Михаил Нисенбаум

Лис

© Михаил Нисенбаум, 2022

© «Время», 2022

* * *

Книга первая

Непереводимая игра

Глава предварительная

Одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой

В разгар защиты на середине фразы Сергей Тагерт снова почувствовал ужас от того, что конец учебы неотвратим, как осень, точка в тупике предложения, смерть. Большая аудитория на десятом этаже, где шла защита дипломов, была залита солнцем, через открытые окна волнами накатывали звуки пролетающих машин и голубоватые от расстояния голоса со спортплощадки. Летний поток звуков еще сильнее подчеркивал скоротечность университетской эпохи: ни чинные лица членов комиссии, ни зеленое сукно стола, ни доска, покрытая белесыми разводами, не могли противостоять гулу огромного города и внешнего мира. Тагерт готов взять академ, завалить защиту, сделать что угодно, но остаться здесь хотя бы на год, а лучше навсегда: переводить отцов церкви, бродить по саду рядом с факультетом почвоведения, сидеть с однокурсниками в буфете, бегать на лекции к историкам. Но защита шла своим чередом, профессора одобрительно кивали в такт его речи, точно он не говорил, а пел, лето и время летели прямо на него, подхватывали и тащили дальше, как ручей – невесомую щепку.

Коротенький спич Сучкова, выступления рецензентов, Аза Алибековна, похожая на рембрандтовскую пророчицу, хвалит работу хтоническим голосом, известным всему университету. А сам Тагерт растерянно озирается по сторонам, словно ищет, за какую соломинку зацепиться ради спасения или хотя бы передышки.

После защиты он сидит в обдуваемом вентиляторным ветерком буфете, тяжело и даже несколько враждебно глядя на пирожное «картошка», лежащее в кружевной бумажной пеленке на блюдечке, и в который раз вспоминает про свой студенческий.

За месяц до вручения дипломов Тагерт хватился студенческого билета. Зачетку, по которой в последнее время он проходил в университет, велели сдать в деканат. Зачем зачетка тому, кто сдал все экзамены и зачеты, у кого проставлена отметка за практику в Институте языкознания – исписанная от корки до корки, со сбитыми углами, перекосившаяся в кармане джинсов после бесчисленных поездок? Тагерт обшарил всю одежду, включая зимнюю, проверил стол, заглядывал даже под диван. Студенческий исчез. Словно его исключили из студентов еще до окончания курса. Крайне неуютное и несправедливое чувство – оказаться бесправным чужаком в родном универе, где провел пять последних лет, лучших лет жизни. Что эта жизнь интереснее и веселее всякой другой, Сергей знает наверняка.

В буфет заглянули Кирилл и Катя, тоже успевшие защититься. Помахали ему и убежали, видно, искали кого-то с кафедры. Он любил своих однокурсников-классиков, чьи характеры за пять лет были изучены не хуже латинских неправильных глаголов. Для Тагерта, осиротевшего в последний школьный год, их походки, прически, вкрадчивые и резкие голоса, присловья, насмешки стали образами и голосами дома. Тем более свою комнату в коньковской коммуналке он домом не чувствовал. Кирилл, Катя, Марина, Инна, Оля – считай родственники. Хотя их манеру насмешничать и держать других на неуловимо-внятном расстоянии усвоил не сразу. Но усвоив, полюбил и эту ироническую легкость, которая удерживала от патетики, чрезмерной доверчивости и прочих крайностей. Такая ирония была родом свободы, хотя в глубине души Тагерт по-прежнему ждал сильных чувств и незащищенной искренности.

«Хочу учиться, не хочу жениться». Предчувствие рокового конца нарастало с каждым днем, с каждым часом, и сегодня, похоже, судьба поставила в университетской жизни последнюю точку, а на нем – жирный крест. Все же с зачеткой надо тянуть до последнего, может, удастся дожить до вручения диплома?

– Не помешаю? – раздался голос за спиной.

Тагерт оглянулся и увидел Тому Шмакову, третьекурсницу. Хотя нет, она же перешла на четвертый, если сдала сессию. Тома – самая нестеснительная девушка на факультете, а может, и во всем университете. И дело не в пристрастии к цирковому макияжу и слишком коротким юбкам. Тома Шмакова абсолютно не понимает, что значит дистанция и для чего она (дистанция, а не Тома) нужна. Тома еще на первом курсе могла предложить выпить пива Ширинскому, преподавателю новогреческого. Разумеется, она была накоротке и со старшекурсниками, и с аспирантами. На филфаке подобные вольности не в ходу, разве что в текстах античных авторов. Девы с филфака дерзки в насмешках, тут им равных нет. Посмеивались и над Томой Шмаковой, конечно, но только за глаза.

Девушка отодвинула стул и села напротив Тагерта, водрузив ногу на ногу. Он стыдливо перевел взгляд с Томы на пирожное. Шмакова заговорила, не переставая покачивать ногой:

– Заглянула на защиту. Знаешь, у тебя неглупый диплом, поздравляю. Хотя я не поклонница этого вашего Цицерона. Какой-то он беспринципный, согласен?

– Цицерон беспринципный? – удивился Тагерт. – Да он самый назидательный оратор древнего Рима.

– Вот это и противно. Он каждый раз начинает читать нотации с какой хочешь точки зрения. Хочешь – за армию. Хочешь – против армии. Но твоя работа все равно дико симпатичная.

Она упруго качала носком крупной «лодочки», едва не задевая ногу Тагерта.

– Может, пойдем отсюда? – продолжала Тома. – Прогуляемся по горам, потом ты отведешь меня в бар…

Это предложение застало Сергея в полной боевой неготовности. К своим двадцати пяти годам он ни разу не ходил на свидание и не слишком хорошо представлял, как это происходит. «Потом жарким я обливаюсь, дрожью / Члены все охвачены, зеленее / Становлюсь травы и вот-вот как будто / С жизнью прощусь я», – промелькнули строки Сафо. Нет, это, кажется, про другое…

– Зачем в бар? – не помня себя и стараясь не смотреть на голые Томины колени, спросил Тагерт.

– Как зачем? – покровительственно усмехнулась Шмакова. – Я буду пить вино, а ты – любоваться на мои ножки.

На ходу сознавая нелепость ответа и холодея, Тагерт промямлил:

– Да у меня и свои есть.

Отвергнуть первую же девушку, которая сама обратила на него внимание, да еще таким идиотским способом! Амазонка Шмакова непринужденно улыбнулась, поднялась со стула и скрылась за стеклянными дверями буфета, дыша духами и туманами. «Разве ты не хотел пойти с ней? Еще как хотел. И что же ты наделал?» Мысленно прокричав эту фразу, Тагерт неприязненно взглянул на нетронутую «картошку» и внезапно рассмеялся. Буфетчица смерила его примерно тем же взглядом, каким он сам созерцал пирожное, и Тагерт бежал из буфета на восьмой этаж.

В учебной части за пять минут ему выдали справку о том, что он, Тагерт Сергей Генрихович, является студентом пятого курса филологического факультета МГУ. Пожурили: мол, взрослый человек, без пяти минут аспирант, а главный свой документ не уберег. Насчет аспиранта – пустые ваши слова, господа хорошие. Все места в аспирантуре давным-давно расписаны, и Тагерт в этом списке не числится. Да и не до аспирантуры теперь – нужно срочно искать работу, не такую, какой он пробавлялся все эти годы. Настоящую работу, где можно применить полученные знания: в Институте философии, например, или в Историческом музее.

Тагерт поселился в Москве, вернувшись из армии. Мать умерла в последний год его службы, и Сережа нерасчетливо обменял прекрасную липецкую квартиру на крохотную комнатку в московской коммуналке. У однокурсников-москвичей и с аспирантурой, и с работой все устраивалось как-то само собой. У Кирилла дядя работает в МИДе, и скоро Кирилл едет в Грецию, будет трудиться в посольстве. Марина Файнберг идет в Институт русского языка заниматься византийским наследием, Феликс поступает в аспирантуру и остается на кафедре.

Сергей вышел на просторное крыльцо Первого гуманитарного корпуса, повертел головой в расчете увидеть Тому Шмакову, но счастливый момент был упущен, и новоиспеченный выпускник, вместо того чтобы привычно двинуть к метро, побрел в сторону смотровой площадки. Яблони стояли не шелохнувшись, боясь растрясти шубы белых цветов. То тут, то здесь раздавалось жужжание перелетающих шмелей, ошалевших на июньском пиру. По нежной зелени травы важно расхаживали маленькие пестрые дрозды, а на спортплощадке по-прежнему раздавались праздничные голоса игроков и холостые удары мяча.

Тагерт, невысокий, коренастый, с круглыми щеками и молодецкими усами, подумал даже, не присоединиться ли к играющим. Но на нем единственный пристойный костюм, надетый по случаю защиты, начищенные башмаки, в которых безбожно жарко, и он с сожалением зашагал дальше. На смотровой торговали мороженым, сладкой ватой, значками и медными браслетами, проезжали, перебивая друг друга, разные музыки из открытых окон автомобилей. За головами туристов Тагерт увидел локоть сияющей реки и решил спуститься по склонам Воробьевых гор на набережную.

«А мог бы сидеть в баре с Томой Шмаковой, перебрасываться цитатами все более смелыми, потом взять за руку…» Нет, не мог он сидеть ни в каком баре – в кармане елозили жалкие медяки, а в июле стипендии не будет вовсе. Срочно, срочно искать работу! От растущего беспокойства он почти бежал по дорожкам, мосткам, тропинкам, по воспоминаниям сегодняшней защиты и опомнился только тогда, когда деревья отпрыгнули за спину, открыв набережную, речную гладь, два расходящихся в противоположные стороны трамвайчика. Он почувствовал запах речной воды – счастливый, обещающий дорогу и близкие перемены.

•

В Институте философии не бывает вакансий, сказал Сучков и усмехнулся в византийскую бороду. Прибавил: «Рад видеть вас в добром здравии». Как будто сообщил хорошие новости, которых Тагерт не оценил. Не нашлось места и в Институте истории, и в Историческом музее, и в Институте русского языка. Сегодня не нашлось – завтра найдется. Так, и только так, стоило воспринимать происходящее. Но Тагерт не мог ждать.

Лето дымилось тополиным пухом, падало косыми дождями, плавило солнцами пыльный асфальт. Знакомые разъехались кто в Крым, кто на дачу, кто на Иссык-Куль. От денег, которые Тагерт одолжил у своего приятеля Гоши Полдина, оставалось рублей сорок. Он решил, что насчет места не стоит слишком привередничать. Пару дней назад он направился в Ленинскую библиотеку, где, по слухам, требовался сотрудник в Фонд редких книг. Проходя через тенистый дворик и поглядывая на цветочные клумбы, Тагерт заставлял себя вообразить, что скоро эта дорога станет каждодневной, как и ряды крючков в гардеробе, как снулая торжественная лестница, как шахматные полы и застекленные витрины.

Он долго ждал у дверей кабинета, пока наконец его не пригласили внутрь. За столом сидела хрупкая дама, кутающаяся, несмотря на августовскую духоту, в белый пуховый платок. Дама разговаривала вежливым, еле слышным голосом, спрашивала о работе в архивах, об истории книги. Тагерт не бывал в архивах, в голове, как перед экзаменом, мелькали зачем-то Моисеевы скрижали, палимпсесты и станок Гуттенберга. Он может заверить библиотеку, что его интерес и усердие помогут быстро восполнить все бреши в книжной науке. Дама одобрительно покачивала головой, просила оставить номер телефона и обещала в ближайшее время сообщить о решении. Выходя обратно в несчастливое лето, Тагерт уже понимал, что никакого звонка не случится.

Есть ли запах у неудачи? Может она неуловимо изменять походку, голос, манеру говорить? Так или иначе, Тагерт убедился, что после четырех безуспешных попыток пятая и шестая будут равно безуспешными. Само снижение требований, самая потеря гордости и веры шептали работодателям: постой, присмотрись, он не тот, кто тебе нужен. И шевельнулась уж мыслишка: а не вернуться ли в Липецк? Там родители лежат на Евдокиевском кладбище, там его бывшая школа, там можно устроиться в пединститут, с красным дипломом МГУ его непременно возьмут, должны взять. Нет, нельзя в Липецк – дома больше нет, родители на Евдокиевском кладбище, и что делать в городе, с которым простился навсегда?

А на Преображение приключилось… как сказать? Чудо? Ну не чудо. Нечто. Идет Тагерт из издательства «Художественная литература», где нужен редактор, но, очевидно, какой угодно, только не такой. Тащится, как во сне, куда глаза глядят, а со стороны Бауманского сада ему навстречу тенью выплывает то ли священник, то ли монах. Ну а Тагерту что? Шагает, уставился в свои мысли, точно в омут. Поравнялись с черной рясой, и вдруг священник окликает его:

– Сережа? Тагерт? Вы ли это? Страшно рад видеть!

Тагерт поднимает взгляд, здоровается отчужденно: как разговаривать со святым человеком, не понимает. У чернорясника знакомые глаза и улыбка, но… кто же это?

– Не признали? – довольный, смеется тот. – Неужто не помните Георгия Чистова? Двумя годами раньше вас университет кончал. У Волкова на семинаре – ну, вспомнили?

– Егор? Конечно, помню. Как вот только к вам теперь обращаться?

– Да хоть как. Можно и как раньше. Что это вы какой-то… э-э-э… задумчивый? Стихи сочинять изволите? Что ж, дело молодое, как говорится.

Тагерт подумал, что Егор, надев рясу, возомнил себя старцем: «Дело молодое. Тебе-то самому на два года больше, чем мне». А еще вспомнился тот случай. Не случай, так – пустяк. Как-то филологи-классики собрались компанией к латинисту Николаю Федоровичу – поздравить с юбилеем. На дворе апрель, а в Москве холодрыга, народ явился в куртках, в пальто. У Егора тогда оказался шарф, повязанный поверх пальто по-итальянски – щегольским небрежным узлом. Сам ли он так завязал или жена помогала, Тагерт не знал. Но не удержался и сказал, что с этим шарфом Егор – вылитый Роберто Бениньи. Глупость! Егор тогда страшно смутился, покраснел, а Тагерт почувствовал, что ехидничать не следовало, не такой Чистов человек. Облачившись в рясу, Егор, похоже, навсегда избавился от насмешек – и не только по поводу одежды.

– Сережа, может, вы поспособствуете? – произнес Егор, он же отец Георгий. – Есть такой институт – ОЗФЮИ. Это на Большой Почтовой, можно от Бауманской дойти, совсем недалеко, я как раз оттуда, потом в Елоховскую…

– Как это расшифровывается ОЗФЮИ? «И» – институт, это понятно.

– Общесоюзный заочный финансово-юридический институт. Заочный, заштатный… Нет, чепуха. Там открывается дневное отделение, они ищут латиниста, с ног сбились. Наши классики носы воротят – «фу, юристы, маленький курс, скука». Ну да, курс небольшой, но там латиниста на руках будут носить и зарплата неплохая. У меня там соседка работает на кафедре, умоляла помочь. Вы не знаете ли кого-то, кто взялся бы за такую работу? Можно историка или философа, лишь бы латынь в дипломе числилась.

Только черная ряса удержала Тагерта от порыва броситься на отца Георгия с объятиями. Стараясь не выдавать волнения, он сказал:

– Пожалуй, с одним таким я знаком.

– Ой как славно! Вот недаром Всевышний свел нас сегодня. И что же, хороший человек? И язык знает?

Сдержав смешок, Тагерт ответил:

– Язык знает недурно. А хороший ли человек, не могу сказать.

– Как так?

– Дело в том, что этот человек – я сам.

Тут в горячем воздухе над Новой Басманной флотилией поплыли колокольные звоны: медный бас, синее стекло среднего колокола, а через полминуты – разноцветные дребезги мелких перезвонов. Преображение! Сегодня Преображение!

– Чудный! – воскликнул отец Георгий, на мгновение превратившись обратно в студента Егора Чистова. – Прекрасный человек! И я думаю, это достойная работа, ничуть не хуже остальных.

По дороге домой Сережа Тагерт перебирал все причины, по каким ему можно было бы отказать, включая фантастические, разглядывал на ходу картины своего преподавательского позора и триумфа. А еще думал: хорошо, что Егор простил ему ту давнюю насмешку.

Глава 1

Одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой

Только в девять вечера, поворотив голову к окну, первый проректор Петр Александрович Матросов понял, что означали звуки, которые он краем уха слышал начиная с пропущенного обеда. За окном, то затихая, то припуская вскачь, шел сентябрьский дождь. Прием затянулся на лишних два часа. Водитель Петра Александровича, дожидавшийся в гараже, не звонил, но после семи Матросов словно слышал нетерпеливые мысли: «Когда уже поедем?». Ничего, он терпит, и Гриша потерпит.

Петр Александрович принимал посетителей дважды в неделю. Всякий раз, когда ректор отменял свой прием, часть посетителей заворачивала к первому проректору. Очередь увеличивалась вдвое, а то и втрое, несмотря на все ухищрения секретаря Саши. С преподавателями еще можно сладить, хотя некоторые завкафедрой довольно настырны. Но кроме сотрудников на прием рвутся тузы – у того сын не сдал сессию, другому требуется профессорская консультация, да мало ли у людей забот. А перед самым приемом заведующая буфетом, Алла Валентиновна, час мучила по итогам проверки.

Выпроводив последнего визитера, Петр Александрович со стоном удовольствия выпростал из кресла и распрямил крупное тело – тело борца, не чиновника. Он физически чувствовал постоянное противоречие между своими параметрами и масштабом нынешнего положения. Матросов наспех сбил в стопку подписанные бумаги и без телефона, не раскрывая дверей, крикнул:

– Саша, пускай подает!

Сила крика лишний раз показала, насколько мал Матросову нынешний кабинет. В дверь постучали, заглянул секретарь и с улыбкой сообщил, что машина ждет во дворе.

Раскрыв зонт, Саша проводил Матросова через двор, пляшущий черным стеклом дождя, до машины. Чтобы держать зонт на нужной высоте, ему приходилось незаметно привставать на цыпочки.

В салоне машины пахло табачным дымом. Сколько можно говорить этому ослу Грише, что курить в машине запрещено? Петр Александрович собрался было устроить водителю разнос, но передумал: ни к чему отравлять себе последний час потерянного вечера. Но водитель заговорил сам:

– За дым, Петр Александрович, извиняюсь. Игоря Анисимовича в министерство возил. У Лешки машина временно сдохла.

В комплексе с ненавистным запахом именно новость о том, что ректор реквизировал его, Матросова, машину, особенно расстроила Петра Александровича. В министерство, значит. Он принимает ректорских посетителей, а Водовзводнов по министерствам порхает. На матросовской машине. С раздраженной поспешностью он открыл сначала правое, потом левое окно. Через минуту салон наполнился сырой прохладой, хотя запах дамских ректорских сигарет все еще чувствовался. Или мерещился.

•

С Игорем они познакомились в Ставрополе, на приеме у первого секретаря обкома. Интересные времена настали, думал Матросов. Можно ли было предположить еще три года назад, что в обкоме с партийным руководством будут встречаться и журналисты из ФРГ, и армянские кооператоры, и турецкие строители. Водовзводнов, недавно назначенный ректором ОЗФЮИ, приехал из Москвы хлопотать о новом здании для здешнего филиала. Матросов, полковник госбезопасности, работал при штабе Северо-Кавказского военного округа, курировал Ставрополье. Обстановка в штабе не из простых, да и времена для армии тощие… Хорошо хоть пять лет назад выделили семье двушку на Руставели, крошечную. По выходным обедают на кухне – чуть не на голове друг у друга сидят.

Прекрасный город Ставрополь. Чистый, спокойный, хотя – Кавказ, со всеми вытекающими. Охота, хаш, шашлыки, вино – все на высшем уровне. Но нравы здесь не российские. Петр Александрович наблюдал, как в холле гостиницы «Советская» ставили игровые автоматы. По вечерам туда ездят новые кавказцы – вроде как в Монте-Карло. Петр Александрович своими глазами видел, как маленький мужчина сидел за автоматом на барном табурете, сняв ботинки и жал на кнопку пальцем ноги, одетой в небесно-голубой носок. Вероятно, ноги у него удачливее рук.

Теперь сын заканчивал школу, надо в институт поступать. Пора перебираться в Москву, только как? С Лучининым, вторым секретарем, у Матросова не то чтобы приятельские, но давние, хорошие отношения. Лучинин и позвал на прием, да там и познакомил его с ректором.

Водовзводнов производил приятное впечатление с первой минуты. Петр Александрович умеет читать людей, но новый знакомый, похоже, сам решал, какие страницы должен увидеть читатель. Спокойный, предупредительный, ровно-веселый. Матросов видел, что тоже понравился московскому гостю. Они поболтали об охоте, об оружии, о кавказских особенностях местной власти (Водовзводнов хитро подмигнул в сторону второго секретаря, впрочем, их не слышавшего).

Потом, нехотя отщипывая ягоды от виноградной грозди, заговорил о деле: в институте грядут большие перемены, нужен надежный человек, верный товарищ, с которым хоть в бой, хоть в работу, хоть в пир. Петра Александровича рекомендуют хорошие люди, не только здесь. Матросов слегка насторожился: где новоиспеченный ректор мог наводить справки? Но раз рекомендации хорошие, беспокоиться вроде не о чем.

– Есть проблемка, Игорь Анисимович.

– Просто Игорь.

– С моего насеста в Москву так просто не слетишь.

Водовзводнов многозначительно улыбнулся и пригласил навестить его в здании филиала на улице Артема.

– Все вопросы решим – глазом не моргнете.

Обнадеженный и очарованный, Петр Александрович решил сделать новому знакомому приятное.

•

На прием Матросов явился в штатском: легкий светлый костюмчик, белая рубашка с коротким рукавом, белые туфли в мелкую дырочку. Попрощавшись за руку с партийным начальством, вернулся домой. Конечно, Водовзводнов остановился в «Советской». Надев полковничью форму, Матросов направился в гостиницу. Как всегда, военная форма меняла походку, взгляд, самое дыхание. В форме Петр Александрович ощущал молодость и силу, особенно первые полчаса.

В гостинице сонно пахло пылью ковров и казенным домом. На диване в холле сидели трое мужчин с восточной кротостью в печальных глазах. У их ног стояли кожаный чемодан и разноузорные сумки с лямками, завязанными узлом. Петр Александрович подошел к стойке, кивнул приподнявшейся женщине и спросил, на месте ли директор.

– Эдуард Васильевич с утра были, – отвечала администраторша, поправляя прическу. – Я час как заступила, не знаю даже.

– Водовзводнов из Москвы у вас поселился?

Дежурная замялась, но твердая улыбка и военная форма Петра Александровича ее убедили.

– В пятьдесят четвертом. Но сейчас ключ, вижу, на месте, нет его.

Мужчины на диване, не меняя выражения тихой покорности, слегка выпрямились, точно начали расти.

– Что за номер? Категория? – отрывисто спросил Петр Александрович.

– Хорошая категория. Нормальный номер, – отвечала оробевшая администраторша.

– Эдуарда пригласи.

Дежурная, покраснев, залепетала, мол, не знает, не отъехали ли.

– Скажи, полковник Матросов. По государственному делу.

Дежурной было в точности известно, что директор гостиницы «Советская» Эдуард Васильевич Федоусов сейчас находится в ресторане с гостями из Баку, то ли хирургами, то ли цеховиками, но точно с важными людьми. До сих пор дежурной не приходилось сталкиваться с гражданами, которые осмелились бы называть директора по имени и так бесцеремонно отрывать от дел. Но будучи женщиной умной, она сочла за лучшее не принимать решение вместо директора. Вызвав Аллу, хорошенькую коридорную с четвертого этажа, она отвела девушку в сторонку и велела идти в ресторан.

– Скажи, генерал какой-то, государственное дело, мол, за вас волнуемся.

Через три минуты из застекленных витражными розами дверей ресторана вышел мужчина – высокий, аккуратно постриженный, с седыми усами и взглядом, отливающим оружейной сталью. Мужчина был одет в голубую тенниску и отменно выглаженные брюки. Эдуард Васильевич Федоусов руководил лучшей в городе и в целом крае гостиницей уже пятнадцать лет, его знали все сколько-нибудь значительные люди на Кавказе, и он знал этих людей, да и не только их. За годы работы Федоусов научился с первого взгляда понимать, что за человек перед ним, какова сила и власть этого человека и на что, собственно, он может претендовать в его гостинице. Он принимал здесь членов ЦК, министров, иностранные делегации, встречал народных артистов, олимпийских чемпионов, героев соцтруда и патриарха Константинопольского. Если в «Советскую» заезжал ансамбль Моисеева, Эдуард Васильевич за пять минут решал, куда поселить руководителя, куда администраторов, куда прим, а куда рядовых танцорок с плясунами. Недовольных не было. То есть не было таких, от недовольства которых зависело бы размещение самого Эдуарда Васильевича. Кому надо – довольны. А значит, довольны все.

Увидев у стойки крупного мужчину в военной форме, Федоусов почувствовал раздражение. В ресторане – в его ресторане – пришлось бросить двух миллионеров из Баку и одного из Сухума. Миллионеры пока таились, но уже не слишком старательно. Свои иномарки прятали в гаражах до особого случая, ездили на такси, но дворцы по берегам двух морей строили открыто, с размахом, и золота на себе каждый носил чуть не по килограмму. Кооперативы в Ставрополе только начали открываться, но у бакинцев и сухумцев, подпольных цеховиков, нюх: скоро все будет по-другому. Эдуард Васильевич с его связями и возможностями чрезвычайно интересовал гостей, которые, в свою очередь, интересовали Эдуарда Васильевича. И тут этот мужлан – тоже мне маршал Жуков. Обычный полковник.

Заметив Федоусова, Петр Александрович щедро разулыбался:

– Здоровеньки булы, Эдуард Васильевич! Вижу, вижу: крепчаете день ото дня. Дочка в десятом классе?

«Откуда он знает?» – по спине просеменил неприятный холодок.

– На будущий год поступать в институт, – продолжал румяный посетитель. – В Москву отпустите или пусть дома, у отца под крылом?

Эдуард Васильевич кашлянул, но так коротко и твердо, словно дал выстрел в воздух, первый, предупредительный:

– Извиняюсь, товарищ. У меня гости, огласите, так сказать, цель посещения.

Одобрительно прогладив Федоусова взглядом с головы до ног, Петр Александрович оставил нетерпеливый вопрос вместе с огнестрельным покашливанием без ответа.

– Вы с Зафиром Абдусаламовичем Гаджибековым, уроженцем города Гянджа, давно знакомы?

Директор хотел еще раз кашлянуть, но поперхнулся. Зафир был один из миллионеров, с которым они только что пировали в кабинете ресторана.

– Друзья – это, конечно, святое, Эдуард Васильевич. Друзьям все можно простить. Но вот поговаривают, Зафиру обвинение в контрабанде и незаконном хранении оружия предъявят со дня на день, а он в вашей гостинице поселился. Пожалуй, ведь и оружие при нем могут найти? Вы тут, конечно, ни при чем…

– Я… я вас не понимаю, – сбивчиво возражал Федоусов. – В «Советской» гостинице все законно, все по-советски.

Ему показалось, что посетитель сделался выше. «Черт не разберет, кто ты такой, но управа и на тебя сыщется», – подумал Эдуард Васильевич, но полковник неожиданно положил теплую тяжелую ладонь ему на плечо:

– Вот и хорошо, товарищ. Я до тебя с малой просьбой. Тут ошибочку твои сотрудники допустили – не по злому умыслу: они у тебя все тут хорошие. Но ты бы на их месте так не махнул, конечно. Два дня назад заселялся к тебе большой человек. Новый ректор общесоюзного вуза. В нашем филиале у него половина городского начальства учится. Исполкомовские, МВД, пожарные в чинах, профсоюзники, короче, не последние люди в Ставрополе. А этого Игоря запихнули в номерок – тьфу! – для командировочного из Салехарда. Но уж никак не для ректора общесоюзного вуза, понимаешь?

Эдуард Васильевич ничего не знал о высоком госте, но показать этого не хотел. Подумаешь, ректор. Селились и повыше. Он успокоился. Полковник своего дружка хочет пристроить – знакомая ситуация, бояться нечего. Он пригласил Петра Александровича в свой кабинет на втором этаже, предложил чайку.

– Не по чину мне чаек, – хохотнул Матросов.

Извинившись, Эдуард Васильевич метнулся вниз, узнал у дежурной, что за ректор из Москвы заселился и что с директорским фондом. Оказалось, что все номера директорского фонда заняты, причем один – как раз Зафиром. Еще раз помянув черта, Эдуард Васильевич спросил, что есть из приличного.

– Двухкомнатный на третьем генералят[1], – отвечала дежурная дрожащим голосом. – Телевизор там только полосит, Эдуард Васильевич. Плюс на балконе рыбкой отдает.

– Телевизор из моего кабинета пусть Пашка с Афанасьичем через полчаса в двухместный поставят. Балкон хоть с мылом, хоть с порошком мойте прямо сейчас. Без моего слова ни один человек не уходит, понятно?

Выстрелив очередью распоряжений, Эдуард Васильевич оставил бледную дежурную и вернулся в кабинет. Поднимаясь по застеленным ковром ступенькам, он вспомнил, что даже не знает имени посетителя.

Через час бакинский миллионер с извинениями и новым телевизором «Рубин» переехал в двухместный номер на третий этаж.

– Зафир, дорогой, хочешь, переезжай ко мне домой, только не обижайся! Мы с семьей на время сюда въедем. Но с учреждением ссориться боюсь и тебя ссорить не буду.

Зафир Абдусаламович, плотный мужчина с одной бровью, черным бруствером отделяющей глубоко посаженные глаза ото лба, согласился переехать удивительно легко: опытный человек, мудрый человек. Сверкнул золотой улыбкой, потрепал пухлыми пальцами по плечу:

– Главное, друг, что койкэм нэ двухэтажный, так говорю?

Золотой человек!

Трехкомнатные, украшенные туркменскими коврами и каслинскими статуэтками апартаменты из директорского фонда, предназначающиеся для членов Политбюро, иностранных гостей монаршего звания или, на худой конец, звезд эстрады, были молниеносно «отгенералены», а багаж ни о чем не подозревавшего профессора Водовзводнова с почестями перевезен на новое место. Петр же Александрович, сердечно простившись с директором гостиницы, вернулся в маленькую свою квартиру, снова переоделся и направился в бывший особняк купца Климушина на улице Мира, где уже пять лет располагался филиал ОЗФЮИ.

•

Только графитные доски, которые там и здесь виднелись за приоткрытыми дверями, напоминали об учебном заведении. В коридорах и холле Петру Александровичу не встретился ни один человек моложе сорока, которого можно было бы принять за студента. Филиал походил на государственное учреждение – звуками электрической пишущей машинки, истертым паркетом, телефонными звонками и духотой. Водовзводнов, сказали Петру Александровичу, принимает в директорском кабинете и сейчас у него совещание.

Минут через сорок из дверей появились несколько мужчин в костюмах и дама в голубом платье и кудрявом парике. Вид у мужчин был хмурый и озабоченный. Дама, напротив, светилась лукавой улыбкой. Наконец Матросова пригласили в кабинет. Ректор встречал его у самых дверей.

– Собираемся открывать дневное отделение – и в Москве, и в Перми, и здесь. Хлопот хватает, сами видите. – В голосе Водовзводнова слышались извиняющиеся нотки. – Через год открываемся, а у меня уже список абитуриентов – двести душ. Но давайте о вас поговорим.

Переезд Петра Александровича в Москву предполагал решение десятка непростых вопросов. Самыми тяжелыми были: разрешение центрального аппарата и московское жилье.

– С этим затруднений не будет, – сказал Водовзводнов. – Позвоню.

Это «позвоню» Петр Александрович отметил, как бы подчеркнул в уме двойной чертой. Такие вопросы решались на уровне, который для самого Матросова недоступен, по крайней мере пока.

– С жильем сложнее, – продолжал Игорь. – Такое, как у вас здесь, город выделит сразу. Дальше будем работать. Пару лет потерпеть – и переедете в квартиру, которая вам по размеру.

Петр Александрович почувствовал жаркий прилив благодарности. Конечно, ему придется доказать, насколько правильный выбор сделал Водовзводнов. И он докажет, уже начал доказывать.

– Я тут немного ваш квартирный вопрос порешал в «Советской», – сказал Петр Александрович с гордым смущением. – Наш Эдуард совсем нюх потерял.

Водовзводнов не показал удивления, как приятного, так и иного. Он поблагодарил Петра Александровича, но и попенял легонько: для чего было так беспокоиться и других беспокоить? Чтобы не расстраивать Матросова, пригласил вечером поужинать в «Советской»:

– Отметим сразу два новоселья: ваше будущее и нынешнее мое.

•

К вечеру жара смилостивилась, запахи перешли с крика на пение, и только где-то на городских окраинах прозрачными голосами лаяли псы. Подходя к гостинице, Петр Александрович наслаждался неспешностью: задуманное на сегодня сделано, впереди Москва, новые люди, новый кабинет, другая жизнь – прекрасная. Вдыхая курортный запах акаций, Матросов думал, что будет скучать по тихому Ставрополю, по ранней весне, по горячему хашу в часы рассвета, по звукам южной ночи. Он даже вздохнул, хотя удовольствия во вздохе было больше, чем сожаления, и вдруг услышал, что его зовут.

– Петр Александрович! Товарищ Матросов!

На широком крыльце гостиницы «Советская» рядом с двумя командированными курильщиками стояла молодая женщина резкой, южной красоты, одетая в гостиничную униформу. Просительно улыбаясь, женщина спустилась навстречу Матросову по ступенькам:

– Велели вас проводить к вашим друзьям, – нежно прошептала красавица.

– Кто просил? – настороженно спросил товарищ Матросов.

– Ваши друзья, Петр Александрович! Пойдемте, я покажу.

Оглядываясь по сторонам, Матросов вошел в «Советскую». Женщина взяла было Петра Александровича под руку, но почувствовала, как гость напрягся, шагнула вперед и предупредительно открыла дверь гостиничного ресторана. Матросов успел заметить, что в холле находятся трое мужчин, один из которых одет в милицейскую форму.

Из дверей ресторана в лицо входящим хлынули праздничный зной, состоявший из запахов жареного мяса, табачного дыма, зелени, духов, винных паров, а также припев «В каждой строчке только точки после буквы “Л”, / Ты поймешь, конечно, все, что я сказать хотел», бодро исполняемый ВИА «Соловьи Кавказа». Хорошенькая провожатая кивнула Матросову и плавным хореографическим жестом пригласила следовать за ней, а заодно считать все встречные картины личным подарком ему, Петру Александровичу.

В полумраке, освещенном неяркими разноцветными бра и настольными светильниками, Матросов профессионально выделял лица посетителей. Некоторые были ему знакомы: вон директор овощебазы номер четыре Аркадий Тойбин с двумя спутницами, там Гамлет Меликьян, худрук филармонии, держит на отлете руку с дымящейся сигаретой, у окна – Рудик Джигоев, тренер юношеской секции карате и, говорят, по совместительству вор в законе. С ним за столом отдыхают еще трое в спортивных костюмах. Начальник санэпидстанции, какие-то комсомольцы в костюмчиках вокруг женщины в вечернем платье. Водовзводнова в окоеме не наблюдалось. Прекрасная, как фея, провожатая, поманила Петра Александровича пальчиком и указала на стену, задрапированную тяжелыми гранатовыми портьерами. Потянув за одну из них, женщина открыла перед Матросовым помещение, похожее на пещеру разбойников из сказок «Тысяча и одна ночь».

До сего дня Петр Александрович не подозревал, что в ресторане гостиницы «Советская» имеется приватный кабинет с персидскими коврами на стенах, гэдээровской мебелью и чешской хрустальной люстрой. Но поразил его вовсе не секретная роскошь обстановки и не богато накрытый стол. Петр Александрович не верил глазам: на диване и в креслах вокруг царского стола сидели Игорь Анисимович Водовзводнов, ректор ОЗФЮИ, Эдуард Васильевич Федоусов, директор гостиницы и Зафир Абдусаламович Гаджибеков, тайный миллионер, подозреваемый в контрабанде и незаконном хранении оружия. Все трое не без труда приподнялись навстречу новому и, судя по сиянию трех улыбок, самому дорогому гостю. Каждая улыбка имела свою предысторию и свой, если дозволено так выразиться, химический состав. Шире всех улыбался тайный миллионер. Можно сказать, златозубая улыбка как бы приоткрывала дверь в его сокровищницу. Зафир Абдусаламович был невысокий, лысый мужчина с тяжелыми чертами лица, похожий на ассирийского военачальника, только гладко выбритого и одетого в летнюю клетчатую рубашку. При свете чешской люстры тени на лице Зафира казались сизыми.

Ласточками впорхнули две официантки, подавая на подносах горшочки с чем-то ароматно шипящим, булькаю-щим, дымящим. Водовзводнов ловко откупорил влажно чмокнувшую бутылку ледяного шампанского, и пир закипел с новой силой. Пили за Петра Александровича, за детей, за ставропольский филиал, за тех, кто в море, и за сидящих за этим столом. Федоусов рассказывал анекдоты, официантки хихикали и убегали за новыми угощениями, Зафир хвастался младшим сыном, который умеет в уме умножать двузначные числа и обыгрывает в шахматы директора школы, ректор делился впечатлениями от недавней поездки в Англию.

Петр Александрович пировал со всеми, но сквозь ресторанный шум и смех собеседников то и дело подступали тревожные мысли. Зачем здесь директор гостиницы и этот азербайджанский делец? Почему ректор самочинно изменил состав компании? Может, Петру Александровичу послан сигнал: мол, ты не будешь принимать решения за меня? Глядя в улыбающиеся лица сотрапезников, Матросов видел восточное коварство даже в лице Эдуарда Васильевича с его образцово рязанской внешностью и усами дореволюционного путейца. Ни в ком нет простоты, сокрушался полковник госбезопасности, у всех двойное дно, эх вы, контрабандисты!

Тут Федоусов поднял фужер и, распушив усы, произнес тост за своих гостей и новоселов. В тяжелом лице Зафира ничего не переменилось, татарские глаза профессора Водовзводнова заулыбались еще веселее. Три бокала цыкнули над пиршественной разрухой стола.

– Ты про каких новоселов, Эдик? – легкомысленным тоном спросил Петр Александрович.

– Брат, спасибо тебе большое, – Зафир прижал пустой бокал к сердцу. – Два раза сегодня с Игорэм туда-сюда переезжали. Эдик нэ позволит соврать, да?

Петр Александрович выпил и уставился на Федоусова. Тот развел руками:

– Игорь Анисимович сказал, я сделал. Мое дело телячье.

Чувствуя, что кровь приливает к лицу, Петр Александрович перевел взгляд на Водовзводнова. Тот ободряюще улыбался. Матросов мгновенно понял, что произошло: ректор вернулся в гостиницу, обнаружив, что его переселили в лучший номер, дознался до истины и попросил Федоусова восстановить статус-кво, заодно познакомился и подружился с этим сомнительным миллионером. Петр Александрович из кожи вон лез, чтобы получше устроить гостя, а тот перечеркнул все его усилия, да еще и дураком выставил.

Как ни старался полковник спрятать свои чувства, его недовольство было очевидно. И если бы за занавесью не продолжали наяривать «Соловьи Кавказа», в кабинете повисла бы угрожающая тишина. Вдруг Водовзводнов поднялся с дивана, шагнул к выходу и распахнул портьеру. Звуки и запахи главного зала ресторана хлынули в кабинет. Электрогитара доквакивала проигрыш песни «Вероока». Когда инструменты и жидкие хлопки смолкли, Водовзводнов мягкой походкой приблизился к солисту. Длинноволосый музыкант смотрел на незнакомца сверху вниз. «Что он говорит?» – Петр Александрович с недоумением вглядывался в праздничный полумрак. Постепенно выражение солиста изменилось, он одобрительно закивал, затем подозвал гитариста и клавишника.

Тем временем ректор вернулся к столу и знаком пригласил Петра Александровича следовать за ним. Они вышли из ресторана – казалось, воздух гостиничного вестибюля более пресен и здрав, – затем из гостиницы. Петр Александрович жадно, в полную грудь, вдохнул чистый вечер.

– Петя, ты не представляешь, как я тебе благодарен. Прости, не успел сказать заранее – да кто же знал! Обстановочка в Ставрополе головоломная. Филиалу нужно новое здание, а секретарь горисполкома, как бы сказать помягче… Скажем, дружит с Зафиром и его компанией. Зафир строит для него дом в горах, устраивает охоту и все, что тому охота. Игра слов, ха-ха. Благодаря тебе этот мошенник теперь за нас горой. Мне только и нужно было, что остаться в своем номере, кстати, вполне комфортном. Великолепно! Спасибо тебе – еще до начала работы мы с тобой замечательно спелись.

Петр Александрович ощутил, как все обиды, все огорчения этого дня не исчезают, но превращаются в волну приязни к новому товарищу и покровителю, в восхищение им, а заодно и собой. Они вернулись в звенящий, галдящий, жующий ресторан. Но вместо того чтобы зашториться в кабинете, Водовзводнов уверенно направился к музыкантам.

– Для нашего друга Зафира Абдусаламовича и для хозяина этой превосходной гостиницы – скромный музыкальный подарок. Петр Александрыч, присоединяйся.

Тут «Соловьи Кавказа» грянули вступление, и ректор ОЗФЮИ, простирая руку вперед, в счастливое будущее, запел:

– Я встретил девушку,

полумесяцем бровь.

Петр Александрович, у которого уже шумело в голове, подхватил, не слишком попадая в ноты:

– На счёчке родинка,

в глазах любовь.

Через минуту весь ресторан, включая Зафира, Эдуарда Васильевича, мрачных каратистов и художественного руководителя ставропольской филармонии, пели:

– Ах, эта дэвушка меня с ума свела…

Дрожали люстры чешского хрусталя, позвякивали тарелки, скакали в братском танце дамы и особенно кавалеры. В тот день, в этом месте и в таком ритме началась новая жизнь Петра Александровича Матросова, полковника КГБ и проректора Общесоюзного заочного финансово-юридического института.

Глава 2

Одна тысяча девятьсот девяностый

Третья пара – окно. Диспетчер Вероника Ивановна, подслеповатая клуша лет семидесяти, мирно путавшая дни недели, аудитории, имена, казалась Тагерту здешним воплощением судьбы. В недавнюю эпоху, когда кафедры ОЗФЮИ ютились по бауманским подвалам, а для вечерних занятий арендовали школы на разных окраинах Москвы, Вероника ухитрялась отправить преподавателя на первую пару в Медведково, а на вторую – в Перово, куда из Медведково ехать часа полтора, ровно столько, сколько длится пара. Большинство преподавателей роптало без особого возмущения – как-никак работать приходилось вдвое меньше. Почему-то отправить Веронику Ивановну на пенсию никому не приходило в голову, очевидно, по той же причине, по которой никому не взбредет на ум уволить судьбу. Окно в одну-две пары вообще не считалось поводом для обсуждения. Марфа Александровна Антонец, заведующая кафедрой иностранных языков, повторяла: «Рабочий день преподавателя – восемь часов. Пойдите в читальный зал, займитесь методической работой». Разумеется, никто в читальный зал не ходил, тем более читать там было нечего. Некоторые отправлялись в буфет, другие по магазинам, большинство уплотняло воздух преподавательской институтскими сплетнями и табачным дымом.

Сергей Генрихович с медвежьей прыткостью сбегал по лестнице, насмешливо здороваясь со встречными, и вскоре оказался во дворике. Снег уже сошел с цветочных клумб и растаял вокруг скамеек. В глубине двора под столетними липами молчал заколоченный досками фонтан. Курящие студенты жмурились от дыма и яркого солнца. Продолжая улыбаться и здороваться, Сергей Генрихович свернул за угол здания и направился к гаражу, где, помимо ректорской «Волги», ютились «москвич»-пикап, ежедневно привозивший в буфет запас продуктов, а также грузовик ГАЗ-51 для разных хозяйственных нужд вуза. Нужно было договориться с водителем Николаем Андреичем о перевозке дивана, который Тагерт собирался купить в мебельном на Первомайской.

Николай Андреич Клименюк работал шофером с допотопных времен, когда руль приделывали к динозаврам. Длинный, сутулый, седой, с красными обветренными щеками, Николай Андреич казался Тагерту эталоном народного здравомыслия. Он никогда не смеялся и не выглядел слишком серьезным. В гараже пахло мазутом и новой резиной. Клименюк ветошью протирал стекло кабины «москвича».

– Как дела, Николай Андреич?

– У меня – как в стране, – отвечал шофер, не прекращая работы.

– Это, стало быть, как?

– Хорошо на букву «хэ». Другие буквы называть не буду, чтоб ты не огорчался.

Фразу про страну Николай Андреич произносил при каждой встрече. В этой фразе была сдержанная жалоба на личные трудности и краткий анализ политической обстановки. Что дела в стране нехороши, даже не обсуждалось. Сговорились перевозить мебель между майскими праздниками, оставалось найти и купить диван.

