформу темноту.

– Они смотрят. Жадны до любой части тебя, которую мы им покажем. Сегодня в своей погоне за удовольствием они будут вспоминать, как я тебя трахал.

– Хорошо, – стонет она. – Сильнее.

Я издаю грубый смешок и подчиняюсь. Трахаю ее резкими движениями, держа на месте. Никуда не деться от того, что мы у всех на виду, а, судя по тому, как Персефона сжимает меня мышцами, она наслаждается каждым моментом.

А потом кончает с резким, требовательным криком. Я изо всех сил стараюсь не кончить вслед за ней, но сегодняшняя ночь посвящена ей. Не мне. Сделав медленный вдох, я выхожу из нее и прячу достоинство в штаны. Затем поднимаю ее и закидываю на плечо. Визг Персефоны заставляет меня сдержать ухмылку. Я медленно поворачиваюсь кругом.

– Надеюсь, вам понравилось шоу. Оно закончено.

– Понравилось! – кричит кто-то из собравшихся. По голосу похоже на Гермес.

Я качаю головой и спускаюсь с платформы, а смех Персефоны эхом тянется за нами. Она кажется чертовски счастливой, и от ее смеха в моей груди разливается тепло. Я иду к трону и сажусь на него.

Это наше королевство, наш трон.

Усаживаясь у меня на коленях, Персефона все еще посмеивается.

– «Надеюсь, вам понравилось шоу. Оно закончено». Серьезно?

– Кратко и по существу.

– Ага. – Она разворачивается и садится на меня верхом. – Я собиралась предложить поставить здесь второй трон.

Я слегка сжимаю ее бедра, позволяя ей вести.

– Человек, создавший этот трон, все еще живет в нижнем городе. Я могу заказать второй, если хочешь.

– Нет. – Она сжимает меня через штаны. – Мне нравится делить его. Так открывается доступ к тебе. – Персефона наклоняется, пока не касается губами моего уха. – Ты не кончил, чтобы я могла трахнуть тебя на этом троне, Аид?

– Да.

Она снова смеется. Боги, я люблю ее смех.

– Ненасытный.

– Только для тебя. – Я провожу ладонями по ее бокам. – Я люблю тебя, маленькая сирена.

– Я тоже тебя люблю. – Она дарит мне медленный, восхитительный поцелуй, от которого комната исчезает на несколько долгих мгновений. Персефона запускает руки в мои волосы и улыбается. – И хорошо, что ты такой же ненасытный, как и я, потому что я с тобой еще далеко не закончила.

Благодарности

Огромное спасибо всем моим читателям, которые так сильно любят Аида, что даже готовы прочесть две версии истории о нем. Станет ли их больше? Время покажет! Не выразить словами, как сильно я вас ценю. Надеюсь, вам понравилась эта история!

Большое спасибо моему редактору Мери Альтман за то, что выслушала мою бессвязную идею суперсексуального ретеллинга истории об Аиде и Персефоне и тут же потребовала, чтобы я отправила заявку. Я безумно счастлива, что «Неоновые боги» обрели дом с тобой и «Sourcebooks». Благодаря твоему участию эта книга стала в тысячу раз лучше, чем была в самом начале.

Спасибо моему агенту Лоре Брэдфорд за то, что работала со мной над этой книгой. Еще одна странная история нашла свое место благодаря тебе и твоей вере в меня и мои рассказы. Спасибо!

Написание книги – самостоятельное начинание, но я бы не справилась без поддержки моих потрясающих друзей. Огромное спасибо Дженни Нордбак за то, что болтала со мной о мифологии, помогала составлять различные пары и полностью разделяла мое мнение насчет многочисленных обольстителей в греческих мифах. Выражаю огромную любовь и признательность Пайпер Джей Дрейк и Асе Марии Бредли за то, что всегда были готовы вывести меня из ступора или помочь сориентироваться в сложных сюжетных моментах.

А еще выражаю безмерную любовь и признательность моей семье. Эта книга была написана в течение 2020 года, а стоит ли говорить, что для всех это был особенно адский год. Спасибо моим детям за то, что выдержали удар и смогли адаптироваться к новой жизни, пока мы сочетали онлайн-обучение и мою работу в кабинете без дверей с новыми возникающими проблемами. Спасибо Тиму за то, что ни разу не усомнился в моей способности достичь своих амбициозных целей, всегда готов подскочить, когда мне что-то нужно, и любит меня, даже когда я веду себя как стерва. Люблю тебя!

Примечания

1

Термин, описывающий психологический феномен, при котом воспитание, пропаганда или склонение к определенному действию вызывает реакцию – прямо противоположную предполагаемой.

2

Принцесса Лея Органа – вымышленный персонаж франшизы «Звездные войны». В фильмах ее роль исполнила Кэрри Фишер.

3

Гирос – греческая шаурма с добавлением картофеля фри.

4

Эротико-эстетическая практика, заключаяющаяся в лишении одним партнером другого той или иной степени физической подвижности и/или свободы действий с целью получения психосексуального и/или эстетического удовольствия.

Content

Кэти Роберт
Неоновые боги

Глава 1. Персефона

Глава 2. Персефона

Глава 3. Аид

Глава 4. Персефона

Глава 5. Аид

Глава 6. Персефона

Глава 7. Аид

Глава 8. Персефона

Глава 9. Аид

Глава 10. Персефона

Глава 11. Аид

Глава 12. Персефона

Глава 13. Аид

Глава 14. Персефона

Глава 15. Аид

Глава 16. Персефона

Глава 17. Аид

Глава 18. Персефона

Глава 19. Аид

Глава 20. Персефона

Глава 21. Аид

Глава 22. Персефона

Глава 23. Аид

Глава 24. Персефона

Глава 25. Аид

Глава 26. Персефона

Глава 27. Аид

Глава 28. Персефона

Глава 29. Аид

Глава 30. Аид

Глава 31. Персефона

Эпилог. Аид

Благодарности

Примечания