Весенний ветер метался по переулкам, спотыкаясь о тополя и липы Немецкой слободы. Несколько студентов, прогуливавших пары, стояли у распахнутого «форда» и слушали громкую музыку. Сделав показательно-укоризненное лицо, доцент прошествовал мимо. Студенты поздоровались, перекрикивая песню. Пара лиц была знакома Тагерту, но подходить с расспросами и замечаниями он не стал. В конце концов, у студентов тоже могло быть окно стараниями Вероники, а если и нет, прогуливали они не латынь. Не хотелось расплескать то ощущение всепобеждающей удачи, в котором он находился с самого утра. В чем заключалась эта удача, Тагерт сам не понимал. Может, в том, как ловко ему удалось победить на паре равнодушие слушателей, может, в согласии Николая Андреича, но вероятнее всего – в той беспричинной взаимной любви к жизни, которая случается только у молодых.

•

Идя к метро, Тагерт с удовольствием вспоминал прошедшую пару. Началась она не слишком хорошо. Аудитория, заполненная людьми, была пуста. Три студента задумчиво смотрели в окно, в задних рядах рисовали и обменивались записками. По-настоящему присутствовала на занятии только Альбина Хайруллина, вслух спрягавшая неправильный глагол ferre[2]. Кашлянув, Тагерт громко обратился к студентам, телесно населявшим двадцать седьмую аудиторию:

– Дамы и господа. Простите, что отвлекаю. Позвольте предложить вам задачку из римского права. Вам не нужно знать никаких римских законов или преторского эдикта, тут нет никакого коварства.

– Как же, нет коварства. Как такое возможно? – протянул Литваковский, главный шутник восьмой группы.

Смех вернул студентов в аудиторию. Все глаза были устремлены на доцента.

– Итак, – торжественно протянул он и сделал паузу, чтобы интерес слушателей напитал выжидательную тишину. – В городе Медиолане[3] умер богатый патриций. Ему принадлежали поместья в Лации, на Сицилии, в Иллирии, особняки в Медиолане и в Риме, два корабля, тысячи голов скота и великое множество рабов. В числе этих рабов были двое: кузнец Стих и брадобрей Филон…

Имя «Филон» многих рассмешило.

– …Именно здесь следует сосредоточить внимание, – строго сказал Тагерт и мелом вывел на доске «кузнец Стих» и «брадобрей Филон».

Известковые искорки выбрызгивали с каждым ударом мела по доске.

– Наследство было распределено поровну между двумя сыновьями. Кроме того, медиоланский патриций произвел завещательные отказы. То есть распорядился некоторыми конкретными активами. Он отказал, в смысле приказал передать, некоторых рабов двум своим племянникам. И вот здесь он допустил оплошность. В завещании было сказано: старшему племяннику пусть передадут десять рабов, в том числе кузнеца Филона, младшему тоже десять, в том числе брадобрея Стиха. Смотрите!

Тагерт торжествующе ткнул пальцем в написанные на доске слова.

– Неправильно! – раздалось с последнего ряда.

– Разумеется, неправильно, я же сказал: оплошность. Что же произошло? Наследодатель соединил имя одного с профессией другого. Что же прикажете делать? Собственник умер, у него не спросишь. Два раба остались без хозяина. Рассудите, уважаемые юристы!

– Надо их убить! – весело выкрикнул Тимофей Рычков.

– С какой стати? Что за бесчеловечность?

– А чего они!

На сей раз смеялись только соседи Тимофея.

Руку подняла Альбина Хайруллина:

– Рабы – это вещи. Какая разница, какое имя у вещи?

Сергей Генрихович покачал головой:

– Вещи-то конечно вещи. Господи, как ужасно, что мы так говорим о живых людях. Но вот предположим, есть сервант черного дерева и комод красного дерева. А написали «комод черного дерева» и «сервант красного». Или с машинами разных марок запутались.

Возникла пятисекундная пауза, после чего руки подняла чуть не половина группы.

– Их можно переименовать!

– Или переучить.

– Какой из кузнеца парикмахер?

Сергей Генрихович с удовольствием следил за спорящими.

– Погодите, – он выставил вперед ладонь, как бы пытаясь остановить приближающуюся машину. – Для начала надо решить, кто будет переучивать и переименовывать. А для этого сперва нужно этих рабов кому-то присудить. Первый вопрос – в чем наш богатый миланец допустил ошибку: в профессии или в имени?

Снова вспорхнули руки. Степенно, точно давая консультацию, заговорил Марат Арабян:

– Разумеется, самое существенное у слуг – их профессия и квалификация. Какая разница, как зовут твоего быка? Главное, что на нем пахать можно.

– Позвольте, Марат Аветисович. А если бык так стар, что на нем нельзя пахать, а нужно только ухаживать и кормить? Что если он болен? Что если у него правая передняя нога короче остальных? Вы исходите из того, что личные качества работника не имеют значения. Но иногда личные качества перевешивают все остальные. Возраст, здоровье, характер, исполнительность… Да та же квалификация. Брадобрей может оказаться виртуозом, а может неумехой. Кузнец может оказаться покладистым человеком или пьяницей, а то и подстрекателем.

Теперь никто не смотрел в окно и не перешептывался. Казалось, роение мыслей можно услышать. Тагерт продолжал, понизив голос:

– Но как же нам узнать, что имел в виду наследодатель? Он уже далеко, его не спросишь. Qui nunc it per iter tenebricosum[4]… Мы не телепаты и не медиумы. Давайте рассуждать. Когда вы садитесь в автобус, кто за рулем?

– Водитель, – хор из нескольких голосов.

– А если войдет женщина, которая начнет проверять билеты, как вы ее назовете?

– Упс! – общий смех.

– Контролер.

– Дальше. Вы входите в институт и показываете на вахте студенческий кому?

– Охраннику.

– Превосходно. Если бы вам пришлось давать свидетельские показания, как бы вы назвали этого человека?

– Охранником.

Сергей Генрихович ткнул указательным пальцем в потолок.

– А вот, предположим, среди ваших приятелей оказался бы некто, работающий охранником. По имени, скажем, Олег. Но кроме того, кем он работает, вы бы знали о нем множество подробностей: что он живет со своей бабушкой, каждый день выгуливает таксу, что он любит цыганские романсы, а когда волнуется, запинается на букве «к». Так вот, если бы вы хорошо представляли себе этого человека и вам пришлось про него рассказывать, как бы вы его называли: охранником или Олегом?

– Олегом, – ответила Альбина. – Кстати, у меня есть такса, ее зовут Герда.

– Чудесно. Итак, имя лучше ассоциируется с личными качествами, чем профессия. Что и требовалось доказать. Поэтому римский юрист предлагает произвести расследование и выяснить, знал ли покойный миланец своих работников по именам. Если знал, нужно распределять рабов по имени, если не знал – по профессии.

– К-к-как это прек-к-к-красно, – ответил Тимофей Рычков, шут гороховый.

•

Идя на работу, Тагерт ежедневно облачался в костюм преподавателя, следил за преподавательской осанкой, диктовал лекторским голосом, давал задания, проверял контрольные. При этом не было ни единого дня, когда он признал бы себя настоящим преподавателем. Возможно, это объяснялось тем, что Сергей Генрихович оказался на кафедре в год окончания университета. А поскольку большинство его студентов тогда были заочниками и вечерниками, давно работающими и семейными людьми, новоиспеченный учитель оказался младше своих учеников.

Идя вдоль ветшающих купеческих домишек по Онежской улице, Сергей Генрихович с улыбкой вспоминал разные эпизоды из первого года работы. Например, случай с мокрой тряпкой. Вечерние занятия проходили в арендованной институтом школе на Щелковской, в классе литературы с обычными школьными столами и портретами классиков по периметру. Исписав доску латинскими словами, Тагерт взял в руки тряпку. Тряпка сочилась мелом и пахла белесой сыростью. Пришлось выжимать ее над мусорным ведром у двери. Стирая с доски, Тагерт не мог понять, почему известковые подтеки и волглый дух так волнуют его. Свежессаженное, незажившее воспоминание больше всего походило на восторг. За годы университетской учебы ему никогда не случалось стирать с доски. Выходит, последний раз это было еще в школе, лет десять назад. Мокрые блестящие полукружья на черной доске долго не сохли, писать по сырой поверхности было бесполезно: мел проскальзывал, быстро размокал, осыпался мягкими крошками. Когда доска, наконец, подсохла, на ней появились веера сероватых разводов.

Громко рассказывая про чтение латинских согласных, Сергей Генрихович скорее чувствовал, чем сознавал, что вернулся к прежнему переживанию через неизвестное, внезапно открывшееся измерение. Теперь он освободился от подневольного ученичества и оказался по другую сторону класса. Или не освободился? Именно этот вопрос и являлся причиной волнения. Да, это было то же самое школьное иго (портреты писателей строго молчали в почетном карауле), только внезапно пережитое с противоположной стороны. Готов ли он к этой смене ролей? Да и произошла ли она по существу? В том-то и дело, что нет. Именно поэтому запах и застал преподавателя врасплох: послушный первоклашка, надменный третьекурсник, бунтарь-выпускник и бог знает сколько всяких прочих ипостасей по-прежнему живы, готовы в любой момент выскочить наружу и разоблачить его. Показать, что у так называемого Сергея Генриховича нет ни малейшего основания учить сидящих в классе и командовать ими. Веселей всего было то, что вечерники ничего не замечали. «Шапка-невидимка в действии», – подумал Тагерт и еще раз украдкой потянул носом тряпично-известковый запах.

•

На большой перемене к Тагерту подошла Олеся Павловна Никифорова, англичанка. Он не сразу понял, о чем она говорит:

– Сергей Генрихович. Хотела выразить вам благодарность за Катю.

– За какую Катю?

– У вас в третьей группе учится мое чадо, Катя Марченко. А вы не знали?

Тагерт пробормотал что-то неопределенное.

– Видите ли, Катя мечтала поступать в ГИТИС на режиссуру, у нас бабушка связана с театром, заморочила – я смеюсь, конечно, – девочке голову. Столько было ссор в одиннадцатом классе, столько конфликтов, так она не хотела сюда поступать.

– Для чего же было заставлять?

– Сергей Генрихович, вы же не с Луны свалились, правда? Богема, случайные заработки, да и нормальную семью в артистическом мире не создать. Что бабы, что мужики – все скачут из рук в руки. Этих историй мы наслушались.

– А как же Катя? Умная девочка, кстати, и, кажется, очень ранимая…

– Как? Да как все мы. Я тоже мечтала, может, танцевать в балете. Осмотрится, настоящей жизни хлебнет, перебесится. Потом поймет. Но я не про то… Она говорит, что ходит сюда только из-за латыни.

– Ну уж! – усомнился Тагерт.

– Ваши уроки как-то увязываются с ее миром. Остальное, говорит, муть зеленая, – Олеся Павловна смущенно засмеялась, прикрывая рот рукой.

Короткая беседа в коридоре не шла из головы. Невзирая на правило относиться ко всем студентам ровно, Тагерт снова чувствовал потребность подбодрить Катю и подобных ей. Не потому, что она была дочкой коллеги и не в благодарность за приятные слова. Он представил, что ощущал бы, окажись на ее месте, обязанный изучать чужую профессию. Не то чтобы неинтересную, но выстраивающую мысли в своем направлении и по своим законам. Необходимость придирчиво обнюхивать каждый предмет и довод, выискивать слабые места любой позиции, профессиональная недоверчивость, педантичное фарисейство, цепляние за непререкаемые уложения и изворотливость по отношению к ним же – все это невозможно было совместить со страстью, полетом воображения, с той творческой свободой и откровенностью, которая дает душе жить полной жизнью.

Тагерт вышел из учебного корпуса и задумчиво кружил около фонтана и клумб. Фонтан лопотал, цокал, болтал искрящей водой. Катя Марченко была не единственной, кого отталкивали тусклые коридоры чуждой логики, не всегда освещенные талантом лектора. Можно отмахнуться: дескать, все трудности пути преувеличены, поскольку неизвестна и потому не привлекательна сама цель движения. Но думая обо всех историках, философах, актерах, музыкантах, отправленных по чужой стезе, Тагерт решил, что должен будить воображение, строить взлетные полосы для размышлений, причем обращаясь именно и только к юридической латыни. Пора, пора наконец расширять программу!

•

Курс латыни умещался в один семестр, по занятию в неделю. Итого – от тринадцати до пятнадцати пар. За такое время невозможно не только погрузиться в стихию речи, но даже разок окунуться. Только глянуть из окна трамвая, ползущего над побережьем, на морскую гладь, вдохнуть через окно воображаемо соленый воздух, а потом, когда трамвай вильнет в сторону города, представлять пляж, кипящую в трещинах волнолома пену, дальний пароход.

Латинский язык вместе с римским правом появился в институте вместе с новым ректором, Игорем Анисимовичем Водовзводновым. Как многие реформаторы конца восьмидесятых, Игорь Анисимович в качестве идеала видел разом университет николаевской эпохи и, положим, современный Оксфорд. Все лучшее расположено много раньше и сильно западней. Дореволюционное и западное казались синонимами, словно революция семнадцатого года просто сбила Россию с западного пути.

Водовзводнову виделось величественное здание где-нибудь на Варварке или Ильинке – светлое и суровое, сотни резко сияющих свежим ремонтом аудиторий, лекционные залы с колоннами, строгая тишина дубовых панелей, бюст Кони на парадной лестнице, лица министров, космонавтов, народных артистов в приемной, уходящие далеко в сумрак стеллажи с золотыми корешками, кремлевская вертушка среди шести-семи разноцветных телефонов. Всклокоченный профессор-британец в черной мантии за кафедрой, отборные лица примерных студентов, «Гаудеамус» под лепными сводами. В эти видения Игоря Анисимовича затесались и латынь с римским правом – гимназические отзвуки из чьего-то детства, из россказней университетских стариков. Эти древности вызывали в памяти Игоря Анисимовича не руины римского форума, не тоги или мраморные бюсты, но студенческие тужурки, фуражки с околышами, университетского сторожа с парадными бакенбардами, зеленое сукно, тяжелый бой часов в натопленном кабинете. Реформаторским видениям не мешали ни лысые староверы с кафедры советского строительства, ни пахнущие баней подвальные помещения, ни исписанные в три слоя парты, ни выцветшая гуашь на пожелтевшем ватмане таблиц.

Так оказался в институте Тагерт. С первого же года Сергей Генрихович силился раздвинуть рамки курса. На каждом заседании кафедры он говорил, что нельзя выносить ребенка за три месяца, а языку научиться за тридцать часов. Грешно издеваться над здравым смыслом и заталкивать в аудиторию по сорок человек за раз. Невозможно учиться латыни, но не прочитать ни одного латинского текста. А в методичке не то что оригинальных текстов – разумного предложения не сыщешь. Аргументы множились, да никто и не возражал. Оно бы конечно хорошо. Но так уж заведено. Спасибо, что хоть полгода выделили. А то бы и вовсе без латыни. Завкафедрой Марфа Александровна, пожилая дама, когда-то рыжеволосая, даже сочувствовала Сергею Генриховичу. Все поддерживали, сочувствовали, кивали, и было совершенно очевидно, что ничего не изменится.

Оставалась одна надежда – монаршая воля.

•

Тишина ректорской приемной, прошитая незримым напряжением. Ничто громкое, яркое, слишком живое не вправе себя здесь обнаружить. В приемной гасли чересчур пестрые наряды, теряли в росте великаны, сникали паяцы и скандалисты. То ли две настольные лампы так освещали входящих, то ли пышный ковер не давал чувствовать твердую почву под ногами, то ли секретари ухитрялись пришибить посетителей косвенными взглядами и голосами. А впрочем, не было ничего страшного ни в учтивых секретарях, ни в телефонных аппаратах, ни в большом окне, через которое виден был, как на ладони, дворик с деревьями и фонтаном, ни в лампах, ни в ковре. Напряжение происходило от близости власти. От радиации, способной повлиять на жизнь кого угодно и как угодно, причем не вполне понятно, от чего это зависит. Нельзя рассчитать, как ходить, как говорить, улыбаться или держать лицо каменным, что спасет, а что погубит. На каждого, кто входил в приемную (если это был не такой гость, который по своему положению выше хозяина кабинета), присутствующие – не только секретари – смотрели как на нарушителя тайных инструкций. Что это за инструкции, никто не говорил и не знал, но они точно были. Самая общая и упрощенная формулировка этих инструкций – не приближайтесь к власти.

За последний месяц Тагерт нарушал это правило трижды. Он знал, что приходить сюда не стоит, что воздух сказочной приемной вреден для здоровья и самоуважения.

У окна смыкались два стола-близнеца, осторожно цокала пишущая машинка, приглушенно картавил телефон. Стопки документов, пресс-папье, четыре городских и два местных аппарата, вымуштрованный отряд ручек и заостренных карандашей: канцелярские строгости. Но под лампой коротает дни игрушечный гном со вздыбленными зелеными волосами и провалившимся резиновым носом, каких водители вешают на зеркальце. В приемной три двери: направо пойдешь – к ректору попадешь, налево пойдешь – к проректору попадешь. И входная, точнее, выходная – вон из приемной. Где коня потеряешь, где голову – вопрос.

Ректорского секретаря звали Пашей, проректорского – Сашей. В глазах посетителей секретарь ректора был важней. Друг с другом Паша и Саша говорили по-свойски ласково, но посетитель – не дурак же. Невооруженной селезенкой посетитель чуял, где бугорок, а где пик Коммунизма. Поэтому проректорского Сашу все так и звали – Саша. А Пашу именовали Павел Сергеевич. Пашей он был для ректора, проректора и председателя профкома Уткина, когда Уткин пребывал в состоянии развязности и душевного подъема. А в таком состоянии он пребывал не всегда.

Проректорская дверь сразу вела в кабинет, а ректорская – не сразу. За первой ректорской дверью, обитой стеганой вишневой кожей в маленьких кожано-вишневых же пуговках, был темный метровый шлюз – чтобы посетитель в последний раз мог хорошенько подумать, стоит ли толкнуть следующую дверь, или, напугавшись повелительной темноты, дернуться обратно в приемную, пробубнить извинения перед Сашей и Павлом Сергеевичем и просочиться в холл, отдышаться, расстегнуть верхнюю пуговку намокшей рубашки и уговаривать сердце: ну полно, полно, угомонись, хватит прыгать, дурашка!

Ректор никогда не принимал преподавателей сразу, даже тех, к кому благоволил. Сначала преподаватель несколько дней подряд бодро заходил в приемную и после вопросов-реверансов деликатно интересовался, нельзя ли попасть к Игорю Анисимовичу? – по какому вопросу? по лично-учебному, ха-ха-ха… – и когда зайти в следующий раз. Первые три-четыре раза Паша с кондиционированной приветливостью отвечал, что Игорь Анисимович занят, на пятый, положим, обещал спросить, потом все повторялось. Наконец встречу назначали. Однажды Паша с предупредительной нежностью спрашивал:

– В следующую среду в два будет вам удобно?

– Конечно, Павел Сергеевич, абсолютно удобно! – восторгался посетитель, соображая, как бы ему передвинуть четвертую пару. В среду, надев лучшую рубашку и парадный костюм, преподаватель, успевший за последние дни поругаться с диспетчером, методистами, замдекана и завкафедрой из-за переноса занятий, является в омут о трех дверях. Павел Сергеевич кивал головой, не отрываясь от телефонной трубки:

– …Идем к Людке. Если вы идете, торт на вас… Мы? Мы кассету. Кассету, говорю. Видео. Нет, не духовная пища. Если по деньгам судить, дико материальная ценность.

Посетитель, сияя, беззвучно здоровался, осторожно, чтоб не расплескать благоговения, садился на краешек стула. Павел Сергеевич выходил, поливал цветы, пил чай, болтал по телефону, не обращая на преподавателя внимания. Примерно через час, с трудом восстановив на лице первоначальное выражение, преподаватель откашливался и спрашивал, удобно ли поинтересоваться, примет ли его нынче Игорь Анисимович.

– К сожалению, Игорь Анисимович отъехал, – с приветливым равнодушием отвечал секретарь.

«Что ж ты, гад, не мог сразу сказать?» – думал посетитель так громко, что мысленный крик грозил разнести череп изнутри.

– Как вы полагаете, Павел Сергеевич, – тихо осведомлялся он вслух, – стоит ли мне дожидаться?

– Думаю, вряд ли, – спокойно отвечал Паша.

– Как же поступить? – горестно спрашивал раздавленный. – Позвонить вам завтра?

– Нет, завтра не стоит. Позвоните в следующий вторник.

Во вторник Игорь Анисимович, если не отъезжал, то прибаливал, а если не прибаливал, то проводил внеплановое селекторное совещание. Очевидно, преподаватель был таким микроскопическим ничтожеством, такой тщедушной мелюзгой, что разглядеть его при помощи расписания оказывалось не под силу. Не держит таких расписание. Предварительные и промежуточные визиты к секретарям, звонки, ложные назначения откладываемых встреч в какой-то момент доводили преподавателя до отчаянной ненависти, от которой холодели корни волос на затылке, – к Игорю Анисимовичу, Павлу Сергеевичу, к себе самому и особенно к этой тихой приемной, где каждая кожаная пуговка на дверях, каждый завиток волокон на дубовых панелях, каждая ворсинка ковра кривились при его появлении, издевательски не меняясь в лице.

Но на пятый-шестой или седьмой раз Паша снимал трубку зеленого телефона, приглушенно и четко говорил «да, да, конечно, понял, да» и через полчаса кивал в сторону вишневых пуговок:

– Сейчас Игорь Анисимович вас примет.

Повторяя «спасибо» в режиме «господи, помилуй», посетитель подскакивал и с опаской толкал первую дверь – преддверие. Последняя дверь открывалась неожиданно легко – точно не было полуторамесячных затруднений и можно было вот так запросто сюда заглянуть. Когда же время посещения заканчивалось, из кабинета выходил совсем новый человек – ободренный, обласканный, выросший не только по сравнению с микробом, каким он был во дни осады приемной, но и по сравнению со своим обычным ростом.

И торжественно неся благодарную улыбку по лестнице, возрожденный преподаватель твердо знал, что попасть в ректорский кабинет само по себе означало получить высочайшее расположение. Это верховное сияние озаряло и оправдывало даже приемную, где преподаватель так долго темнел и съеживался в ожидании взлета.

•

Из-за огромного стола, занимавшего две трети кабинета, навстречу Тагерту с некоторым усилием привставал хозяин кабинета. Полный, небольшого роста, с сонным ханским лицом, человек радушно заговорил, точно припоминая посетителя на ходу:

– Здравствуйте, проходите, присаживайтесь, Сережа… Вы не курите? – он протянул Тагерту красную пачку сигарет «More». – Прошу простить великодушно, сегодня у меня совсем немного… Нужно быть на дне рождения у Алмазова, нести там очередную ахинею. А что поделать – для большого дела нужно много друзей.

Водовзводнов никогда не повышал голоса, потому что настоящую власть должно слушать в тишине, боясь пропустить или недопонять хоть слово. Он говорил откровенно и добродушно, сразу заключая Тагерта в доверительное «мы», как если бы назначал его своим другом и соратником. Наверняка он говорил так и с другими, но Сергей Генрихович чувствовал, что не обманывает себя и Водовзводнов действительно рад его видеть, хочет произвести наилучшее впечатление и готов помочь. Интересно, что, говоря с Тагертом о своих высоких связях, Игорь Анисимович назвал именно Алмазова, одного из немногих судей Конституционного суда, известного своими либеральными воззрениями. Знал ли Водовзводнов о политических симпатиях доцента, стрелял наудачу или совершенно не думал о производимом благоприятном впечатлении? Стараясь не поворачивать головы, Тагерт украдкой поглядывал по сторонам.

Кабинет ректора был слишком комфортным для официального помещения и чересчур строгим для приюта ученого. От стен, стеллажей, российского флага, портрета президента исходил приказ «смирно!», от гераней на окне, малахитовых настольных часов и пухлой кожаной мебели – клубное «вольно». Обе команды звучали одновременно и совмещались в пространстве, но не в голове. Чопорность мебели и мягкий аромат дамской сигареты давали парадоксальное объяснение кабинету и его хозяину. Точнее, растолковывали, насколько затруднительно какое-либо объяснение.

Беседа текла так приятно и плавно – размякшему Тагерту пришлось сделать над собой усилие, чтобы перейти к делу. Игорь Анисимович слушал внимательно. Разумеется, так дела не делаются. С подобными инициативами руководство кафедры должно обращаться к Ученому совету, а Ученый совет никогда не приходит от них в восторг. Расширение курса означает, что нужно вводить новые ставки (а значит, хлопотать перед министерством), перераспределять и без того перегруженный аудиторный фонд, вводить четвертые пары, а на летней сессии у студентов окажется на один экзамен больше. Понимая это, Антонец не станет даже пытаться что-то предложить: зачем ронять авторитет и без того не самой важной кафедры и свой собственный, напрашиваясь на заведомый отказ? Введение в программу латыни многие восприняли, недоуменно пожимая плечами: все эти новомодные старозаветные штучки – то ли чудачество, то ли пижонство. Спорить с ректоратом в открытую не решались, однако все нововведения проходили через Ученый совет со скрипом. Видя воодушевление молодого Тагерта, Водовзводнов с раздражением вспомнил, как год назад совет не позволил ему уволить Седова, преподавателя философии. Поступали жалобы, что Седов половину семинара проводит в режиме анпиловского митинга, перемежая разоблачение американских агентов в правительстве рассказами о том, что овсяное печенье нужно держать в холодильнике. Некоторые из бывших преподавателей диамата перестраивались, но большинство упрямо следовало своим привычкам. А Седов был и вовсе сумасшедший. Но Ученый совет не думает о качестве преподавания. Ученый совет думает, как показать Водовзводнову, что тот не всевластен. Здесь полно недоброжелателей нового ректора. Бесчастный, завкафедрой советского строительства, по совместительству автор детективов и телеведущий, открыто говорил, что готов занять ректорское место, если за него проголосует Ученый совет. Самовлюбленный нахал! Красный галстук, красный платок из кармашка, красные носки. Мефистофель из ресторана «Узбекистан»! Старики роптали на увольнение прежнего ректора и любые перемены воспринимали как порчу. Сторонников у Водовзводного было немного. Семь или восемь заведующих, которых рекомендовал лично он, несколько профессоров, пришедших за ним из прежнего университета, и председатель профкома, который поддерживал его напоказ, а за спиной играл в диссидента, причем точно так же фальшиво.

Увы, пока этого слишком мало. Что ж, пока он это терпит, потерпит и латинист. Однажды все в институте изменится. Ректор закурил новую сигарету и ласково произнес:

– Сережа, я полностью разделяю и ваши оценки, и ваше неравнодушие. Все, о чем вы говорите, однажды исполнится. Сейчас мы работаем над тем, чтобы институту было присвоено звание университета, чтобы нам выделили просторное приличное здание в центре. У нас будет библиотека по праву и финансам, сравнимая с библиотекой Конгресса США. К нам будут приезжать лекторы из Великобритании, Франции, Италии, со всего мира. У нас будет целое отделение для иностранных студентов. Вот тогда придет время – наше с вами. Пожалуйста, заходите, так приятно разговаривать с молодежью.

Выйдя во двор, Тагерт чувствовал воодушевление пополам с разочарованием. Очевидно, ректор его ценит и понимает. Не менее очевидно, что ничего не изменится до тех пор, пока нищенская подвальная библиотека не превратится в библиотеку Конгресса. То есть никогда. Выходит, латынь так и останется полугодовой дегустацией. Для чего тогда ректор подает ему ложные надежды? Возможно, потому, что, питая надежды, точнее, иллюзии, Тагерт продолжит работать с энтузиазмом и воплощать тем самым ректорские планы, точнее, иллюзии и надежды?

Глава 3

Одна тысяча девятьсот девяносто второй, одна тысяча девятьсот девяносто третий

Но не прошло и трех лет с этого разговора, и предсказания Водовзводнова начали сбываться. Институт переименовали, теперь он не общесоюзный, а государственный. Библиотека, хоть и не достигла масштабов американского Конгресса, выросла в десять раз. И конечно, новое здание…

Тагерт прекрасно помнил свой первый визит по новому адресу. Переезд был назначен на двадцатое августа. Девятнадцатого утром Тагерт поехал на Краснопресненскую. Он никогда не мог дотерпеть до конца долгого преподавательского отпуска, но ехать в институт посреди августа бессмысленно. На сей раз появился повод заранее увидеть новое здание института, оглядеться, подготовиться. Солнце уже сияло с прохладцей, машин на Большой Грузинской по-прежнему больше, чем пешеходов. Сергей Генрихович старательно замедлял шаг, оглядывался и прислушивался к новым ощущениям, пока из-за поворота не показалось старинное трехэтажное здание красного кирпича, украшенное кондитерской глазурью ромбов и зубцов. Ни одного автомобиля не было на выгороженной стоянке, а на алой вывеске у входа было вызолочено: «Московский городской комитет ВЦСПС. Высшая школа профсоюзов».

Тяжелая дверь подалась неохотно, не признавая Тагерта своим. Вахтер недоуменно вертел в руках красное преподавательское удостоверение, переводил взгляд на Тагерта, не умея выбрать, что ему неприятней. В конце концов кивнул обреченно – мир рушится, идите, чего уж. Мраморный пол встречал шаги холодным эхом. Проходя по пустым коридорам, Тагерт чувствовал, что здание следит за ним, считает нарушителем и персоной нон грата. Белокаменный Ленин на лестничной площадке смотрел свысока. Со светлых стен Тагерта провожали взгляды членов Политбюро, потерявших власть несколько лет назад, но так и не сообразивших сделать лицо попроще. Высокие двери аудиторий, казалось, не предназначены для людей обычного роста. В углу опустевшего застекленного стеллажа дремал перекошенный «Справочник профсоюзного работника». Аудитории оставались не заперты. Странно было видеть старые учебные столы, на которых никто не начертил ни слова, ни сердечка, ни креста.

За углом открывалась еще одна лестница, которая вела на третий этаж. За очередными высокими дверями Тагерт увидел зал заседаний – гигантский бублик круглого стола и живописное панно во всю стену: Ленин выступает перед рабочими, членами профкома какой-то фабрики. Ленин в костюме-тройке и кепке рубит воздух ребром ладони, как бы желая разделить его поровну между членами профсоюза, а рабочие следят за его движениями с восторженным трепетом. Какой-то бородатый старик, явно недавно перешедший в пролетарии из крестьян, оттопыривает слабо слышащее ухо, чтобы не упустить ни слова. Работница в кумачевой косынке глядит на Ильича, неистово сверкая влюбленными глазами, изможденный мастер приложил руку к чахлой груди, пытаясь унять сердце, бьющееся в такт ленинской правде. Никакой Федор Иванович Шаляпин, ни один Вацлав Нижинский не смогли бы добиться от публики такого потрясающего эффекта. А ведь вождь мирового пролетариата еще даже не начинал танцевать.

Тагерт представил заседание Ученого совета в этих декорациях. Хорошо бы членам совета подстраиваться под исторический стиль: приходить в косынках, зипунах, малахаях, сверкать очами на сидящих в президиуме и взволнованно дышать. Даже через двойные окна проникало многоголосье Садового кольца. Первое здание профсоюзной школы оказалось не единственным. За очередным поворотом темнела низкая арка, а за ней начинались другие коридоры, расходившиеся в разные стороны. Издали призрачно сияло окно. Оказалось, этот потайной корпус, не видимый с улицы, новее главного и гораздо больше. Но интересней другое: профсоюзная школа была устроена как отдельный, замкнутый, независимый город. На первом этаже обнаружились столовая, три буфета, парикмахерская и почтовое отделение. Толкнув дверь, Тагерт оказался перед перегородкой, отделявшей от приходящих стол, весы, огромный альбом с марками, многоэтажную башню посылочных коробок, пачки конвертов. Приятно пахло горячим сургучом. Женщина в синем халате, сидевшая за маленьким столиком, ела бутерброд с баклажанной икрой. Икра цветом напоминала сургуч. Женщина обернулась и посмотрела на Тагерта, ничуть не удивившись его появлению. Смущенно поздоровавшись, он шагнул обратно в коридор.

Но если обитатели школы выехали несколько дней назад, кто приходил стричься, кто получал и отправлял бандероли, кого принимали в стоматологическом кабинете на третьем этаже? Кто мылся в сауне, кто играл в подвале в настольный теннис?

Пустота была обманчива. В любой момент одна из сотен дверей могла открыться. Возможно, за каждой сейчас кто-то находился. Блуждая из коридора в коридор и ища глазами таблички с надписями, Сергей Генрихович заблудился. Нужно подойти к окну и попробовать понять, в какой стороне Садовое кольцо. Вдруг за его спиной где-то в середине коридора из стены стали выходить маленькие люди с чемоданами на колесиках. Кажется, это была небольшая делегация то ли корейцев, то ли китайцев. Семь или восемь пар чемоданных колесиков ворчливо зарокотали в гулком коридоре, потом звук, размываясь, завернул за угол, а отзвуки еще долго дышали между выкрашенных охрой стен, хотя маленькие люди давно скрылись из виду.

Звуки шагов опять умножались эхом. Выглянув в окно, Сергей Генрихович увидел холмы, поросшие деревьями, крошечное озеро, крыши каких-то сараев, ограду и башню с часами вдалеке. По поляне рысцой трусили лошади – рыжая и белая, а из-за кустов торчал жираф, мотая маленькой изящной головой. Даже сообразив, что под окнами находится зоопарк, Тагерт никак не мог прийти в себя. Этот городок-призрак, почтовое отделение в комнате, пустынные коридоры и неизвестно кем и как заселенные комнаты подготовили его к тому, что и весь мир вокруг окажется таинственным. Именно так и получилось.

•

В пять утра еще не рассвело. Юрий Савич постоял у окна, надеясь разглядеть сосну, что росла во дворе, но не разглядел. Слишком мало окон горело в пятиэтажке напротив: большинство жителей работало здесь же, в подмосковной Некрашенке, на станции аэрации. До работы рукой подать, смена с девяти, чего ж подыматься ни свет ни заря?

Может, и хорошо, что темно за окном: ничто не мешает воображению прочертить в сумраке совсем другой рисунок. Например, башни крепостной стены, чугунные кольца коновязи, колокольню аббатства святой Женевьевы. Вздохнув, Савич отвернулся, шагнул вглубь комнаты и потянул створку платяного шкафа. Из недр потянуло духотой, бледно расцвеченной духами.

Начиналась самая торжественная часть дня. Юрий Савич снял с пластиковых плечиков безупречно белую блузу с отложным кружевным воротником. Теперь можно было первый раз взглянуть в зеркало. Жидковато-серые глаза смотрели тверже, пшеничный клинышек французской бороды и длинные светлые волосы меняли время и место действия, высокий лоб свидетельствовал о благородстве мыслей.

На кухне ударила в мойку струя тугой воды, затем мелодия струи пошла вверх: Вера подставила под кран чайник.

Синий атласный жилет с золотыми пуговицами. Шелковые панталоны чуть ниже колен (Савич запрещал себе английское слово «бриджи»). С каждым очередным предметом туалета взгляд в зеркале менялся. Это удивляло и радовало Савича больше всего: переплавка отражения. Странно только видеть, что ноги обуты в клетчатые тапки. Когда засвистел чайник, туалет был завершен.

Молодая женщина в махровом халате бегло поглядела на Савича, величаво вступившего под кухонный абажур, и сказала:

– Юра, ты хоть курточку надень. На улице нежарко.

Эту реплику Савич пропустил мимо ушей. Приблизившись, он бережно обнял женщину, стараясь не прижиматься плотно, и поцеловал ее в темя, где были видны черные и седые корни уже слегка отросших волос.

– Бутербродиков тебе нарезала – не забудь пакет.

– Благодарю, моя прекрасная Вера, – отвечал Савич, ловко подхватывая вилкой небольшую стопку тушеной капусты вместе с розовым пеньком сосиски. Он ел так, как едят на официальных приемах, стараясь не запачкать бороду и усы.

Встав из-за стола, Савич бегло осмотрел свой наряд и остался доволен.

•

Звонок в квартире на Гоголевском бульваре пронзил, как разряд тока. Хозяин квартиры, сорокалетний владелец пейджинговой компании «Комсайн» Кирилл Тусминский, никак не мог совладать со скользким галстуком. Звонку Тусминский не обрадовался, тихо ругнулся и прицелился в глазок. То, что он увидел через стеклянный пузырек, понять оказалось невозможно, а потому Тусминский спросил из-за двери грозно, но аккуратно:

– Кто там?

– Судебные приставы по Центральному административному округу, – глухо ответил голос с лестничной площадки.

«Продавцы? Грабители? Розыгрыш?» Тусминский еще раз прильнул к глазку, злобно крутанул ключ и отпер дверь. На площадке стояли четверо. Двоих он знал – сосед-инвалид с четвертого этажа и мамаша Симонян, тоже соседка. Позади патриархально потупившейся мамаши Симонян маялся мужичок в стеганой куртке, прижимая локтем тощий портфель. Вся эта массовка казалась плоской и бесцветной рядом с фигурой, которую Тусминский тщетно пытался атрибутировать через глазок. В васильковом плаще, украшенном золотым мальтийским крестом, в широкополой шляпе с белым плюмажем, в ботфортах со шпорами и со шпагой, выглядывающей из-под плаща, перед Тусминским возвышался мушкетер. Бледные глаза мушкетера смотрели внимательно, светлая бородка топорщилась с гордым вызовом, а в руках молодой человек держал папку вроде нотной.

– Именем федерального закона, – произнес мушкетер; негромкие слова в подъезде прозвучали гулко. – У меня на руках постановление Мещанского суда города Москвы об описи имущества господина Тусминского Кирилла Семеновича по иску гражданки Дятловой, бывшей Тусминской. Со мной помощник пристава господин Никитин, а также двое понятых. Не соблаговолите ли допустить нас в дом?

Пока мушкетер произносил эту речь, лица помощника и понятых менялись: в них проявлялось тихое торжество, отчего вся группа на лестничной площадке стала выглядеть как сцена народной драмы. Лицо Тусминского тоже менялось, пусть и в ином направлении. Хотя происходящее по всем признакам напоминало розыгрыш, сердце Кирилла Семеновича сразу уверилось, что это не розыгрыш. Тем не менее он попытался отмахнуться от собственного сердца:

– Это что еще за утренник? Я на работу опаздываю. Вы хоть понимаете, сколько стоит минута моего рабочего времени?

Тут Тусминский вдруг сообразил, что когда речь идет о разделе имущества, не стоит набивать себе цену.

– У вас, простите, в туалете непорядок, – сообщил Савич, указывая на шелковый галстук, свернувшийся у ног Тусминского.

Тусминский поклонился галстуку и мушкетеру, потом трясущимися пальцами набрал какой-то номер (кнопки пищали и фосфоресцировали зеленым огнем):

– Лиза! Ты что же творишь! Я тебе целую квартиру отдал в Братеево, на дачу со своим хахалем ездишь, когда хочешь. Как сыр в масле! Какого тебе еще нужно? Але! Але!.. Бросила трубку.

– Господин Тусминский! – внушительно произнес мушкетер. – Лучше всего будет, если мы сейчас в вашем присутствии опишем имущество и тут же уйдем. Потом вы можете оспорить в суде претензии бывшей супруги, и все вещи останутся на своих местах. Нам не придется звать подкрепление, таранить прекрасную дверь. Мы просто выполняем свой долг, как и вы, вероятно, исполняете ваш.

Брезгливо отшвырнув галстук, Тусминский отступил в глубину прихожей.

– Давайте, описывайте. На здоровье. Ты бы знал, на какую миледи работаешь! Квартиру ей отписал целиком. Не сарайку! Вон клюшку ребенку купил, смотри. Ее делить будем?

Кирилл Семенович потрясал маленькой пластиковой клюшкой канареечного цвета. Через минуту он сдавленно кричал из спальни:

– Аня, все переноси на завтра! Дома авария, нет, никак не могу. Потом, потом!

Понятые с робким любопытством посматривали на висящую картину, где дебелая нимфа в прыжке тянулась к чайке, вперившей в прелестницу восторженный взгляд.

•

– Юр, ты бы одевался как человек, это я тебе как друг говорю. – Помощник пристава Никитин то обгонял широко шагающего Савича, то отставал, с ненавистью глядя на алую изнанку василькового плаща. – Мы же государственные люди, а не цирк с конями.

Никитин перешел в службу судебных приставов недавно и попал в подчинение Савича, который был вдвое моложе его. И серая щетина на маленькой голове, и короткий острый нос, и глаза Никитина казались всегда сердитыми, точно подтверждали воробьиную готовность броситься в драку.

– Главное – долг мы исполнили, – примирительно отвечал мушкетер. – Теперь насчет платья… Судьи облачаются в черные мантии, обратите внимание. Не в деловой костюм, не в мундир. Это прямо в законе прописано. Почему?

– По кочану. Все люди как люди, один ты в пижаме с галунами. Перед клиентами неудобно.

– Потому, – спокойно продолжал Савич, – что закон и справедливость не прячутся в толпе, не сливаются с ней. Мы рыцари, господин Никитин, мы приходим из предания, из вечности. Это должно быть видно сразу, с первого взгляда.

Очевидно, доводы о вечности не произвели на господина Никитина должного впечатления. Он по-прежнему старался идти так, чтобы не поравняться с мушкетером.

•

Юрий Савич родился и прожил первые двадцать лет в городе Жуковском, в маленькой двухкомнатной квартирке вдвоем с матерью. Отца Юрий не видел никогда – не только живьем, но и на фотографиях. Мать работала на двух работах, а Юра учился в самой обыкновенной школе и до шестого класса каждый день оставался до вечера в группе продленного дня. Гости к ним не заглядывали, родственники не появлялись. Зато из окон квартиры виден был лес и крыша старинной усадьбы, а в шкафу рядами стояли тома «Библиотеки приключений», Жюль Верн, Дюма, Сабатини, Кассиль и Крапивин. Юра рос послушным доброжелательным мальчиком, готовым исследовать, помогать, дружить. Впрочем, ровесники и в классе, и во дворе отвергали его попытки подружиться, небезосновательно считая Савича занудой. Но Юра не унывал и все равно пытался держаться поблизости. Если на него поднимали руку, он сперва удивлялся, точно не мог поверить, что такое вообще возможно, но потом начинал защищаться, да так, что его уж трудно было остановить. Он приобрел драгоценную репутацию психа, его перестали задирать, но в компанию все равно не допускали.

Шалости не занимали его, во взрослых и в сверстниках он почитал только ум и справедливость. До окончания школы он оставался добродушным чудаком, одиноким книжным мальчиком с напряженной улыбкой на малокровном лице. У Юры не было сомнений, какой профессии себя посвятить, и уже в июле он с легкостью поступил на вечернее отделение ОЗФЮИ.

До начала учебного года оставался месяц, но свои последние школьные каникулы Юрий Савич проводил в Жуковском. Стоял жаркий август, потрескивал под редкими шагами ковер розовой хвои, из окон двор окатывало музыкой. Но Юрий Савич не разбирал ни звуков, ни жары, он так глубоко погрузился в чтение, что не сразу услышал звонок. На пороге стоял человек, седой, красный от загара, в грязной гимнастерке. На ногах, несмотря на жару, у него были литые резиновые сапоги. В руках мужчина держал длинный сверток.

– Тебя что ли Юрой звать? – спросил посетитель угрюмо. – Ты один тут?

Человек шмыгал носом, озирался, каждую минуту приглаживал ладонью седые вихры. Назвался дядей Сашей, другом отца. Юра заметил, что у мужчины, который, кажется, несколько дней не брился, не переменял одежду, не причесывался, словом, не особо заботился о наружности, красивые кисти рук с тонкими музыкантскими пальцами.

Юра предположил, что сейчас мужчина заговорит о деньгах, но произошло другое. Дядя Саша, вертя головой и моргая, сообщил, что Андрей Савич был его боевым товарищем в Косово и год назад подорвался на мине.

– Мог бы и в бою, конечно, но от пуль он заговоренный был. По-глупому вышло, но все равно, считай, геройская смерть. До госпиталя не довезли. Кирдык папке твоему. – Тут дядя Саша отвернулся и долго смотрел на обои в прихожей.

Потом прибавил, что похоронили Юриного отца под Рачаком, это косовское село такое. Дядя Саша шмыгнул носом. Потом протянул Юре сверток – нечто длинное, аккуратно завернутое в брезент и перевязанное тесьмой.

– Вот, велел передать тебе. Не знаю, откуда у него этот трофей. Провезти через границу в Союз непросто было, уж ты мне поверь. Последний дар любви.

– Что это? – спросил Юра, не решаясь взять сверток.

– Да ты открой, не тушуйся.

Брезентовый чехол упал наземь, показались ножны, оклеенные черным камлотом в стершихся узорах. Савич ахнул, потянул за рукоять. Блеснула сталь. Это была шпага, младший брат клинка Фридриха Великого, только с более легкой и строгой гардой. Свет скользил по берегам узкого дола, срезаясь на лезвиях – свет не новый, напоминающий старинное серебро. Эфес был плотно обмотан косицами тонкого кожаного шнура. Поперек ребер шпаги под самой гардой чернел узор, похожий на спутанную надпись.

Люди редко способны сознавать важные перемены прямо в тот момент, когда эти перемены с ними происходят. Разумеется, глядя в зеркало, мы можем вызвать в памяти или, скорее, в воображении, размытый, многократно перерисованный образ, который зеркало показывало нам много лет назад. Можем положить рядом две фотографии из разных времен, качать головой, цокать языком. Но неспособность наблюдать такие перемены сразу – условие нашего душевного равновесия и даже выживания. Трудно вынести зрелище необратимого превращения одного человека в другого, особенно если этот человек – ты сам.

Юрий Савич, мужчина шестнадцати лет, понял, что становится другим человеком, как только шпага оказалась в его руках. Опасный удобный вес, кожаная оплетка эфеса, сжатого в ладони, тусклые молнии на лезвиях – это было недостающим фрагментом, замковым камнем его личности. За минуту, пока он вытягивал рапиру из ножен, примеривал в руке, покачивал и вытягивал в сторону кухни, шпага объяснила юному Савичу, кто он и каков, откуда происходит его чувство справедливости, доброжелательная стойкость и куда лежит его путь. Клинок был не просто вестью от погибшего на войне отца, но и самим отцом, которого Юрий ни разу не видел прежде и впредь не увидит никогда.

– Косово? Босния? Погляди-ка. Небось шлындрает сейчас по Малаховке с шоблой, с собутыльниками своими, – сказала мать, услышав историю шпаги. – А саблю в милицию надо сдать, Юра. Ни к чему нам в квартире оружие.

Никаких подробностей об отце Юра не добился, да и не особо старался, опасаясь принижающих подробностей. Нести шпагу в милицию или даже на оценку антикварам отказался наотрез. Он еще не знал, каково будет применение отцовского подарка, но твердо понимал, что жить без него не согласен.

•

На втором курсе Савич поступил в службу судебных приставов. А через полгода Вера сшила ему костюм мушкетера. Костюм их и познакомил. Первый раз Савич посетил швейное ателье в Кожевниках, чтобы заказать плащ – лицевая сторона васильково-синяя, испод маково-алый. Мастерица, молодая женщина лет тридцати, подняла на Савича добрые от усталости глаза. Она ни разу не спросила, для чего парню понадобился плащ по моде семнадцатого века. Тем не менее Юрию показалось, что швея спросила у него многое и поняла все. Производя ласковые замеры, женщина просила поднять руки, интересовалась, насколько он собирается запахивать полы плаща и как собирается его застегивать. Примерка волнующе напоминала объятия. От волос мастерицы пахло чем-то домашним, вроде горячих оладий.

Конечно, Савич, учащенно дыша, упомянул королевских мушкетеров – сдавленно и вскользь. Каково же было его изумление, когда, получая заказ через неделю, он обнаружил, что мастерица не только сшила восхитительный плащ, но по собственному почину вышила золотыми нитями с обеих сторон по мальтийскому кресту. Подняв глаза от василькового атласа, Савич посмотрел на женщину и почувствовал, что лицо его алеет, как мак, и он задыхается от благодарного восторга.

Любовь пришла к нему вместе с плащом и панталонами. Как шпага стала частью каждой его мысли, так и белошвейка Вера – маленькая женщина с темными глазами, крашеными волосами и буднично-сытными запахами – завладела дыханием, мыслями, да и шпагой. Она создавала новый образ Савича, то есть помогала стать собой. Даже не подозревая об этом, Вера подошла к рыцарю Савичу слишком близко – на такое расстояние, на которое может подойти только возлюбленная, Дама сердца. Еще не явились ботфорты и шляпа, а мушкетер Юра и швея Вера превратились во влюбленную пару.

Чтобы с легкостью переступить через принятые обыкновения и явиться на службу, а потом и в институт в платье мушкетера, в широкополой шляпе и при шпаге, необходимо быть сумасшедшим. Юрий Савич не был сумасшедшим, и выход из дома в мушкетерском костюме дался ему со страхом, холодным потом и напряжением всех сил. Но одного этого шага было недостаточно. Свое решение стать рыцарем закона Савич должен был принимать сызнова каждый день.

Впрочем, наблюдающему за давними событиями из новой эпохи кажется удивительным вовсе не это. Куда большего удивления заслуживает то, что в службе судебных приставов и в государственном вузе так долго соглашались мириться со шпагой, шляпой, плащом, ботфортами, кружевным воротником и длинной артистической шевелюрой. Невозможно вообразить, чтобы в наши дни такой сумасброд продержался на работе или в институте дольше одного дня. В лучшем случае потребовали бы привести себя в надлежащий вид, а скорей всего – просто выгнали бы, как случайно залетевшего через окно голубя, только безо всякой осторожности и без малейшего сочувствия.

Глава 4

Одна тысяча девятьсот девяносто пятый, одна тысяча девятьсот девяносто шестой

После трех пар в преподавательской было не протолкнуться. Англичане и француженки, закончившие занятия, собирались домой, кто-то принимал допчтение, кто-то только что прибежал к четвертой паре. Иногда в гущу преподавателей врезалась лаборантка Римма и сверлила общий гомон писклявыми объявлениями – то о заседании диссертационного совета, то о новых методичках, то о найденной кожаной перчатке. Сложный запах нескольких видов духов, прокуренной ткани, мокрых шуб и взволнованных студентов, казалось, уменьшал и без того небольшую комнату.

В такие дни Тагерт старался сразу ухватить с вешалки пальто и поскорее вырваться на волю. Но сегодня не успел он сделать и десяти шагов, как был остановлен плотной пожилой дамой. Беспокойные, слегка навыкате глаза дамы зондировали пространство коридора.

– Сергей Генрихович, позвольте отнять у вас несколько минут. У меня имеется важное конфиденциальное сообщение. Уж не знаю, ко двору ли, но я человек старой закалки. – Дама хохотнула нервным баском. – Считаю своим долгом заявить, что вчера ко мне на консультацию явился студент мадам Кандыбиной. Давайте-ка отойдем к окну, чтобы не посвящать, так сказать, профанов в наши кафедральные таинства.

Даму звали Варвара Арсеньевна Кульчицкая. Каждые две-три недели она доверительно сообщала Тагерту возмутительные или подозрительные факты о других преподавателях латыни, о неосторожных высказываниях завкафедрой и иных обстоятельствах, вызывающих беспокойство. Всякий раз Тагерт пытался увильнуть от выслушивания разведданных. Страдальчески морща лоб, он заводил:

– Варвара Арсеньевна, вы совершенно не обязаны докладывать мне обо всем, что наши сотрудники делают не так.

Кульчицкая короткими пухлыми руками производила нарядный дирижерский жест, означавший «снять звук»:

– Помилуйте, Сергей Генрихович, мне известен порядок. Положено – значит положено.

Дама говорила веско и внушительно, словно излагала доказательство теоремы. Именно таким тоном она диктовала студентам правила латинской грамматики. Тем не менее Тагерт каждый раз бывал поражен, словно сквозь разверзшуюся стену ему показывали живую картину полувековой давности. Казалось, время доносов давно прошло. Никакой нужды в наушничестве – у Варвары Арсеньевны нет и не может быть никаких конфликтов с почасовичкой Кандыбиной, а заведующей кафедрой Кульчицкая наверняка ябедничала на самого Тагерта. Вероятно, она полагала, что жаловаться начальству – святая обязанность любого законопослушного подчиненного, а Тагерт не понимает этого исключительно по молодости.

Варвара Арсеньевна выглядела так, как прилично выглядеть даме лет шестидесяти пяти, доценту солидного вуза: никогда не смеющийся взгляд, широкие брови и еле заметные черные усики, внятный слой пудры на носу и на щеках, строгие платья, с ранней осени до поздней весны шали, сапоги, аккуратная, не снимаемая ни при каких условиях норковая шапка. Короткие пальцы ее были унизаны массивными серебряными перстнями. Казалось, эти перстни не украшение, а атрибут учености и власти.

– Вы лучше меня знаете, Сергей Генрихович, – гудела Кульчицкая, – что все группы занимаются по единой программе. Программа – это закон. Следовательно, отклоняться от программы – преступление. Да-да, это методическое правонарушение. Мы все проходим четвертое склонение существительных, а студенты Кандыбиной о нем понятия не имеют. Помилуйте, как это такое?

– Варвара Арсеньевна, да ведь это может быть какой-нибудь отдельный студент-остолоп, который прогуливает занятия или спит на паре. И это никак не характеризует ни методов Лены Кандыбиной, ни состояния ее студентов.

– Моя задача – поставить в известность руководство. А руководство, то есть вы, пусть примет сказанное в соображение.

Кульчицкая не понимала или не замечала недовольства Тагерта, возможно, ожидала его благодарности. Между прочим, сам же Тагерт и пригласил ее на кафедру. Знай он, что придется иметь дело с кляузницей, нашел бы другого совместителя.

Мимо протанцевала стайка первокурсников. «Здравствуйте, Сергей Генрихович!» – слова приветствия переливались озорством. Варвара Арсеньевна сурово взглянула на студентов и неожиданно сказала:

– Сергей Генрихович, скоро Новый год и Рождество. Хочу пригласить вас на елку. Могу я попросить вас как крепкого мужчину?

Она замолчала. «О господи», – тоскливо подумал Тагерт.

– Нужно дотащить дерево с елочного базара и поднять его на седьмой этаж. Неловко вас беспокоить, однако я одинокая пожилая женщина, приходится обращаться за помощью к посторонним.

– Конечно помогу, Варвара Арсеньевна. В пятницу после консультации не поздно?

Сергей Генрихович опасался, что по его лицу Кульчицкая сразу поймет, насколько неудобно сложившееся положение. Подчиненная, которая только что доверительно ябедничала на коллегу, тотчас приглашает Тагерта в гости. Чувство дистанции издавало в его голове громкие протестующие сигналы. Наверное, такие тревожные сигналы раздаются на погранзаставе, когда границу пересекает нарушитель, и динамики вздрагивают от приказа «Застава, в ружье!».

«Крепкий мужчина». Дальше некуда! Тагерт представил, как за чашкой какао Варвара Арсеньевна в коломянковом халате весь вечер снабжает его конфиденциальной информацией о безобразиях, творящихся на кафедре. На улице в очередной раз приморозило. Грязные следы и колеи, отвердевшие на холоде, упрямо бугрились под подошвами. По дороге Тагерт вспоминал о первом знакомстве с Кульчицкой. Можно ли было уже тогда предвидеть, чем обернется это знакомство?

Год назад Сергея Генриховича отправили на стажировку в родной МГУ. В течение месяца он был обязан трижды в неделю посещать занятия на юрфаке по вечерам, перенимать полезный опыт. Про трех тамошних латинистов Тагерт мог бы сказать, мол, еще неизвестно, кто у кого должен перенимать опыт. Четвертая была Кульчицкая.

Ее семинары напоминали сцены из старинного кино, где преподаватель выглядел по-университетски – узнаваемо и классически. Варвара Арсеньевна говорила размеренно и литературно, каждая фраза звучала как давно затверженная наизусть. Голос Варвары Арсеньевны был чересчур велик для аудитории, а значительность изложения предполагала более важных слушателей. Для всякой фразы из учебника, даже абсолютно пустяковой, у Кульчицкой был заготовлен пространный, порой неожиданный комментарий. Экскурсия могла начаться даже с отдельного, совсем не главного в предложении слова. Например, от слова «мундус»[5] она делала шаг в сторону греческого «космос», давая пояснения удивительные – то ли философские, то ли поэтические:

– «Космос» – прежде всего «порядок», «убранство», «красота», «вселенная». Уважаемые ученицы, вероятно, слышали слово «косметика». Многие ошибочно полагают, что косметический уход непременно предполагает наложение грима, помады, туши и тому подобное. Но речь идет только о приведении себя в порядок, а в вашем случае это опрятность и чистота. Помните римскую поговорку: «Лучший запах тела – отсутствие запаха»? Но если «мундус» еще и «красота», давайте вспомним изречение Достоевского, дескать, красота спасет мир. Это как? «Мундус мундум сальвабит»? «Мундус» – и мир, и красота. Что же получается? Мир сам себя и спасет?

Студенты слушали невнимательно, на лицах не выражалось ни волнения, ни вдохновения, ни хотя бы недоумения. Но пожилая дама с низким голосом и неподвижными черными глазами производила впечатление человека, выработавшего строгие правила на все случаи жизни. Пожалуй, если бы в аудитории сидел один-единственный лоботряс, Варвара Арсеньевна вещала бы про «мундус» и красоту, которая неспособна спасти мир, тем же внушительным голосом.

Кульчицкая основательно готовилась к занятиям, была квалифицированным преподавателем и широко образованным человеком. Она умела держать аудиторию в узде и заставить студентов работать. Поэтому, когда один из совместителей переметнулся в институт Мориса Тореза, Тагерт разыскал телефон Кульчицкой и пригласил ее на кафедру.

И вот теперь, после очередной порции кляуз, он согласился по-дружески и в качестве «крепкого мужчины» пожаловать к Кульчицкой, «одинокой пожилой женщине» домой. Пятница приближалась на всех пара́х, как зимний экспресс дальнего следования.

Елочный базар, где Варвара Арсеньевна назначила встречу, располагался неподалеку от Театра кукол. У зубчатых досок изгороди ни живы ни мертвы вповалку кренились разнокалиберные ели – от долговязых трехметровых недорослей до еловых младенцев ростом с первоклассника. Утоптанный снег начинен хвоей и усеян обломками истерзанных веток, а воздух просмолен запахом свежераспиленного елового мороза. Валяющиеся ветки саднили мировым неустройством.

Тагерт не сомневался, что Варвара Арсеньевна выберет крошечное пушистое деревце, но она придирчиво осматривала всех до единого великанов. Наконец из расписной будки был призван красноносый продавец в шлеме танкиста, ватнике и грязно-белых валенках. Бечевка прижала к стволу тугие густохвойные ветки, топор отсек нижние голые сучья, и Тагерт на пару с одинокой пожилой женщиной поволокли трехметровую дылду в сторону Долгоруковской улицы.

– Прежде мне помогал Павел, племянник. Но он, видите ли, в прошлом году женился и переехал в Можайск.

Тагерт помалкивал, стараясь не сбиваться с шага.

– Павел, Павел… – задумчиво повторила Кульчицкая, которая шла сзади, ухватив ель ближе к макушке. – Все нынешние демократы сдали партбилеты. Вы обратили внимание? Все вышли из коммунистов и преобразились. И Ельцин, и Афанасьев, и Собчак.

– Ну так что же? – Тагерт старался говорить без натуги. – Иногда люди меняют взгляды, переосмысливают жизнь.

– Я это и говорю: преображение. Как Савл, превратившийся в Павла. Вы же помните, как он поступал с христианами, пока был Савлом?

– В священной истории такое бывало много раз. «Жило двенадцать разбойников, жил Кудеяр-атаман»…

– Вот именно. Осторожно, сейчас будет ступенька!

Латинисты с трудом продели спеленатую ель сквозь двери подъезда в высоком сталинском доме.

– Вот и скажите тогда, Сергей Генрихович, почему один и тот же шаг называется то преображением, то предательством? Если бы Павел опять обратился в Савла, как бы мы назвали такую метаморфозу?

– Вероятно, это зависит от того, чьи взгляды мы разделяем: христиан, на которых устраивают гонения, или их гонителей.

– Или иудеев, которых начинают притеснять христиане, после того как пришли к власти.

Разумеется, трехметровая ель не могла поместиться в лифт, поэтому коллеги поднимались по лестнице, время от времени останавливаясь, чтобы передохнуть.

– А не кажется вам, Варвара Арсеньевна, что у смены мировоззрения разная нравственная ценность в зависимости от того, присоединяется ли человек к большинству или покидает это большинство?

– Вы хотите сказать, противопоставляет ли он себя подавляющей силе?

– Ну да.

– А разве Господь Бог не рассматривается как такая сила?

– Разумеется, Варвара Арсеньевна, разумеется. Но вы уверены, что Бог принимает только одну сторону?

К седьмому этажу елка казалась неподъемной, как секвойя. Перчатки сделались липкими от смолы. Наконец, подозрительно оглядевшись по сторонам, Кульчицкая достала из кармана большую связку ключей. Тагерт с елью не избежали подозрительного взгляда. Трижды на разные лады прошкворчали в скважинах ключи, и высокая, обитая черной кожей дверь отворилась.

Варвара Арсеньевна попросила подождать несколько секунд и нырнула в темноту одна. Тагерт остался стоять на лестничной площадке, упиваясь нелепостью ситуации и запахом еловой живицы. Дверь медленно распахнулась, и на пороге показалась Кульчицкая, уже в домашнем облачении: в длинной юбке, шерстяном пиджаке поверх опрятной блузы и мягких осетинских сапогах. На руки были надеты белые бумазейные перчатки.

– Проходите не разуваясь. Подошвы можно вытереть о половик.

Елку внесли по коридору в большую комнату. Только теперь Тагерт смог разглядеть, куда попал. До этой квартиры не могло достучаться нынешнее время: ни в передней, ни в комнатах не было ни одной вещи, созданной за последние двадцать лет. Дубовые плитки начищенного паркета, четырехметровые потолки, высокие, всю переднюю обступившие книжные шкафы, похожие на облаченных в мундиры профессоров, безмятежное золото на корешках словарей, медицинских справочников, энциклопедий. Ни одна книга в сонном застеколье не перекрикивала остальные, ни одна не повышала голоса. Легкомысленных изданий здесь, похоже, не держали. Почтенная мебель в комнатах также не оскорбляла глаз новизной. Тяжкие портьеры с рисунком серебряных артишоков преграждали путь городскому гулу, толстые стены не пропускали шум времени. Крупно отсчитывали секунды высокие часы, напоминающие исповедальню. Под иконой Тихвинской Божьей матери смотрела сквозь рубиновое стекло огненная точка лампады. Пастушок и пастушка мейсенского фарфора пасли круглую китайскую вазу. И во всех предметах, равно как и между ними, царил глубокий ученый покой.

В тепле ель начала оттаивать, смоляной запах брал верх над всеми прочими. Из дальних потемок тихой квартиры Варвара Арсеньевна принесла ведро не ведро, крестовину не крестовину, словом, какое-то особенное устройство для укрепления елки, чтобы можно было не просто поставить ее, но и поить водой. Тагерт подумал, что и это невиданное приспособление тоже вполне подходит для дома Кульчицкой, равно как стоявшая на конторке карельской березы дореволюционная точилка для карандашей, созданная умно и на нынешний взгляд чересчур искусно.

Оказалось, в простенки по обе стороны елки загодя вкручены тонкие винты, к которым привязана тесьма. Хозяйка сообщила, что начнет наряжать дерево завтра и вряд ли управится за день.

– Руки вы можете ополоснуть вон за той дверью. Полотенце белое, короткое. Сейчас я поставлю кипятить для вас воду.

«И это называется пригласить на елку? – подумал Тагерт. – Что же в таком случае назвать приглашением на обед? Просьбу принести мешок картошки?»

– Я накрою стол на кухне, с вашего позволения, – продиктовал низкий голос из далекого проема пышущей светом двери.

– Знаете, я пойду. Нужно составлять задания для завтрашней контрольной.

– Позвольте, Сергей Генрихович, как же я вас отпущу, даже чаю не предложив?

– Вы предложили. Спасибо, Варвара Арсеньевна, мне действительно пора.

Тащить и водружать елку входило в обязательную программу спасения одинокой пожилой женщины. Чаепитие означало доверительное общение в домашней обстановке, и Тагерт счел, что уже сделанного вполне достаточно.

– Что ж. На елку милости прошу послезавтра, – сказала Кульчицкая чопорно.

«На елку? Опять? Неужто потащимся на базар за второй?»

Тагерт мчался по Долгоруковской улице в сторону метро. Все электрические огни – фонари, окна, светофоры – казались частью огромной новогодней гирлянды, да и мороз игольчато пощипывал щеки на праздничный манер. Пару раз по дороге Сергей Генрихович фыркнул от досады: он-то думал, что все несуразицы, связанные с Кульчицкой, позади. «Надеюсь, за день она позабудет про новое приглашение», – подумал латинист, в глубине души твердо понимая, что такие люди, как Варвара Арсеньевна, ничего не забывают.

•

– Сергей Генрихович, а что будет, если контрольную написать на двойку?

– Ну, сначала легкое покалывание, потом красные пятна, потом…

– Я серьезно.

– Давайте дождемся результатов, потом все непременно расскажу.

В день контрольной оба отделения портфеля были туго забиты пачками тетрадных страниц. «Может, удастся хоть что-то проверить на консультации», – мрачно подумал Тагерт. После пары в аудитории осталось несколько студентов. Некоторые переговаривались, смеялись, кто-то выглядел озабоченно. Юные, почти детские лица первокурсников вроде бы показывали, что заботы их временны и несерьезны. Мол, какие невзгоды могут печалить человека с такими румяными щеками. Хотя Тагерт понимал и помнил, насколько острее лезвия юных переживаний, все же смотреть на этих шестнадцатилетних мальчиков и девочек было отрадой.

Консультация начиналась через два часа, ехать домой бессмысленно. Тагерт решил скоротать время в книжном на Калининском проспекте, ныне Новом Арбате. Сегодня мороз спешно отступил, снег рыхло лоснился и опадал, в воздухе носилась весенняя морось.

– Сергей Генрихович? Доброго здоровья!

От черной «Волги», припаркованной у входа в институт, отделился человек в черной же кожаной куртке, черных брюках и черных импортных туфлях. Галстук у человека, впрочем, был нежно-голубого цвета, с сапфировыми ромбиками. Мужчине было около тридцати или даже меньше, тщательно причесанные волосы выглядели влажными. Лицо мужчины, казалось, подверглось многолетним тренировкам по игре желваками и со временем сделалось маловыразительным прибавлением к играющим желвакам.

– Карпов, будем знакомы.

Человек с небрежной ловкостью выудил из кожаного мрака красную книжицу, распахнул ее на пару секунд и тут же отправил обратно за пазуху. Тагерт успел разглядеть только «Федеральная служба безопасности Российской федерации».

– Давайте мы вас подбросим, куда скажете, – предложил Карпов. – А по дороге поговорим.

– Собственно, я собирался своим ходом пройтись. А о чем вы хотели поговорить?

– Зачем же пешком? Вот транспорт, все для вас.

Тагерт тоскливо огляделся, словно где-то рядом могла притаиться подмога.

– Не совсем понимаю. Как, вы говорите, ваше имя?

– Игорь Иванович. Просто Игорь. Видите ли, у нас к вам личный разговор. Не хотелось бы на улице, – Карпов тоже озирался по сторонам.

– Здрасьте, Сергей Генрихович! – прозвенели в мягкой мороси голоса студентов, сбегающих по ступенькам институтского крыльца.

Что же делать, думал латинист. Конечно, можно развернуться и уйти, можно догнать студентов, вступить в разговор и замешаться в их компанию. Но раз у этого кагэбэшника какое-то дело, бегство не спасет Тагерта навсегда, только отложит и видоизменит несостоявшийся разговор. КГБ переименовали четыре года назад, применять старые методы сейчас не в моде – не те времена. Во всяком случае, так казалось Тагерту.

– Да вы не волнуйтесь, Сергей Генрихович, не обидим! – Карпов потеплел улыбкой; впрочем, глаза потеплели меньше желваков.

– Что значит «личное дело»? – Тагерт сел на заднее сиденье, стараясь сохранять невозмутимый вид.

Мужчина захлопнул за латинистом дверцу, а сам сел вперед. Машина тотчас тронулась. «Они видели, что со мной поздоровались три человека!» – подумал Тагерт.

– Дело вот какое. Мой братишка учится в вашей группе. Хороший парень, может, малость несобранный.

«Карпов, Карпов… Если этот человек приехал из-за брата, значит, не все у брата благополучно…»

– Вы уверены, что он в моей группе?

– Артем Гусельников. Мать у нас общая, отцы разные. Бывает такое, не удивляйтесь.

Машина свернула на Красную Пресню. «Не на Лубянку, уже хорошо», – бодрился Сергей Генрихович. Фамилию Гусельников он произносил на перекличке в седьмой группе еженедельно, занося в журнал перекошенную букву «Н». Вроде бы этого студента он так ни разу и не видел. «Куда мы все-таки едем?» Вслух преподаватель произнес:

– Не имел удовольствия видеть вашего родственника на семинарах.

– Дак в том и загвоздка. В сентябре он в больнице лежал с гайморитом, потом в Карловы Вары его мать отправила, в себя прийти. Потом еще что-то, сами понимаете. Теперь вот сессия на носу, мать беспокоится, конечно. А вы бы не беспокоились? Ну вот я и решил поговорить. Вы человек отзывчивый, так я слышал.

– А куда мы едем?

«Волга» нырнула на улицу 1905 года, через пару кварталов свернула налево, так что справа зачастили кирпичные столбы, выкрашенные желтой краской. Тагерт не сразу сообразил, что это за место.

– Да все равно, куда скажете, Сергей Генрихович. Вас в институте не обижают? А то вы скажите, поможем в любой момент.

Почему он говорит «мы»? Наверное, хочет казаться не одним человеком в черной куртке и на черной «Волге», а всей своей организацией, прибавить к своему видимому лицу тысячи невидимых. Вместе с этими мыслями мелькнул за оградой купол колокольни, кресты, палитра венка с траурными лентами наперехлест. Ваганьковское кладбище! Это намек?

– Я бы предпочел вернуться к институту. Где меня, кстати, никто не обижает. Если ваш брат лежал в больнице, ему должны продлить сессию.

– Вы представляете, сколько у человека долгов? Можно ведь пойти навстречу.

– А если Артему трудно дается латынь, пусть приходит на консультации, помогу разобраться. Как и любому другому, – прибавил Тагерт, стараясь говорить доброжелательно и без дрожи в голосе.

– Хорошо, что вы такой принципиальный. Трудно сейчас живется честным людям, – задумчиво сказал Карпов, взглянув на водителя.

– Ничего, вы же в обиду нас не дадите.

– А вот грубить не нужно, Сергей Генрихович, не стоит. Вы ж преподаватель все-таки, интеллигент. – Тут Карпов впервые обратился к водителю, ни разу не взглянувшему на Тагерта: – Давай, Витя, на Зоологическую.

Водитель, не издав ни звука, кивнул. Он тоже был в черной кожанке. Мимо пронеслась еще одна черная «Волга». Боковые стекла захлестнуло мокрой шалью грязных брызг. «Им просто нужно меня запугать, – Тагерта передернуло. – Иначе они бы действовали через начальство… Надо в “Огонек” написать. Все, что у них есть, – это корочки и репутация КГБ. Что они могут? Латинистов мимо кладбищ катать на казенной машине?» Впрочем, было совсем не смешно.

– Надеемся на ваше понимание, – Карпов протянул руку для рукопожатия; рука оказалась неожиданно теплой.

– Пусть на консультации ходит, – промямлил латинист.

– Если что, будем рады новой встрече. Найти вас, как видите, нетрудно.

Последние слова Тагерт услышал, погрузив ботинок по самый борт в рыжую льдистую кашу. Дверца захлопнулась, но «Волга» осталась стоять у обочины. Темная изморось бросилась Сергею Генриховичу в горящее лицо.

Умывшись в мужской комнате, он взглянул в зеркало. Посеревшие щеки в каплях воды. Тагерт ощущал себя вовремя упавшим с электрического стула. До консультации он закроется в преподавательской. Хватит на сегодня событий! Смотреть на бегущие по небу волчьи стаи сейчас было утешительно.

В дверь осторожно постучали. «Открыто», – произнося это, Тагерт изумился, насколько слабо и болезненно звучит его голос. Вошла Римма, лаборантка.

– Сергей Генрихович! Хорошо, что вас застала. Вам Кульчицкая утром передала записку.

Тагерт затравленно посмотрел на лаборантку. Та протянула конверт с его именем, начертанным размашистым почерком. На почтовой марке нарисована одинокая пловчиха, ныряющая в бирюзовый бассейн. Подпись гласила: «Синхронное плавание. Почта СССР. 3 коп.». Конверт не запечатан. Римма внимательно смотрела на Тагерта.

– Спасибо, Римма. Ответа не будет.

«Интересно, заглядывала ли она внутрь? Наверняка заглядывала – конверт ведь не запечатан». Только когда за лаборанткой закрылась дверь, он извлек из конверта записку:

«Уважаемый Сергей Генрихович! Приходите на елку в субботу к 18.00.

В. А. Кульчицкая»

И адрес. «Черт бы побрал тебя и твою елку! – в сердцах подумал латинист. – Никуда не пойду. Нигде нет покоя человеку».

Впрочем, услышав на консультации знакомые латинские фразы, Тагерт понемногу пришел в себя. Хорошо, когда предмет, который ты преподаешь, пережил тысячелетия вместе с войнами, революциями, эпидемиями, пожарами и наводнениями. Раз ты причастен к таким живучим вещам, какая-то часть их живучести перепадает и на твою долю.

По дороге домой он легкомысленно подумал, что странный эпизод с кагэбэшником обойдется без продолжения. В конце концов, нельзя же навредить всем, кто преподавал в седьмой группе. Еще бы как-нибудь улизнуть от Кульчицкой. Ничего, завтра он придумает какую-нибудь необидную причину для отказа. Повеселев, Сергей Генрихович принялся насвистывать «Лэт ит сноу». Воздух на улице был такой теплый и туманный, что дыхание не обрастало паром. А может быть, сам этот туман и был чьим-то дыханием.

За ночь декабрьская весна испарилась, кровли ощетинились ледяными иглами и кто-то вылощил дороги ветошью до стекольного блеска. Никакого способа отвертеться от елового визита Тагерт так и не придумал. Разумеется, Кульчицкая, человек изощренного недоверчивого ума, тотчас поняла бы, что любое объяснение Тагерта всего лишь предлог. Обидится, уйдет со следующего семестра к медикам. Хотя, может, и пускай себе уходит? По крайней мере, Сергей Генрихович избавится от противного наушничества. Только вот поди найди за месяц пристойную замену. Ни за что не найдешь, разве что какое чудо приключится.

В субботу Тагерт подходил к высокому кирпичному дому на Долгоруковской в самом мрачном расположении духа. Утром по субботам пара у вечерников («Утро вечерников – не правда ли, довольно забавно?»), так что выходной оставался всего один. Поэтому особенно жалко еще раз выходить из дому и тратить драгоценный вечер на визит вежливости. Примерив учтивую улыбку и сверкнув очками, Тагерт отвернулся от зеркала в лифте. На стекле зеркала красовалось пухлое сердечко, нарисованное помадой.

Звонок из глубины квартиры напоминал колокол из дальней деревни. Высокая дверь, словно предназначенная для великанов, отворилась, и Тагерт шагнул внутрь. Хозяйка была в длинном платье синего панбархата, в театральных туфельках, волосы ее придерживал серебряный обруч-венец.

– Проходите, Сергей Генрихович. Нет-нет, разуваться гостям я запрещаю. Позвольте ваше пальто.

Свет в прихожей Кульчицкая не зажгла, подогретый книжным золотом мрак уходил в таинственную глубину дома и там, в дальней дали, горела маленькая лампа в плафоне цвета зимней хурмы, точно и впрямь кто-то затеплил огонь в сердцевине плода. Пахло воском, горячими бисквитами, немного духами, а в общем – ухоженным уютным домом. Нацепив пальто на деревянный рог еле видимой вешалки, Тагерт двинулся в глубину полумрака. Ячеисто мигнуло стекло двери, глянул с фотографии суровый старик с профессорской бородкой клином, чуть сильнее запахло воском. Впереди у входа в столовую темнела фигура хозяйки – едва блестели серебряный обруч и уголок глаза.

Тихо шевельнулась за спиной Тагерта мгла, кто-то вздохнул, и тяжестью меди шар капнул в звонкий колодец – донг! донг! – и опять вздох-звон, вздох-звон. Ровно шесть раз прозвонили часы. «Тик-так, тик-так. О, дайте, дайте мне пустырник, не то мой глаз устроит нервный тик», – подумал Тагерт, произвел еще несколько шагов, приближаясь к Кульчицкой. Он увидел, что блики на серебряном обруче текуче подрагивают, обернулся направо и увидел ель.

Волшебная гора, неведомый собор, вавилонский театр, многоярусная сокровищница, детская галактика – что же это было? Ветви и игрушки озарял неровный свет десятков церковных свечей на подсвечниках-прищепках, а на макушке сияла вифлеемская звезда – прямо над образком с Рождеством. Но главное убранство ели – нет, здесь не обойтись словом «игрушки», «украшения», даже «убранство». В сумрачных иглах цвело, искрилось, жило нездешнее царство крошечных вещей и существ:

королевский экипаж с четой стеклянных монархов,

войско изумрудных солдат с блестящими саблями и пуговицами,

полупрозрачные пастушки́ с воздушными пасту́шками, а на соседних ветках —

похожие на малые облака овцы,

чуть ниже – стрекозы с кружевными крыльями и алмазными глазами,

волк с посохом, стоящий на задних лапах,

монахи,

балерина,

серебряные пушки,

коралловые снегири,

опаловые гроздья винограда,

кованые ларцы,

голландский мальчик на коньках-проволочках,

кондитер в обнимку с тортом,

домики, птицы, планеты, цветы, кольца, ожерелья, модники в котелках и кокетки в шляпках, невесомые велосипеды и хрустальные кубки, меховые лемуры и лаковый рояль размером со школьный ластик. С яруса на ярус, с ветви на ветвь дробно сбегали дуги золотых бус, и в каждой бусине, в каждом стеклянном глазу, на каждой крошечной сабле дрожали блики подрагивающих огней. А кое-где сквозь дворцовое великолепие елового вавилона проглядывали настоящие мандарины, орехи в золотых епанчах, марципаны и шоколадные конфеты в рубиновой фольге.

За окном, дымя пургой, несся нищий тысяча девятьсот девяносто пятый год, а в доме преподавателя латыни, одинокой женщины пенсионного возраста хранился праздник столетней давности, словно не было ни войн, ни эпидемий, ни пожаров, ни наводнений с революциями – ничего, что способно повергнуть в прах и тлен армии, города, страны, не то что обряженную в хрупкие стеклышки рождественскую елку.

Выйдя на улицу, Тагерт сделал большой глоток проснеженного воздуха. Город стал другим, да и время тоже. Тот самый девяносто пятый год, которому оставалось жить полторы недели, стоял теперь на других временах, как на миллионоярусном пьедестале, и готов был принять вместе с падающими снежинками новый груз девяносто шестого, потом девяносто седьмого и так дальше. А может, не принять на плечи, а выпустить зелеными побегами, как сложная еловая верхушка. Там, в зимней глубине, виднелся старинный профессорский дом, озаренный свечами, с нянькой у печи, дамами за столом у самовара, мужчинами с веерами карт в библиотеке, и две девочки в детской, наряжающие деревянную лошадь в шелковый халатик. А выше – университетский кабинет, где десяток людей в разном темпе поднимают правую руку и смотрят на мужчину с перекошенным от страха лицом, смотрят – как зеваки на угодившего под трамвай. Тысячи образов мерцали в распахивающейся глубине, но ярче всего – стеклянная карета с королевской четой и фарфоровый волк с пастушеским посохом.

•

Промелькнули праздники, покатилась зимняя сессия. Ни Карпов, ни его брат Гусельников так и не объявились. То ли «Волга» сломалась, то ли слишком много преподавателей отнеслись к красным корочкам без должного трепета, то ли Гусельников решил сменить профессию юриста на искусство гомеопата.

В первых числах февраля снег сошел, синицы запели по-весеннему, а трава над теплотрассами неосторожно спешила зазеленеть. Тагерт торопился и пытался на ходу попасть застежкой портфеля в скобу.

«Первый семинар – самый важный». Начинался второй семестр, и Тагерта ждали новые, незнакомые группы. Застежка соскальзывала: портфель переполнен бумагами. Первый семинар – витрина науки, ловушка для ума, приманка воображения. Если на первом занятии преподаватель не смог заинтриговать студентов, вывести их из душевного равновесия, пиши пропало: весь курс пройдет под знаком равнодушного принуждения. Особенно если предмет не так уж важен, как, например, латынь. Кому вообще нужна эта латынь?

Румяный первокурсник, который всего пару дней просидел в аудиториях, еще толком ни с кем не познакомился, ждет, что его с первой секунды будут превращать то ли в Шерлока Холмса, то ли в Перри Мейсона, то ли, на худой конец, в Анатолия Собчака. А тут вдруг, шаркая ботами, ползет на кафедру неряшливое чучело профессора и принимается, кашляя и кряхтя, бормотать про законы Хаммурапи. Или задорная пожилая дама диктует невнятные определения к курсу логики. Словом, вместо того, чтобы заняться прямым делом и с ходу научиться паре адвокатских хитростей, студент медленно бредет, спотыкаясь о разные ненужные предметы вроде всеобщей истории или латыни.

Вот и не спи, латинист, готовься к первому семинару, скрываясь в тихой своей засаде. Придет к тебе первокурсник, готовый дремать или покорно терпеть полтора часа ненужные бредни, тут-то и порази его, заставь взглянуть на все по-новому, как он не глядел еще никогда. Брось сонный ум в кузнечный горн, раскали добела и выковывай новую мысль, чтобы бухнуть ее в конце в холодную водицу латинской фонетики, в диграфы с дифтонгами, в долготы и краткости, в слог ti перед гласными. Пусть выйдет отрок с пары ошеломленный, сбитый с толку, готовый сбиваться и дальше, и глубже, и выше. Пусть летит к таким вершинам, куда его сроду не заносило вместе с тривиальными шерлоками и мейсонами. Пусть откроет после семинара учебник, чтобы убедиться: да, все так и есть, ему это не приснилось.

Удивить юных юристов совсем нетрудно. Что они знают, кроме кавээновских шуточек, компьютерных стрелялок да названий брендов (тачки для мальчиков, тряпки для девочек)? Живой, подвижный ум, который, может, ни разу не пробовал настоящей пищи. Ирония, которой подбрасывали только легкую добычу. Малограмотные остроумцы, необразованные самородки – да вы же находка для преподавателя! Любой казус из римского права, любой сюжет – хотя бы про адвокатов, которые не изучали право, – все будет для вас удивительно, как цвет апельсина, впервые увиденный прозревшим слепцом. Расскажет вам преподаватель историю про украденного раба, ограбившего укравших, – и вы, милые, в его власти.

Беда не в том, что латинисту нечем удивить студента на первом семинаре. Беда в том, что за первым семинаром идут второй, третий и так далее. Не потому, что чудеса закончились. Просто теперь в дело идет учебник. Зубрежка падежных окончаний, глагола esse – это, скажем, неизбежное зло. Но фразы для перевода… Боги Олимпа! Такие фразы мог бы сказать мороженый минтай, если бы его перед заморозкой обучили латинской грамматике. А то и не целый минтай, а спинка минтая:

Житель острова – моряк. Не говори, если должен молчать. Простота – подруга законов.

«Первый ответчик уже в суде». Вот это новости! «Наш судья работящий и справедливый». Кто не знает этого, не достоин звания человека. Особенно раздражала Тагерта реплика «Не говори, если должен молчать». И как он должен себя чувствовать – после такого первого семинара? Врунишкой, который наобещал римских откровений, а сейчас подсовывает лжелатинскую ахинею? Подлость, безобразие, свинство! Учебники забиты фиктивной латынью, от которой правоведу никакой пользы. Конечно, можно, как Кульчицкая, давать пространные комментарии к отдельным словам. Но причем тут латынь?

– Зачем нам третье склонение? – спрашивал осмелевший троечник, и Тагерт чувствовал, что большинство молча поддерживает это недоумение.

Сергей Генрихович нервничал, многословно отчитывал троечника, по существу же оправдывался. Дальше в любой момент мог раздасться вопрос, при котором Тагерт вздрагивал, как от пореза о край листа бумаги или от визга металла по стеклу:

– Сергей Генрихович, зачем нам латынь?

По-другому можно сказать: ваша жизнь, Сергей Генрихович, бессмысленна. Вопрос этот был повесткой в суд, клоком седых волос, порцией отравы. Паскудный, пакостный вопрос! Он не должен быть задан никогда – ни вслух, ни про себя.

•

Долго ждать следующего раза не пришлось.

– К гласной разновидности относятся почти все прилагательные третьего склонения, за исключением…

Тагерт поискал глазами мел. Мела не было ни на полке доски, ни на подоконнике, ни в ящике стола. Возможно, лежи мел на своем месте, Тагерт начал бы размашисто писать на доске занятные примеры и семинар гладко проехал бы сквозь дебри морфологии. Но за мелом пришлось отправить старосту, возникла заминка, и вдруг из приглушенного гомона возник голос Кирилла Кустова:

– Можно вопрос?

Тагерт кивнул.

– Я не понимаю, зачем нам латынь.

Аудитория радостно зашумела, а Сергей Генрихович почувствовал, что краснеет.

– Разве я не объяснял это на первом занятии? – спросил он, как бы уличая собеседника в недостатке внимания.

– Во-первых, я на первой паре болел. А во-вторых, все равно не вижу связи. Какая-то гласная разновидность…

В аудитории притихли, но не скрывали удовольствия от происходящего разговора. Тагерт принялся говорить о римском праве, о рецепциях[6] в российской конституции, но намокшей спиной ощущал, насколько неубедительно звучат его слова. Фразы, заданные на дом, казались цитатами из разговора римских дурачков или античных роботов: «Римское право – древнее право». Заучивать окончания пяти склонений, местоимения и неправильные глаголы ради таких переводов казалось – и было! – пустой тратой времени. Тагерт чувствовал себя торговцем сломанными часами, который изо всех сил доказывает, что они ходят или вот-вот пойдут.

Наконец, вернулась староста с тремя брусками белого мела, и Тагерт вернулся к прилагательным. Через несколько минут группа воодушевленно склоняла слово pubes[7], семинар снова тек ладно и весело, но только не для Сергея Генриховича.

«Так продолжаться не может. Срочно, немедленно что-то изменить. Или ищи другую работу».

Пройдя по коридору, освещенному неживым светом ламп, он остановился на пустой лестничной площадке и нажал кнопку лифта. Теплую куртку, захваченную из преподавательской, Тагерт перебросил через локоть, и по дороге та уже дважды соскальзывала и едва не падала на пол. Вдруг за спиной раздался радостный голос:

– Сергей Генрихович? Вас-то мне и не хватало. Давненько искал случая…

Створки лифта со скрежетом разъехались. Обернувшись, Тагерт увидел человека лет сорока в начальственном синем костюме, казалось, купленном на вырост. На свободно повязанном галстуке поблескивала серебряная булавка в виде крошечной Фемиды. Круглое лицо, украшенное утиным носом, очками в золотой оправе и пушистыми ефрейторскими усами, светилось благожелательством. Пшеничные волосы по берегам чистой лысины усиливали свечение.

– Петурин Юрий Сергеевич, доцент кафедры гражданского права и волею судеб, – тут мужчина в веселом недоумении развел руками, – директор издательства «Судебник». Один из учредителей издательства – наш институт. Так вот, ректор на прошлой неделе вызывал меня и Бусоведова, проректора по науке. Задачу поставил: сколько можно на чужих лугах пастись – пора своими силами создавать учебную литературу. Это не обязаловка, конечно. Скажем, долг патриота, который издательство прилично оплачивает. Вам это интересно?

Что-то сомнительное было и в коммерческом радушии Петурина, и в его усах, и в золотых пуговицах синего пиджака, и в ссылке на ректора. Но Тагерт взволновался так, как волнуются при поступлении на первую в жизни работу.

– Вообще говоря, Юрий Сергеевич, я много лет делал выписки из Гая, из Павла, из Дигест. Целая папка. Предложения, целые тексты. Красиво, точно, глубоко, о самой сути юриспруденции, понимаете? Студенты могли бы их переводить и одновременно осваивать римское право.

Тагерт едва удерживался, чтобы не начать цитировать Ульпиана. Петурин важно и одобрительно кивал, точно разделял все взгляды и чувства латиниста. Расстегнув кожаную борсетку, вынул скользкую визитку, где золотой вязью начертано было его имя, как бы уже вошедшее в предание. Сбоку блестел логотип издательства «Судебник»: слепая богиня, взвешивая на весах книги, угрожала кому-то мечом, похожим на задравшийся к небу галстук.

– Приходите без церемоний, дорогой Сергей Генрихович, скажите девушке в приемной, кто вы, и все вопросики утрясем за пять минут.

Снова разъехались створки лифта, и на Тагерта наскочили третьекурсницы Мизина и Ремнева, которые немедленно и безо всякой причины захохотали. Откуда-то из сияющей дали донесся голос Петурина: «Так я вас жду». Тагерт шагнул в лифт, слегка оглушенный одновременностью стольких событий и мыслей. В лифте пахло, как во флаконе из-под духов.

•

Прошло три дня. Стоя у окна на лестничной площадке, Сергей Генрихович покачивался с пятки на носок в глубокой задумчивости. Капало с зубчатых сосулек, снизу из припаркованной машины слышались обрывки новостей: «Виктор Черномырдин поручил своему заместителю Александру Заверюхе разобраться с “ножками Буша”. Очевидно, в конкурентной борьбе американских фермеров и российских производителей правительство без колебаний выбирает своих».

Издательство «Судебник» располагалось в свежеотремонтированном двухэтажном особнячке на Ладожской улице, который прятался посреди домов, домишек, гаражей, служб, пасшихся вокруг станции метро. Где-то далеко плескались детские голоса. Тагерт паниковал: «Почему он решил, что я смогу написать хорошую книгу? Откуда у него эта уверенность, если даже у меня ее нет? Вот возьму да насочиняю такой галиматьи, что страницы начнут в трубочку скручиваться. Как он поймет, хорошо это или плохо? Это же латынь!» Мысли неслись озорными тенями одна за другой. Издатель Петурин готов покупать котов в мешке. Выбор кота – за автором.

Попав в петуринскую приемную, Тагерт обнаружил еще одного институтского преподавателя по фамилии Агейко. Поправляя двумя пальцами поповскую прическу, Агейко пытался пригласить на свидание хорошенькую секретаршу Петурина:

– Вы, Верочка, даже вообразить себе не можете. В центре Москвы – настоящий затерянный мир. Никто о нем не проведал, а я вам по дружбе покажу.

– А вдруг я боюсь затеряться? – хихикала Верочка, стараясь отказом не подвести издательство.

– Вы же там будете не одна! – петушился Агейко.

Латинист подумал: что если Петурин предлагает издать учебные пособия всем преподавателям? Вдруг качество написанного вообще не имеет значения, и его, Тагерта, выбрали не из-за его гипотетических качеств, а вслепую?

Кабинет Петурина казался изнутри темной шкатулкой красного дерева. Окон не было видно за зарослями растений. Цветы в кадках, горшках, кашпо стояли и нависали всюду, тянули листья к письменному столу и обитому клюквенным бархатом креслу. Кресло же, в свою очередь, совершало подлокотниками какой-то непрекращающийся жест, точно всплескивало на радостях бархатными руками. В красно-зеленоватом полумраке усы и шевелюрные берега лысины Петурина продолжали мистически светиться. Внезапно в углу что-то полилось, заверещало, запело, цыкая, щелкая, частя в спертом воздухе песенным узором. Приглядевшись, Тагерт заметил в листве клетку, похожую на небольшую башню из золотых прутьев. Свист канарейки, вероятно, призван был содействовать успеху переговоров: где так гладко поется, и говориться должно как по маслу. Сергей Генрихович рассеянно слушал Петурина и на вопросы о коллегах по кафедре отвечал невпопад. Наконец, набрав в легкие красно-зеленого воздуха, Тагерт спросил:

– Юрий Сергеевич. Меня несколько дней терзает одна мысль…

Радушное лицо Петурина сделалось предупредительным.

– …Поймите меня правильно… – продолжал Тагерт. – Я верю в лучшие чувства, в интуицию и тому подобное. Но как, Юрий Сергеевич… То есть откуда вам известно, что я напишу хорошую книгу?

– Но вы же напишете, правда? – тонко улыбаясь, произнес Петурин.

– Вероятно. Однако же вы моих книг не читали, хотя бы потому, что их у меня нет.

«Зачем я это говорю? Он сейчас просто откажется – и поминай как звали», – подумал Тагерт. Однако доводы латиниста Петурина не смутили:

– Смотрите, Сергей Генрихович, все предельно просто. Вы будете использовать свое пособие на семинарах?

– Разумеется.

– Вот вам и ответ. Если книга будет достаточно хороша для ваших занятий, то есть для института, значит, никто не прогадал. Давайте теперь обсудим приятную сторону. Вы как хотели бы получать гонорар – проценты с тиража или с листа, но однократно?

Тагерт не знал. Петурин пустился в разъяснения. В его рассказе потиражные разливались золотой рекой, а разовый гонорар был до обидного скучен, точно золотинка от съеденной конфеты. Но чем больше он говорил, тем сомнительнее выглядело золото будущих процентов.

– Вы, Сергей Генрихович, после третьего тиража локти начнете кусать: дурак, мол, был, такую синюю птицу прохлопал.

Канарейка журчала из своей позолоченной башни. Щебетал и Петурин:

– Другие авторы – что ни год, так миллион. Раз – миллион, два – миллион. Плохо ли?

Как бы отмахиваясь от канареечного журчания, Тагерт промямлил, мол, инфляция, Юрий Сергеевич, ситуация в стране шаткая, и он долгие планы, по совету Горация, на краткие отрезки рассекает (Петурин мелко закивал, точно голова его присоединилась к процессу рассекания), так что пускай бы уж все, но сразу. То есть один раз, но чтоб уж потом не обижаться.

Юрий Сергеевич – вот же славный человек! – обрадовался и этому, да так мастерски! Когда же названа была сумма гонорара – за кота в мешке, – Тагерту захотелось зажмуриться и ущипнуть себя: не сон ли все происходящее? За каждый авторский лист – всего-то с десяток печатных страничек – Петурин предлагал трехмесячный преподавательский оклад. «Уйду в писатели, – подумал Тагерт. – Видит бог, литература – мой золотой крест».

– Вот мы сейчас попросим Верочку подготовить договорчик. Только тут такой момент. Вы ведь современный человек, Сергей Генрихович, в ногу со временем ходите?

– А то как же! Каждый день, при любой погоде.

– Издательство принимает тексты в электронном виде. Или набор за счет автора, как хотите. Редактор «Лексикон», а еще лучше «Ворд».

Золотые лучи отрезало тучей, и Тагерт растерянно выдавил: «Разумеется». Что значит «электронный вид»? Кто это – редакторы Лексикон и Ворд? Расспрашивать Петурина глупо: можно себя выдать. Вдруг Петурин решит, что с таким неотесанным автором нельзя иметь дело? Бледно улыбаясь, Тагерт жал теплые пальцы Петурина, тихо прощался и плыл из кабинета покосившимся дымком.

В приемной отшитый Верочкой доцент Агейко бесформенно кемарил над развалинами своей затерянной мечты (почему-то Тагерт почувствовал мрачное удовлетворение). Улыбка на Верочкином личике, выхолостившаяся было до голливудской стерильности, снова потеплела, когда запищал телефон.

– Хорошо, Юрий Сергеевич, конечно, Юрий Сергеевич, – не переставая улыбаться, пропела в трубку секретарша и обратилась к Тагерту: – Паспорт у вас при себе? Отлично, сейчас мы вам договор распечатаем.

Пощелкав по клавишам клубничными коготками, Верочка нажала какую-то кнопку, и на тумбе рядом с Тагертом дрогнул округлым боком серый прибор. Аппарат пискнул, кашлянул и поднял стрекочущий визг, всем своим серым телом страдая от производимой работы. Наконец из неулыбчивого рта толчками выполз бумажный лист, на котором было подробно расписано, за что Автор несет ответственность, в чем обязуется и чем готов поплатиться в суде.

•

Огромная триумфальная арка, одинокие парочки под мокрым снегом, хоровод золотых дев, выстроившихся вокруг мертвого фонтана. Тагерт с Гошей Полдиным идут по ВДНХ.

– Эх ты, неандерталец, – сочувственно смеется Полдин, – старовер-безлошадник.

– Хочешь сказать, что с рождения знаешь, что такое компьютер и «Лексикон»?

– Ну, не с рождения. Да ты не пугайся. Ничего сложного там нет. Через неделю разучишься ручкой в тетрадке писать.

– Тоже мне утешил! – возражал Тагерт. – Техника меня ненавидит. Компьютер меня убьет. Или я его. «Одному из нас погибнуть от другого!»

В каком-то павильоне на задворках, пропахших углем и шашлыками, покупают целый городок, который почему-то называется одним словом – компьютер… Обратную дорогу хочется сократить до нескольких секунд.

Дома новый жилец немедленно превращает комнату в собрание древностей. Разве такие шторы должны быть рядом с компьютером? Разве на таком столе должен стоять монитор? Все равно, что космический корабль на Хитровке.

Рядом со столом на коленях стоит Гоша Полдин с красным, злым от напряжения лицом, подключает невиданные штекеры к диковинным разъемам. На все вопросы Гоша только мотает кудлатой головой. Если аппарат упрямится, Полдин бормочет строки из какой-то странной песни:

Ты мне в душу плюнул, соловей,

Маленький волшебник белой рощи.

Тагерт бродит по комнате, заламывая руки. Наконец Гоша поднимается с пола, отряхивает колени и говорит:

– Надо бы бутылкой шампанского его жахнуть перед отплытием. Давай, старче, жми на пуск.

О мистическое кудахтанье разгоняющегося винчестера! О мигающие лампочки, о писк и первые буквы на черном экране! О ночной кобальт «Нортон коммандера», нездешний, межгалактический! О первый всхлип черного флоппи в щели дисковода!

– Гоша, ну посиди еще! Ты уйдешь, и я все забуду, перепутаю и сожгу!

– Пусть! – отвечает повеселевший Полдин. – Купим новый, несгораемый.

И уходит, нахлобучив лыжную шапочку.

За всю ночь Тагерт не сомкнул глаз. Он включал компьютер, завороженно следил за тем, как сменяют друг друга таинственные слова и строки, дожидался появления в синем небе стройных каталогов. Названия директорий казались остановками по дороге в непостижимо прекрасное будущее. Клавиш было слишком много, пальцы попадали впросак, и при каждом промахе Тагерт приходил то в ярость, то в отчаяние. Он не готов к прекрасному будущему. Потом компьютер выключался, «чтобы не перегреться», но через час бессонница вновь гнала Сергея Генриховича, накинувшего на плечи одеяло, к синему кобальту светящегося экрана.

•

Второй лекционный зал заполнен на треть: на старших курсах вечерки посещение лекций свободное. Студенты садились подальше от кафедры, и в последних рядах не оставалось ни одного свободного места. По мере приближения к лектору зал пустел, а в первом ряду сидел один-единственный человек. На столе перед ним лежали учебник, раскрытая амбарная книга, шариковая ручка и шляпа с белым плюмажем. То и дело в зал входили, осторожно оглядываясь на кафедру, вновь прибывшие студенты. Ни на шляпу, ни на плащ, отливающий синим электричеством, ни на хозяина в карнавальном платье никто не обращал внимания.

Юрий Савич приобрел репутацию чудака задолго до того, как облачился в мушкетерский плащ. С первого дня занятий он вникал в учебу с рвением, которое для его товарищей по группе казалось раздражающе чрезмерным. Он был безупречно готов к семинарам, тянул руку для ответа даже после того, как уже получил оценку, задавал преподавателям вопросы сверх программы и требовал список дополнительной литературы.

Половина студентов вечернего отделения – люди работающие, а то и семейные. Умаявшись за восьмичасовой рабочий день (неважно, чем он был наполнен – беготней или бездеятельным сидением), они приходят на занятия в надежде поскорее проскочить через две пары и бежать домой, к позднему ужину, домашним заботам, недолгому сну. Ожидать от таких вечерников рьяной тяги к знаниям смешно. Поэтому неистовая любознательность Юрия Савича в сочетании с его необаянием быстро очертили вокруг него зону недовольного вакуума.

Нет, Савич не пытался выделиться и обойти остальных – он искренне хотел учиться. Но когда его рука взметалась к потолку еще до того, как отзвучал вопрос преподавателя, на него смотрели с насмешкой не только ученики, но и многие наставники. Именно поэтому, когда однажды он явился в институт при шпаге, в синем плаще с золотыми крестами, в шелковых панталонах с подвязками, это мало что переменило в отношении к нему соучеников. Можно сказать, костюм мушкетера расставил все по местам: мы, дескать, давно подозревали, что парень не в себе, вот и подтвердилось.

Смешки отцвели за месяц, и вскоре на белобрысого мушкетера со шпагой смотрели с тем же снисходительным равнодушием, что и на кота, живущего при институтском буфете. В глазах студентов Савич выглядел чудаком-чужаком, но никаких страстей не вызывал. Преподаватели же никак не могли успокоиться. Для них Савич был, с одной стороны, раздражающе-ярким нарушителем заведенного порядка, с другой – одним из самых усердных и дисциплинированных учеников. Преподаватели старой закалки пытались разделить две эти стороны, превратив отличника-мушкетера в просто отличника. Однако Юрий Савич, вдумчивый слушатель, беспрекословный исполнитель учебных заданий, в вопросах дресс-кода являл себя упрямым вольнодумцем. Он не только отказывался сменить мушкетерский камзол на деловой костюм, но втягивал педагогов в продолжительные публичные дискуссии, причем делал это безо всякой дерзости, а почтительно и учтиво, как и подобает образцовому ученику.

– Хороший ты студент, Савич, – назидательно выговаривал Лисицын, профессор кафедры политологии. – Одно плохо: товарищей своих не уважаешь. Про нас, профессорско-преподавательский состав, я и не говорю.

– Почему, Вячеслав Петрович? – приветливо удивлялся Юрий.

– Потому что своим нарядом ты показываешь, что у нас здесь балаган. Отвлекаешь внимание. Ты на девушек хочешь воздействовать шелками своими?

– Позвольте с вами не согласиться, Вячеслав Петрович. На мне неполная форма мускетер дю руа[8], и меня можно было бы обвинить только в том, что на кресте не вышиты королевские лилии, а на перекрестьях – трилистники. Форму для разных родов войск придумывают не зря. Известно, что в сочинении формы уланов, драгунов, гусаров принимал участие император Александр Первый.

– Да ты-то тут причем? – кипятился Лисицын.

– Никто не считает форму военных, пожарных, милиционеров маскарадным костюмом, – спокойно продолжал Савич. – Она символизирует род службы, которому человек посвятил свою жизнь. Когда он ее надевает, все понимают, что мужчина на службе и на какой именно службе.

– Ну и на какой ты сейчас службе?

– Я изучаю право и служу закону.

В сердцах Лисицын махал рукой, отворачивался, но в конце концов адресовался к Савичу, потому что остальные студенты не проявляли ни малейшего интереса ни к самому Лисицыну, ни к его политологии. Доцент Агейко при виде Савича начинал выводить вялым тенорком: «Судьбе не раз шепнем мерси боку», а Марта Густавовна с кафедры уголовного процесса, вызывая мушкетера к доске, каждый раз норовила изучить те или иные детали его наряда наощупь.

Лектор по основам бухучета, который обычно старался выставить Савича на смех, на сей раз опоздал на добрых пятнадцать минут и читал лекцию, как псаломщик над гробом, стараясь не вступать в контакт с аудиторией. Второй парой был семинар по уголовному праву.

Во время переклички Юрий Савич, услышав свое имя, единственный из группы поднялся из-за стола, потому что считал это проявлением надлежащего уважения к преподавателю. Сегодня, задумавшись, Савич забыл придержать шпагу. Шпага задела каркас скамьи и издала сквозь ножны твердый сухой стук.

– Какая удача, что мсье Савич принес на семинар наглядное пособие, – провозгласил не без злорадства профессор Тучаев. – Сегодня наша тема – пределы необходимой самообороны.

– Мсье Савич сам наглядное пособие, – раздался с заднего ряда насмешливый девичий голос.

И мушкетер, и профессор оставили обидное хихиканье без внимания.

Широко шагая прочь от обгорелой автобусной остановки через дворы, Юрий Савич с усталым вдохновением слушал, как мокрый ветер ночи лепит из складок плаща легкие временные скульптуры. Сейчас, вдали от сослуживцев и соучеников, Савич ловил на себе иные, возможные взгляды. Он видел себя этими гордыми, одобрительными, восхищенными глазами и был счастлив. Вера ждала его. Отец смотрел на него.

•

Белошвейка, прекрасная дама, сотрудница ателье «Московский портняжка» Вера Халетдинова дорогу к дому и из дому недолюбливала. Дома и на работе было куда спокойнее. Некрашенских хулиганов и алконавтов она не боялась. Вот если бы порубить в щепу все лавочки возле подъездов! Если бы прямо с железнодорожной платформы можно было шагнуть в подъезд!

Даже если кто-то из досужих соседок, часами сидящих у подъездов, раз в год улыбнется, то при появлении Веры улыбка моментально складывается вчетверо и захлопывается в потайном ящике черствого лица. Еще одно удивительное – общий, точно по камертону настроенный взгляд: внимательный, недовольный, сторожевой.

Каждый раз, выходя из дому или возвращаясь домой, Вера оказывалась на ненавистном уроке, где ей ставят двойку не за плохой ответ, а просто за то, что она – это она. Но ставят не раз в год, а день за днем заново, причем навсегда. Так было с детства, всю жизнь, задолго до того, как появился Юра. Но теперь проходить сквозь строй этих взглядов стало невыносимо. Хуже того, с появлением Юры эти горгоны стали с ней еще и заговаривать.

– Стеша видела твоего утром. Он что у тебя, из театра?

Вера мычала, стиснув зубы и пытаясь изготовить вежливую улыбку.

– У Пыльевых из девятнадцатой дочка тоже в театре юного зрителя работает. Говорят, сплошь гоморра в театрах этих.

– Небось, по деньгам хорошо выходит, Вер?

Она извинялась, говорила, что спешит, ждет срочного звонка.

– Беги, беги, – охотно отпускали ее соседки.

Ясно было, что без нее им судачить ловчее, но ее появление подливало масла в огонь их любопытства. «Ведьмы! Старухи! Уродины!» – мысленно кричала Вера. Она люто ненавидела сплетниц, но при этом понимала, что не замечать и не обсуждать молодого мужчину в шелках, ботфортах и при шпаге, который ежедневно является на глаза, категорически невозможно.

Юра, мальчик верный, добрый, отважный, начитанный, который ее по-настоящему любил и к которому она сама привязалась, оказывался ее невольным мучителем и отказывался прервать наказание. Вера умоляла его сменить костюм, который сама для него построила. Она просила по крайней мере брать его с собой в Москву как сменную одежду. Он не соглашался, пускался в длинные разъяснения, которые она не могла понять и только досадовала на уклончивое многословие. «Дурак! Чучело! Альбинос!» – кричала она про себя, как в другое время кричала на предподъездных баб.

Он носил ей розы и лилии, помогал клеить обои, мыл полы, читал для нее вслух. Однажды утром в воскресенье, когда Вера решила нежиться в постели вдосталь, она проснулась поздно и увидела, что олух-мушкетер усыпал ее одеяло белыми розами и в ненавистном облачении стоит рядом с постелью на коленях, держа на весу поднос с бутербродами и чашкой какао. Не успела она целиком прийти в себя, как Юра закурлыкал – вроде бы по-французски. Потом умолк и бросал на нее взгляды любящие и вопросительные. Оказывается, она должна была ответить «уи», потому что он сделал ей предложение. Французских слов Вера не знала, а потому не сказала вовремя «уи», но все поняла. Обиды, страхи, недовольства, страдания всей ее жизни, сложенные в высокий курган, вспыхнули с разных сторон, занялись веселыми огнями и взметнулись из глубины сердца до самых дальних глубин неба жаром внезапного счастья. Вера чувствовала и не могла объяснить, почему именно пережитые страдания и обманутые надежды так расцвечивают и поднимают языки разгорающейся радости. А еще – почему этот мальчик с блеклыми глазами и белесыми ресницами превратился в рыцаря, которому она доверяет, кем восторгается, кому принадлежит вся целиком. В это мгновение она, приподнявшись в постели над подносом с теплым какао, увидела и себя, и жениха-мушкетера его глазами, и увиденное было прекрасно до слез.

Через два месяца расписались. Вера надеялась, что после свадьбы Юра остепенится и костюм мушкетера сойдет с него, как бы в процессе линьки, вместе с лишней книжной дурью. Оказалось, что дурь пристала к мужу крепче, чем кожа. Видит бог, Вера не роптала, пока не ударили первые морозы. Ходить по улицам в шляпе и шелковом платье стало просто опасно для здоровья. Об этом же говорили на лавочке соседки, своевременно переодевшиеся в шубы, вязанные береты, суконные сапоги и валенки с калошами:

– Экой супруг у тебя геройской. Морозоустойчивой!

– Гляди, как бы женилку не отморозил.

Глядя на мужа, Вера с ужасом вспоминала о наполеоновской армии в нелегкую зиму тысяча восемьсот двенадцатого года. Губы растрескивались, отяжелевший нос то и дело прятался в носовом платке, глаза слезились. Но Савич переносил и холод, и нападки, и мольбы с обычной невозмутимой доброжелательностью.

•

В двухкомнатной квартирке на Островитянова Тагерту принадлежала одна комната – меньшая. Большую комнату занимала семья соседей: муж, жена и сын. Строго говоря, квартире в длинном девятиэтажном доме не следовало быть коммунальной – слишком маленькая площадь, да и район довольно новый. Не следовало, но пришлось. Прежний хозяин комнаты, с которым Тагерт, вернувшись из армии, произвел обмен, переехал в прекрасную липецкую квартиру, а в коммуналке большая комната пустовала около года. Вероятно, Тагерт оттого и согласился на столь несправедливый обмен, что квартира, казалось, вся принадлежит ему и так будет всегда. Да и поди найди охотников переехать из столицы в провинцию. Сергей Генрихович успел привыкнуть к тому, что он единственный обитатель квартирки. Весной двор за окном зеленел, шум с невидимой улицы менялся, а через просвет между домами можно было видеть парк, воображая его лесом, через который можно идти, идти, сбегая из города, дальше – хоть на север, хоть на восток, в Сибирь, в Китай, до самого океана, а дальше – скачи по островам хоть до Полинезии.

Но однажды позвонили, Тагерт открыл дверь и увидел женщину из ДЭЗа и высокого молодого мужчину, получившего ордер на вторую, запертую комнату. С этого дня домашнее уединение Сергея Генриховича было упразднено. Через неделю сосед затеял ремонт, через полтора месяца грузчики вносили мебель, вскоре из села Гвазда, что в Воронежской области, прибыла жена. Соседа звали Олег Рымченко. Тридцатидвухлетний баскетбольного роста брюнет, чье лицо представляло черновую работу скульптора-монументалиста. Скульптор с маху наметил крупный нос, низкий лоб, ступень подбородка, пальцем вдавил во впадины маленькие глаза, ушел покурить и не вернулся.

Поначалу Олег работал на стройке, но вскоре перешел в службу охраны, купил черный костюм, солнцезащитные очки, остроносые черные туфли. Иногда, сняв пиджак, выходил на кухню, щеголяя кобурой на поясе. Время от времени он звонил кому-то из приятелей, всегда начиная разговор отрывистым «рассказывай!».

К Тагерту Олег относился с той снисходительностью, с какой бывалый мужчина из военных может смотреть на мягкотелого интеллигента. Время от времени он полагал необходимым подтверждать свое превосходство, то рассказывая о встречах со звездами эстрады, то делая мелкие замечания. Он как-то особенно внушительно звякал ложкой за обедом, хлопал дверью, откашливался, включал музыку, колотящую в стены кулаками ритма. Он издавал громкие звуки и сильные запахи, всякий раз заставляющие понять, кто в квартире главный.

Жену Олега звали Аленой. Это была статная молодая женщина, сияющая румяной купеческой красотой. Она говорила немного, слова произносила нараспев, точно взмахивала в конце фразы незримым платочком и совершала плавный оборот. На Тагерта Алена поглядывала с вежливым недоверием и в первый год избегала любых разговоров с соседом, точно разговоры эти могли скомпрометировать ее в глазах мужа. Тагерт часто слышал, как Олег кричит на жену, но крик оставался без ответа, а ровный румянец Алениных щек не сгущался и не бледнел, точно эти звуки относились не к ней и раздавались где-то далеко, возможно, в другой стране и в другом веке.

Через пару лет у соседей родился сын, и с этих пор стало понятно, что квартира безраздельно принадлежит семейству Рымченко. Тагерт смиренно принял такой порядок дел и теперь наслаждался теми быстрыми ночными часами, когда в комнате соседей замирала жизнь и можно было работать в тиши при свете одинокой лампы, осторожно бродить от окна к двери в толпе пестрых мыслей, тем более веселых, что свобода их была незаконна и необъяснима.

•

Казалось, он ушел из города в леса. Едва вернувшись с пар и наскоро поев, Тагерт раскрывал огромную ветхую книгу, испещренную мелкой латиницей, и начинал охоту. В зарослях теорий, рассуждений, казусов он искал птиц с ярким опереньем – крылатые фразы, что могут перелетать из века в век, из страны в страну, из уст в уста.

Целые главы Дигест[9] казались выжженными полями теорий, над которыми палит вечное солнце немигающей ясности. Но порой в каком-нибудь казуистическом перелеске глаза разбегались от павлиньих хвостов юридических афоризмов. Затаив дыхание, Сергей Генрихович оглядывал находку и бережно переносил в ночное окно «Лексикона». На месте обрыва записи пульсировала черточка, нетерпеливо напоминая: пиши, ты слишком мало написал. Пачка папиросных листков со старыми выписками разлеталась по столу, стульям, дивану. На подоконнике толпились тома, жующие полоски закладок.

Проскользнула на скрипучих полозьях, на колесах буранов проехала зима, ослабли, осели последние снежные крепости, и армия латинских выражений заполонила дороги, долины, предгорья. Но что это была за армия! Отборные воины, герои-центурионы и знаменитые полководцы толпились, словно жалкие дезертиры – без строя, формы и порядка. В бесформенной толпе легионеры мешали друг другу, сцеплялись щитами, не могли развернуться. То там, то здесь позвякивали мечи и бронзовые фалеры латинских слов, теряясь в нестройном ропоте и гуле.

Тагерт мерил шагами комнату, поглядывая то в окно, где уже по-весеннему щурилось яркое солнце, то в окно монитора, синее, вневременное, где толпились муравьиные полки латинских вокабул. Он не чувствовал себя вождем. Пока он стоял вровень с разномастным войском, непризнанный, растерянный, тревожный. Бесформенное шевеление будущей книги напоминало предмузыкальные звуки настраивающегося оркестра. Та же неявная подготовка шла и за окном, только просторнее, спокойнее и полнее. Кажется, только теперь он заметил, что вот-вот начнется лето.

Глава 5

Одна тысяча девятьсот девяносто шестой, одна тысяча девятьсот девяносто седьмой

У артиллеристов орудие могущества – пушки. У красавиц – красота и восприимчивость. У банкиров – деньги, ценные бумаги и базы данных. Главный инструмент власти у любого ректора – приемная комиссия. Приемная комиссия – райские врата вуза, если, конечно, этот вуз чего-то стоит. На географический факультет Тайгульского пединститута может поступить, считай, кто угодно. Напиши сочинение на тощую четверочку, сдай кое-как устные экзамены – тебе еще спасибо скажут. Отцу абитуриента не нужно надевать свой лучший костюм, записываться на прием в ректорат, мать не висит неделями на телефоне, дозваниваясь до нужных и вхожих, которые смогли бы замолвить словечко «за моего оболтуса». Не требуются связи, ни к чему шефские взносы на ремонт. На геофаке в пединституте и так недобор. Такие врата зазывно хлопают, пытаясь втянуть с улицы хоть кого-нибудь.

Какие родители пошлют свое дитятко в учителя географии? О чем подобные родители вообще думают? Ни о чем они не думают, а при такой сообразительности разве дождешься визита в ректорат?

Но есть, есть на Руси институты, куда стоит стремиться. Институты, чей диплом обещает достойное место в обществе, богатство, уверенность в завтрашнем дне и уважение окружающих. Туда родительский инстинкт велит определить своих чад, даже если сами чада воображают, что хотят стать музыкантами, историками или географами. Там лучшие преподаватели, строгая дисциплина, там, наконец, подходящая студенческая компания – дети из приличных семей. «Он окончил МГИМО». «Она училась в МГУ». Звучит? Звучит. И ради этого звука родителю стоит потрудиться – и директору завода, и ведущему кардиологу, и банкиру, и заслуженному артисту Российской Федерации. Имена тех, кто постарался лучше других, украсят списки сдавших экзамены.

Минуточку! Отчего, собственно, речь об одних родителях? Сами-то поступающие разве не участвуют в своем поступлении? Неужто нет таких умных, таких талантливых детей, которые могли бы и в лучший университет страны пробиться без папиной или маминой заботы? Есть, есть такие дети, граждане, дышите ровнее! Не перевелись и въедливые отличники, и победители городских, областных, всероссийских олимпиад, медалисты, эрудиты, умники. А еще сироты, инвалиды, а также отслужившие в горячих точках, а кроме того, дети героев Советского Союза. Стоп, это же опять про родителей.

Словом, юношам и девушкам одаренным, имеющим собственные заслуги или право на государственное заступничество, каждый институт должен предоставлять возможность поступления. Одним – вовсе без экзаменов, другим – с привилегиями. Но даже заслуженным и одаренным детям поддержка родителей не помешает, не так ли? Да здравствует семья! Да здравствуют связи, в том числе семейные. Ведь приемная комиссия – один из наиболее сложных механизмов института, с самыми тонкими настройками. Оставить такой механизм без управления немыслимо, просто опасно.

Вот почему первые лица любого факультета и института берут работу приемной комиссии на деканский или ректорский контроль. Пусть даже председателем приемной комиссии числится кто-то другой.

•

В последние дни июля в здании института на Зоологической томилась тяжкая жара. В кабинете первого проректора вентилятор перекатывал волны горячего воздуха из угла в угол, вороша бумаги на столе. Носовой платок, которым Матросов поминутно отирал пот, сделался мокрым, точно компресс. Секретарь Саша второй раз за день бегал в буфет за новым графином воды, которую нарочно для Петра Александровича остужали в холодильнике. Бо́льшая часть институтских помещений пустовала: студенты и преподаватели разъехались на каникулы, столовая закрылась до сентября, и только в деканатах, в бухгалтерии и приемной комиссии бурлила работа.

Грассируя зазвонил внутренний телефон. Матросов брезгливо поднес трубку к мокрой щеке.

– Здесь Жильцова Валентина Матвеевна, – сказал плоский голос секретаря. – Срочный вопрос по приемной комиссии.

– Все вопросы по приему решает ректор.

– Игорь Анисимович улетел во Вьетнам на неделю.

Петр Александрович про себя чертыхнулся, а вслух произнес: «Пусть заходит через десять минут». Принимать посетителей немедленно Матросов себе не позволял – могло сложиться впечатление, будто он ничем не занят и у него нет более срочных дел, чем принимать визитеров. А Игорь мог бы и предупредить, что уезжает, видите ли, во Вьетнам. Вроде какой-то разговор весной случился, но все равно.

Ровно через десять минут раздался робкий стук. «Да», – буркнул Петр Александрович. Дверь впустила невысокую женщину лет пятидесяти в голубом габардиновом костюме, с папкой в руках. Валентина Матвеевна Жильцова, секретарь приемной комиссии, производила впечатление сильной, решительной личности, хотя бы потому, что была именно такой личностью. Короткие жесткие волосы, выкрашенные в платиновый блонд, короткий крепкий нос, плотно сжатые подкрашенные губы, ястребиная неукротимость голубых глаз. Жильцова говорила по-военному отрывисто, но в кабинетах руководства энергию и решимость вкладывала, по большей части, в кивки. Командирский голос здесь становился радушным, точно у сестры, в кои веки навестившей любимых братьев.

– Петр Алексанч, на вас одна надежда. Игорь Анисимович в отъезде, а дело не терпит.

Матросов молча ждал продолжения.

– В этом году урожай на льготников. Три геройских ребенка, чемпионка по художественной гимнастике, из Афганистана четверо с боевыми наградами. И так дальше. Половину бюджетных теряем.

– Ты, Валентина, лучше меня знаешь, что делать, – недовольно проговорил Матросов.

– А еще восемь преподавательских деток. Куда их денешь? Ректорский фонд не резиновый.

Петр Александрович побарабанил пальцами по столу.

– Значит так. Говори, что на дневном остались платные места, убеждай кого на вечерку, кого на заочное.

– Солдатики, может, согласятся, а наши профессорские? А чемпионка? Будет скандал, пойдут жалобы.

– Ты говори, мол, за год по мере отчисления будем переводить. Кто заартачится – давай ко мне на прием.

– Гений, Петр Алексанч! Геройский гений! Побегу.

Матросов налил воды в стакан. Графин, покрытый испариной, понемногу согревался. Через полчаса приедет Костя Ашихмин, товарищ Матросова по Ставрополю. Этой встречи Петр Александрович ждал не без удовольствия. Обстановка на Кавказе и вокруг хуже не придумаешь. Что творится в штабах, как там в округе – без него? В ожидании гостя Матросов принял начальника стройтреста – сроки по ремонту, как обычно, срывались; затем владельца сети стоматологий, желавшего открыть в институте кабинет. Курьер по ошибке принес посылку из Германии с книгами по теории права, пришедшую Водовзводнову.

Наконец секретарь доложил, что в приемной – полковник Ашихмин. Матросов помнил Костю еще капитаном в строительных войсках. От капитана до полковника за пятнадцать лет – не слишком быстро для офицера, которому теперь под пятьдесят. «Был бы характером повеселее – уже ходил бы в генералах», – подумал Петр Александрович и велел секретарю пустить посетителя через пять минут.

•

Ашихмин явился в штатском. Проректор подумал, что большинство военных, переодеваясь в гражданское, мыслят на один лад. Он и сам одевался в такие же светлые недорогие костюмы, предпочитал туфли белого или кремового цвета. Смеясь, пожали руки, обнялись.

– Да ты орел, Петюня. Гор нет, а высоко летаешь. – Гость с любопытством оглядывал проректорский кабинет.

Петр Александрович скромно махнул рукой, дескать, какой там полет, пустяки.

– А в твоих горах что теперь творится? – спросил он. – Сто лет не виделись, а ты не меняешься.

Теперь рукой махнул полковник. В эту секунду уютно заворковал внутренний телефон.

– Саша, можешь полчаса не беспокоить?

Секретарь сообщил, что в приемной народный артист СССР Иван Налимов. Просит о разговоре. Быстро глянув на Ашихмина, Матросов сказал: «Через минуту проси».

– Костя, бога ради, прости. Сейчас зайдет Налимов. Помнишь «Живым не брать»? Поговорю при тебе, а потом с потрохами твой.

– Давай я в приемной подожду?

– Сиди. Это ненадолго.

Иван Налимов был киноактер, знаменитый в юные годы хозяина кабинета и его гостя. Кого бы ни играл Налимов – подводника, лесника, охотника за браконьерами, разведчика или пирата – по существу это была одна и та же роль: благородный победитель, которому из-за благородства победа достается слишком высокой ценой.

Оставить в кабинете приятеля – соблазн и слабость. Петр Александрович затылком ощущал щекотливость ситуации. И все же визит Налимова был тем аргументом, той козырной картой, которая определяла исход неявной борьбы – сил, удачи, судеб, – которая против воли началась с появлением полковника. Военная карьера Ашихмина, рост его влияния в округе, новые возможности строительных войск – или проректорский кабинет, хорошая московская квартира, подмосковная дача, сыновья не приносят огорчений. Разумеется, Матросов не производил никаких вычислений, но одного взгляда на притихшего Костю было достаточно, чтобы поддаться желанию сделать финальный победный ход. Он попросил гостя сесть по другую сторону стола, как бы придав Ашихмину статус своего заместителя. Встал, распахнул дверь, вышел в приемную.

Налимов крепко пожал протянутую Матросовым руку и сдержанно поблагодарил за уделенное время. Петр Александрович пригласил народного артиста в кабинет, чувствуя себя его подчиненным. От чая и лимонада посетитель отказался.

При появлении народного артиста Ашихмин подскочил, точно лейтенант, столкнувшийся с генералом. Тот улыбнулся, протянул руку и сказал:

– Налимов. Может, это вам, ребята, лимонаду?

Спокойно сев на предложенный стул, Налимов коротко изложил дело. Внук окончил школу, мечтает стать следователем. Он не отличник, нет, просто хороший парень. Вот дед решился потревожить, разведать, как говорится, обстановку. Налимов говорил негромко, внушительно, переводя взгляд с Петра Александровича на его гостя.

– Иван Сергеевич, разумеется, поможем, – холодея, произнес Матросов. – Хороший парень нам не помешает. Вы на вечернее думали или как?

– В сентябре, между прочим, в Театре киноактера премьера. Впервые за десять лет выхожу на сцену. Почту за честь пригласить…

Краем глаза Матросов заметил, как закивал полковник строительных войск.

– И товарища вашего, разумеется, приглашаю.

Ашихмин расплылся в улыбке, словно забыв, что в сентябре вряд ли окажется в Москве.

– Мирон, внук мой, только школу окончил, не работает. Вечернее – оно же для работающих? Лучше бы на дневное, Петр Александрович.

Голос Налимова сделался еще тише.

– Порешаем, Иван Сергеевич, – бодро произнес Матросов. – Несите документы в приемную комиссию.

Налимов легко встал, отрывисто поклонился, с легким щелчком, как козырного короля, положил на стол визитку и молча вышел. На мгновение Петр Александрович испытал что-то вроде досады: такое впечатление, что это старик своим визитом делал ему одолжение. Однако восхищенное лицо Кости вознаградило Матросова сполна.

– Обалдеть! – в действительности, полковник употребил другое слово. – Налимов! Народный! За ручку, запросто! Петюня, ты зубр, реально!

Закончился прием, приятели на служебной «Волге» направились в кооперативный ресторан на Пречистенке. Пока Ашихмин рассказывал о новостях в округе, о новых порядках в городе, о коттеджах для новых властей, Петр Александрович пытался отделаться от тревожных мыслей. Что теперь делать с этим Налимовым? Ждать Игоря и бухнуться в ножки? Мол, надо помочь известному человеку, неловко было заставлять ждать. Ректор, несомненно, скажет: пусть бы сразу шел ко мне, ты-то зачем беспокоился? При этом Матросов окажется то ли проштрафившимся, то ли бестолковым, то ли плохим товарищем. Мысли отравляли и радость встречи с Костей, и удовольствие от визита Налимова, и вкус кооперативного обеда.

Он гордится перед Ашихминым своим успехом, но что это за успех, если даже такая маленькая власть ему недоступна? Чем вообще он занимается в институте? Хозяйственными вопросами и кадрами. Но раз он проректор, заместитель ректора, значит, должен иногда и вопросы ректорского уровня решать.

•

Проснувшись, как всегда, рано – военные привычки непобедимы, – Матросов не стал вызывать машину, решил пройтись пешком. Благо квартира в центре. За ночь жара спала, свежий утренний свет обещал силы целому дню. Шагая безлюдными переулками, Матросов обдумывал план действий. Поднявшись в кабинет, он вызвал к себе Жильцову.

– Игорь Анисимович о Налимове предупреждал?

Валентина Матвеевна, не слышавшая о Налимове, но боявшаяся попасть впросак, отвечала уклончиво: мол, надо заглянуть в бумаги.

– А он вчера опять приходил. Как бы неудобства не вышло, Валя. Давайте своих льготников ко мне, убедим временно на вечерку, а Мирон Налимов должен быть в списке. Не то потом и мне по шапке, и вам.

Жильцова тотчас согласилась и убежала. Почувствовала ли она подвох? Судя по скорости, с которой ее сдуло, все гладко. Когда вернется Водовзводнов, надо выговорить себе хоть какие-то проректорские возможности. На этой мысли Петр Александрович успокоился, словно перевел дыхание после долгого бега.

•

День впадает в ночь, как безумец впадает в беспокойство. Капают часы, дышит хор огромного города, в окна вбегают запахи: нагретого за день асфальта, дешевого вина, вянущего жасмина. Короткими очередями щелкают плоские клавиши. Лицо Тагерта, близоруко щурясь, то кивает стопке исчерканных бумаг, то ныряет в свет монитора.

Лето зашло в жару по подбородок, а Сергей Генрихович этого не помнил. Соседи уехали в деревню – он не сразу обнаружил их отсутствие. Взъерошенный, в запятнанной по́том белой рубахе, он чувствовал себя хорошо разогретой машиной, пущенной на полный ход. Он работал по четырнадцать часов в сутки, без перерывов на еду и разговоры. От напряженного молчания твердели и ныли скулы.

Тагерт давно помнил в лицо каждое предложение, знал его силу, голос, нрав. Порой ему начинало казаться, что это сказал именно он. «Тиро́нибус парце́ндум эст». Да, он бы мог сам так подумать – «Новобранцев следует щадить». В манипулах тяжелой пехоты первым рядом ставили молодых солдат. Новички принимали первый удар, ветераны, отборные и сильнейшие, стояли в третьем, последнем ряду. Если два первых ряда справлялись с противником, ветераны могли выйти из боя, не обагрив меча, не оцарапав щита. Что в таком случае значит эта фраза «Новобранцев следует щадить»? О, она многое значит. И то, что новичка можно простить за проступок, совершенный по неопытности, и то, что если не беречь молодых, из кого вырастут настоящие бойцы? Кто бережет молодых, думает обо всех. Именно этой фразой первокурсники наверняка будут козырять перед ним: мол, не губите, Сергей Генрихович, мы еще подучимся, у нас впереди второй курс и сражения посерьезнее. Именно этой фразой он станет осаживать себя, борясь с собственным максимализмом. Вставай же в строй, фраза про tirones, насаждай мудрость и смягчай нравы!

А вот и презумпция невиновности – с пылу с жару, как ее сформулировал Юлий Павел семнадцать столетий назад: «Ei incumbit probatio qui dicit, non qui negat» – «Доказательство ложится на утверждающего, а не на отрицающего». Римляне называли ответчиков «отрицателями». Даже имя придумали для условного ответчика – Нумерий Негидий. Что-то вроде, скажем, Олега Отрицалова. Или Нестора Несознанкина. Разве не занятно? Хотя ответчики часто бывают виновны. Будет о чем поговорить на семинаре. Легион за легионом, пехота за конницей, река медных шлемов, точно булыжников Аппиевой дороги – книга строилась все быстрее и давно перевалила за половину.

Заканчивая работу, Тагерт вставал из-за стола спокойный, с бледным от усталости лицом. Он чувствовал: все хорошее, что он себе позволит, – ужин, бокал вина, прогулку по парку, арию Лепорелло, – он точно и в полной мере заслужил. Он не думал о счастье, потому что оказывался переполнен и выхолощен одновременно. Это и была его формула счастья (только важно про счастье не помнить): чтобы жить полнокровно, надо тратить все силы до последней капли. Выкладываться – единственный способ вложиться в счастье.

Наконец дожди утратили июльский задор, на зелени появились первые желтые заплатки. Стали студеными ночи, а рассветы подолгу не могли вспомнить, что на дворе лето. Была глубокая ночь конца августа, когда в чистом небе можно ловить падающие звезды и загадывать желание. Вместо этого Сергей Генрихович кряхтя поднялся из-за стола и оглядел комнату. По углам пузырились обои, шторы выгорели на солнце, подоконники, полки, стулья обросли книгами, сланцевыми кипами бумаг.

Вся его жизнь ушла в книгу, и вот теперь книга дописана. Следовало что-то почувствовать, вздохнуть каким-то новым вздохом, прочесть молитву. Но работа продолжала двигать Тагертом, требовать продолжения, нового рывка, не результата, а окончания завода. Через пару дней завершались каникулы, надо было ехать в институт, узнавать расписание, сидеть на первой консультации. Все это казалось сном другой жизни.

Вдруг Тагерт услышал, как за окном зашелестели листья. Он не воспринимал звуки внешнего мира уже много месяцев: только шуршание страниц и перещелк серых клавиш. Ему показалось, что по лицу провело холодом. Сергей Генрихович взглянул на бессонный экран, на последнюю напечатанную страницу. Книга готова была выйти из несчастной, заброшенной комнаты и выпорхнуть в большой мир: вот почему он расслышал ветер в августовской листве.

Впервые за много дней он спал неспокойно. Возвращение жизни означало и возвращение волнений.

•

Обычно сентябрь для ректора – мирный месяц. Позади приемная кампания, шквал визитов и звонков, ремонт здания. Но сегодня Игорь Анисимович не успел ни пообедать, ни даже покурить. И суток не прошло с момента, когда Водовзводнова пригласили в Администрацию, как в приемную потянулись институтские люди, которые готовы были просить его о чем-то – уже в качестве будущего министра МВД. Странно, он ведь никому ничего не говорил, только жене, но тут-то никакой утечки быть не может: захочешь да не выудишь. Значит, Кожух, проректор по общим вопросам, больше некому. Ну держись, болтун Никита, за землю. Бывший оперативник, называется.

Сильнее всех рвался Шкрядов, заместитель Кожуха, – лишняя улика проректорской вины. Пять лет назад Шкрядова уволили из МВД и Игорь Анисимович по просьбе проректора взял его в штат. Конечно, масштаб в институте не тот, к тому же Шкрядову назначили вести семинары по административному праву. Часов немного, но какой из него преподаватель? Пронюхав про будущее назначение ректора, Шкрядов воспрял и заволновался. Плотный, низкорослый, давно потерявший выправку мужчина шестидесяти лет с нервно-красными щеками, седыми вздорными бровями, Шкрядов говорил отрывисто, точно отдавая команды. Приемная со Шкрядовым уже не справлялась, он пугал других посетителей, так что Водовзводнову пришлось его принять.

– Игорь Анисимович, разрешите поздравить, вот это радость, прямо то, что России и надо. Мать твою, такой, … (Шкрядов не тратил времени на замену ужасных слов плохими), человек, вот именно как вы. Уж вы там наведете порядок.

Игорь Анисимович хотел было спросить, откуда у Шкрядова такие сведения, но тот не по-военному взвыл:

– Игорь Анисимович, отец родной, заберите меня с собой, прошу как человека! Один раз спасли мою эту, не оставляйте, не могу я здесь! Будем дела делать, вопросы решать, вернее меня вам человечка не найти, я этот зоопарк наизусть знаю, каждую гадюку, каждого, мать его, червяка в погонах. Я вам буду, как говорится, глаза и уши и что хотите. Только не оставляйте меня здесь!

– Как, Константин Иваныч? Я думал, вам у нас нравится, – ректор говорил с улыбкой, но с участливостью не спешил.

Понятно, что при новом руководстве из замов Шкрядова могут и сковырнуть, если никто не вступится.

– Нравится, да! – горящие под лохматыми бровями глаза напоминали, что не бывает дыма без огня. – С вами, Игорь Анисимович, нравится. А без вас – куда мне? Спустят с карьерной лестницы, и что мне, на пенсию? В банк ВОХРой командовать?

– Да погоди ты, Константин Иваныч, плач Ярославны разводить. Бабушка надвое сказала.

– Глазами буду! Ушами! Всю черную работу делать!

Отделавшись от Шкрядова, ректор закурил и поднял трубку внутреннего телефона, чтобы узнать, кто ждет в приемной. Секретарь ответил условной фразой: «Нужно обсудить документ». Это означало: разрешите доложить лично. «Нужно обсудить документ» говорили, когда в приемной складывалась сложная ситуация. Например, когда непонятен был приоритет неожиданных посетителей и невозможно было обсуждать все при них. Через мгновение секретарь Паша со спокойно-сосредоточенным лицом докладывал, что в приемной бок о бок дожидаются префект ЦАО и народный артист СССР Лев Резун. Ни с кем из них Водовзводнов не договаривался о встрече. Понятно, что первым пойдет префект, но и с народным артистом нужно обойтись деликатно. Вздохнув, Игорь Анисимович поднялся из-за стола и шагнул в приемную, привычно надев самую солнечную улыбку из арсенала дипломатических.

•

Использовать оружие против безоружных невозможно. Недостойно. Юрий Савич обнажил шпагу в присутствии посторонних всего дважды. Первый раз это произошло в одиннадцатой аудитории, куда Савич явился к своему бывшему преподавателю Сергею Генриховичу. Дело в том, что под самой гардой на металле клинка были выгравированы то ли слова, то ли части слов, притом каждая буква щетинилась шипами, словно терновыми колючками. Савич тщательно срисовал линию за линией, штрих за штрихом и многократно пытался расшифровать рисунок, но всегда выходила абракадабра. Поразмыслив, Юрий решил, что подпись непременно должна быть на латыни – благородном языке королей, монахов и рыцарей.

Увидев мушкетера, который входил в аудиторию с приветливой улыбкой, Тагерт вздрогнул, но потом вспомнил и поздоровался. Вместе со всеми он давно привык к преображению студента, они то и дело встречались по дороге к метро или в коридорах. И всякий раз латинист хотел расспросить Савича о его метаморфозе, но так и не насмелился.

По аудитории гуляло тепло дыханий и тел, словно люди все еще частью оставались здесь. Поздоровавшись, Савич сказал:

– Сергей Генрихович. У меня на оружии надпись, думаю, латинская. Вы не поможете разобраться?

Оглядевшись, мушкетер вернулся к двери и притворил ее. Тагерт заметил, что по пути Савич придерживает рукой плащ, стараясь не зацепиться за столы. Пока Савич шагал между рядами, латинист успел подумать, сколько неудобств выбрал себе этот молодой человек. Большинство благ, которых он добровольно лишил себя, собирались в единое и вроде никем сознательно не ценимое свойство: он утратил незаметность. Выходило, что способность не слишком выделяться из окружения дает человеку множество преимуществ частного лица, а то и невидимки. Отрываясь от слитности, одиночка бросается в глаза и выставляет себя на всеобщий суд, причем суд заведомо пристрастный, а стало быть, несправедливый. Словно десятки, сотни прожекторов стреляют в одиночку, и он проходит через толпу, словно через галерею кривых зеркал, с той лишь разницей, что людские зеркала часто еще и вмешиваются в судьбу того, кого отражают. На театральной сцене, на экране кинотеатра, на живописном полотне яркость и неслиянность образа простительны и даже желанны. Но, предположим, в электричке или маршрутном такси мы встретили персонажа Ван Дейка, Рубенса или Матисса. Хорошо, если им хотя бы позволят добраться до пункта назначения. А то ведь и не позволят. Так может и шпага пригодиться, подумал Тагерт.

Встав в шаге от Сергея Генриховича, студент со скользящим лязгом вынул шпагу из ножен. Тагерт, подставив клинку ладони, невольно повторил почтительный полупоклон Савича. Шпага была тяжелая, металл холодил кожу. Это была вещь, которая внушала к себе уважение именно своими физическими свойствами. Латинист взял шпагу за рукоять. Отполированные неровности обмотки приятно отзывались в ладони – оружие продолжало руку, узнавало ее, оказывало почтение, точно верный вассал. Сергей Генрихович поднял глаза на студента-мушкетера. Он хотел было сказать, что теперь лучше его понимает, но замешкался и не сказал.

– Вот, гляньте здесь, под гардой, – Савич ткнул пальцем в тень над металлической канавкой. – Только осторожно с лезвием.

Конечно, Тагерт сначала провел лезвием по ногтю. Шпага оказалась отточена, как сапожный нож. Не сразу можно было угадать, что узор под гардой – хищный, с острыми засечками – это буквы. Но замедлив движение зрачков, Тагерт постепенно разобрал сплетение знакомых символов: honorserv и fortundomina.

Две эти строки, перепутываясь, сцеплялись в общий вензель, уж и вовсе перекрученный, в котором не без труда угадывались буквы N и S. Сначала Тагерт решил, что это инициалы первого владельца шпаги. Но приглядевшись, обнаружил, что это единое завершение обеих строк:

На лбу и на губе у него проступили капли пота.

– Кажется, я понял. «Фортуну» он сократил или в узорах запутал. А еще эти N и S… Сначала подумал, небось начальные буквы имени. Кстати, может быть, это тоже правда. Он мог девиз под свое имя подогонать. Honori serviens – fortunae dominans.

Савич аккуратно переписал буквы в блокнот, попросил Сергея Генриховича не переводить: хотел вспомнить сам.

– Эн-эс… эн-эс. Это причастие, да? Я правильно помню?

– Хорошая память.

– А оно́ри? Что-то знакомое. Похоже на оно́рис кауза[10].

Порывшись в словаре, который протянул ему Тагерт, Савич воскликнул: «Служащий чести господствует над удачей»!

– Можно и проще: «Слуга чести – господин судьбы».

Оба разом взглянули на шпагу, словно она только что появилась перед ними.

По дороге к метро Сергей Генрихович все-таки осмелился задать вопрос, кто пошил Савичу мушкетерское платье.

– Одна женщина, – коротко ответил Савич, потом неохотно прибавил: – Моя жена.

Про шпагу сказал, что получил ее от отца, хотя Тагерт об этом не спрашивал.

В вагоне половина ламп светила вполнакала, читать было невозможно. Всю дорогу доцент думал об удивительном человеке, который решил избрать другой век, другой кодекс поведения, другие правила жизни, не покидая своего настоящего места, то есть ходя на службу, посещая институт, содержа семью. Еще более странно было то, что при всей наружной экзотике от Юрия Савича по-прежнему тянуло скукой, в его бледных глазах не было ни страсти, ни бойкого интереса, ни грусти, ни даже безумия. Такой взгляд не мог принадлежать ни рыцарю, ни чудаку – разве что счетоводу, надолго нависшему над платежной ведомостью. Всех неисчислимых испытаний, неудобств и столкновений оказалось недостаточно, чтобы придать истинному романтику романтический образ.

•

Садясь в машину, Водовзводнов попросил водителя приоткрыть окно. Тот удивился – в салоне было нежарко, – но просьбу выполнил, не переспрашивая. Автомобиль набирал скорость, и холодный воздух через широкую щель залопотал, зашумел на радостях, бросился с объятьями. Водовзводнов, нахмурившись, застегнул пальто на все пуговицы. И холод, и шум помогали хоть немного отвлечься от встречи с президентом, которая только что закончилась. Чем? Не ничем, нет. Для вежливого отказа не зовут в Барвиху. В то же время девяносто шансов из ста, что министерская должность пролетела мимо него, точнее – он мимо нее. По дороге в Барвиху и накануне ночью Игорь Анисимович несчетное число раз раскладывал свои неоспоримые козыри: он юрист, а не военный, а сейчас эпоха юристов; работа ректора, по сути, министерская работа, где нужно наблюдать и координировать жизнь тысяч людей, которые выполняют разноплановые задачи, в том числе в других городах… У него огромный организаторский опыт, и он делом доказал лояльность президенту.

Именно после победы в Конституционном суде, где Водовзводнов с Арбузовым защищали интересы президента, он и стал на Старой площади своим человеком – во второй раз, уже при новой власти.

На встрече президент был хмур, тяжелое усталое лицо казалось неподвижным и злым. Вместо того чтобы задавать вопросы кандидату в министры, которого он сам же предложил, глава государства сиплым голосом рассуждал о конфликте с Грозным, о коррупции в регионах и о том, что все низшие и средние чины в МВД против реформ. Он даже не спросил Игоря Анисимовича, что тот планирует с этим делать.

Водовзводнов был недоволен собой. Почему? Да потому что нельзя победить там, где боишься собственной победы. Тихий голос твердил Водовзводнову, что должность расстрельная, после нее на пенсию, а то и с позором, и что тогда? Как смотреть в глаза дочерям? С другой стороны, с такими настроениями надо не во власть стремиться, а на печи сидеть. Потому что первая расстрельная должность в государстве – президентская, особенно в наше время.

Зачем же было звать его в Барвиху? Может, он с бодуна, потому и говорил невпопад? Может, завтра-послезавтра придет какой-то вразумительный ответ? Хотя чего уж вразумительнее. Но тогда, знаете ли, должна быть какая-то компенсация и этим ложным надеждам, и подножке, которую кто-то поставил его государственной карьере, и этой бессмысленной поездке. Пробросаетесь, господин товарищ!

Мысль о том, что глава государства у него в должниках, немного успокоила Игоря Анисимовича, и тут он почувствовал, какой холод в салоне «Волги».

– Алеша, закройте окно, – попросил он слабым голосом. – А то простудитесь, кто тогда меня возить будет?

•

Второй раз Юрий Савич вынул шпагу из ножен двадцать седьмого ноября. Судьбе было угодно, чтобы второй раз оказался и последним.

Уже смирились с мушкетерским нарядом в институте. Уже пришлось пошить новые панталоны, так как первая пара пришла в негодность. Уже и в службе судебных приставов на Савича косились только новенькие, тогда как остальные, пусть и с неудовольствием, принимали рыцаря как неизбежное, зато фирменное зло. Начальство при каждом удобном случае ставило на вид, но скорее по инерции, без особой настойчивости.

Разумеется, ожидать повышения по службе Юрию Савичу не приходилось, да и куда прикажете повышать мушкетера – в капитаны королевской гвардии? Не появилось у него и последователей, хотя байки про пристава со шпагой давно гуляли по Москве. Савичем гордились как корпоративной диковинкой и символом сумасшедшей эпохи.

Утром двадцать седьмого ноября выпал пышный снег. Видимость в городе упала, и сквозь праздничное мельтешение там и здесь слышались гудки машин и плоский поскреб лопат по припорошенному асфальту. В этот день Савич с помощником Тураевым в присутствии понятых описывал имущество в коттедже Владимира Васильевича Брякова, бывшего владельца сети игровых автоматов.

Поначалу все шло чинно и печально: хозяин с красными пятнами на лице следил, как приставы заносят в список люстры, картины, компьютер, пылесос, антикварную горку и польский тостер. Иногда Владимир Васильевич пересекал комнату, не обращая внимания на понятых, которые так и сидели, не сняв пальто. То кому-то звонил, то кидался в кресло и замирал, уронив в ладони бедовую круглую голову.

Видно было, что визит приставов он считает признаком временного невезения. Покончили с комнатами, кухней, ванной и прихожей. Тут стало заметно, что Бряков нервничает сильнее.

– Все пометили, кровососы? – просипел он. – Можете освободить помещение?

– У нас имеются сведения о двух автомобилях. Вы их, Владимир Васильевич, где держите? – сдержанно спросил Савич.

– Моя машина в автомастерской. А вторая не моя, а матери моей.

– Давайте осмотрим гараж?

Вот именно в гараж пускать посетителей Бряков почему-то не хотел. Возможно, в последующих событиях сыграло роль и то, что напарник Савича, Альберт Тураев, юноша двадцати лет, проявлял к собственности Владимира Васильевича неслужебное любопытство, давая вслух оценки и комментарии. Мол, у его друга такой же музыкальный центр, «вот понимаю, стату́я так стату́я!». Это было непрофессионально и бестактно. Савич негромко сделал Тураеву замечание, тот притих, но ненадолго.

Когда зашла речь о гараже, Бряков принялся увиливать. Говорил, что можно отложить до другого раза, когда отремонтируют его машину. Что в гараже проблемы со светом. Приставы были непреклонны, и в конце концов он подчинился, повторяя без конца, что его машины там нет. В просторном подземном гараже оказалось три авто и мотоцикл «сузуки». Лампы светили исправно. Разумеется, Савич знал процедуру: описать и сфотографировать само транспортное средство, регистрационный номер, номер двигателя. Потом при необходимости просить владельца открыть салон и багажник. Зачем Тураев самовольно полез в салон «ниссана санни»? Впрочем, даже это неразумное поведение не объясняло вопиющего поведения Брякова.

– Куда ты лезешь, щенок! Руки! Руки, я сказал! – крик прозвучал в гараже, как в пустой бочке.

Никто не успел опомниться, как Бряков отбросил помощника пристава от машины, выхватил из-за пояса пистолет и, ухватив Тураева за плечо, потащил его из гаража, тыча дулом между ребер.

Дальнейшее произошло еще стремительнее. В мгновенье ока у горла Брякова очутилось острие приставленной шпаги.

– Господин Бряков. Будьте любезны отпустить господина Тураева и немедленно положите пистолет на пол, – бесцветно проговорил Савич.

Бряков – мужчина бывалый и решительный, преимуществ у мушкетера не было вовсе. Кроме разве что одного: от ряженого клоуна никто не ждал такой прыти.

– Юр, а пистолет в опись включать будем? – раздался в драматической тишине, прерываемой только яростным дыханием Брякова, голос Тураева.

И все присутствующие – мушкетер, хозяин и понятые – поняли, что Тураев из тех людей, которых жизнь ничему не учит.

•

На другой день Юрия пригласили к старшему судебному приставу. Следовало отчитаться о работе стажера, о котором Савич решил высказаться как о человеке пусть неопытном, но инициативном. Это «но» вроде выставляло Тураева в приятном и выгодном свете, притом что сама по себе инициативность в работе судебных приставов не приветствуется. Пристав не конферансье, а экспромты приводят к эксцессам. И все же Савич не хотел подводить младшего товарища: поработает – пообтешется.

– Значит так, – сказал, не поздоровавшись, старший пристав Зибунов, советник юстиции первого класса, усталый мужчина, который был бы похож на генерала, если бы не старшинские усы. – Поступила жалоба от гражданина Брякова. Не ожидал от тебя такой выходки, Юрий. Раньше весь этот твой маскарад был вроде наше внутреннее дело. Сейчас все вылезет наружу, могут назначить прокурорскую проверку, придется рапортовать высшему начальству.

– Анатолий Максимович, я все могу объяснить, – запротестовал Савич.

– Да чего объяснять! Судебным приставам применять холодное или иное оружие не положено.

– Но Бряков же был вооружен. Была реальная угроза применения огнестрельного оружия!

– Не имеет значения.

– А если бы он застрелил Тураева или в понятых пальнул?

– Похоронили бы с почестями, – усы Зибунова сердито встопорщились. – Не имеем права. Значит так. До сих пор твою саблю терпели, считали частью костюма. Больше терпеть не будем. Пристав ты первоклассный… Теперь выбирай – закон или сабля.

Ни секунды не колеблясь, бледный Савич снял портупею и медленно протянул шпагу в ножнах Зибунову. Тот замахал руками:

– Да на черта она мне, что прикажешь с ней делать! Убери ее с глаз долой. Объяснительную мне на стол. С завтрашнего дня идешь в отпуск на две недели. Без тебя тут разберемся.

•

Три черных автомобиля летели по шоссе без остановок, не меняя дистанции, словно эскадрилья истребителей в пасмурном небе. Машины двигались так плавно, что Игорь Анисимович не чувствовал скорости. В городе было то же самое, только перед светофорами первая машина угрожающе стреляла трассирующими звуками спецсигнала. Когда этак едет президент страны, министр обороны или председатель Верховного суда, это имеет смысл: любая остановка означает неоправданный риск, угрожающий главным людям государства, а значит, всей стране в целом. Но для совладельца компании, пусть крупной и богатейшей, это баловство. Впрочем, сейчас эскорт хищных автомобилей транспортирует одного Игоря Анисимовича, что означает высшую степень уважения: его особу приравняли по значимости к самому Караеву, приравнявшему себя, в свою очередь, к министру обороны.

В салоне, отгороженном тонированными пуленепробиваемыми стеклами, вежливо горел мягкий свет, пахло новой кожей, дорогим табаком и немного духами (ох уж эти бизнес-шейхи). Игорь Анисимович удобно расположился на диване, вытянув ноги в новых швейцарских ботинках, снятое пальто было небрежно брошено поверх портфеля, который до этой поездки казался Водовзводнову дорогой вещью, как и его костюм, рубашка, галстук, ботинки. Да, вроде дорогие вещи, но классом пониже, чем обстановка салона. Впрочем, с кем он собрался соревноваться в богатстве? Ректор презрительно улыбнулся, но тотчас подправил улыбку: контроль и доброжелательство.

С Караевым они познакомились на Старой площади через неделю после поездки на дачу к президенту. Унягин, замглавы, подвел к Водовзводнову тучного лысеющего мужчину с неожиданно тонкими чертами персидского лица и сказал:

– Вот тебе, Султан Вагизыч, ответ на все вопросы. Это не то что юрист, а отец всех юристов. Игорь Анисимович, дадите консультацию хорошему человеку?

Караев не скрывал радости от знакомства, причем видно было, что радость его не восточная, а настоящая. Ректор не понимал, чем объясняется это неподдельное счастье. «В первый раз он тут, что ли?» – подумал Водовзводнов. Он вспомнил свое первое появление на Старой площади, этот нервный восторг от близости верховной высоты. Действительно, по неопытности здесь хотелось на радостях угодить всем и принимать каждого присутствующего как своего и как подарок судьбы. Со временем выяснилось, что свои разделены на партии негласно, неявно и непостоянно, и понимание этих партий – одна из сложнейших интеллектуальных игр, в которые Водовзводнову приходилось играть.

– Конечно, поможем, о чем речь. Наша лучшая профессура работает и с Госдумой, и с Верховным судом, и по арбитражу. Сделаем любое заключение. Хотите – новый закон разработаем.

Сложно было поверить, что совладелец компании, ведущей дела по всему миру, имеющей офисы в Лондоне, в Нью-Йорке, в Рио и на Кипре, занимающейся наукой, геологоразведкой, строительством, движением капиталов, обеспечением собственной безопасности и взаимоотношениями с госорганами, нуждается в каких-то дополнительных юристах. Впрочем, почему бы и нет?

•

На другой день после знакомства с утра тянуло под ребром справа, во рту горчило, и Игорь Анисимович, часто беспокоившийся о своем здоровье, приехал на работу в мрачном расположении духа. Зайдя в кабинет, он позвонил заведующей учебной частью.

– Скажите, Лара, у нас учится кто-нибудь по фамилии Караев?

– Ой, я так сразу не скажу, Игорь Анисимович, – в голосе заведующей слышалась кокетливая робость. – Позвольте, выясню у девочек за пару минуточек.

– Звони сразу, как будут данные. И отчество, не забудь, уточни.

Оказалось, на втором курсе дневного учится Назим Караев, причем именно Султанович. Еще была Карагаева на заочном и Кураев на вечерке, эти ректора не заинтересовали. Декан юрфака в командировке, вызван был заместитель, историк Рядчиков.

– Ну и как учится? – спросил Водовзводнов, стараясь не подсказывать тоном и выражением лица, какой ответ предпочитает услышать.

– Да как сказать, Игорь Анисимович… Учится. Перетащили на второй курс. Знаете ведь, кто его родитель. Неудобно бы вышло, вроде. Хотя какой-то один хвост на нем вроде еще висит. Проверю.

Странно. Мальчик учится на дневном, на бюджетном месте, явно не хватает звезд с неба, значит, полтора года назад кто-то должен был появиться в его кабинете. Почему же он до вчерашнего дня не был знаком с Караевым? Вариантов два: либо за абитуриента просил не отец, либо кое-кто пытается тишком решать за ректора. Караев вполне мог прислать доверенного человека или из Госнафты, или из семьи. Так или иначе, Водовзводнов непременно докопается до истины.

– Какие будут распоряжения? – от напряженного ожидания Рядчиков покраснел.

– Пусть учится, как все, Николай Павлович. Никаких распоряжений, спасибо.

В размышлениях над формулой «учится, как все», разумеется, произнесенной неспроста, перепуганного замдекана выплеснуло за дверь.

Зеленые бархатные шторы были наполовину задернуты. Где-то далеко туманился городской шум, из-за двойных обитых дверей еле-еле слышались звуки пишущей машинки – тихо, как звук секундной стрелки наручных часов. Водовзводнов выдвинул нижний ящик огромного письменного стола. Здесь лежали шесть еженедельников за последние годы. Он хранил все блокноты с важными записями. Прежние еженедельники хранились дома в несгораемом шкафу. Если был визит, он случился летом. Самое раннее – в мае. Приходить в августе по поводу приема могли только августейшие особы. Сосредоточенно посапывая, Игорь Анисимович перелистывал страницы и лишний раз убеждался, что политика института выстроена как положено. Уровень родителей, которые отправляют детей в вуз, показывает уровень самого вуза.

Кто поступал в ОЗФЮИ в первый год его ректорства? Родители на прием не приходили вообще, ведь дневного отделения не существовало. Поступали милиционеры, делопроизводители райисполкомов, сотрудники паспортных столов, бывшие военные, пожарные инспекторы. А кто посещает приемную сейчас? Народные артисты, главы думских фракций, министры, столичные префекты, космонавты, сенаторы, банкиры… Где же Караев? Нет в еженедельнике такой фамилии. Судя по всему, кто-то в приемной комиссии решил этот вопрос без него. Настроение Игоря Анисимовича, воспарившее было после перелистывания блокнота, снова испортилось. «Кто-то» – это кто? Так или иначе, мимо Жильцовой проскочить не могло. Жильцова приносила списки ему. Как она объяснила присутствие в списке Караева? Можно вызвать и спросить. Но он этого делать не станет. Во-первых, она может дернуть за ниточки, о существовании которых он пока не знает. Во-вторых, Жильцову нельзя выгнать, вот в чем главная загвоздка. Муж Жильцовой, Яков Денисович, курирует институт в комитете. Наверняка Жильцова как-то все объясняла, но почему он не помнит этих объяснений?

•

Дорого́й Водовзводнов думал про дочерей, особенно про Арину, младшую. В пятнадцать лет девочке нелегко учитывать и вкусы одноклассников, и правила отца. Приходится выбирать, и при любом выборе ожидает чье-то разочарование. Игорь Анисимович вздохнул.

За окном черного «мерседеса» проносились кирпичные стены оград, скрывавших от посторонних глаз усадьбы Жуковки, Барвихи, Раздоров. Водовзводнов бывал здесь не раз, так что ровная кладка высоких оград не могла скрыть от его воображения рублевских хором. Именно за городом только и можно понять, насколько поднялся человек и как он представляет себе достойное существование.

Любого обитателя этих мест Водовзводнов уважал и презирал одновременно. Уважал, потому что успех в России мало кому выпадает по наследству, выигрышем в лотерею, без причины. Презирал, потому что все здешние тузы были выскочки, перевертыши, лихоимцы. Лучше прочих Игорь Анисимович относился к артистам и музыкантам – эти талантом наживают, хотя как можно уважать артиста? Для кого он играет и поет? Для того, кто платит деньги, то есть для все тех же выскочек.

Взять хотя бы Султана. Кем бы он стал в прежние времена? Ну трестом бы руководил. Четыреста рублей зарплаты, в Болгарию бы ездил в отпуск раз в два года, никаких яхт, никакой недвижимости на Лазурном берегу, никаких черных «мерседесов». А сколько ему пришлось хребтов сломать, сколько поклонов отбить, да и до сих пор приходится.

Сегодняшняя поездка – в чем ее цель? Зачем этот почетный эскорт, зачем вообще выезжать в загородную резиденцию? Можно было спокойно договориться о встрече в Москве, в ректорском ли кабинете, в кабинете ли совладельца Госнафты или на ничьей земле, в клубе. Нет, Караев решил принять его у себя в доме, то есть поразить богатством и продемонстрировать степень доверия. В чем же причина? Конечно, в том, что у сынка Султана до сих пор долги по весенней сессии.

Другой на месте Водовзводова отказался бы от этой поездки. Что он, простой преподаватель, которого в ресторан за зачет приглашают? Но Караев тоже не мелкого пошиба богатей, он с правительством работает, должен понимать, с кем имеет дело. Игорь Анисимович хотел ехать на институтской машине, однако Султан настоял: мол, во время визита он отвечает за безопасность высокого гостя.

Что он может предложить? Деньги на ремонт главного здания? Научную программу плюс ежегодную премию? Стипендии лучшим студентам? Вот что значит верный курс института: родительские чувства первых людей в государстве и в бизнесе согревают институт, в котором учатся дети первых людей.

Перед бронированными воротами был выстроен КПП размером с небольшой коттедж, Водовзводнов увидел на улице шестерых охранников в черной форме, вооруженных автоматами. За десять метров до главных ворот был установлен шлагбаум. Скажите на милость, какая охрана. Словно здесь не жилище бизнесмена, а завод по производству секретного космического оружия. «Золотые унитазы, малахитовые стульчаки», – подумалось ректору. Он решил примечать курьезное богатство поместья, чтобы при случае рассказать в подходящей компании.

Створа ворот неспешно поплыла вбок. Передняя машина свернула на обочину, и в поместье въехал один Игорь Анисимович. Он ждал, что взгляду откроется какой-нибудь новый Тадж-Махал. Но мощеная камнем дорога плавно врезалась в рощу пиний, а через минуту итальянские сосны остались позади и взгляду открылся удивительной красоты парк со стрижеными туями, альпийскими горками, каменными японскими фонарями и оплетенными виноградом беседками. Парк был устроен сдержанно, и мастерство садовников не переходило той черты, за которой искусство бросается в глаза и превращается в искусственность. Город донашивал осеннее платье, а здешний парк словно не замечал времени года. Лиственных деревьев здесь не было, подстриженные туи и кипарисы строем тянулись в глубину сада.

Машина обогнула невысокий холм, инкрустированный круглыми розоватыми камнями и обшитый разноцветными мхами, и дорога побежала вверх, к главному дому. К удивлению Игоря Анисимовича, дом, выплывший из парка, вовсе не казался дворцом нувориша. Это был современный, даже, пожалуй, авангардистский дом, составленный из объемов, каждый из которых на полтона, на несколько градусов выбивался из общего строя, придавая архитектуре притягательную изменчивость. Большие окна-грани по-разному встречали свет, и особняк удивлял тонкостями, а не богатым убранством.

«Только бы обошлось без сынка в домашней обстановке», – беспокойно подумал Водовзводнов, глядя на разворачивающийся в окне машины парк. Машина обогнула итальянский фонтан с мраморными тритонами и остановилась на площадке перед домом. Водитель сидел, не повернув головы и не произнося ни слова. Не успел Игорь Анисимович удивиться, как дверь распахнулась, и в салон вбежал сквозняк, пахнущий цветами и дальним костром из сухой травы. Стараясь не кряхтеть, ректор выбрался из машины. Почтенный пожилой господин, напоминающий английского пэра, слегка поклонился поднимающемуся Водовзводнову.

– Будьте любезны проследовать за мной, – произнес пэр на чистейшем русском языке, показывая на дом рукой в кремовой перчатке.

«Это кто? Мажордом? Швейцар? Секретарь?» – Игорь Анисимович не мог понять, о чем свидетельствует такой прием: о сугубом уважении хозяина к гостю или о попытке доказать свое заоблачное величие. Через гулкий холл с высокими стеклянными потолками, сквозь которые виднелись проплывающие облака, служитель проводил Водовзводова в библиотеку. Из окон библиотеки открывалась панорама парка. Мажордом сообщил, что Султан Вагизович выйдет через минуту. Ничто в комнате не указывало на восточную роскошь. Никаких ковров, чучел, сабель, никакого золота. Добротная старинная мебель, светлые льняные панели, улыбчивый огонь светильников в дальнем углу, книги, главным образом английские и немецкие, расставленные в шкафах от пола до потолка не по цвету корешков, не для украшения интерьера, а по делу. В простенке – небольшое полотно то ли Брака, то ли Пикассо кубистского периода: охристо-серые, дубово-зеленые и медно-красноватые тона – загадочно-сосредоточенная гармония.

Тут ректор вспомнил, что супруга Караева – главный редактор журнала то ли об архитектуре, то ли о дизайне, то ли о домашних животных. Выдержанность вкуса в интерьере противоречила образу закавказского магната. Не понимая, что за человек Караев, Игорь Анисимович терялся в догадках, чего от него ждать и как разговаривать.

Дверь беззвучно отворилась, и в библиотеку вошел хозяин в удобном домашнем костюме, не имевшем ничего общего ни с халатами, ни с «адидасом». Как все прочие вещи, одежда Караева выглядела аристократически просто. «Где-то должна быть тайная комната с кальянами, ятаганами и львиными шкурами, Султан, меня не проведешь», – подумал Водовзводнов, придав лицу выражение радушной суровости, каким встречал у себя в кабинете просителей уровня заведующих кафедрами. По улыбке хозяина нельзя было понять, открывает ли она чувства Караева или надежно их прячет. Дымчатые брови его были высоко подняты, словно Султан Вагизович был приятно удивлен всем, что связано с Игорем Анисимовичем.

Караев предложил ректору позавтракать, от чего тот учтиво отказался, давая понять, что хотел бы немедленно узнать о намерениях хозяина. Впрочем, они поговорили о музыке (Султан Вагизович пригласил Игоря Анисимовича на частный концерт квартета Бородина), о театре (Игорь Анисимович сообщил Султану Вагизовичу, какие артисты разыгрывают спектакли в его кабинете по поводу детей-студентов), о перестановках в правительстве и о курсе рубля. Султан Вагизович говорил умно, спокойно, не суетясь и не заискивая, и Водовзводнов опять немного разволновался. Приоткрылась дверь, в библиотеку заглянула какая-то женщина, должно быть прислуга. Караев мотнул головой, мол, пока ничего не нужно, и женщина пропала. Этот мгновенный жест показал человека, привыкшего к мгновенному пониманию и подчинению. Повернувшись к ректору, Караев внезапно спросил:

– Давно хотел поинтересоваться, Игорь Анисимович, нет ли в вас южной крови?

Игорь Анисимович мысленно бросился к зеркалу и устроил себе секундный осмотр. Никаких явных признаков азиатчины у него, разумеется, не было, но почему Султан спрашивает? Хочет показать, что Водовзводнов такой же азербайджанец, татарин или еврей, только скрывающийся за русским именем? Или это свидетельство доверия тайному сородичу? Откашлявшись, ректор важно произнес:

– Я, Султан Вагизович, по старой советской привычке интернационалист.

Он сразу почувствовал, что звучит это уклончиво и не слишком тонко.

– Как же иначе, Игорь Анисимович, без этого было бы невозможно достигнуть вашего положения, – кивнул Караев.

А ведь верно, подумал Водовзводнов, у нас кто только не учится, кто только не преподает. И чеченцы, и туркмены, и корейцы, и буряты, а уж евреев, тайных и явных, – добрая хайфа. Игорь Анисимович гордился умением находить общий язык с самыми разными людьми – богатыми и бедными, капиталистами и коммунистами, антисемитами и сионистами. Договорится и с Караевым, причем на своих условиях. Он и глупости говорит, когда надо, чтобы собеседник ощущал себя в безопасности, сознавал свое превосходство и незаметно подчинялся воле глуповатого визави.

«Сейчас спросит, есть ли у меня дети» – предчувствие было таким ярким, точно Султан Вагизович уже задал этот вопрос. Но Караев вдруг заговорил, какое значение имеет право для бизнеса:

– Хоть по сделкам, хоть по кадрам, хоть по налогам, хоть по льготам, хоть в дверь, хоть в окно, без юриста нефтяник как живая мишень, согласны, Игорь Анисимович?

Водовзводнов поддакивал, пытаясь понять, куда клонит собеседник. А тот все плел и плел свои силлогизмы, и в этом ковре красноречия перед очами ректора ткалась картина, в которой он – главный партнер, друг, спаситель Караева и его империи. Пока Султан Вагизович говорил, гость старался смотреть ему в глаза, но сделать это было не так просто. Дело в том, что каждый новый аргумент Караев как бы лепил из воздуха выразительными, хотя и не вполне понятными жестами. Говоря про налоги, он резал воздух библиотеки на крупные ломти, а когда говорил про таможню, почему-то играл короткими пухлыми пальцами на невидимых клавишах. Когда панораму караевских рассуждений украсили последние арабески, миллиардер произнес:

– Игорь! – можно я буду вас так называть? – Руки Султана Вагизовича начали плавное движение снизу вверх, точно он поднял с пола и намеревался поставить на невидимый шкаф крупный предмет, вроде кастрюли или таза. – Позвольте предложить вам должность директора компании Госнафта и пост члена Совета директоров, чтобы ваш ученый совет всегда был украшением нашего!

Предложение Караева было таким внезапным и значительным, что Игорь Анисимович вынужден был употребить все свои силы на то, чтобы не допустить на лицо выражения замешательства и откровенной радости. Слушая сказочные подробности об акциях, окладе, премиях, служебном автомобиле, персональном кабинете в башне на Красных воротах, ректор пытался вычислить, какие возьмет на себя обязательства, если согласится. Совершенно очевидно, что ради одного студента, пусть это «черное золотце», сын самого Караева, такие полномочия никто не предложит. Консультации? Даже если вся профессура института будет ежедневно консультировать Госнафту, это не уравновесит щедрого подарка. Со всей возможной мягкостью Водовзводнов поблагодарил хозяина и попросил несколько дней на раздумья. В это мгновение откуда-то из глубины ректорского организма раздалось тихое мелодичное урчание. Жалобный звук из живота не имел ничего общего с небоскребом Госнафты, с буровыми вышками, трубами нефтепроводов и фанфарами будущих почестей, с богатством и властью и в какой-то мере служил насмешкой над величьем человеческим. Но для Султана Караева людские слова и звуки стоили примерно одинаково, поэтому ничто не переменилось в персидских чертах широкого лица. Игорь же Анисимович хорошо знал эту ровную невозмутимость, ибо и сам понимал человека точно так же, причем гордился таким пониманием. Удивительно было встретить подобное сходство в человеке из другого теста. Или и тесто было то же самое?

– Завтрак в гостиной, Султан Вагизович, – произнес женский голос, словно горничная ждала под дверью именно такого сигнала.

За огромным, гостей на тридцать, столом они завтракали вдвоем. Никакие родственники так и не появились, и теперь Игорь Анисимович уже не был твердо уверен, что это так уж хорошо. Прислуга возникала и исчезала только для того, чтобы переменить тарелки, подлить апельсинового сока или кофе. В холодном стекле тяжелых стаканов веселилось внезапно выглянувшее солнце. Отсветы подрагивали на желтой кожуре дивана, на крышке бюро и осиной фигуре тигра на картине таможенника Руссо.

Гостиная была обставлена сдержанно-щегольской мебелью в стиле Жюля Лелё[11]. Но чаще всего взгляд ректора невольно задерживался на картине Руссо со сценой охоты, где детская окраска зверей напоминала, что в этом мире все пожирают всех, с каким бы невинным видом об этом ни говорилось.

Между прочим Караев спросил Игоря Анисимовича, какую машину он хотел бы получить от Госнафты. В институте у Водовзводнова была служебная черная «Волга», но знал ли об этом Караев? Нужно срочно приобрести иномарку, перед людьми неудобно. Нет, он не позволит Султану своими подарками подчеркивать разницу в их положении.

– Мы как раз покупаем «мерседес», хотя я в этом ничего не понимаю, – сказал он, делая глоток из кофейной чашки.

– Бывают такие дни, когда едешь в машине, смотришь на водителя и слегка завидуешь ему, – задумчиво произнес Караев, глядя за окно куда-то в глубину парка.

Неожиданное признание. Водовзводнову было хорошо знакомо это чувство мгновенной зависти работнику, который занимает одну из низших ступеней в твоем мире, но именно поэтому не должен беспокоиться о большинстве вещей, из-за которых ты вынужден терять покой днем и сон ночью. Однако признаваться в этом не принято – подобное могут счесть за слабость, а слабость на такой высоте непозволительна. Или Караев намекнул на то, что ему, Водовзводнову, придется позавидовать шоферу, если… Нет, на такие грубости восточный человек не пойдет. Зарезать зарежет, но учтиво поддакивая и с почтительной улыбкой. Игорь Анисимович подумал, что откровенность Караева сродни общим номенклатурным походам в баню. Остаться перед чужими людьми голым, со всеми своими складками, родинками, с оплывшим стареющим телом – значит явить себя без забрала, доказать доверие, готовность раскрыться. Перед женщинами на пляже или в бассейне раздеваться неохота, а перед другими голыми мужиками – с легким сердцем. Признание Караева было стыдным, как банная нагота, но именно так и может возникнуть доверие между людьми, давно не способными доверять никому.

Где-то в дальних комнатах несколько раз принимался звонить телефон, и Водовзводнов понял, что пора откланяться. Неизменно любезное лицо Караева показалось ему маской. Ректор устал.

– У меня для вас небольшой сувенир, Игорь Анисимович, – сказал миллиардер, поднимаясь из-за стола.

– Вилла в Ницце? – пошутил Водовзводнов.

– Всему свое время.

Караев подошел к шкафу, украшенному инкрустированными желудями, и извлек оттуда объемистый кофр вроде тех, в каких молодоженам со связями дарят дорогое постельное белье. Султан Вагизович раскрыл кофр и потянул из него нечто переливчатое, сказочное, испещренное узорами.

– Уверен, вам подойдет. И все же приложите, чтобы я был спокоен.

Игорь Анисимович недоверчиво принял из пухлых рук хозяина подарок и рассмотрел его. Это был роскошный персидский халат темно-синего шелка, украшенный тончайшей ручной вышивкой, в которой тонкость не отменяла мужественности. В ночной сини шелка парили пурпурные плоды граната, в надломах виднелись золотые зерна.

– Во Франкфурте куплено, в сердце Европы, – сообщил Султан Вагизович.

Показалось Игорю Анисимовичу, что в черном, как нефть, зрачке, полыхнула мгновенная усмешка? Показалось. После плотного завтрака в плотном халате ректора прошиб пот.

Машина везла будущего члена совета директоров Госнафты сквозь тоннель солнечных зайчиков. Сонное лицо ректора сохраняло невозмутимость полководца-победителя. Удовольствие от сегодняшней встречи и воодушевленное ожидание приятных перемен едва удерживалось в тонкой сетке сомнений. Впереди были новые связи, новые возможности для института, новая власть. Однако цена этой власти пока не объявлена и вряд ли он узнает о ней от самого Караева. Восточный правитель с европейским образованием, вкусом и манерами подарил ему, Водовзводнову, персидский халат. Да и все происходящее сегодня напоминает парадокс, восточную головоломку. Но нет такого парадокса, с которым он, Игорь Водовзводнов, не справится.

Игорь Анисимович посмотрел на фуражку водителя, усмехнулся и похлопал ладонью по лежавшему рядом на кожаном сиденье кофру с подарком.

Глава 6

Одна тысяча девятьсот девяносто седьмой

Заседание Ученого совета подходило к концу. Как обычно, самые важные вопросы оставлялись напоследок. Сегодня главный пункт – изменение статуса. Водовзводнов чувствовал легкую досаду: его давняя идея превратить институт в университет вот-вот станет общей идеей всего Ученого совета; каждый профессор, каждый завкафедрой может считать его, Водовзводнова, достижение своим собственным. Но ничего не поделаешь – такова процедура.

С самого начала заседание шло негладко. Долго обсуждали отчет комиссии по Волгоградскому филиалу, потом этот никому не нужный спор о часах по конституционному праву зарубежных стран. И каждый раз шумели одни и те же: Бесчастный, Равич, Чешкин. У Чешкина такой характер: не упустит ни одной возможности привлечь к себе внимание. Что обсуждают, какую позицию отстаивать – ему все равно. Равич – буквоед, к каждой запятой прицепится. Хочет быть бо́льшим католиком, чем папа римский. Но хуже всех Бесчастный. Этот даже не скрывает свою цель – занять ректорское кресло на ближайших выборах.

Он, Водовзводнов, день за днем строит вуз, отлаживает учебный процесс, приглашает лучшую профессуру, пользуется любым случаем напомнить об институте в Госкомвузе, в мэрии, в Администрации, а этот щелкопер хочет жать, где не сеял. Главное, вопить побольше и распускать павлиний хвост. Тоже мне, звезда эфира.

Наконец, подошли к главному пункту. Водовзводнов коротко изложил условия: статус университета дает другое финансирование, ставки, академические надбавки, больше возможностей для дружбы с госструктурами и госкорпорациями. Диплом университета ценится выше. Впрочем, для получения нового статуса придется кое-что изменить. Игорь Анисимович принялся было перечислять планируемые шаги, но тут увидел, как Бесчастный поднимает руку, а за ней тут же поднимается сам, даже не дождавшись окончания ректорского выступления:

– Господа! Дамы! Университет – это прекрасно. Но нашему институту полвека, у нас славное, давнее имя. Диплом ОЗФЮИ получали многие знаменитые люди, в их числе те, кто сейчас находится в этом зале.

Бесчастный недвусмысленно намекал на то, что он, в отличие от Водовзводнова, – выпускник ОЗФЮИ и имеет больше причин считать себя патриотом института.

– Давайте добиваться новых возможностей, но при этом сохраним дорогую память о прошлом. Я за сохранение прежнего названия. Пусть вместо «общесоюзного» будет «общероссийский», я не возражаю.

Игорю Анисимовичу привиделась гигантская мухобойка, которой он не задумываясь прихлопнул бы прямо сейчас выскочку и пустозвона. Выступление Бесчастного – демагогия, провокация ради провокации. Разумеется, теперь Ученый совет принялся обсуждать славное имя ОЗФЮИ, вспоминать ветеранов, выпускников, трудные годы. Переждав это ностальгическое наводнение, Водовзводнов предложил проголосовать по вопросу о переходе из институтов в университеты, не касаясь переименования. Дискутировали и по этому поводу.

Наконец, началось голосование. При несомненной выгоде нового статуса, больше половины членов Ученого совета проголосовали против. Кто-то поддался красноречию Бесчастного, кто-то присягал на верность общесоюзной старине, и все оппоненты воспользовались возможностью утереть нос новому ректору. Дроздовская, ученый секретарь, объявила заседание закрытым. Члены совета долго выходили из зала, переговаривались, обменивались улыбками, пожимали друг другу руки.

Вернувшись в кабинет, Игорь Анисимович обнаружил, что у него дрожат пальцы. Силы покинули его. Несколько минут он сидел в кресле не двигаясь и смотрел на крышку хрустальной чернильницы, ни разу не наполненной чернилами, из письменного прибора, подаренного на пятидесятилетие. Так работать невозможно. Если даже усовершенствования, которые сулят вузу и каждому преподавателю несомненные выгоды, приходится пробивать такими усилиями, как предлагать Ученому совету что-то необходимое, но не всем приятное?

Перед тем как прикурить, Игорь Анисимович с полминуты смотрел на язычок огня, выпроставшийся из сопла зажигалки. Огонек напоминал о древних маяках на Босфоре, Византии и Султане Караеве. Водовзводнов почувствовал, что успокаивается, поднес огонь к кончику сигареты и сделал первую затяжку. Выпуская дым, подумал: «Бесчастный и остальные, они такие смелые почему? Потому что не боятся за свое место. Двадцать или тридцать лет назад кто-то принял их на работу, и они уверены, что это их пожизненная привилегия. Если нет прогулов или других вопиющих нарушений, если не объявлять выговоры с занесением, они так и останутся на своих местах, пока смерть не разлучит нас. Ректор будет заботиться о повышении зарплат, о новом здании, о престиже, а эти динозавры станут нос воротить и самовыражаться на Ученом совете. Это нужно изменить». Инфляция нынче такая – долго от повышения зарплаты даже самые гордые староверы отказываться не будут. Но теперь уж он распорядится их согласием по-своему. Новый статус – значит новый устав. В новом уставе будут прописаны новые условия сотрудничества. И у ректората достаточно сил, чтобы настоять на своем.

•

Из типографии пришел учебник-словарь, пока только сигнальный экземпляр. Тираж завезут на склад через неделю. Какое поразительное чувство – взять в руки книгу, которая еще совсем недавно существовала в виде выписок, исчерканных страниц, в недовольном вышагивании по комнате, свете лампы посреди разворошенных ночей и вдруг превратилась в тяжелый том с тонкими золотыми буквами на исчерна-вишневой коже, торжественным строем строк, запахом типографской краски, как бы запахом другой страны, лучшего времени, обновленной, нарядной судьбы! Какая радость – класть книгу на стол, а через минуту снова брать в руки, листать, прикасаться щекой к корешку, подходить к зеркалу и смотреть на себя в обнимку с книгой и стараться улыбаться как можно умнее! Теперь – Тагерт знал это наверняка – начинается совсем другая, навсегда прекрасная жизнь.

•

Разумеется, подарить учебник сразу не получилось. Не получилось ни со второго, ни с третьего раза. Секретари учтиво улыбались, разрешали подождать, но жизнь приемной катила тихие волны поверх Тагерта, как полноводная река, что заносит неприметный камень на дне песком и илом. Иногда казалось, что там, в кабинете, Водовзводнов думает о нем, выстраивает сложные расчеты, согласно которым и откладывает встречу. Но, полуочнувшись, Сергей Генрихович понимал, что в кабинете минута за минутой, час за часом, день за днем решаются вопросы куда более важные, чем встреча с преподавателем латыни. Тем не менее не прошло и трех недель, как Тагерт толкнул еще более высокую, чем в кабинете на Почтовой, дверь и проскользнул в высокий кабинет.

Хотя в новом ректорском чертоге не осталось ни одного кресла, цветка, ни единого предмета из прежней обстановки, Сергею Генриховичу показалось, что ничто не изменилось. Мебель была новой, а впечатление – прежним. К тому же и здесь к запаху не вполне выветрившегося паркетного лака примешивался аромат дорогих слабых сигарет. Огромная комната была надежно защищена от солнца, которое дотягивалось только до толстой кожи фикусовых листьев да нагревало край бархатной, похожей на театральный занавес шторы. В середине кабинета столом для совещаний была начертана буква «О» или, если угодно, цифра «ноль», а огромный письменный стол прибавлялся к ней знаком долготы[12].

Это был рабочий кабинет барина – странность, немыслимость этого сочетания переиначивала здешнее пространство от запаха (неги и учреждения) до звука настенных часов, постукивавших вразвалочку, но не без основательности. Барин не работает, иначе какой же это барин? Ректор же работал много, но дела его работой не выглядели. Работа – это усилие, преодоление, конфликты и терпение. А Игорю Анисимовичу, казалось, приходится тратить на дела примерно столько же сил, сколько нужно на покойное сидение в удобном кресле. Тагерт подумал, что и посетителя ректор принимает только в тот момент, когда встреча доставит обоим чувство довольства и полного комфорта. Не было ни единого случая, когда в кабинете Водовзводнова Сергей Генрихович ощутил бы малейшую принуждененность или недовольство хозяина. Словно и не было трехнедельной, а то и трехмесячной унизительной осады этого величественного, но теплого апартамента.

Тагерт заранее постановил не поддаваться барскому теплу ректорских хором и уместить визит в пять минут. Обменявшись крепким рукопожатием с радушным, еще сильнее располневшим Водовзводновым, Сергей Генрихович коротко сообщил о подарке. Речь его напоминала доклад бравого адъютанта о маленькой, но важной победе. Словарь он выхватил из портфеля в последний момент, успев незаметно вытереть о брючину взмокшую ладонь. Положив том перед Игорем Анисимовичем, он решил уже не садиться и начал прощаться, но тут ректор, тяжело улыбаясь, его остановил.

– Куда же вы бежите, Сережа, мы видимся с вами раз в год. Хотите чаю?

Пока готовился чай, Игорь Анисимович расспрашивал посетителя о его жизни. Услышав, что тот живет в коммунальной квартире, качал головой. Неужели кто-то еще живет в коммуналках? Тагерт не жаловался, не просил помочь, просто отвечал на вопросы. При этом ему хотелось, чтобы внимание как можно скорее переключилось на подарок. Как же странно было видеть секретаря Павла Сергеевича, подающего чай с такой ласковой улыбкой, точно он принял латиниста за кого-то другого: министра, знаменитого режиссера, банкира-миллионера.

Водовзводнов не мог позволить себе частые встречи с завкафедрами, что уж говорить о рядовых преподавателях. Все же время от времени пять-шесть этих рядовых прорывались на прием, и он набегам не препятствовал, хотя остановить это было проще простого. Каждая такая встреча имела длинный ряд следствий, важнейшее из которых для института – репутация народного ректора, руководителя, не отгородившегося от простых работников.

Зачем таскался теоретик Тертышкин, не составляло никакой тайны: через два года их завкафедрой исполнялось восемьдесят, своими визитами и докладами о разнообразных конференциях Тертышкин, двоюродный брат замминистра юстиции, подсказывал Водовзводнову, кого поставить на кафедру следующим. Жарский рвется в приемную комиссию, а Зарубина, жена генерала МВД, воспринимает визиты к ректору как часть своей светской жизни. Зачем приходит латинист, ректор долго не мог понять.

Сначала казалось, что Тагерт копает под Антонец, метит на ее место. Но латинист не упоминал свою начальницу, не предлагал кафедральных усовершенствований, к административной работе интереса не проявлял, на жизнь не жаловался. То кружок по русскому искусству создать предложит, то какие-то чтения устроить по римскому праву. Плюс разговоры – про учителей своих, про папинианцев[13], про Цицерона. Блаженный, думал Водовзводнов, но чего улыбается так хитро? Может, оттого и принимал, что хотел разобраться.

Взяв в руки принесенный Тагертом том, Игорь Анисимович хотел сказать, дескать, возьмет домой и там внимательно изучит. Но так сказать было нельзя: ради этой книжки, явно первой, Сергей рвался к нему на прием. Водовзводнов вспомнил свою первую монографию. Неужели и сейчас авторы сходят с ума, как он сорок с чем-то лет назад? Теперь ведь кто хочет печатается – ни рекомендаций, ни связей, ни рецензентов, даже корректоров – и тех нет. Мельком глянув на окрыленного дурачка-латиниста, Игорь Анисимович решил ради приличия заглянуть в книгу при авторе. Он листал словарь, взвешивал в ладонях, посмотрел даже в оглавление и выходные данные. Вид латинских слов, которых он не помнил или не знал, но которые все же казались знакомыми, изменил его настроение.

Тут подвернулись ему на глаза mutatis mutandis – два почти одинаковых слова, какие запоминаешь с первого раза, а по-русски ни за что так красиво и коротко не переведешь – «изменив все, что следует изменить», «с соответствующими изменениями». Вдруг мягкая вспышка погладила Игоря Анисимовича изнутри. Он почувствовал, что именно здесь, в институте, он нужнее всего, а дело его – важное дело. При этом президенте ему не стать министром. А дальше видно будет.

Больше всего Игорь Анисимович любил в работе именно такие отдаленные последствия своих верных решений, когда один кивок головы через десять лет вроде сам собой обращается в новое здание, увеличение конкурса или в книги, из которых скоро составится целая институтская библиотека. В министерстве такого не будет, подумал Водовзводнов, глядя на Тагерта, словно тот уже был воспоминанием из былой счастливой жизни.

Но тут воспоминание из былой счастливой жизни сказало:

– Игорь Анисимович! Но вот теперь-то, с таким учебником, мы ведь вполне можем расширить программу по латыни? Хотя бы с полугода до года, а? Разве не досадно было бы завести рояль «Стейнвей» и играть только на трех клавишах? Наш институт станет главным центром по изучению римского права. Новые издания, научные конференции, пригласим Каталано[14]…

Водовзводнов слушал Тагерта, но думал не о римском праве и Каталано: не в Каталано дело. Сейчас Ученый совет и заведующие кафедрой не только не подчиняются ректорату в кадровых вопросах, но даже навязывают ему свои решения. Создать новый факультет, принять нового сотрудника или уволить негодного – на все нужно согласие этих дедушек и тетушек. В стране разгул демократии, и в институте проходу от нее нет. В который раз он обдумывал новый порядок дел. Следует изменить саму систему, при которой заведующие чувствуют себя бессменными и неуязвимыми. Нужна контрактная система. С хорошими работниками продлеваем контракты, с плохими расстаемся – без скандалов и судов: контракт закончился, не о чем говорить.

Давно пора показать этим ортодоксам, кто принимает решения. Пока Тагерт разливался насчет чтения в подлиннике Ульпиана, Павла и Модестина, ректор доброжелательно кивал и обдумывал ход предстоящей кампании. Безусловно, этого мальчика захотят съесть и невредимым он из схватки не выйдет. Но и старые завкафедрами на прежних позициях не удержатся. Ворчанием за шкафами в лаборантских дело не кончится – им придется выступить открыто против или открыто же поддержать новый порядок вещей и впредь знать свое место. Открытых сражений Водовзводнов не проигрывал.

– Вот что, Сережа, – перебил он Тагерта, выпуская клуб душистого дыма, – Напишите служебную записку на мое имя, приложите новую программу. Если бы все наши преподаватели относились к своим обязанностям, как вы, мы бы в три года Сорбонну переплюнули.

•

Выборы ректора были назначены на следующий год. Меняется страна, меняются академические порядки. Водовзводнов, застав в ректорской должности последние годы Союза и начало новой России, не успел привыкнуть ни к одному из укладов. Прежде решение принимало министерство по рекомендации партийных органов. Не сказать, что тогда стать ректором было проще. Ректор государственного вуза – чиновник высшего звена. Случайные люди на такую должность не попадают. Институт – большое сложное хозяйство, кроме того, здесь работа с молодежью, не только обучение, но и идеологическая работа. Любой вуз, а стало быть, и ректор вуза, при советской власти всегда находился в поле зрения госбезопасности.

А что теперь? Появляются негосударственные вузы – мыслимое ли дело? Ректором становится тот, у кого есть деньги на такой бизнес. Или тот, кого наняли для подобной работы. В государственных вузах теперь ректора выбирает коллектив. Но утверждает комитет по высшему образованию, то есть все-таки государство. Выборы нужны для того, чтобы процедура назначения выглядела демократической. Но даже о видимости придется хлопотать. Паяц Бесчастный на каждом углу трещит, что собирается выдвинуть свою кандидатуру. В комитете его никто не поддержит, разумеется. Пошуметь, покрасоваться, насолить Водовзводнову – вот и все планы Бесчастного. Но в институте найдется десятка два-три недовольных, которые поддержат любого противника нынешнего ректора. Что за люди! Если тебе тут так плохо – перейди в другой вуз. В любой, хоть бы и коммерческий – там и зарплата выше. Нет, сидят здесь с кукишем в кармане.

Игорь Анисимович решил сам выборами не заниматься, поручить всю подготовительную работу Остапу Уткину. Пускай обрабатывает заведующих кафедрами. Не надо даже делать намеки: завкафедрами разумные люди.

Начался прием. С каждым новым посетителем настроение Водовзводнова поднималось. Сегодняшний визитер – завтрашний друг института, каждый, кому поможет Игорь Анисимович, вступает в ряды его сторонников и прибавляет мощи, величия его делу. Между прочим, на будущий год к ним собирается поступать сын Шумилина, куратора института в комитете, и Вали Жильцовой. Пожалуй, можно бы даже не ездить в комитет самому, послать Петра – он в курсе всех дел, со всеми знаком, Водовзводнов позаботился об этом. Они нередко бывали на важных встречах вместе с проректором, особенно если на переговорах обсуждали вопросы, связанные с деньгами, строительством, любые хозяйственные моменты. Матросов мгновенно просчитывал выгоды и невыгоды того или иного решения, производил вычисления, знал городские законы. Поэтому теперь Петра можно отправить в комитет, в мэрию, в те министерства, с которыми у института давние связи.

Водовзводнов вынул из шкатулки тонкую сигарету, щелкнул зажигалкой и с удовольствием выдохнул струю дыма, которая легла дорожкой между двумя малахитово-золотыми (как в президентском кабинете) ручками письменного прибора.

– Петр Александрович, заглянешь? – тихо произнес ректор и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

•

К вечеру в ректорский кабинет был вызван Остап Уткин. Крупное тело председателя месткома дымом просочилось в дверь, которую Уткин не решился раскрыть больше, чем на четверть.

– Выздоровела дочка, Остап? Как чувствует себя? – участливо спросил Водовзводнов.

– Лучше, гораздо лучше, Игорь Анисимович. Идем на поправку, – благодарно кланялся Уткин, не садясь.

– Остап, садись, не валяй дурака. Хочешь, устрою Кремлевку?

– В другой раз, Игорь Анисимович, крайне благодарен, – председатель месткома осторожно присел на стул, стараясь не касаться спинки.

– Дело вот какое. Скоро выборы ректора. На тебя, как говорится, вся надежда. Собирай заведующих. Директив не надо, скажи, мол, комитет рекомендует, на переправе не меняют. Найди слова, ты же тамада.

– До вас, Игорь Анисимович, мне расти да расти, – скромно возражал Уткин, а после прибавил другим тоном: – Сделаю в лучшем виде. Петра Александровича известить?

Водовзводнов немного удивился, но не подал виду. Петр Александрович в курсе, сказал он, не лишая голос мягкости. Выпроводив Остапа, Водовзводнов решил все-таки ехать в комитет. Есть дела, которые нужно делать самому, и это – одно из них.

•

На ноябрьском Ученом совете Марфу Александровну Антонец похвалил ректор. Не перед началом, не в перерыве, а на самом заседании. Марфа Александровна предпочитала оставаться незаметной: пусть на виду будут другие, ей довольно и кресла в партере. Кафедру иностранных языков на Ученом совете вспоминали редко, и сегодня Марфа Александровна не ожидала, что все взгляды обратятся на нее. Обсуждали вроде бы посторонний, не касающийся Антонец предмет: издательскую программу и обеспечение учебной литературой. Что тут, собственно, обсуждать? Учебники в библиотеке есть, кому не досталось – сам покупает. Ну старые, ну исчерканные. Кто виноват-то? Имеются методички по всем языкам, сборники дидактических материалов. Раз в три года их печатают заново – бумага газетная дольше не живет. Худо-бедно справляемся. И вот эта странная похвала.

Как всегда, ректор говорил довольно тихо, так что члены совета могли только изредка переброситься шепотком. Вдруг, как показалось Марфе Александровне, речь Водовзводнова сделалсь громче:

– Особо хочу выделить кафедру иностранных языков. У них вышел превосходный учебник со словарем латинской юридической фразеологии. Основательный труд академического, университетского уровня. Спасибо, Марфа Александровна, что под вашим крылом растут такие, если можно выразиться, птенцы.

Тут все посмотрели на Антонец, и Марфа Александровна ощутила какой-то приятно-неприятный холодок. Приятный, потому что похвалили. А неприятный, потому что Марфа Александровна слыхом не слыхивала ни о каком словаре латинской фразеологии. Похвала ректора звучала как издевка и попрек: дескать, она, заведующая, не знает, что творится у нее на кафедре. И это на глазах всего Ученого совета. Вернувшись в свой маленький кабинет, Марфа Александровна вызвала лаборантку Римму. Римма в глаза не видела никакого словаря. Тагерт вчера приходил на консультацию, но только поздоровался. Не слышали о словаре и три преподавательницы, англичанки с француженкой, жевавшие бутерброды перед началом вечерних занятий.

Странная выходила картина: ректор новую книгу Тагерта видел и оценил, а на кафедре Сергей Генрихович и словом не обмолвился. Что он себе возомнил? Почему таскается к ректору через ее голову? Метит на ее место? Промахнется. Марфа Александровна выдвинула нижний ящик письменного стола, занимавшего две трети всего кабинета, и вынула теннисную ракетку в тугом прорезиненном кожухе цвета воронова глаза. Ракетка была куплена ко дню рождения внука Мити. Не раскрывая футляра, Марфа Александровна махнула ракеткой в сторону двери, словно выгоняя из кабинета назойливые неприятные мысли.

•

Так уж вышло, что новость об увольнении Бесчастного Петр Александрович узнал первым. Ректорский секретарь Паша показал ему заявление, только что переданное из кадров.

– Погоди! – попросил Матросов. – Дай-ка я сам шефа порадую. Один он?

Он взял бумагу с размашистым росчерком подписи и шагнул в ректорский кабинет. Водовзводнов восседал, окутанный голубоватым дымом, точно далай-лама. Увидев проректора, прикрыл ладонью трубку и шепотом просил подождать.

– От такого не отказываются. Ждем Юрия Михайловича, красную дорожку уж постелили. Спасибо, спасибо! Обнимаю!

Положив трубку, Водовзводнов сказал, продолжая улыбаться и кивать:

– Чего не сделаешь для родного института. Мэрские доплаты! Разве это мэрско?

Матросов кашлянул и произнес:

– У меня для тебя подарок.

Он поднялся со стула и протянул ректору заявление. Тот прочел, внимательно посмотрел на Петра Александровича, затем опять перечел документ. Затянулся и выпустил дым со словами:

– Верил бы в бога, сейчас сказал бы, что бог не фраер.

– Выходит, он к тебе перед уходом не заглядывал? Говорят, у него своя программа на Российском телевидении будет.

Игорь Анисимович задумчиво сказал:

– Мы думали, он хочет власти. А ему просто мало внимания. Вот пожалуйста: и артисту аплодисменты, и нам спокойнее. Теперь пройти через Ученый совет – и запируем на просторе.

Вернувшись к себе, Петр Александрович тяжело опустился в кресло. Вдруг что-то хрустнуло, пространство накренилось, Матросов подскочил и увидел, что подлокотник треснул и спинка оторвалась от кресла. Глядя на сломанное кресло, Матросов подумал, что сегодня больше не следует ничего предпринимать, а нужно поехать домой и пересидеть неудачу. Он вызвал секретаря, велел найти креслу замену и сказал, что едет в мэрию. Ему показалось, что Саша старается не смотреть ему в глаза. Хотел отчитать, но передумал и бесшумно вышел из кабинета.

•

Широкое лицо Нуанга Кхина светилось в конце коридора, точно благодатное тайское солнце. Радость Нуанга была такой силы, что, идя навстречу Тагерту, замначальника отдела аспирантуры почти бежал, раскинув для объятий короткие руки.

– Поздрабляю, злобарь хоросо. Ректор на Уценам советам хварит. Библиотека покупать будет триста злобари. Триста оцень хоросо!

Нуанг Кхин был кампучийским политическим эмигрантом. Конечно, довольно странно думать, что политические эмигранты могли что-то напутать и убежать не из Советского Союза, а, наоборот, в Советский Союз. Тем не менее в тысяча девятьсот семьдесят шестом году Нуанг Кхин чудом спасся от красных кхмеров. Видимо, он оказывал кое-какие услуги советскому посольству, так что ему помогли бежать, дали советское гражданство и попросили Рассудова, прежнего ректора ОЗФЮИ, взять его на работу: во все времена у института были крепкие связи с внутренними органами и спецслужбами.

Разумеется, преподавать Нуанг Кхин не мог, по-русски говорил хоть и бегло, но с сильным акцентом и множеством ошибок. Поэтому его прикрепили к отделу аспирантуры по технической части, и постепенно Кхин стал универсальным администратором всех официальных мероприятий института. Он проверял, хватает ли стульев для диссертационного совета, чисты ли бордовые скатерти, достаточно ли графинов с водой и стаканов, распечатаны ли все необходимые бумаги, принесли ли вазы для цветов и работают ли микрофоны. На защитах кандидатских и докторских, конференциях, юбилеях, похоронах и на заседаниях Ученого совета Кхин был незаменим.

Нуанг Кхин был мал ростом, круглолиц, необычайно опрятен, в складе лица (носе, улыбке, глазах) загадочно проглядывало что-то земноводное, причем каждый раз не одно и то же, а по всему спектру – от лягушачьего до драконьего. С кхмером не церемонился никто, а вот сам Кхин вел себя совершенно по-восточному. Ни с кем не ссорился, не набивал себе цену, всем, кого считал хоть сколько-нибудь важным, старался угодить, не вуалируя угодничество под учтивость, радушие или дипломатию. Но главное, Кхин оставался точнейшим прибором для замеров любви начальства к подчиненным. И если, встречая преподавателя, Кхин здоровался бегло, без улыбки или даже вовсе не замечал, стало быть, этого преподавателя не замечало руководство. Раз работник не существовал для начальства, для Кхина он немедленно превращался в пустое место, даже если был ростом под два метра. Но когда преподавателя хвалили на Ученом совете либо благожелательно упоминал в беседе декан, кто-то из проректоров или сам ректор и вообще было понятно, что преподаватель идет в гору, при встрече Кхин метров за тридцать начинал светиться счастьем, здоровался за руку, а иногда и делился приятной новостью: «Вчера на Уценом советам поговорил вас хороший докладом все прекрасно».

•

Приказом ректора курс латыни увеличен вдвое. Неслыханно! Рядовой преподаватель бегает к ректору и пробивает решения, касающиеся всей кафедры, а завкафедрой ничего об этом не знает. Здесь не только подкоп и удар по авторитету, это перечеркивает всю систему работы кафедры! Зачем Марфа Александровна готовится к каждому заседанию, для чего посещает ученый и диссертационный советы? Почему ректор позволяет этому выскочке переступать через заведующего? А может, это сигнал, посылаемый ректоратом? Предупреждение: мол, мы уже присмотрели вам замену? Но ректор – не единственная сила в институте. Заведующие кафедрами – не пешки и так обращаться с собой не позволят.

Прежде Марфа Александровна относилась к Тагерту благосклонно, даже защищала его. Например, когда деканат жаловался на чрезмерную требовательность латиниста, она могла своей рукой поставить зачет какому-нибудь двоечнику и тем самым выводила Тагерта из-под удара. И когда почасовик Лена Кандыбина копала под латиниста, желая оказаться в штате вместо него, разве не Марфа Александровна поддержала Тагерта? Потому что, если сегодня Кандыбина пишет доносы на Тагерта, завтра она напишет донос на Антонец. И вот благодарность. Издал свой учебник-словарь и почувствовал себя главнее всех.

Досада напомнила Марфе Александровне о вчерашней ссоре с сыном. А может, именно из-за сына она принимает происходящее близко к сердцу? Что творится в мире? Марфа Александровна вынула из сумочки пудреницу и посмотрела в зеркальце. Никто не посмеет сказать, что ее время на исходе, ни один из этих мальчишек, понятия не имеющих о приличии. Несколько раз воздушно прикоснувшись пуховкой к носу и подбородку, Марфа Александровна поднялась, затворила кабинет на ключ и направилась на кафедру уголовного процесса к Муминат Эдуардовне. Сафиулину в институте уважали и побаивались все, включая профессоров-мужчин, деканов и самого ректора. Дело не во внешности Муминат и не в ее низком мрачном голосе, не в медленном раздельном выговоре слов, всегда напоминающих окончательный, не подлежащий обжалованию приговор, а в том, как она умела строить из аргументов неприступные крепости. Внушительность ее речи такова, что спорить с ней решались лишь в крайних обстоятельствах. Как и Марфе Александровне, Сафиулиной исполнилось шестьдесят восемь, и многолетнее приятельство давало Антонец надежду на солидарность. Если Марфу Александровну поддержит Сафиулина, значит, дела не так уж плохи.

Кафедра уголовного процесса располагалась этажом ниже. По дороге Марфе Александровне казалось, что встречные студенты и преподаватели поглядывают на нее испытующе, словно выясняя, насколько прочны ее позиции. Разумеется, никому нет никакого дела до кафедры иностранных языков, это она понимает, но как все это неприятно! Перед дверью кабинета Муминат Эдуардовны Антонец задержалась и незаметно оглядела себя: никакого непорядка в одежде или прическе быть не должно. Несмотря на то что они с Муминат подруги. Постучав, Марфа Александровна толкнула дверь.

По кабинету млечно-сизыми слоями лежал табачный дым. Хотя курение в стенах института лет пять как запрещено, правила позволено нарушать двум людям: ректору и Муминат Сафиулиной. Марфа Александровна едва не закашлялась, но удержалась, потому что кашель мог выглядеть как осуждение вредной привычки. Увидев Антонец, Муминат Эдуардовна поздоровалась и несколько раз ткнула сигаретой в пепельницу. Жест напоминал наказание котенка, перепутавшего ковер с лотком. Марфа Александровна села, невольно следя за прямизной спины, и после вежливых фраз о здоровье и погоде перешла к делу. Рассказывая о преступлении Тагерта, она сама удивлялась, что волнуется, как студентка. Впрочем, мудрено не волноваться под таким умным тяжелым взглядом.

Профессор Сафиулина напоминала идола: низкий лоб, огромный нос лилово-розового оттенка, пористый, как пемза, тонкие свинцово-сизые губы, глубоко посаженные внимательные глаза. Впервые видя Муминат Эдуардовну, даже бывалые люди вспоминали о ведьмах, големе и Франкенштейне. Впрочем, сила ума и справедливость суждений Сафиулиной давно и навсегда создали ей репутацию одного из самых авторитетных ученых и профессоров в институте. Грозное безобразие, как ни удивительно, только усиливало этот образ.

Рассказывая о Тагерте, Марфа Александровна старалась говорить выдержанно и не робеть, как ученица. Муминат Эдуардовна слушала молча. Она снова закурила и теперь пускала дым через плечо, оберегая гостью. Когда рассказ Антонец подошел к концу, в дымном воздухе сплеталась тишина. Заглянула лаборантка, но Сафиулина подняла указательный палец, показывая, что сейчас занята более важным делом. Лаборантка, ничуть не испугавшись, улыбнулась и прикрыла дверь. Наконец, кашлянув с каким-то каменным перекатом, Муминат Эдуардовна заговорила:

– Мы преподаем в институте, где учат праву, не так ли. Скажем, на нашей кафедре собраны преподаватели уголовного процесса. Право не существует без процедуры. Так?

– Так, – шепотом согласилась Марфа Александровна, стараясь говорить предельно кратко.

– Институт – это сообщество и подобие государства. Здесь тоже есть граждане и власть, тоже выработаны процедуры для принятия решений. Если в уголовном процессе сторона нарушает процедуру, это часто приводит к проигрышу, даже если по существу эта сторона права.

Марфа Александровна послушно кивала, но вслушивалась не в рассуждения о регламенте, а в температуру голоса, в направление интонаций, в готовность вступиться за нее – и за все поколение советской профессуры пенсионного возраста, и за всех немолодых дам перед напористыми нахальными юнцами, дерзающими занять их место. Муминат Эдуардовна продолжала:

– Если ректорат позволит преподавателям принимать решения помимо кафедры и без согласия заведующих, это неизбежно приведет к ненужности кафедр. Не нужны кафедры, заведующие кафедрами, не нужен и Ученый совет. И ученые звания ни к чему. Просто записываемся на прием к ректору и решаем все наши вопросы. Кому это выгодно? Сможет ли так функционировать институт? Разумеется, не сможет. У нас достаточно сил и средств, чтобы поставить на место любого выскочку, какую бы должность он ни занимал.

Марфе Александровне почудилось, что Муминат имела в виду не одного Тагерта, и немного занервничала, потому что вступать в борьбу с начальством не планировала. Тем не менее теперь она не одна, на ее стороне профессор Сафиулина, это дорогого стоит. За Сафиулиной последуют другие. Захочет ли ректор ссориться со старой профессурой ради какого-то преподавателя латыни? А даже если захочет, что он может противопоставить Ученому совету и корпусу заведующих кафедрами, где ровесников Марфы Александровны большинство?

Прощаясь с Муминат Эдуардовной, Антонец поблагодарила приятельницу, не сдерживая слез. Профессор Сафиулина, не изменившись в лице, легонько потрепала Марфу Александровну по плечу. Рука Муминат Эдуардовны, как и ее взгляд, показалась Марфе Александровне тяжелой. Выйдя из кабинета, она впервые за час глубоко вздохнула, наслаждаясь сравнительной свежестью воздуха. Мелькнула мысль: пропала кофта, теперь будет вонять куревом до конца дней. Марфа Александровна отмахнулась от мысли и ускорила шаг. Спустившись еще на один этаж, она оказалась перед дверью, украшенной табличкой «Заведующая кафедрой земельного права д.ю.н. Р. М. Чельницкая». Табличка разительно отличалась от всех остальных табличек института. Казалось, буквы на табличке – не позолота, а чистое золото. К тому же золотые буквы крупнее и чеканнее, чем у других. Вероятно, эту табличку преподнесли Регине Марковне благодарные ученики или коллеги, так что табличка озаряла золотом весь коридор. Регину Марковну в институте тоже уважали, впрочем, безо всякой робости. В эту дверь Марфа Александровна постучала без раздумий и крепче, чем в дверь сайфиулинского кабинета. «Входите», – раздался слабый высокий голос.

Как обычно, Регина Марковна сидела в кресле, втянув голову в плечи, пока кресло втягивало все остальное. Если случалось писать или подписывать, Регина Марковна придвигалась к столу, голова и плечи ее едва возвышались над столешницей, но именно для Регины Марковны такое положение крайне удобно. Из всех заведующих кафедрами Чельницкая была самой старшей: через год ей исполнялось восемьдесят. При появлении Антонец хозяйка выпростала себя из кресла и, уютно бормоча, как бы напевая приветствие, обняла Марфу Александровну. Для удобства объятий Марфе Александровне пришлось незаметно приопуститься, слегка согнув колени. От шерстяной кофты бирюзового цвета пахло духами «Красная Москва» и немного лекарством. Точнее, сама «Красная Москва» казалась лекарством от всех болезней.

Задав положенные вопросы о детях и самочувствии, подруги умолкли. Молчание длилось с минуту, но все это время Регина Марковна согласно и даже, пожалуй, несколько ритуально кивала головой, точно заранее подтверждала уже сказанное и все, что будет сказано впредь. Наконец, Марфа Александровна снова принялась рассказывать об обиде, нанесенной преподавателем латыни. На протяжении рассказа она не без удивления обнаружила, что гнев и огорчение совершенно улетучились за время первой встречи, и теперь придется их вспоминать и слегка подстегивать.

Но Регину Марковну речь приятельницы расстроила. Вернее сказать, Регина Марковна показывала свое сочувственное расстройство, ежесекундно ужасаясь и произнося: «Ох!», «О боже!», «Ой-ой-ой!». Она охала с той же ритуальной частотой, с какой прежде кивала головой.

– Марфочка Александровна, голубушка! – заговорила она, как только Антонец умолкла. – Какое безобразие! Это неуважение ко всему институту. Вы этого так не оставляйте. Кафедра земельного права грудью за вас встанет.

Произнеся последние слова, профессор Чельницкая слегка смутилась и снова заохала, как бы отгораживая себя и Марфу Александровну от напасти магическими междометиями.

До вечера и на следующий день Марфа Александровна обходила и обзванивала институтских дам, рассказывая о бунтаре-латинисте и странном поведении ректората. Но теперь ужасные вести разносила не только она. Визиты Марфы Александровны расшевелили воздух кафедр, преподавательских, кулуаров и коридоров. Теперь о Тагерте говорили даже те, кто в глаза его не видел. Молва штормила, шатались волны пересудов, которые через несколько дней достигли дверей ректората и ломились в самые высокие кабинеты.

Прошла неделя, и Марфу Александровну пригласили к ректору – впервые в жизни. Никогда прежде такого не случалось. Последний раз Марфа Александровна посещала ректорский кабинет на Большой Почтовой еще при прежнем руководстве, двадцать пять лет назад. Тогда ее назначили заведовать кафедрой. С тех пор ни она не проявляла инициативы, ни начальство ее не тревожило. Ректора Антонец видела нередко на общих официальных собраниях: на Ученых советах, на совещании в деканате, на защитах. И вот теперь – такое событие. Марфа Александровна нервничала, не понимая, зачем Водовзводнову понадобилось вызывать ее к себе. Ясно, что это связано с Тагертом, но как поведет себя ректор? Что у него на уме? В конфликте с латинистом мнение кафедр на ее стороне, но ведь вольно или невольно она настроила старую профессуру против ректора, многие роптали, качали головами: прежнее руководство такого не допускало.

Водовзводнова осуждали не раз, в том числе открыто. Но Марфа Александровна не готова к войне, особенно к войне с ректором. Она ведь даже с Тагертом не стала выяснять отношения. Конфликты не ее конек, пускай воюют другие. Чего же ждать от Водовзводнова? Вдруг он узнал о ее дипломатических происках, счел вызовом против него и теперь готов дать отпор? Уволить ее ректор не может, но затаить обиду, дождаться удобного момента… О господи! Марфа Александровна начала готовиться к визиту за три часа до выхода, долго выбирала платье, наносила и стирала помаду, принюхивалась к флаконам с духами. В конце концов решила одеться как можно сдержаннее, всем своим обликом внушая уважение и деликатность.

В приемной она появилась за пять минут до назначенного времени, приветливо поздоровалась с секретарями и села на стул, стараясь держаться прямо – не по-ученически, а по-королевски. Через двадцать минут секретарь Паша, Павел Сергеевич, пригласил ее войти. Оказавшись в кабинете, Марфа Александровна с неудовольствием ощутила запах табачного дыма: опять платье пропитается этой гадостью, придется сдавать в чистку. Водовзводнов, не прерывая телефонного разговора, привстал и извиняющимся жестом пригласил гостью садиться. Когда разговор завершился, ректор улыбнулся и проговорил:

– Наконец-то и вы, Марфа Александровна, навестили мое скромное обиталище.

Антонец ответила учтивой улыбкой, ожидая продолжения.

– Что ж, давайте о деле. До ректората дошли сведения о том, что некий преподаватель на вашей кафедре нарушил субординацию, поставив вас и меня в неудобное положение.

Марфа Александровна так удивилась, что едва удержалась от того, чтобы сказать колкость. Если бы ректор не позволял преподавателям наносить подобные визиты, никаких неудобных положений бы не случалось. Вместо этого она произнесла:

– Наша кафедра занимает в институте скромное место. И я как руководитель кафедры стараюсь следовать правилам, а не бегать по высоким кабинетам с разными рабочими вопросами.

– Поверьте, Марфа Александровна, ректорат это знает и высоко ценит. Когда ваш подчиненный приходил сюда, я был в полной уверенности, что он явился по вашему поручению.

Эту фразу Антонец восприняла как отговорку, но важнее другое: оправдываясь перед ней, Водовзводнов признавал ее правоту и не пытался выгородить Тагерта, взять его под крыло. Она склонила голову, что можно было расценить и как знак согласия, и как уклонение от комментариев по поводу сказанного. Очевидно почувствовав, что для устранения последних сомнений необходим какой-то вердикт, финальный жест, ректор сказал:

– Скажу вам по секрету, Марфа Александровна, скоро вся система наших отношений с преподавателями изменится таким манером, что подобные выкрутасы разных тагертов-шмагертов станут попросту невозможны. Все преобразится, отладится и устроится к общему удовольствию. А вашему латинисту надо хорошенько щелкнуть по носу, чтобы научился уважать кафедральное руководство.

Покидая ректорский кабинет, Марфа Александровна уносила сложный букет впечатлений: облегчение (Водовзводнов встал на ее сторону, и конфликтовать с начальством не придется), торжество (выскочке Тагерту обещан унизительный щелчок), сомнение и тревогу. Если латиниста велено учить уважению, кто должен этим заниматься? В чем истинная суть ректорских слов? Ясно, что от Тагерта он открестился, никакому уважению к кафедре и к заведующей латиниста не научить: горбатого могила исправит. И про какие перемены говорил Водовзводнов?

Дойдя до собственного кабинета («скромное обиталище» – вспомнила она), Марфа Александровна открыла форточку, впустив холодный воздух, села за стол и сразу успокоилась. Что делать дальше, покажет время, а сейчас все силы и обстоятельства на ее стороне.

•

Всякий раз, входя в здание Госкомвуза на Тверской, Игорь Анисимович мысленно отмечал, что в его институте обстановка поживее. Может, причина в обилии юных лиц? Или само дело веселее?

Ждать в приемной не пришлось: в дверях Игорь Анисимович столкнулся с Шумилиным. Яков Денисович Шумилин, ровесник Водовзводнова, был гораздо выше ростом, одевался с той официальной невыразительностью, какая принята в небогатых министерствах. На лице Шумилина сохла обычная вопросительная улыбка, в которой предупредительность соединялась с готовностью вежливого отказа.

Интересно, что секретарша у Шумилина, одетого в тусклый конторский камуфляж, – яркая, как бразильский карнавал. Оказываясь в приемной, Водовзводнов каждый раз едва удерживался, чтобы не хмыкнуть или даже присвистнуть при виде этой вызывающей сексапильности. Тут Госкомвуз дает институту фору – куда там Саше с Пашей.

– Вот, Яков Денисович, презент вам из будущего.

Водовзводнов вынул из портфеля небольшую коробку, испещренную иероглифами.

– Помните, какие прежде магнитофоны были? С половину стиральной машины. Поставил дома – полкомнаты как не бывало. А вот капиталисты чего удумали. Целый магнитофон – величиной в ладонь.

Шумилин смущенно благодарил: ни к чему такие дорогие подарки, да еще везли, небось, из заграницы.

– Вам ни к чему, а сын будет доволен, голову даю на отсечение. Можно в кармане носить. В Европе и в Японии так все ходят.

Довод о сыне, очевидно, попал в цель. Шумилин тепло пожал ректору руку и убрал коробку в ящик стола.

– Чем могу быть полезен, Игорь Анисимович? – спросил он с тусклой улыбкой.

Водовзводнов напомнил о выборах ректора.

– Конечно, о чем говорить? Все устроится наилучшим образом. Лишь бы ваши подчиненные не слишком вольничали.

Игорь Анисимович протестующе выставил вперед ладонь, как если бы приказывал остановиться подъезжающему автомобилю.

– Могли бы и не тревожиться. Приехал бы сам Петр Александрович, – продолжал Шумилин.

Прощались, как старые друзья. А что же, друзья и есть, подумал Водовзводнов. В этом комитете, да и в других, друзей у него немало. Игорь Анисимович вспомнил, что еще не куплен подарок для Караева, к которому он приглашен на день рождения.

– Леша, давай заскочим в ГУМ минут на двадцать, – распорядился он.

Машина свернула в Охотный ряд и плавно понеслась в сторону Лубянки.

•

Чугунная каслинская ваза была такой тяжелой, что пришлось вызывать водителя. Уже в своем кабинете, поглядывая на подарок для Султана Вагизовича, ректор пытался вспомнить о чем-то, связанном с вазой, о чем-то не вполне приятном: то ли о несделанном деле, то ли о неучтенном обстоятельстве. «Надо бы в отпуск хоть на недельку», – подумал он, выдвигая ящик, где лежала зажигалка. Он нажал на ребристую кнопку, из сопла с приятным сухим звоном вылетел хвостик пламени, и еще не успев прикурить, Водовзводнов вспомнил о потерявшейся записи в блокноте.

– Пригласите Жильцову ко мне, – коротко попросил трубку.

Валентина Матвеевна явилась при новой прическе и с новым цветом волос, тоже светлым, но не платинового, а бледно-золотого оттенка. В другой день Игорь Анисимович непременно сделал бы комплимент. Тем более после разговора с Шумилиным, мужем Жильцовой. Но сейчас ректор заботливо спросил:

– Валентина Матвеевна, хорошо ли вы себя чувствуете?

Прекрасно, встревоженно отвечала Жильцова, грех жаловаться.

– Не взять ли для вас помощника или, скажем, заместителя?

Секретарь приемной комиссии перепугалась не на шутку, но отвечала по-прежнему сдержанно: до сего дня справлялась сама и впредь надеется не подвести.

– Хорошо, коли так. – Водовзводнов смотрел не на посетительницу, а на позолоченную крышку чернильницы. – А мне вот, похоже, без помощников не обойтись. Смотрю в свои записи по приему за прошлый год, и у меня цифры не сходятся.

– Игорь Анисимович! Христом богом клянусь ответственно! Хотите, здоровьем сына поклянусь? У нас – как в аптеке.

– И даже хуже, – парировал Водовзводнов. – У нас – как в хирургии. Кто-то отрезает лишнее. Может, у нас второй ректор имеется?

– Матерь божья! Что вы такое говорите?

– Прошу принести списки всех, кто зачислен в прошлом и нынешнем году по ректорской программе. Желательно в алфавитном порядке.

Валентина Матвеевна, хоть и была до крайности встревожена, тотчас поняла, что означают слова «ректорская программа». Прижав руку к сердцу, она направилась к двери, ничуть не ускорив шаг.

•

В кабинете Валентины Матвеевны Жильцовой много цветов, за которыми она ухаживает сама. За листьями плюща почти не видно стен – только часы и перекидной календарь в раме резной зелени. Чтобы немного успокоиться, Валентина Матвеевна срезала ножничками засохшие листы герани и поливала из маленькой лейки скутеллярии.

Никаких расхождений быть не может, она внимательно следила за каждым именем, была знакома с каждым абитуриентом из ректорского списка, общалась с родителями, сотни раз поднималась в кабинет ректора. Что если он сам забыл кого-то вписать в свой тайный блокнот? Вечно у него поездки, встречи, командировки, делегации. Матросов безвылазно сидит на месте, а Игорь Анисимович, дай бог ему здоровья, порхает туда-сюда. Да вот и поговаривают же, вроде собирается он уходить из института. То ли в Конституционный суд, то ли в Таможенный комитет, то ли в администрацию.

Переписывая ровным ученическим почерком фамилии привилегированных перво- и второкурсников, Валентина Матвеевна то и дело укоризненно качала золотистой головой. Через два часа она вновь была в приемной.

– Игорь Анисимович отъехал, – сообщил секретарь.

– Обещал вернуться? Велел сегодня же к нему с докладом.

– Вроде обещал. – Паша с улыбкой пожал плечами, глядя на Сашу, а не на Валентину Матвеевну.

На выходе из приемной Жильцова столкнулась с Игорем Анисимовичем. Водовзводнов входил не один, а с гостем, да не простым. Это был недавно назначенный Генеральный прокурор, который поздоровался с Валентиной Матвеевной. Ректор же, кажется, напрочь забыл о своем поручении и о дневной сцене. Кивнув, прошествовал мимо.

Проводив взглядом спины мужчин, Валентина Матвеевна подумала: «Точно уйдет. К чему тогда все эти проверки и придирки?» Она, слава богу, не девочка. Хотя какая она будет, новая-то метла? «Может, еще поплачем по Водовзводнову».

•

Но Водовзводнов не забыл. Он любил отложить разговор или решение, чтобы у подчиненного было время как следует прочувствовать напряжение и даже вообразить, что неприятности растаяли, исчезли сами собой. Пусть знают: он не из забывчивых.

Наутро после дня рождения Султана Караева секретаря приемной комиссии Валентину Жильцову снова вызвали в кабинет ректора. «Со списками», – дважды подчеркнул секретарь. Валентина Матвеевна поправила перед зеркалом, увитым плющами, и без того безупречную прическу, вздохнула и решительно двинулась по коридору.

Водовзводнов улыбался добродушно, но по-восточному. Так мог улыбаться ордынский хан, встречая данника, тверского князя. Жильцова заметила, что заповедный блокнот лежит перед ректором. Они сели рядом за длинную часть стола и принялись сверять фамилии. Время от времени Игорь Анисимович, задерживая палец на той или иной строке, вспоминал что-нибудь забавное о человеке, чей отпрыск поступил в институт. Очевидно, он хотел сгладить недружественность самого факта проверки, то есть факта недоверия.

Внезапно короткий ректорский палец застыл напротив фамилии «Караев».

– Валентина, этого гражданина в моем списке нет. Откуда он у вас?

– Игорь Анисимович, такого просто не может быть, – спокойно возразила Жильцова. Позвольте, я проверю.

Она пододвинула поближе блокнот и принялась читать, цепко ухватывая каждое слово. Почерк Водовзводнова был мелкий, аккуратный, не слишком мужественный. Караева не было. Не оказалось там еще трех фамилий, содержавшихся в списке зачисленных.

– Как вы это объясните, Валя? – голос ректора звучал еще мягче, чем обычно.

Жильцова не могла поднять глаза на Водовзводнова, чувствуя, что краснеет. Она всегда действовала по инструкции, она ни в чем не повинна! Как такое могло случиться? Кто-то из девчонок? Нет, чушь. Бесовщина, наваждение! Что теперь будет? Валентина Матвеевна охнула и прикоснулась к волосам.

– Господи, вспомнила. Это же Петр Александрович.

– Что Петр Александрович? В каком смысле Петр Александрович?

– Это его поручение.

– Валентина Матвеевна, вы в порядке? В стране один президент, а в институте один ректор. Не говорите, что не знали или забыли.

– Что вы, что вы, Игорь Анисимович! Не настолько я выжила из ума. Конечно, это ваше поручение, но передал его Петр Александрович. Вы в командировку улетали, помните? Звонили ему, а я… Что я, полная дура?

Водовзводнов быстро взглянул на разобиженную встревоженную Жильцову, постучал колпачком ручки о стол и произнес:

– Не надо волноваться, Валя. Всякое случается в работе, да сколько еще всего случится. Потому и ценю вас – ни у кого больше нет вашей выдержки и вашего понимания. Вы прекрасный работник, Валентина Матвеевна, во всех смыслах.

Выпроводив Жильцову, ректор хотел было вызвать Петра Александровича, но тут же остановил себя. Не то чтобы он полностью доверял Матросову, но случившееся не объяснить нахальством или незнанием границ. За такое наказывают. Однако следует узнать, только ли это случилось. Кроме того, надо понять, почему давний товарищ, всем обязанный Водовзводнову, расторопный и исполнительный помощник вдруг позволяет себе так нарушать субординацию. Что и кто стоит за подобными эволюциями? На кого опирается Матросов? Осторожно разузнать и аккуратно уничтожить.

Водовозводнов подошел к окну и с высоты третьего этажа увидел дворника, метущего двор за спинами курящих студентов. Кем заменить проректора? Найдется, кем заменить. Но нового человека не стоит выбирать из силовиков, подумал Игорь Анисимович, задергивая портьеру.

•

Институтская «Волга» в очередной раз сломалась, и на работу Водовзводнов добирался на такси. Немедленно распорядиться о покупке «мерседеса»! Болтун-таксист всю дорогу трещал о том, что Ельцина скоро скинут, президентом станет Лебедь, какой ни есть, а военный, глядишь, порядок наведет. Игорь Анисимович отвечал односложно, хотя прекрасно понимал, что никто не пустит генерала на президентское место. Праздная, вздорная болтовня! Но не спорить же с таксистом.

Через десять минут после начала приема его соединили с Шумилиным. Водовзводнов и не помнит, звонили ли из Госкомвуза прежде: обычно обменивались визитами. Небось, услышал про неприятности жены и решил напомнить, кто есть кто. Как будто Водовзводнов не помнит. Голос звонившего казался приподнятым:

– Все в порядке, Игорь Анисимович, поздравляю. Петру Александровичу уже сообщил. Надеюсь, на новом месте про старых друзей не забудете.

– Все шутите, Яков Денисович. Какое новое место?

– У нас только об этом и говорят. Вы же в МВД уходите царствовать?

Стены кабинета начали темнеть, как бывало в детстве, в кино, перед началом сеанса. Это был заговор, паучьи нити которого тянулись во все стороны – внутри института и за его пределы. После увольнения Бесчастного он расслабился, решил, что теперь у него нет соперников. Но Бесчастный – просто скоморох, кукла для отвлечения внимания. Ректор почувствовал темный шум в голове, прикрыл глаза и наблюдал парад оранжевых, ярко-синих, смертельно-зеленых клякс, разлетающихся в последнем небе. Не без труда он добрался до дивана, тяжело оплыл в угол и несколько минут оставался неподвижен.

Звонил внутренний телефон, но Водовзводнову казалось, что эти звуки раздаются из другой, чужой жизни. Нужно собраться с мыслями. Разработать план войны, в которой самое трудное – понять, кто из друзей втайне переметнулся на сторону врага.

•

В последнее время Петр Александрович чувствовал тесноту кабинета примерно так, как чувствовал бы ее человек, запертый в платяном шкафу. После звонка из Госкомвуза, открывавшего путь в ректорское кресло, первый проректор почти задыхался в комнате, где письменному столу отводилось лучшее место, чем хозяину.

Он вовсе не собирался подсиживать Водовзводнова, друга и благодетеля. Когда пробежал слушок о переходе ректора в министерство, Матросов решил действовать. В интересах института, в своих собственных и, пожалуй, в интересах Игоря, чтобы дело не угодило в чужие руки. Петра Александровича здесь знают все, он до тонкостей разбирается в работе института, менять ничего не придется. Остапу Уткину обещан пост первого проректора, его собственный, матросовский кабинет, если кампания выборов пройдет как надо.

Заведующие осторожничают, выжидают. Теперь, когда Госкомвуз высказался, сигнал получен. Почему Петр Александрович до сих пор не обсуждал с Водовзводновым преемство ректорского кресла? Да как-то руки не доходили, неудобно: да, у человека новые перспективы, но об уходе из института ему, пожалуй, говорить будет неприятно. По-хорошему, этот разговор должен завести сам Игорь.

Конечно, Петр Александрович понимал, что лучшим и скорейшим выходом было бы публичное заявление Водовзводнова, представление нового ректора коллективу. Почему же не обсудить это с Игорем? У них хорошие отношения, дружеские, они вместе обедают, обсуждают институтские дела, поздравляют друг друга с праздниками. Водовздводнов познакомил его с важными людьми, снабдил, так сказать, верительными грамотами для самых значительных ходов и решений, как, например, нынешняя подготовка к ректорству. Но при этом у Петра Александровича всегда живет ощущение, что его держат для черной работы: контроля за графиками учебных процессов, наблюдения за филиалами, ремонта залов, аудиторий, туалетов. У самого ректора работа звездная: пить кофе со знаменитостями, летать в зарубежные командировки, звенеть ключами от рая. Когда Водовзводнов уйдет, порядки изменятся. «Надо все же переговорить с ним», – подумал Петр Александрович, в глубине души понимая, что будет откладывать этот разговор до последнего.

•

Первое: визит к Сметарникову на Лубянку. Второе: администрация. Третье: Караев. В Госкомвузе пока лишнего шума не нужно. В институте. Вот здесь задачка посложнее. Если начать активные действия сейчас, Матросов переполошится, обрубит концы и сеть его сторонников уйдет под воду. Если же ничего не предпринять, в умах укоренится мысль о его уходе.

Страха не было, голова работала ясно. Водовзводнов понимал, что волнение – непозволительная роскошь. В этой войне не может быть холостых или неточных выстрелов. Главное: противник до последнего не должен знать, что Водовзводнов принял бой.

Игорь Анисимович вспомнил, как вчера вместе с Матросовым вел совещание в отделе аспирантуры. Ни единым жестом, ни косым взглядом, ни угрюмостью, ни, напротив, чрезмерным оживлением, Матросов не выдал себя: вот что значит выучка. Но и Водовзводнов не пальцем делан. Улыбаться не чаще, чем обычно, не повышать голос, не задерживать и не отводить взгляд. Интересно, на чьей стороне окажется Остап. Уткин – разумный человек. За кем он увидит силу, ту сторону и возьмет.

Самые важные звонки Игорь Анисимович теперь делал из дому. Неизвестно, чего ждать от секретарей: они же дружки, могут и информацией обмениваться.

– Павел, до трех я в мэрии, – сказал Водовзводнов. – Нет, своим ходом доберусь.

На углу напротив Зоопарка он поймал такси. Быстро оглянулся и хмыкнул: не пошлет же Матросов методистов следить за его передвижениями.

В теплом лубянском кабинете Сметарникова со стены смотрели Ельцин и Гуго Гроций. Гравированный портрет Гроция подарил Сметарникову сам Игорь Анисимович. В кабинете всегда висело не меньше двух портретов, один из которых, Дзержинского, пришлось снять. Портрет главы ФСБ вешать бессмысленно, пока идет реорганизация. А кого вешать? Маккиавелли? Рихарда Зорге? Сметарников повесил портрет Гуго Гроция: к теоретику права никто не придерется. Наоборот, выбор внушает уважение, свидетельствует о кругозоре. Плюс реверанс в сторону правового государства.

Генерал Сметарников – мужчина невысокого роста, плотного сложения, с черными птичьими глазами и крупным рыхлым носом. С Водовзводновым они дружили с университетских лет и прекрасно понимали друг друга. Именно Сметарников в свое время помог перевести Матросова в Москву. Как высоко ни поднялся Матросов, в этом здании позиции Водовзводнова гораздо выше. Правда, нынче такие времена, когда сама госбезопасность теряет позиции, и все же…

Слушая друга, генерал думал, что еще десять лет назад проблема решилась бы одним телефонным звонком, можно сказать, одним щелчком.

– Если у него, говоришь, связи, лучше сразу предложить ему альтернативу. Чтобы он не четырьмя лапами за место держался, а только двумя.

– Интересный номер. А две другие куда? – попытался засмеяться Водовзводнов.

– Это от тебя зависит. Может за горло хватить, а может к другому креслу потянуться.

Этот взгляд на дело был для Игоря Анисимовича внове. Он тотчас оценил преимущества такого подхода, но принять пока не мог. Награждать предателя за предательство? Соломки ему постелить? Предатель должен понести наказание, его следует выставить на улицу, командировать к разбитому корыту. Пусть раскаивается и страдает!

– А что, зонтики теперь не в моде? – пошутил Водовзводнов.

– Погода переменилась, товарищ. Не те времена. Хотя… – Сметарников поглядел в окно; за окном виднелся угол серого многоэтажного корпуса и моросил невозмутимый дождь. – Если твой Матросов системный человек, он подстраховался не только главой Госкомвуза – кто там сейчас? Винцер? Кинелев? – но и на Старой площади.

– Там у него никого нет, – быстро возразил Водовзводнов, подумал и уточнил: – Раньше не было, я не знакомил.

– Это мы проверим. А есть ли кто-то, кто мог ввести его туда, кроме тебя?

«Караев!» – вспыхнуло и погасло. Он не произнес этого имени, но мгновенно понял то, что, несомненно, понимал и его противник: здесь тот участок фронта, где легче всего совершить прорыв и где нужно усиливать оборону. Или готовить контрнападение. Возвращаясь в институт, Игорь Анисимович чувствовал не успокоение, но силу сосредоточенности. У него появился план.

•

На каникулах не сиделось дома. За время работы над книгой Тагерт отвык от бездействия и теперь, когда закончилась сессия, не находил себе места. Наконец, одевшись потеплее, он вышел из дому. Сам не понимая зачем, Сергей Генрихович ехал на Бауманскую. Может, оттого, что на Большой Почтовой он впервые вошел в институтскую аудиторию или оттого, что в тех же краях располагалось издательство, выпустившее учебник-словарь. Однако, выйдя из метро, он направился в сторону Басманной и по дороге зашел в Елоховский собор. Дневная служба закончилась, изредка шаркали в гулкой тишине подошвы старухи, отчищавшей скребком пол от воска. Звук скребка сразу обрастал высокой короной прозрачных отзвуков. Свечи разной высоты все еще горели в латунных шандалах перед образами и у алтаря.

Вдруг, поглядев на тонкие восковые стволы и платочки огней, Сергей Генрихович вспомнил елку Кульчицкой. Прошлой весной Варвара Арсеньевна неожиданно получила в наследство огромный дом в Жуковке, продала его и решила оставить преподавание, чтобы пожить в свое удовольствие. Свечи напоминали о рождественской елке, об удивительных украшениях, вроде бы и не являвшихся елочными игрушками, но прекрасно себя чувствовавших на еловых ветвях. Казалось, любую вещь, любого зверя, любого человека можно отлить в стекле, уменьшить, поселить на рождественской хвое. Елка Кульчицкой была одновременно раем, пантеоном и вавилонской башней. Ведь в раю обитают души из разных стран, на каком же языке они разговаривают? На елке они разговаривали безмолвием, поблескиванием, красотой. На этой мысли огоньки нескольких свечей слаженно вздрогнули, потом выправились и снова сделались почти неподвижны.

•

Начало следующего семестра стало скромным триумфом доцента Тагерта, даже чередой триумфов. Входя в аудиторию, он видел на каждом столе свою новенькую книгу и с трудом удерживался от торжествующей улыбки. В каждой группе непременно находился кто-нибудь, кто задавал вопрос: «А что, это ваш учебник?» Сергей Генрихович ощущал в душе щекотание то ли ангелов, то ли купидонов, то ли стрекоз.

– Однофамильца, – коротко отвечал он и, не выдержав, довольно ухмылялся.

Дорогу от Краснопресненской до института Тагерт теперь любил больше, чем дорогу от метро до дома. В огромном городе с десятью миллионами жителей, большинство из которых за целую жизнь не встретит своих земляков ни разу, на протяжении девятисот метров и примерно десяти минут все, кто попадался Тагерту навстречу, здоровались с ним. Подходя ко входу института на Зоологической, он чувствовал, что эти двадцать-тридцать «здрасьте, Сергей Генрихович» и впрямь добавляли ему здоровья. Улыбками, расцветавшими на лицах при встрече с ним, Тагерт гордился. За десять минут пути он часто думал, что слегка повернул колесо мира в сторону добра. Ночью во всем городе постелили свежее белье нового снега, но воздух был влажным, почти весенним.

В коридоре колыхался веселый шум. Студенты в аудитории переговаривались, кто-то резким движением отодвигал от своей тетради вторую, поднимая на преподавателя преувеличенно-честные глаза, кто-то мотал головой, наслаждаясь музыкой в наушниках.

– Здравствуйте! Прошу почтить память о хороших манерах вставанием.

Солидарный грохот, цвет помещения меняется. Чертя пальцем по строкам журнала, Тагерт проводил перекличку. Шум понемногу вернулся в просторную аудиторию и дорос до потолка.

– Кто не откликнется, поставлю «н», – понижая голос, пригрозил доцент.

«Что он сказал?» – громким шепотом переспрашивал кто-то у окна, рядом – сдавленное хихиканье.

– Пожалуйста, запишите название новой темы. «Личные окончания действительного и страдательного залогов». Все помнят, что такое действительный и страдательный залоги?

– Эктив войс, пэссив войс, – отвечала Женя, студентка с суровым лицом, легкомысленной фамилией Фантикова и не менее легкомысленной прической.

– Можете привести пример?

– «Я танцую» – актив.

– Замечательно. Какой же будет страдательный залог? Меня танцуют?

Одобрительный мужской гомон – такое словоупотребление многим знакомо.

– Пассив – это когда на меня дэлают, – лениво объяснил Сурен Нерсесов, который всегда умудряется сидеть на стуле так, точно это мягкое кресло.

Тагерт знал, что нельзя давать две скучные темы подряд: нудные материи легко усваиваются на пике хорошего настроения.

– Мне известно, что современные юристы чужды всяческой поэзии.

– Ничего подобного, – возмущенный девичий голос со среднего ряда.

– Если кто из вас и учил стихи, то лишь потому, что его принудили на школьных уроках литературы, – Сергей Генрихович понемногу разгонял речь, точно ведущий на ринге, представляющий боксеров перед началом поединка. – А теперь вообразите себе романтическую ситуацию. Весна, капель, птички чирикают. Вы на свидании. И надо бы поразить воображение сами понимаете кого соответственно моменту. Вы роетесь в памяти, а там обрывки письма Татьяны и «Скажи-ка дядя, ведь не даром». Вы в панике. Возлюбленная в шоке. А что в запасе? Статьи КЗОТ да «идет бычок, качается». Стыд и позор. Свидание насмарку, репутация погублена. Так вот. Спасение уже в пути! Сейчас мы с вами выучим два коротких стихотворения. «Эн-зэ» на тот случай, если ничего лучшего вы не освоите.

Искря крошками, Тагерт вколачивал мелом колонки единственного и множественного числа.

– Первое лицо – «о». Я творю, я сужу, я оправдываю. Второе лицо – «эс». Ты творишь… Валерий Дмитриевич, что вы там творите? Уберите ваш телефон, меня травмирует статусная техника.

– А нестатусная?

– Нестатусная – это телефон-автомат в вестибюле. Который вы увидите в ближайшие минуты, если не уберете сотовый. Итак, вот первое стихотворение. Оно немного бессмысленно, но настроению это не помеха. Скорей наоборот. Итак, хором! Выразительно! С подтекстом!

«О – эс – тэ!

Мус – тис – нтэ!»

Любая декламация хором для шестнадцатилетних смешна, особенно после предисловия о романтическом свидании. Доцент самозабвенно дирижировал, проворачивал в воздухе воображаемые дыры и скрюченными пальцами нащупывал оттенки интонации:

– Драматичней!

– О – эс – тэ! – улыбки превращали «о» в «э».

– Проникновенней!

– Мус – тис – нтэ!

– Предпоследний раз! Запомните это мгновение. Закройте глаза! Да. Можно открывать. И еще одно произведение абсурдной лирики. Понадобится при знакомстве с людьми неизбалованными… Даже скорее обделенными. Здесь – внимание, Роман Григорьевич! – почти каждое окончание похоже на русское слово.

«Ор – рис – тур!

Мур – мини – нтур!»

Такой примерно сюжет. Голод! «Ор» – все кричат. «Рис!» – вспомнили, что в Китае есть дешевые продукты. Стало быть, надо ехать. «Тур!». «Мур» – на случай возможных злоупотреблений. «Мини-нтур» – легкое, но запоминающееся наказание. Понятно, Роман Григорьевич? И давайте это продекламируем так, чтобы люди в соседних аудиториях очнулись и позавидовали…

– …мертвым, – жизнерадостно подытожил Роман Григорьевич, крепыш с хохолком цвета цыплячьего пуха.

Окидывая быстрым взглядом аудиторию, Тагерт упивался гармонией с этой компанией молодежи. Такое бывало не всегда, но каждый раз казалось чудом. В какое-то мгновение выяснялось, что именно здесь, с малознакомыми мальчиками и девочками из семей банкиров, бизнесменов, милицейских чинов, военных, с которыми у гуманитария Тагерта не было ничего общего, с людьми из другой жизни, с чужой планеты – он внезапно оказывался среди своих.

Внезапно над средним рядом поднялись беспокойные рука и голос. Студент прокукал перекличку и забеспокоился:

– Это Трофимов. Здрасьте! Скажите, а я есть?

– Боюсь, Андрей Александрович, это не вызывает сомнений.

Проверка домашнего задания. Фразы для перевода на первых порах легче легкого, латынь представлялась таинственным, заповедным языком, а собственные успехи – невероятными. Поэтому руки тянули почти все. Студенты радовались чужим ошибкам в произношении не меньше, чем узнаванию афоризмов, давно знакомых по-русски.

– Вокс попу́ли[15] вокс деи, – старательно выговаривала Алина Комарова, которая выглядела жизнерадостной благодаря вечному снегириному румянцу. – Глас народа – глас божий.

– Папуля, – смеялись вокруг. – Глас мамули.

Агния Владимировна неистово трясла рукой, точно колотила в невидимую дверь, пытаясь достучаться до преподавателя. Даже когда отвечал кто-то другой, она не опускала руки, чтобы оказаться первой к следующему заданию. Наконец, Тагерт спрашивал ее. Агния Владимировна читала не заданную фразу, а следующую. Доцент возвращал ее к предыдущему предложению. Она не понимала, чего от нее хотят. Со всех сторон шипели: «Локо! Локо! Тридцать вторая!» Тут выяснилось, что именно тридцать вторую она и не перевела.

– Агния Владимировна! Я все понимаю. Не заметили, забыли, прохлопали. Но зачем же при этом вы так отчаянно вызывались отвечать? – смеялся латинист.

– А чего вы спросили невпопад!

Объяснив принцип спряжения глаголов в настоящем времени, Сергей Генрихович поинтересовался, нет ли у кого вопросов.

Нежно закручиваясь на взлете, в левом ряду выросла тонкая рука. Наталья Скляр. Все оживились. Скляр была старше других на год. Высокая, с боттичеллиевыми чертами веснушчатого лица и повадками клоуна. Но главное, Наталья Скляр отличалась от прочих студентов тем, что вроде бы не замечала институтских порядков и условностей. Для нее не существовало преподавателей, инспекторов, деканов, на которых нужно смотреть почтительно, снизу вверх, а были только мужчины и женщины. С какими-то из них весело, с иными скучно, только и всего.

– У меня вопрос, – произнесла Скляр занудным голосом. – Что вы делаете сегодня вечером?

Девочки скрывали хихиканье, мальчики смотрели на Тагерта.

– Что я делаю, вам лучше не знать, – немного растерялся латинист. – …А вот что будете делать вы, совершенно понятно.

И обращаясь уже ко всей группе, добавил:

– Запишите, пожалуйста, домашнее задание.

•

В конце концов Петр Александрович решил считать состоявшийся разговор удачным. Сказанные слова, точно тайный талисман, грели сердце. Теперь успокойся, сказал он себе и глубоко вздохнул. С этого момента можно засчитать себе окончательную победу. Жалко, нельзя поделиться ею ни с женой, ни с друзьями. Пока нельзя.

Еще вчера Петр Александрович колебался. Да что там колебался – выходил из себя. Понятно, что в решении вопроса о ректорстве ключевая фигура – Караев. На чью сторону встанет владелец Госнафты, того и лавры. В свое время Матросов пропихнул в институт Назима, сынка Караева. Конечно, пришлось действовать именем ректора, но роль Матросова была заглавная. Не странно ли, что миллиардеру важно устроить сынка на бюджетное место? Что это, скупость? Или Султан Вагизович не хотел помещать чадо в разряд богатеньких, создавать тепличные условия? Может, и правильно. Короче говоря, Назима зачислили, Водовзводнов ничего не заметил, Султан пригласил его, Матросова, обедать в свой клуб. И визитку вручил, конечно. Нормальный такой султан. Ни малейших сомнений – звонить или не звонить – у Петра Александровича не возникло. Имеет право.

Но вчера вообще был день сомнений. Сомнительный, прямо сказать, денек. Обедая с Игорем, Матросов никак не мог решить: ректор что-то подозревает или у него всегда глаза такие? Казалось бы, какая разница? Подозревает, не подозревает – скоро все станет на свои места. Но почему-то неприятно. Может, потому что Кожух болтает, мол, Водовзводнов никуда уходить не собирается? Или это из-за дурака Уткина? Спрашиваешь его: как, мол, дела. А тот отвечает: все будет в наилучшей форме. Это что за ответ такой? Ты завкафедрами объявил? Объявил, говорит, не волнуйтесь, Петр Александрович. Ну что ты будешь делать? Как ни спроси, ответ будет скользким, ни о чем.

Вот в таком настроении Петр Александрович и позвонил Караеву. Караев мгновенно расстроил и без того расстроенного проректора, потому что ответил женским голосом, словно, узнав Матросова, предпочел притвориться барышней, только бы не разговаривать самолично. Через некоторое время, впрочем, Петр Александрович осознал, что дозвонился до личного секретаря миллиардера, причем секретарь даже не отказывается соединить его с нефтяным магнатом. А все-таки неприятно, что по-настоящему личного номера подлец Султан не выдал. Что ж, наверное, у миллиардеров так заведено: любой обращается через секретаршу.

– Слушаю, Петр Александрович, – сказала тут секретарша голосом Караева.

Сбиваясь и путая слова, Матросов сказал, что Игорь Анисимович идет на повышение и уходит из института, а он, Петр Александрович, скромно надеется занять его место, в смысле, нынешнее место Игоря Анисимовича. Вместо «занять нынешнее место» он от волнения сказал «занять Игоря Анисимовича», но Караев – умный все-таки мужик! – его понял.

– Не волнуйтесь, Петр Александрович. Не очень понимаю, как могу поддержать вас, но я на вашей стороне.

Это был ответ в стиле Остапа Уткина, но вдогонку Караев произнес:

– По-моему, лучшего ректора, чем вы, себе на смену Игорь Анисимович и придумать бы не смог.

В голосе магната Петр Александрович ощутил дружеское тепло и поддержку. Матросов поблагодарил Султана Вагизовича, но, кажется, последние благодарственные слова совпали с короткими гудками. Поди пойми этих богатых азиатов, досадовал он. А сынок-то учится кое-как, в любой момент можно катапультировать оболтуса. Но через пару часов, после обеда (сегодня Матросов обедал один), все слова и интонации важного разговора улеглись в голове, плотно сели в заготовленные ячейки, и в душе учредился покой.

Компания Караева имеет государственное значение, от его мнения много чего зависит. Разумеется, если Султан замолвит словечко в министерстве или даже в Администрации, это не пропустят мимо ушей. Надо будет поздравить Игоря с повышением, возможно, подарить какой-нибудь памятный сувенир. Дагестанскую саблю, собрание сочинений Кони или дворянскую родословную. Петр Александрович знаком со старичком, который графа с любого нарисует – с предками, гербом и девизом. Он осторожно откинулся в кресле: тело еще помнило, какими непрочными бывают земные троны.

•

На кафедре административного права, куда Водовзводнов заглянул после учебной части, пахло пряными курениями: Ткебучава, заведующий, недавно возвратился из Индии. Ткебучава нравился Водовзводнову. Человек бывалый, почтенных лет, но не застывший в привычках советской старины.

– Не желаете коньячку, Игорь Анисимович? – поинтересовался Георгий Ираклиевич с чуть заметным акцентом, приоткрывая дверцу кафедрального сейфа.

Водовзводнов со смехом погрозил пальцем: мол, дружба дружбой, а коньячок, считай, я не видел.

– Что-то я не пойму, – продолжал Ткебучава, запирая сейф, – Остап бродит по кафедрам и агитирует за ректора. Выборы на будущий год и так дальше. Но про кого он бормочет, никто толком не понимает. Каждый думает разное. То ли вы кандидат, то ли Петр Александрович, то ли кто-то из заведующих. Спросишь – вертится, как уж на гриле.

– Ну а сам-то ты как думаешь? – спросил Водовзводнов, стараясь смотреть не слишком пытливо.

– Я думаю так. Если из этих кандидатов выбирать, нынешнему ректору никто не конкурент. А если, как говорят, вы в МВД уходите царствовать…

– Здесь, Георгий, здесь мое МВД, мой МИД, здесь мой цирк с конями и сумасшедший дом.

– Может, все же по коньячку, Игорь Анисимович?

– По мышьячку. Уткина не видел?

Вернувшись в кабинет, Водовзводнов велел пригласить Остапа и прибавил вполголоса:

– Паша, загляни.

С обычной предупредительной, но не заискивающей улыбкой вошел секретарь и остановился в двух шагах от стола.

– Подойди ближе, не хочу кричать, – попросил ректор.

Секретарь, продолжая улыбаться («как кукла», – подумал Игорь Анисимович), приблизился к столу.

– С сентября в Росстрахе открывается вакансия руководителя направления. Зарплата – как у министра, в подчинении что-то около сорока человек. Председатель правления спрашивал, нет ли у меня кого на примете. Как тебе такой вариант?

– Спасибо, Игорь Анисимович, – спокойно отвечал секретарь. – Не знаю, потяну ли. Я в суде только на практике был.

– Потянешь. Ты здесь сколькими делами ворочаешь? Подумай, конечно. И вот еще что. Строго между нами, надеюсь, ты все понимаешь. С сегодняшнего дня докладывать мне обо всех передвижениях первого проректора, его посетителях и о звонках. Саше ни слова.

Помолчав, Водовзводнов прибавил:

– Кто-то копает Петру Александровичу нашему яму. Надо подстраховать человека.

Улыбка секретаря не изменилась.

– Разумеется. Сделаю, Игорь Анисимович, – ответил он, поклонился и вышел.

Водовзводнов задумчиво посмотрел на медленно затворяющуюся дверь. В тишине кабинета появилось новое значение: предгрозовое, военное. Через минуту вместо грома раздался робкий частый звук. Остап Уткин, гроза студентов, громовержец месткома, владыка садовых наделов и оздоровительных путевок, крался на цыпочках к столу, извиняясь всем своим крупным телом, что вынужден занимать столько места в священном пространстве ректорского кабинета. Не отвечая на приветствие, Водовзводнов указал Остапу Андреевичу на кресло за переговорным столом. Когда молчание уменьшило рост подавленного Уткина приблизительно на пятнадцать сантиметров, Игорь Анисимович зажег сигарету и вместе со струей дыма выпустил слова:

– Что, Остап, хочешь на двух стульях усидеть? Ты у нас двойной агент, что ли?

– Я, Игорь Анисимович…

– Тебя кто на работу взял? Кто профсоюзы тебе доверил?

– Вы, Игорь Анисимович.

– Ты поэтому решил в ректоры Петра Матросова протащить?

– Игорь Анисимович, мамой клянусь, Петр Александрович сказал, вы уходите в МВД.

– А я тебе это говорил? Говорил?

– Мамой клянусь… Здоровьем дочери…

– Вот я объявлю собрание месткома. Поставим вопрос о доверии председателю. Потом, когда Петр Александрович ректором станет, восстановит в должности. Преподаватель ты хороший, на почасовую только переведем. Ну или пусть новый завкафедрой решает.

– Игорь Анисимович, пощадите! Простите дурака!

Остап Андреевич теперь дышал ртом, громко, держался за сердце пухлой рукой (на среднем пальце поблескивал массивный золотой перстень).

– Если еще хоть от одного человека услышу, что ты за другого ректора агитируешь, ей-богу, Остап, лучше бы тебе самому заявление написать. Иначе не только отсюда пробкой чмокнешь, еще и не приземлишься никуда. Ни один аэропорт не примет. Ты меня знаешь, мое слово крепкое.

Выплескивая горячую горечь обвинений, Игорь Анисимович понимал, что говорит именно то, что нужно и так, как следует. С каждой секундой он чувствовал себя легче и здоровее. Партизанская война переходила в открытую, но теперь это вовсе не пугало. Уткин может выбрать только одну сторону, что бы у него ни творилось на душе. У ректора есть власть, и эту власть следует применить.

Выскользнув в приемную, Остап Андреевич почувствовал, что рубашка сыра насквозь и противно прилипает к спине. Казалось, оба секретаря, Паша и Саша, видят это и втайне посмеиваются над ним. Попал между молотом и наковальней, пропал ни за грош! В проректоры захотел? Тут бы живу остаться. Может, больничный взять? Нет, так надолго не спрячешься. Уткин спускался по лестнице и впервые в жизни мечтал стать маленьким, невидимым, всеми забытым, вычеркнутым из реестров и телефонных книг.

На лестнице пахло столовой, как в обыкновенной школе. Между третьим и вторым этажом председатель месткома увидел студента, сидящего на подоконнике и читающего книгу. Студент был долговяз, очкаст, бледен.

– Фамилия! Курс! Группа! – неожиданно для себя рявкнул Уткин.

– А что, собственно, случилось? – заикаясь спросил студент.

– Встань, когда с тобой разговаривает… – Остап Андреевич на мгновение запнулся, – …профессор института!

Студент сполз с подоконника и оказался на голову выше профессора.

– Летом был произведен дорогостоящий ремонт всего здания. А такие вот субъекты садятся на подоконники и пачкают стены своими грязными ботинками. На какие гро́ши опять ремонтировать?

Студент повернулся и, убедившись, что стенка за ним девственно чиста, пожал плечами. Уткин понемногу возвращался в привычное расположение духа:

– Бюджет? – отрывисто спросил он.

– В смысле? – удивился юноша.

– Учишься на бюджетном? – раздражение нарастало.

– На коммерческом, – отвечал студент без удовольствия.

– Больше так не делай. Иди! – крикнул Остап Андреевич.

Студент укоризненно покачал головой и стал подниматься по лестнице в сторону ректората, откуда только что с таким конфузом бежал профессор Уткин. Остап Андреевич вздохнул, тоже покачал головой и направился на кафедру. Нужно все как следует взвесить. Запереться изнутри и полчаса побыть в покое. Пожалуй, можно выдернуть штекер телефона. Открыв дверь своего маленького кабинета, Уткин едва удержался от того, чтобы вскрикнуть. У окна, вперив грозный взгляд в ошарашенного председателя месткома, стоял Петр Александрович, точно призрак из страшного сна.

Глава 7

Одна тысяча девятьсот девяносто седьмой, одна тысяча девятьсот девяносто восьмой

В то время как в маленьком кабинете административного корпуса столкнулись заговорщики, Тагерт с таинственным видом произнес:

– Дело в том, что в Риме считалось постыдным работать за деньги.

Тагерт оглядел лица первокурсников и убедился, что фраза сработала как надо. Студенты смотрели на него с выжидательным недоверием. Он любил эту тишину, почти зримое зияние молодых умов, готовых втянуть новое и преобразиться.

– Разговор про деньги – это разговор про свободу. Для римлян свободный человек широк, щедр, он ни в чем не нуждается, в том числе в деньгах, следовательно, ни от кого не зависит. А тот, кто работает на другого, исполняет чужую волю, то есть стоит между свободой и рабством.

– Интересное кино. А жить на что? – спросил Денис Веригин, не поднимая руки.

– Видите ли, в старые времена, примерно до эпохи Цезаря, Помпея, Цицерона, юристами были сплошь патриции, богатые люди, с поместьями по всей Италии и в провинциях, с тысячами рабов, с виллами в Риме. Для них юриспруденция была свободным искусством. Ей занимались ради политической карьеры, ради славы, из научного интереса, но никак не ради заработка.

Тагерт рассказывал, как в юристы хлынули небогатые всадники и даже плебеи, для которых деньги были нелишними, но которые по-прежнему стыдились работать за плату. Как для таких людей была придумана формула гонорара, то есть почетного подарка от благодарного клиента, и какое тут же началось мошенничество, выкручивание рук, сколько было обид и недоразумений, пока не наладилось подобие устраивающего всех порядка. Как плату ни назови, самое главное здесь – количество. Сколько платить за верный совет, сколько за выигранное дело? А за проигранное? Можно ли отсудить у адвоката часть гонорара обратно? И сколько вообще прилично запрашивать за юридические услуги? Тагерт цитировал Ульпиана: Quaedam, tametsi honeste accipiantur, inhoneste tamen petuntur[16]. Студенты возражали: «А если вам предложат пятнадцать копеек?» И Сергей Генрихович рассказывал про первые тарифные таблицы, которые разрабатывались для юридических услуг, где размер минимального гонорара увязывался со сложностью дела.

Потом переводили другие фразы, взлетали флажками ладони желающих ответить, прыгал по зеленому полю доски мел, и семинар летел к звонку, как бодрая трирема. В такие часы Тагерт чувствовал, что преподает не только латынь. Перебрасываясь с учениками шутками, подбрасывая темы для спора и взывая к бескорыстному исследованию, Тагерт давал урок нормы. Не той нормы, которая выводится из усредненных показателей, а другой – похожей на полное, неистраченное здоровье. А еще на добро, на исправление всех ошибок, на согласие и вдохновение. Эта норма была знаменем жизни, под которым стоило идти и вокруг которого имело смысл собираться.

•

Петр Александрович смотрел на растерянного председателя профкома безо всякого сочувствия. И вот этого человека он собирался сделать своей правой рукой? Да он даже в костыли не годится. Вступил в драку – выбери сторону. А этот хочет в поддавки играть на оба фронта. Но и распекать сейчас Уткина бесполезно – он просто спрячется за ректором. Выходит, придется говорить с завкафедрами самому? Господи, какая морока, сколько времени предстоит убить! Матросов почувствовал, что в голове начинает постукивать железный пульс.

– Петр Александрович, – неожиданно ожил Уткин, – не хотите путевочку в Пятигорск на кислые воды? Лучший санаторий страны, спокойно с мыслями соберетесь.

Проректор тяжело взглянул на Остапа.

– Мне кислой воды и здесь хватает. Хоть утопись, – сказал он и вышел.

Можно вызывать заведующих к себе человек по пять. Сгруппировать по степени лояльности. На Водовзводнова в институте многие точат зуб. Пульс в голове продолжал молотить – несуетно, больно, с оттягом. Петр Александрович заметил, что одна из ламп в коридоре мигает в такт этим ударам. Нет, сегодня он никого вызывать не станет: не тот момент, не то состояние. Уедет Игорь в какую-нибудь командировку, вот тогда…

В кабинете было темно. Петр Александрович зажег верхний свет, и все же ощущение давящего сумрака не проходило. «А ведь знал же, что так будет?» – прорвалась наконец мысль, прежде гонимая, неслышимая. Знал, что Водовзводнов примет попытку самочинно записаться в преемники как предательство и объявление войны? Знал. Почему же не замечал этого знания? Потому что не должен мужик с ложечки есть, что поднесут. Иногда самому надо взять кусок со стола, своей рукой. Столько лет быть на вторых ролях, столько раз украдкой, как вор, отщипывать крохи, которыми хороший друг сам поделился бы. Обратного пути нет. Сказал «а», скажи и «б». Петр Александрович покачал болящей головой и произнес: «Б…»

Хуже всего то, что он не вполне может оценить потенциал противника. Какие силы, какие механизмы тот может привести в действие? Игорь, конечно, артист, балагур, душа общества, но это снаружи, для дела. Под этим – тройное, десятерное дно: разведчик, а не профессор. Сколько там невысвеченных связей, сколько козырей в рукаве и каких козырей? Да, знаком с президентом. Но это не значит «вхож». Да и не станет Ельцин решать вопрос, кому быть в ректорах какого-то института. В комитете все за Матросова. Но это – смотря в каком.

Петр Александрович почувствовал, что пульс вот-вот проломит череп. В глазах потемнело. Матросов понял, что, если не лечь, не вызвать врача, не спрятаться хотя бы до завтра от все прибывающих испытаний, можно проиграть все. Стараясь говорить спокойно, он велел секретарю Саше отменить на ближайшие два дня все встречи и подавать машину. Перед глазами кишели огненные черви, юлили синие тени, но Петр Александрович сумел дойти до лифта, нажать нужную кнопку, из последних сил продеть тело в дверцу тесной черной «Волги».

– На рейхстаг, – сказал Петр Александрович; водитель недоуменно обернулся. – Шучу. Домой.

Едва машина тронулась, начался дождь, за полминуты превративший в ливень. Ливень забарабанил по темени «Волги», переодевая город в доспехи черненого серебра.

•

С этого дня все переменилось. В тайных войнах главное не то, что ты знаешь врага в лицо, и даже не то, что тебе известны его планы. Главное – понимать, осведомлен ли враг о твоем знании. Врага лишает покоя именно обнаружение его вражды. Дальше начинается битва самообладаний, которая тем опаснее, что с каждым днем в нее замешивается все больше народу, и про каждого нового участника нужно узнать, на чьей он стороне и на что готов в грядущих сражениях.

Людям непосвященным могло показаться, что ректор Водовзводнов и первый проректор Матросов продолжают работать рука об руку, встречаться в столовой, на Ученом совете, на заседаниях комиссий. Они здоровались за руку, улыбались, шутили, вероятно, даже веселее, чем прежде. Но только им одним было известно, чего стоит это дипломатическое дружелюбие. Из-за крепостных стен благожелательности хищно вглядывались во тьму притаившиеся канониры, готовые по первому сигналу поднести запалы к пушечным фитилям.

Тайная война тяжелее открытого сражения. Третьего апреля, выйдя вечером из подъезда, где обычно его ожидала машина, Водовзводнов неожиданно обнаружил, что дворик пуст. На мертвые ветви навалилось тяжелое небо. Странно, что машину не подали: почему тогда Паша дал сигнал выходить? Постояв с минуту, Игорь Анисимович хотел уже возвращаться в кабинет и устроить секретарю разнос, как вдруг свет лизнул асфальт, и из-за угла – не из гаража – вынырнул черный «мерседес». Клюнув капотом на выбоине, через несколько секунд машина поравнялась с ректором. Водитель выскочил, чтобы открыть Водовзводнову дверь. Лицо Алексея выглядело расстроенным.

– Игорь Анисимович, дико извиняюсь, конь наш что-то спотыкается. Я на сигнализацию грешу. Может, сегодня на «Волгу» пересядем?

– О чем ты говоришь, Леша? Это «мерседес», новая немецкая машина. Ты же сам в покупке участвовал.

– С любой машиной случается, – угрюмо буркнул водитель.

– К тому же «Волга» сейчас под проректором. Ну так едем? Подбросишь меня, а там езжай в сервис, если надо.

Покачав головой, Алексей открыл дверцу. Игорь Анисимович сел на диван, вздохнул и почувствовал странный запах – вроде одеколона, но при этом резко-технический.

– Чем так пахнет? – спросил Водовзводнов.

– Из чистки машинка, Игорь Анисимыч. Освежили.

Тут к неулегшемуся недовольству ректора подмешался холодок тревоги. «Мерседес» выехал за ворота и поплыл по Зоологической. «Леший его знает. Все же он и сам из госбезопасности, и дружков у него там немало. Теперь, когда все на кону…» Мысли набирали скорость. Вдруг откуда-то из глубин машины раздался нутряной скрежет. Машина дернулась, вильнула вбок, едва не столкнувшись с бегущим по встречной микроавтобусом. Алексей тихо выругался.

– Говорил же, Игорь Анисимыч, неладно с машиной. Вот и приехали.

Автомобиль остановился у тротуара на безлюдной Конюшковской улице.

На фоне сизого неба виднелись стены и окна Белого дома. Почти во всех горел свет. Водовзводнов тяжело выбрался из машины. Водитель зашагал обратно в сторону Пресни – ловить такси. В голове у Игоря Анисимовича что-то пищало, пульсировало, вспыхивало. «Только не сейчас», – подумалось ему, и тотчас вспомнились все случаи внезапных смертей в институте и не только. Несмотря на огни Белого дома и многоэтажек поодаль, на Конюшковской было довольно темно. Фонари еще не зажглись. Вдоль тротуара тянулась колючая стена кизильника. По дороге то и дело проносились машины, но водителей и пассажиров не было видно. Водовзводнов заметил еще один автомобиль, припарковавшийся метрах в восьмидесяти от «мерседеса». Темная фигура отделилась от него, сделала несколько шагов в сторону ректора и внезапно исчезла, словно человек прошел сквозь стену кустарника. Сердце Игоря Анисимовича заколотилось сильнее. Запереться в машине? Нет, это ни от чего не спасет. Бежать? Куда? В глазах потемнело, раздался визг тормозов, и через несколько секунд голос Алексея бодро произнес:

– Такси подано, Игорь Анисимыч. Езжайте, а я с нашей калекой останусь.

Не помня себя, ректор втиснулся на заднее сидение «жигуленка» и резко захлопнул дверь. Машина дернулась и разгоняясь понеслась в сторону набережной.

– Почему вы не спрашиваете адрес? – больным голосом спросил Игорь Анисимович.

– Да водитель ваш все уж сообщил, не волнуйтесь.

Ошарашенный Водовзводнов осознал, что отвечает ему женский голос и за рулем – женщина лет тридцати. Хотя обычно Игорь Анисимович не слишком доверял женщинам-водителям, сейчас это обстоятельство немного успокаивало. Может, никакой слежки и не было, подумал он, вытирая платком мокрый лоб. Сердце, однако, бежало так часто, словно за ним продолжалась погоня. По стеклам машины зашлепал, защелкал, застучал яростный ливень.

•

Посреди ночи Водовзводнов внезапно проснулся. Даже сон, который никогда прежде не подводил, оказался ненадежен. В темноте спальни фосфоресцировали точки на циферблате часов и слышалось ровное дыхание жены. Лежа с закрытыми глазами, Игорь Анисимович думал, что следует немедленно переломить ситуацию, а до тех пор он не хочет встречаться с иудой-Матросовым и подвергать себя… Неважно чему, хоть чему. Завтра с утра он возьмет больничный и встретится с Унягиным на Старой площади.

•

После пар расходились не все. Кто-то оставался на отработки, кто-то шел в библиотеку – до сдачи рефератов оставалось полторы недели, но многие зависали просто так: дома-то чего делать? У Паши Королюка, первокурсника, было с десяток причин оттягивать возвращение домой. Первая – у него не было дома. Точнее, дом – с родителям, с младшим братом Петюней – остался в Домодедово, а Паша жил с чудаком-дедом в бибиревской квартире. Контрольную он сдал, но стоило бы встретиться с будущим научным руководителем по курсовой, который консультировал как раз по вторникам. А главное – на большой перемене к нему подошла Таня Вяхирева и попросила помочь с покупкой компьютера. Могла бы подойти к любому из четырнадцати парней в группе, но подошла к нему. Даже будь это не Таня, Паша все равно бы согласился. Приходить людям на выручку он считал важной стратегией. Но попросила именно Таня, и, мотаясь между столовой и почтовым отделением, Королюк смаковал воображаемые причины Таниного выбора. Проходя мимо гардероба, он даже остановился напротив зеркала и, поправляя галстук, попытался увидеть, что именно приглянулось в нем красавице Вяхиревой. Зеркало предъявляло высокого светловолосого юношу в темно-синем деловом костюме, похожего на задумчивого клерка с Уолл-стрит. Фигура и осанка у Павла спортивные, хоть и без звона, без гвардейского куража. Серые глаза под стеклами очков, то ли невыспавшиеся, то ли заспанные, но всегда нетвердые, вопросительные. Может ли это нравиться Тане? Поди угадай. Королюк глянул в зеркало с насмешливым упреком и отправился к библиотеке, где они договорились встретиться.

•

А началось все на большой перемене. Еще много лет Павел Королюк будет помнить, как Таня подошла к нему в первый раз и как с каждой секундой менялся ее образ. Он стоял у окна в коридоре, глядя то в учебник Авакьяна, то на проходящих мимо студентов. День выдался темный, дымный, стекло расчерчивал в косую линейку нескончаемый дождь. В такое время казенные лампы в помещениях светят с космической безжизненностью, а люди напоминают изображения в цветном телевизоре. Вдруг на этом выморочном фоне улыбнулось какое-то явление – мелькнула ли волна волос? порхнул ли смешок? сплясала ль бойкая юбка? – словом, просияла радость настоящей жизни в виде Тани Вяхиревой, точно на нее одну падало совсем иное освещение, а может, от нее и исходило. Павел узнал ее, еще не успев разглядеть. Узнал – но сразу воткнул глаза в учебник, вроде не видел никого и, кроме конституционного права, в целой вселенной ничего нет и не нужно.

– Паш! Чего это ты тут грустишь один-одинешенек? – произнес русый сероглазый голос; голос этот проникал сразу на те глубины, где воля млела и не могла оказать ни малейшего сопротивления.

– Я не одинок, – отвечал Королюк, пытаясь держаться независимо и иронически. – Я вращаюсь в обществе лучших умов. В данный момент в обществе господина Авакьяна.

Он глядел ей в глаза, видел инопланетно-хрустальные подробности вокруг зрачка и не мог понять, что такое творится у него внутри. Из какой материи состоит этот прямой строго-веселый взгляд, если в его горле, в сердце, в животе все разбегается на юркие ртутные капли?

– Ты, конечно, вращайся, а мне вот после пар надо купить компьютер и доставить его домой. Требуется мужское плечо. Подставишь?

– Подставлю.

– Плечо или меня? – Таня не смеялась, смотрела не отводя глаз.

Королюк любовался этой сценой как бы со стороны, глазами брата Петюни, глазами домодедовских друзей и зачем-то Аниными. Хотя уж Анины глаза здесь точно лишние.

•

Павел Королюк следует своим обыкновениям. Он не изменяет привычкам, и дело не в душевной инерции и не в косности ума. Дело в верности. Сменить рюкзак – значит изменить верной вещи, предать друга. Желтый кассетный плеер Walkman, привезенный отцом из Штатов, служит Паше пятый год, хотя все давно перешли на круглые CD-плееры. Кроссовки, подаренные друзьями на пятнадцатый день рождения, у другого давно отправились бы на помойку, а Паша их не бросает, играет в них на даче в футбол. То же происходит со старыми роликами, с галстуком, джинсами и футболками. Королюк не бросает верных друзей, потому что и сам верен. Что уж говорить о девушках. Бросить девушку – кому такое в голову придет? Только не Паше. Королюк верен до конца. Конец же никогда не наступает по его вине.

Сначала он встречался с Аней Шамовой из родного Домодедово. По существу, это был не столько роман, сколько дружба земляков, одновременно потерявших родину, так что верность Ане соединилась с верностью покинутому городу. После пар они гуляли то вокруг Главного корпуса МГУ, то на Фрунзенской, то неподалеку от высотки МИДа. Сталинские постройки пришлись Паше по душе больше прочих московских сооружений. В них было величие без помпезности, уверенность в будущем, гражданственная просветленность. По дороге Королюк не пропускал ни одной таблички, ни одной мемориальной доски, подходил, читал, заучивал, что весьма раздражало его спутницу, ценившую в прогулках самозабвенную плавность.

Ане быстро наскучило тихое и монотонное резонерство бойфренда, а также уменьшительно-ласкательные суффиксы, которыми он украшал обращение лично к ней. Казалось, этой умилительностью Паша пытается что-то завуалировать. Через два месяца Аня сообщила, что ценит дружбу с Пашей превыше всего и в будущем предлагает дружбой ограничиться. Королюк в ухаживаниях был до того рыцарски нетороплив, что могло показаться, что, кроме дружбы, ему ничего не нужно. Не исключено, что и впрямь не нужно, но почему она решила без него? Вдруг это была любовь? Ну то есть она же не могла этого исключить наверняка? Какое право она имела растоптать вполне вероятную любовь, не спросив у него? Павел продолжал в одиночестве совершать вечерние прогулки по любимым местам, где прежде они гуляли со странной Аней, потому что должно же быть в мире хоть что-то устойчивое.

Потом вроде была Вита из спортзала. То есть неизвестно, понимала ли она, что теперь они пара, или считала, что они просто прогуливаются. На главном корпусе МГУ ремонтировали часы, ворота университетского сада были скручены цепью. Осень утратила нарядность и таскалась в сырой затрапезе. Тоскливыми казались и эти прогулки, и прежние. Но маршрутов Королюк не менял.

А после зимних каникул в их группу перевели с вечерки Таню Вяхиреву. В школе новичков представляет классу учитель, в институте о появлении Тани узнали на перекличке, да и то не все. Росту Таня была маленького, так что разглядели ее только ближайшие соседи.

Таня Вяхирева – светлый человек, особенно на людях. И чем больше вокруг зрителей, тем приятней ее характер. В кругу однокашников Таня была бойкой, смешливой, покладистой, походила на девчат-заводил из старых советских фильмов. Перезнакомившись со всеми за два дня, она тут же принялась придумывать поездки, вечеринки, тематические прогулки, добыла у методистки полный список дней рождения курса. Неуемность Тани Вяхиревой никого не раздражала, вот что удивительно. Пятнадцать человек из двадцати четырех согласились ехать в Поленово на арендованном автобусе. Королюк не ездил – у отца был юбилей. Половина группы уже побывала у Тани в гостях. Каждый получал от нее перед парой кто конфету, кто ластик жвачки, кто смешную открытку, кто значок.

Новенькая нравилась бы Паше куда больше, не будь она так популярна. Конечно, он справедлив и не отвернется от человека просто потому, что тот нравится большинству. Королюк и себя считал общим любимцем. Хорошо, может, не любимцем, это сильно сказано. Скажем, человеком, пользующимся общей симпатией. Ему приятно было думать, что собственное обаяние есть род власти над окружающими. То, что эта власть почти незаметна, ему особенно нравилось. Но рядом с солнечным Таниным сиянием Пашино влияние меркло до полной незримости. Дело было не в красоте, хотя Вяхирева красива.

Наблюдательный Королюк заметил, что именно посторонние люди вызывают в Тане искреннее инстинктивное желание удружить, услужить, устроить праздник. Чужие люди выводили на свет лучшие Танины свойства, и ее человеколюбие являлось перед ними, точно артист перед зрительным залом. Почему же именно чужие? Это Королюк тоже разгадал не враз. Впрочем, он был не только наблюдателен, но и умен. Родных людей не нужно завоевывать – они уже свои и никуда не денутся. А посторонние – вот область, которую важно покорить, и тем самым снова и снова чувствовать свою силу. Стоило завоевать другого человека бесповоротно, превратив его в своего, и он становился Тане почти неинтересен.

Бо́льшая часть группы была от Вяхиревой в восторге. То с одной, то с другой компанией Таня носилась в кино, в боулинг, добывала билеты в театр или просто фотографировалась. Паша Королюк дружески здоровался с новенькой, мог запросто обменяться парой слов насчет расписания или домашки, но все же пока не был втянут в этот восторженный хоровод. Воздерживался, хотя любил и компании, и походы, и всяческую совместную дружескую деятельность. А может, Паша держался поодаль именно предчувствуя, что именно отчуждением добьется ее интереса? Так или иначе, в начале апреля случилось событие, изменившее Пашину жизнь.

•

– Не о том волнуетесь, Игорь Анисимович, – смеясь сказал Унягин, заместитель руководителя Администрации президента. – Караев поддержит того, кого надо поддержать.

Не успел Водовзводнов подумать, что эта формулировка допускает слишком много толкований, Унягин прибавил:

– Вам альтернативы нет, и вы нам до зарезу нужны именно в вашем качестве. Хорошо бы и в Академию наук провести вас поскорее. Дело вот какое. Сейчас создается новая партия – патриотическая, государственническая. С одной стороны, «какую страну потеряли», с другой – «закон, порядок, величие». Называться будет «Отчизна» или что-то вроде. Должен быть список лидеров: военный, директор завода, что-нибудь из металлургов, ученый. А вы не просто ученый, вы законник. Будете у Зюганова голоса оттягивать в «красном поясе».

– Про голоса понятно. Только кто же за меня, Виктор Анатольевич, голосовать станет? В Москве-то народ обо мне не знает, а уж в глубинке…

– Это дело десятое. Сегодня не знают, завтра узнают. Есть ресурс, сделаем предвыборную программу звонкую, военного найдем с усами, интервью на телевидении, плакаты, листовки, собрания на заводах. Возьмете на выборах семь-восемь процентов – и все счастливы.

Меланхолически улыбаясь, Водовзводнов глянул на большой портрет президента, висящий на стене.

– Что мне нужно делать?

– Дать согласие и сфотографироваться. Мальчикам-рекламщикам дам координаты, они сами всем займутся. Учредитесь, съезд проведете. Ваша задача – сидеть в президиуме, ну может, пару слов сказать. В целом за проект Рогаткин отвечает, ему и вожжи.

Унягин засмеялся и похлопал ректора по плечу.

– Бледный вы какой-то, Игорь Анисимович. В Таиланд слетайте. А то, хотите, в Геленджике есть наш президентский пансионат. Неплохой, знаете, турки строили. Массаж, солярий, персонал проверенный.

Водовзводнов поблагодарил и пожаловался: сердце, мол, из-за всех этих дел пошаливает. Какой уж тут Таиланд.

– Ну так лягте в Кремлевку на недельку. Обследуетесь, выспитесь. А дела сами уладятся, без ваших забот. Кстати, финансировать «Отчизну» будет ваш старый друг, Султан-ага. Ага? – Унягин опять засмеялся удачной шутке.

Выйдя из подъезда, Водовзводнов медленно зашагал по Варварке. Казалось, жизнь поставлена на паузу, перед тем как ринуться по новому руслу. Купола церквей, в которых давно никто не служит, гостиница «Россия», лет двадцать назад охваченная пожаром, вдали – башни Кремля, многократно горевшего и восставшего из пепла. Сколько у самого Водовзводнова было надежд, взлетавших до небес, сгоравших заживо и снова готовых на взлет? Игоря Анисимовича охватило странное чувство эфемерности и величия происходящего – с ним ли, со страной или со всем миром.

Он сам чуть не стал министром, едва не потерял ректорское кресло и вот-вот встанет во главе партии-однодневки. Хотя почему однодневки? Любая, даже самая сильная партия пока не достигла совершеннолетия, если не считать коммунистов. Хотя и у тех в долгожителях – только название да политбюро.

Сгорающий дотла и в ночь вырастающий город, который однажды может исчезнуть опять. Другие обитатели Старой площади, другие порядки… Полноте, в самом ли деле другие? Исчезающая реальность в России попрочнее всяких других будет.

Возможно, «Отчизне» суждена долгая жизнь и счастливая судьба. А он, Игорь Водовзводнов, все-таки идет в большую политику, и никто не может ему помешать.

•

Следующие три дня Петр Александрович провел в госпитале Бурденко. Проходил обследование по поводу шумов в голове и остывал от институтского шума. Пока он не готов к открытым стычкам. Матросову выделили отдельную палату. Спасибо зампрефекта Центрального округа, чей сын учится на третьем курсе. Одетый в домашний спортивный костюм, Петр Александрович с утра обходил кабинеты и лаборатории, потом ел больничную кашу, пил цикорий с молоком, читал в палате вчерашние газеты.

Он постановил себе пару дней не думать об институте, но из этой затеи не вышло ровно ничего. Притом что о больничном на работе знал только Никита Кожух, проректор, мать его, по общим вопросам. Секретарю сказано было, что Матросов в командировке. Первые два дня приходила только жена, обед в судках и газеты приносила, глядела грустно, качала головой. Жену Петр Александрович провожал до лестницы, целовал в щеку и возвращался в палату.

На третий день случился странный визит. Едва Петр Александрович задремал после завтрака, в дверь палаты постучали. Матросов проснулся, только когда дверь открылась. На пороге, сияя улыбкой, стоял кудрявый мужчина лет тридцати, в светлых джинсах на широченных звездно-полосатых подтяжках, в полосатой же рубашке и в щегольских нубуковых ботинках. Высокого роста, с веселыми глазами на бараньем выкате и младенчески влажными губами. Спросонья Петр Александрович не смог припомнить, где и когда видел этого молодца. Но по смутным ощущениям фигура эта, с одной стороны, вроде связана с высшими кругами, с бизнесом ли, с эстрадой ли, с правительством что ли, а с другой – как-то скандально связана.

– Мы давно знакомы, Петр Александрович, жалко, что здесь приходится встречаться. Лучше бы на шашлыках. Как здоровье ваше?

Визитер не выдержал и то ли от избытка собственного здоровья, то ли в приливе хорошего настроения хохотнул. Казалось, глядя на Петра Александровича, он не верит в саму возможность болезни для такого крепкого и прекрасного человека, как Матросов.

– Извиняюсь, не напомните?.. – пробормотал Петр Александрович, нашаривая ногами тапки под кроватью; ему неловко было встречать посторонних посетителей в своем больничном виде. – Голова ни к черту из-за всего этого.

– Привет вам от Султана Вагизовича, – захлебываясь радушием, продолжал кудрявый малый. – Золотой, говорит, человек, и дела его золотые. Большого будущего потенциал – так и сказал.

И тут Петр Александрович вспомнил: посетителя звали Максим, как его… Дороховский? Достоевский? тьфу, причем здесь… Деренковский! Адвокат, богатый человек, всеобщий знакомец, то и дело попадает в газеты и в истории. Причем никак нельзя понять, из каких он. То есть, с одной стороны, вице-премьеры, министры, деловой обед с руководством «Шелл», праздник «Пепсико», благотворительный концерт Кремера и Ростроповича – кадры новостей, фото в светской хронике, ведущая щебечет о галстуках гостей, в том числе о галстуке «знаменитого адвоката». С другой – глухие слухи о сходке в ресторане «Узбекистан», имя Деренковского в одном ряду с Серго Молотком, с Пашей Харончиком, с тамбовскими и солнцевскими. То вдруг вызван на допрос свидетелем по делу о гибели на охоте председателя правления «Ломекс-банка». И там, и здесь он как рыба в воде, повсюду свой, а в то же время как будто засланный. Словом, делец заметный, крупный, но притом сомнительный. Все это мелькнуло в голове теперь уже совершенно проснувшегося Петра Александровича, который выжидательно улыбался гостю-весельчаку.

– Слыхал, слыхал о делах ваших институтских. Знаете же, я его и оканчивал? – продолжал тем временем Деренковский. – Дался вам, прошу прощения, этот зоопарк на Зоологической.

Гость захохотал так заразительно, что и Матросов не сдержался, хихикнул, да тут же и закашлялся, как бы пряча смешок в кашле. Что еще за разговорчики? Кто его послал и зачем? Заставить отказаться от борьбы за ректорство? Кожух! Не мог ли он связаться с Водовзводновым? Конечно, мог. И теперь его, Матросова, хотят согнать по-хорошему. Ну-ну, послушаем.

– Султан говорит, ты в институте всю главную работу тянешь, – продолжал Деренковский, без предупреждения перейдя на «ты» и без приглашения усевшись на край кровати, – но в короли не пускают. Задвинули в валеты навсегда.

Петр Александрович молчал, глядя на визитера потяжелевшим взглядом. Куда лезет этот щенок?

– Короче, сейчас меняется вся макушка МВД. Кстати, Игорь ваш туда метил, да промахнулся. И не он один. Там такое кресло – сам понимаешь, как на плиту горячую садиться. Народ недоволен, всякий шухер может случиться, как уже бывало. Борис берет человека под себя, и мы уже знаем, кто это будет. Но Борис Борисом, есть и другие козыри в колоде. Под новым министром будут замы, часть назначает он лично, часть ему советуют. То есть, понимаешь, так советуют, что он под козырек берет.

Петр Александрович внимательно выслушал речь Деренковского, кашлянул и спросил:

– Ну а ты тут, мил человек, каким боком? Где министр и где ты?

Посетитель ничуть не обиделся, хохотнул опять:

– Я, Петя, там же, где и ты. Сейчас в палатке твоей двухкопеечной, через час у Султана. Россия – это тебе не гастроном. Тут не все по полочкам разложено. Тут в мясном такие конфетки случаются – ни в каком кондитерском так сладко не бывает.

– Что Султан передал? – взяв себя в руки, спросил Петр Александрович.

– Сегодня в восемь машинку за тобой пришлют. Будь готов, всегда готов, как Гагарин и Титов.

– Ты толком говори, не паясничай.

Деренковский посмотрел на Петра Александровича, как учитель озирает запыхавшегося ученика, налетевшего на него в школьном коридоре.

– Думайте до вечера, Петр Александрович. Вечером совет держать будем. Хотите институт свой продуть – сколько душе угодно. Хотите банк сорвать – машина в восемь. Не прощаюсь.

Гость легко поднялся, отряхнул воображаемые ворсинки с джинсов, щелкнул звездно-полосатой подтяжкой и исчез за дверью.

Петр же Александрович принялся взволнованно ходить взад-вперед от окна к двери, обдумывая произошедшее. Палата стала так же тесна, как кабинет в институте. Предложение Деренковского выглядело фантастическим, пожалуй, даже издевательским, – прежде всего вследствие участия самого Деренковского. Этот человек вхож в правительство, но в то же время связан и с уголовниками, вроде в качестве адвоката, но как-то слишком заметно, даже демонстративно.

Ясно, что власть в России – не одна сплоченная команда, а несколько тайно и явно борющихся партий. Раз во власти и за власть борются разные силы, кто-то может этими силами манипулировать, вести двойную, тройную игру. Понятно, на вершине усидит только тот, на чьей стороне силовые министерства. Притом что между силовиками тоже идет тихая война. А раз так, к новому министру вполне могут приставить пару заместителей, которые будут контролировать его действия и в случае чего смогут занять его кресло.

Но почему он? Неужели не нашлось кандидатуры в аппарате министерства или в регионах? Вероятно, нужен надежный человек со стороны, свободный от прошлых ведомственных связей, который будет идеально послушен покровителям, поскольку обязан назначением только им. Мелькнула мысль: ведь так его привез в Москву Водовзводнов.

Что это за люди, если с предложением прислали именно Деренковского? Хотя он же упомянул Караева. Караев – респектабельный бизнесмен, не шпана какая-нибудь. Петр Александрович почувствовал, что от сложности новых обстоятельств и миража новых возможностей у него кружится голова. Как странно устроен мир! Не прошло и пяти минут, как Петр Александрович уже звонил жене, упросив сестру-хозяйку оставить его одного в кастелянской.

– Галя! Духом вези сюда серый костюм. На такси, конечно. Погладь, хорошо? И галстук, сама выбери. Считай, к президенту.

Разговаривая по телефону, Матросов сам удивлялся, насколько помолодел его голос, стоило мелькнуть призраку лучшего будущего.

Глава 8

Одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, одна тысяча девятьсот девяносто девятый

В Центральной клинической больнице каждый день похож на другой. Если бы не особый звук карканья ворон в весеннем воздухе, могло бы показаться, что это один и тот же день, всякий раз повторяющийся сызнова. За окном темнели деревья парка, на земле кое-где еще держался снег. К старозаветному благополучию Кремлевки прибавились компьютеры, телефоны и новая медтехника, корейские телевизоры в палатах. Но в коридорах, как и прежде, трудно было понять, что нынче за эпоха.

Хотя Игорь Анисимович сбежал в больницу, чтобы передохнуть, такая отстраненность от событий и новостей была для него не меньшим испытанием, чем сами события и новости. Уже к вечеру первого дня Игорь Анисимович засомневался, стоило ли запирать себя в больничной палате. Опять же, все эти анализы, процедуры, разговоры с врачами… Игорь Анисимович терпеть не мог мыслей о том, что происходит в его организме. Происходит и происходит. Процент сахара, количество красных телец, какой-то билирубин – зачем ему это знать? Надо прописать лекарство – пропишите, на то вы и лекари. А докладывать ему о его потрохах – увольте, от таких мыслей как раз и заболеешь. Словом, в больнице Игорь Анисимович заскучал.

Чтобы не сидеть без дела, он направился в холл и принялся набрасывать тезисы доклада о статусе юридических лиц в современной России. В палате оставаться не хотелось. Обычно в течение дня Водовзводнов встречался с десятками людей, безлюдье его угнетало. В холле хотя бы изредка появлялись другие пациенты, врачи, сестры, уборщица. Однако сосредоточиться на работе у Игоря Анисимовича никак не получалось. При мысли о юридических лицах в воображении являлось то лицо Матросова, то Остапа Уткина, то почему-то учителя по классу виолончели из давних детских лет. «Что ты кисть зажал? – кричал Борис Израилевич. – Это смычок, а не серп и молот!» На уроках Борис Израилевич кричал, негодовал, насмешничал, но на прощание всегда выдавал ученику мятную карамельку.

– К вам посетители, – недовольно сообщила медсестра. – В палате дожидаются.

Игорь Анисимович сбил бумаги в стопку, проверил, застегнуты ли пуговицы на старом костюме, привезенном женой, чтобы не ходить в пижаме. «Кого нелегкая принесла? – подумал ректор с облегчением. – И откуда они знают, где я лежу?»

Дверь в палату была приоткрыта, на полу таял осколок слабеющего света. Войдя, Игорь Анисимович увидел Султана Караева, раскладывающего на блюде гранаты, виноград и какие-то необыкновенные лимоны нежно-оранжевого цвета. В палате пахло праздником и востоком.

– Вы что же, Игорь Анисимович, теперь главврачом здесь? – широко улыбнулся Караев.

– Кто же главврачу фрукты дарит? – подыграл Водовзводнов. – Не по чину, товарищ.

– Кстати, о товарищах. Через пару минут ждем ваших новых коллег по партии. Они придут, а я побегу. Дела, знаете ли, не то что у вас, главврачей.

Отсмеявшись, Султан Вагизович добавил:

– Звонил тут заместитель ваш… Как его… Матросов. Хотел в кабинет ректорский переселиться.

Водовзводнов придержал улыбку на лице.

– Вот не думал, что вступлю когда-нибудь в новую партию, – произнес он, как бы не расслышав караевскую реплику. – А я ведь из КПСС выйти не успел, когда она развалилась. Это не считается многоженством?

Караев быстро взглянул на Игоря Анисимовича, отщипнул от кисти розоватую ягоду.

– Неверный товарищ – ненадежный человек, – выговорил негромко. – Как на такого положиться?

Водовзводнов помолчал и ответил:

– Вон теперь мой кабинет, – он обвел вялым жестом больничную палату. – Кто бы меня здесь подменил?

Выражение лица Караева на секунду переменилось. Или показалось?

Раздался дробный стук в дверь. «Посторонним вход воспрещен», – громко сказал Караев. С появлением трех новых посетителей в палате почти не осталось места.

– Сергей Филиппович Оляшин, главный уральский оборонщик, да, Сергей Филиппович? – в голосе Караева слышались нотки конферансье или ведущего аукционов. – А это Валентин Анатольевич Рогаткин, он у вас идеологом партии будет. Кардиналом серым. Как серый волк. Или гусь.

– Да уж скажи «товарищем Сусловым», Султан, в точку попадешь, – сказал Валентин Анатольевич, статный молодой мужчина с сытым, гладко выбритым лицом, блестящими, словно тотчас после ванной, волосами, глядевший на присутствующих, казалось, несколько свысока.

– В пятую.

Третьего спутника, светлокудрого бородача лет тридцати, представили Ильей, который придумал логотип новой партии. Слово «логотип» Водовзводнов уже знал. Сергей Филиппович, высокий сухопарый человек лет пятидесяти, приветливо помалкивал. В улыбке его прочерчивалось техническое образование и многолетняя работа на заводе, причем начальник, похоже, еще не пересидел в нем инженера. Грузные усы на постном лице выглядели заимствованными у какого-то жизнелюба, впрочем, немного опечаленного.

Познакомив однопартийцев, Султан Караев откланялся и отбыл, на прощание ухватив еще одну ягоду из виноградной грозди. В палате посветлело, Сергей Филиппович с разрешения хозяина приоткрыл окно, пока Илья развязывал тесемки папки, в какой студенты художественных училищ носят эскизы.

Игорь Анисимович почувствовал насмешливое волнение. До этого момента будущая партия, руководить которой он согласился, существовала только в виде разговоров. Да и каких разговоров? Откровенно иронического задания в Администрации, телефонного разговора с Рогаткиным, даже не скрывавшим легкого пренебрежения к предстоящим хлопотам. Впрочем, с Водовзводновым он беседовал почтительно и вполне серьезно. И вот, оказывается, у «Отчизны» уже появилась символика, будут поездки по регионам, встречи с избирателями, интервью, реклама на телевидении, стенды на улицах Москвы, плакаты на больших федеральных трассах и на этих плакатах, вероятно, фотографии, в том числе Игоря Анисимовича.

И кто, в конце концов, может знать, как отнесется к новой партии российский избиратель? Умирают заводы, без работы сидят целые города, а «Отчизна» за восстановление госзаказа и укрепление обороны. Мало ли, что может случиться в предгрозовой русской жизни…

– Три эскиза подготовили, – откашлявшись, начал Илья. – Везде шли по брифу, но акценты слегка смещали. Итак, номер один: «Оборона».

Добрый молодец торжественно вынул из папки лист, подернутый туманной калькой, положил на край кровати и жестом фокусника отнял льнущую кальку. Руководители партии «Отчизна» увидели круглый небесно-синий щит, по краям утыканный золотыми заклепками. В центре щита раскинул крылья орел, хищно вцепившийся когтями в башню танка Т-90. Пушка танка целилась куда-то вбок, а забронзовевший орел надменно отворачивался от зрителей, демонстрируя геральдически-безупречный профиль. Сквозь скрюченные когти, обхватившие танк, виднелся крошечный российский триколор, украшающий танковую башню. Под гусеницами висящего в лазури танка нарядно перекрещивались две пальмовые веточки.

– И что это, извиняюсь, за византийский ДОСААФ? – с неудовольствием произнес Рогаткин.

– Орел – символ сильной власти, – пояснил Илья, – танк – намек на оборонную промышленность, а пальмовые ветви, вы и сами знаете, – знак мира. Сам картуш небесного оттенка, но форма щита намекает, мол, мы мирные люди, но наш бронепоезд…

– А куда птица уносит наш танк? – спросил Сергей Филиппович; голос его звучал неожиданно мягко.

– Никуда не уносит, – ничуть не смутился русобородый молодец. – Орел держит танк. «Держать» – «держава», вот эти пироги.

Партийцы еще раз вцепились взглядами в рисунок.

– Дальше давай, – приказал Рогаткин.

Илья спокойно укрыл орла калькой и положил на дальний край кровати.

– Номер два: «Традиционные ценности».

Шуршащее покрывало отлегло от следующего листа, открыв новую вспышку торжественных красок. На солнечно-желтом щите была изображена богатырская семья, восседающая на трех конях: белом, алом и синем – конский триколор рифмовался с национальным флагом, аккуратно плещущим над головами всадников. Семья одета по-военному, на былинный лад: в кольчугах, плащах, сапогах. У отца, чем-то похожего на Илью, на голове шлем-шишак, красна девица простоволоса, а мальчик, их геральдический сынишка, – в красноармейской буденовке. Разноцветные кони напоминали о сказке «Три медведя», постепенно уменьшаясь от отцовского тяжеловоза до ребячьего пони.

– По-моему, здорово, – тихо произнес Сергей Филиппович. – И семья, и история. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью.

– Что там третье? – спросил Рогаткин.

Не меняя выражения лица, Илья открыл последний эскиз. Игорь Анисимович увидел огненно-красный щит. В центре крутились, сцепившись зубцами, железные шестерни. На них, ничего не опасаясь, вспрыгнул пушной зверек, приветливо глядя на зрителей условными глазами. За спиной зверька вздымались пять разнокалиберных заводских труб, из которых в огненное небо сочились струйки дыма.

– Это кто? – Рогаткин ткнул пальцем в зверька.

– Вариант «Богатство в труде». Соболь, работающие механизмы, промышленность на подъеме, – бодро отвечал рекламщик.

– Игорь Анисимович, что думаете? – обратился Сергей Филиппович к Водовзводнову.

Ректор приблизился к кровати, взглядом спросил разрешения у Ильи и положил все три эскиза рядом.

– Мне все нравится, но я ничего в таких вещах не смыслю, – сказал он. – Поддержу любое решение.

Рогаткин и Оляшин переглянулись. Откашлявшись, Рогаткин обратился к Илье:

– Значит так. За все благодарим. В следующий раз контакты через Ладу. И ориентиры для будущих вариантов: победа, космос, закон. Никаких хорьков и верблюдов.

– Все же семья богатырей мне нравится, – тихо сказал Сергей Филиппович.

– Русская тема – хорошо, – поддержал Рогаткин. – В Татарстане наших богатырей особо оценят. В Чечне тоже, сам понимаешь.

После ухода посетителей Игорь Анисимович почувствовал, что хочется курить и бежать из больницы. Новая жизнь, новое будущее, новые возможности – все это лишало Водовзводнова необходимого больничного смирения. Сигарет в тумбочке не было. Жена то ли забыла, то ли нарочно не принесла – это вечное упрямое желание отвадить его от табака. Игорь Анисимович принялся ходить по палате, размышляя, кого сделает новым первым проректором.

•

Имя не только отражает нрав женщины, но и влияет на него, полагая известное внутреннее направление. Имя – вроде стен, которые задают образ города. Конечно, в городах многое происходит независимо от того, как устроены дома, улицы, крепостные укрепления. И все же в городе, где здания напоминают нарядную старинную мебель, жизнь отлична от города небоскребов, и через эти отличия не перешагнуть, разве что перестроить весь город до неузнаваемости. Да и перестроив, вмиг не перешагнуть.

У Королюка были твердые понятия о том, каковы Татьяны и чем они отличаются от разнообразных Анжел, Вероник и Кристин. Все Татьяны наделены мягкой силой, они до последнего не показывают твердость характера, но эта твердость у них, несомненно, имеется. Тани – хорошие товарищи, отзывчивые спутницы, верные друзья. Та доля мужского, которая есть в каждой женщине, не перемешана с женственностью, а хранится отдельно, притом не на виду. Поэтому взбалмошность Татьян никогда не пытается представить себя принципиальностью. Мужество спрятано невесть на какой глубине и может за всю жизнь ни разу себя не оказать. Но уж если оно выйдет по зову чрезвычайных обстоятельств, его ни с чем не перепутать.

Так думал Паша Королюк по дороге, изредка поглядывая на Таню Вяхиреву в веселой уверенности, что опыт и дар анализировать вооружают его в общении с девушкой и дают неоспоримые тайные преимущества. Единственное, что время от времени превращало его доспехи в бесполезное тряпье – Танина красота. Бороться с этим можно было только одним способом: разговаривать с Вяхиревой как с парнем. Сейчас Королюк не включал свой фирменный тихий голос и не обтягивал каждый согласный умильным бархатом. В пути они просто болтали как два давно не видевшихся приятеля.

Тут-то и вышло на свет самое удивительное: впервые в жизни беседа с девочкой была не испытанием на перескакивание пропастей-пауз и на лихорадочное подыскивание пригодных тем и шуток. Разговор несся привольно по просторам общего, все еще неизученного мира, и интерес вызывали не только Танины слова (что уже само по себе поразительно), но и его собственные. С Таней Королюк быстро выяснил, какой он превосходный рассказчик и острослов. Прежде, беседуя с Аней или с Витой, он ощущал свое многословие и, что уж греха таить, занудство. Теперь они болтали наперебой и не могли ни наговориться, ни наслушаться.

В компьютерном салоне было светло, как в операционной, а продавец держал себя разом угодливо и надменно. На столах выстроились ряды мониторов, часть которых была включена. На экранах росли и сплетались в узлы какие-то то ли стебли, то ли трубки. На стене висел рекламный плакат – голый младенец тянулся к компьютерной клавиатуре, а надпись гласила: «Первый лэптоп, устроенный как первый лэптоп».

В салоне Таня избрала роль восторженной дурочки, которой любое слово продавца кажется поэзией и откровением. Королюк помалкивал, слушал стрекозье дыхание кулеров, обводил завороженным взглядом метаморфозы на мониторах, втягивал ноздрями космический аромат новых компьютеров.

Продавец, ровесник Павла и Татьяны, сыпал техническими терминами, которые уже своей непонятностью сулили какие-то неслыханные возможности. «Видеокарта» отзывалась бесконечными коридорами с помаргивающей где-то вдали неисправной лампой, «килобайт» – курлыканьем заработанных очков, «материнская плата» – зеленью компьютерных ландшафтов. После получаса этого полуимпортного щебета Таня не торгуясь заплатила сумму, составляющую совокупную студенческую стипендию половины курса, и новый с иголочки компьютер цвета слоновой кости был упакован в две коробки, со щегольским нахлестом перехваченные скотчем.

Пашу отправили ловить такси. Стоя на обочине, он томился бессильной злобой: его денег едва хватало на пару трамвайных поездок. А сколько выйдет до Котельнической набережной? В десять раз больше. То ли из-за нехватки нужной суммы, то ли после недосягаемого компьютерного салона, бог знает отчего, в машине Павел Королюк умолк и только кивал непрерывно щебетавшей Татьяне, стараясь не глядеть на нее. Он чувствовал себя не рыцарем, не ухажером, даже не товарищем, а только грузчиком, подъемной силой, мальчиком на побегушках. Сияние дорогих мониторов, пачка денег, каких он ни разу в руках не держал, уверенный тон соученицы – сейчас он видел их непреодолимое и, пожалуй, обидное неравенство.

Даже когда после погрузки в машину Таня незаметно сунула Павлу купюру, чтобы он мог расплатиться с таксистом, Королюк почувствовал, как в огонек его обиды капнули масла. Выходит, Вяхирева заранее решила, что у него нет и не может быть денег!

Машина легко прорывала сети дождя, асфальт блестел и плясал от воды, на редких зонтах выпирали от ветра тонкие ребра. Пикап шипя разрезал гирлянду луж, распуская на обе стороны широкие мутные усы, юркнул в переулок и покатил между высокими домами, особняками, церквами в гору. Когда, спускаясь с холма, машина стала тормозить, в дымных нетях проступили водянистые очертания башен и шпилей Котельнической высотки. Королюк принялся вглядываться в растущую и отвердевающую по мере приближения махину. Настроение его опять улучшилось, словно ему на помощь спешил верный могущественный друг. Но, когда не доезжая, пикап нырнул мимо каменного подола во двор и причалил к одному из подъездов той самой высотки, потрясенный откровением Павел Королюк понял, насколько неслучайно все, что происходило до сих пор и происходит в эту самую секунду. Его любимая – теперь он знал это наверняка – девушка живет в его любимой высотке. Обе они были прежде легендой, недостижимой мечтой и обе – одновременно! – входят в жизнь как самые главные ее участницы.

Глава 9

Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

Уже неделю Нуанг Кхин не знал покоя. Нужная улыбка исправно включалась при встречах, но не держалась на лице. Предстоящее заседание Ученого совета было самым важным событием года. Кхин судил по тому, что его два раза вызывал к себе проректор по общим вопросам Кожух и трижды – проректор по учебной работе Остроградский. Никогда за все десять лет работы ему не предлагали лично приглашать всех членов Ученого совета, никогда не спрашивали про подготовку документов. Но главное – прежде все поручения исходили от ученого секретаря и начальника отдела аспирантуры. И если явкой, протоколами и боржомом для президиума интересуются проректоры, значит, что-то должно случиться. Что именно произойдет в понедельник, Нуанг Кхин не знал.

Вскоре важность момента ощутили и другие. Кхин придумал брать с кафедральных лаборантов расписки о явке заведующих и профессуры – что-то вроде повестки. Если лаборантка не желала расписываться или пыталась шутить, Кхин с перекошенным лицом шипел, что «неявка будет серозная наказания выговор вплодо очисление». Готовые расписки здесь же, при лаборантке, он аккуратно подшивал в папку, на которой красными чернилами было выведено: «Специальный контроль проректора».

– А если кто-нибудь заболеет? – тревожно спросила Женя с кафедры административного права.

– Лутте пускай не болеет, – грозно отвечал Кхин. – Дыля здоровя лутте будет.

Но как бы сильно ни беспокоился кхмер, председатель профкома Уткин беспокоился сильнее. Он понимал, что после заседания жизнь института будет перекроена до самых оснований. Не сразу, незаметно, но с абсолютной неизбежностью перемены коснутся всех, кроме разве что сантехников, уборщиц да общежитского персонала. Голосование о переходе в статус университета уже было – еще в те времена, когда преподавал Бесчастный. Тогда ректор проиграл и проглотил свою неудачу. Сейчас и эпоха другая, и спрос другой. Если в понедельник поворота не случится, радикально изменится его, Уткина, собственная жизнь. Все дни и вечера, когда не нужно было преподавать, он тратил на дипломатические визиты, переходя из кабинета в кабинет. Остап Андреевич, тревожно шевеля бровями, рассказывал, что ему удалось нащупать нити назревающего заговора. Среди части преподавателей растет недовольство старыми порядками. Многие считают, что нужно выбирать заведующих на кафедре тайным голосованием, без рекомендации ректора и Ученого совета. Остапу Андреевичу показывали, не выпуская из рук, новый устав института, и инициативная группа заговорщиков уже пробралась в Госкомвуз, и только ректор в силах защитить нынешнюю профессуру и администрацию. Все знали, что Уткин интриган и действует в интересах ректората и в своих собственных, конечно. Но слушали внимательно и с настороженным одобрением, ведь только так можно было заранее угадать, что замышляется в верхах. Собственно, подобным образом в советские времена слушали выпуски новостей: не веря диктору ни секунды, пытались вычислить скрытые мотивы сказанного.

В каждой комнате Уткина спрашивали, какие именно преподаватели угрожают институтскому спокойствию. Уткин отвечал вопросом: а вы про Тагерта слышали? про кошмар, который на кафедре иностранных языков творится? Многие слышали про Тагерта, эта фамилия уже связывалась с крамолой, о каком бы сценарии злодейства ни шла речь. Но картина, которую прежде нарисовала Марфа Александровна Антонец, оказывалась только маленьким фрагментом огромной мрачной панорамы. Теперь выяснялось: никому не известный латинист обманул не только беззащитную даму. Он и ректору, своему многолетнему благодетелю, плюнул в душу, да и в истории с подпольным уставом, скорее всего, играл не последнюю скрипку.

Сознание склонно складывать воедино все необычное. Поэтому все темные слухи и подозрения стремительно объединились вокруг одной-единственной фигуры. Так что когда со среды на проходной охранники стали проверять удостоверения преподавателей и некоторые опоздали на свои занятия, ни у кого не возникло сомнения, что это тоже как-то связано с интригами Тагерта. Кафедры гудели. Трубки телефонов в преподавательских и лаборантских не успевали остыть на рычаге. Начался тайный поиск участников заговора. Но поскольку заговорщиков искали почти все, тайна не прожила и одного дня, а список подозреваемых едва ли не полностью совпал со списком следователей.

В пятницу, шагая по коридору в двадцать пятую аудиторию на консультацию, ни о чем не подозревавший Тагерт издали завидел Кхина и помахал ему рукой. Далее случилось странное. Со стороны могло показаться, будто приветственный жест латиниста поднял в коридоре ветер такой силы, что маленький кхмер с первого же взмаха подпрыгнул, отлетел за угол и исчез.

Из-за дверей большой двадцать пятой аудитории бурлил недружный гомон. Кое-как убрав улыбку, Тагерт шагнул в яркий свет и гул.

– Здравствуйте, Сергей Генрихович, – крик Лесистого продирался сквозь многоголосье. – У вас хорошее настроение?

Латинист кивнул, вынимая из портфеля учебник, журнал, конверт с заданиями и ручку.

– Слушайте, может, вы заткнетесь? А то мы с Сергей Генриховичем вас выгоним из класса! – продолжал Лесистый, обращаясь к студентам. – Не понимаю, что за манера горланить, когда можно тихо сесть, почитать латинские фразы, подумать о вечном.

Шум поутих.

– Что ж ты-то не читаешь? – спросила девушка, постриженная почти наголо.

– Видишь ли, я отлично подготовился дома, чтобы не отнимать времени у многоуважаемого профессора. Перешагнул на более высокую ступень развития.

– И чего тогда пришел на отработку, красавчик? Сидел бы на своей ступени.

– Тебе трудно понять, что делает любовь к латыни даже с лучшими из нас, – говоря это, Лесистый смотрел на доцента. – Однажды ты все узнаешь. Но будет поздно.

– Я так понимаю, вы хотите отвечать первым, Александр Владиленович? – предположил Тагерт.

– Нет, Сергей Генрихович, – не задумываясь ни секунды, сказал Лесистый. – Пусть у вас будет переход настроения от худшего к лучшему. Подожду, посмотрю на молодежь.

Первым отвечал фразы Кирилл Надеин, вихрастый молодец, в любое время распаренный, словно после тренировки. Некоторые репетировали, бубнили заученное, заткнув уши, другие жадно прислушивались к тому, как проходит опрос, пытаясь спрогнозировать собственную участь. В аудитории сделалось шумно и жарко. Лесистый пересел на первую парту, получая нескрываемое наслаждение от чужих ответов. Приняв список Надеина, доцент прочитал:

– «Никто не наказывается за намерение».

– …М-м-м… Подскажите первое слово!

– «Никто».

– Блин! Вертится на языке… – расстроенно протянул Надеин.

– Покажи язык! – добродушно посоветовал со своего места Александр Владиленович.

К столу подсаживалась студентка. Положив ногу на ногу, говорила с кокетливой обидой:

– Знаете что? Я вашу латынь вчера учила до часу ночи!

– А начали в двенадцать сорок пять?

Покидая аудиторию перед самым концом консультации, второкурсница Мещерская обернулась и уже в дверях сказала:

– Знаете, вас всех надо снимать и по телевизору показывать.

– В триллере? – спросил Лесистый, проваливший сдачу, но не пожелавший уйти.

– В мультфильме.

Толстые зеленые ковры пылесосили поздно вечером в воскресенье. Заседание было назначено на понедельник, на два часа дня, однако Кхин счел за лучшее завершить подготовку к полудню. В восемь утра прибыли из прачечной алые скатерти, и кастелянши студенческого общежития в клубах пара гладили их в коридоре четвертого этажа, чтобы не беспокоить обитателей и посетителей ректората. В десять двадцать на чистый глянец столов легла свежевыглаженная ткань, в половине одиннадцатого усатый охранник втащил на третий этаж вытянутую коробку с белыми гвоздиками. Листья и кружевные лепестки блестели от капель. Пока радисты проверяли микрофоны, Кхин в голубой водолазке и парадных кремовых брюках раскладывал бланки протоколов, слюнявя пальцы, проверял каждую стопку. На столе президиума выстроились бутылки с боржоми и стаканы тонкого стекла. На каждые две бутылки приходилась одна новенькая открывалка. На цветочные вазы с огромного панно не смотрел никто, кроме девушки в красной, плотно повязанной косынке. Ленин беззвучно ораторствовал над нарисованной толпой, и только раз показалось, будто именно там, на панно, кто-то громко бормочет «раз-раз-раз-проверка-раз-раз».

К двенадцати зал заседаний принял положенный торжественно-пугающий вид, радисты, уборщицы, девочки из отдела аспирантуры были спешно изгнаны, и Кхин, неспокойно оглядевшись, собственноручно запер тяжелые четырехметровые двери на ключ, зачем-то протер медную витую ручку носовым платком и исчез. Под присмотром нарисованных митингующих революционеров в зале затаился сумрак подступающих перемен.

После третьей пары началась большая перемена. Двери снова были отперты, засновали секретарши, лаборантки, начальник охраны (рация в левой руке шипела и откашливалась). Потом явились фигуры покрупнее: ученый секретарь, замдекана, начальник отдела кадров, помощник проректора. Казалось, зал втягивал челядь, повелевал прихорашивать себя, раздвигать пузырившиеся портьеры, выравнивать ряды кресел, а потом выходить наружу, не понимая, для чего понадобилось это посещение.

За полчаса до начала замаячили первые члены Ученого совета, те, у кого сегодня не было пар. Раньше других – самые пожилые: профессор Хенкин в мятом костюме, но с шелковым галстуком-бабочкой, профессор Сулыкаев, похожий на медицинское светило, Исай Яковлевич Миленфарб, почти ничего не видящий сквозь массивные линзы очков и, кажется, оттого улыбающийся всем растерянной ласковой улыбкой. Затем из столовой потянулись отобедавшие завкафедрами, деканы и профессура, успевшие отвести свои лекции и семинары. Шаркал профессор Пименов в кителе с орденскими планками и медалями, слепого профессора Медункова в черных очках вел под руку внук с отсутствующим выражением на лице. Ученые дамы собрались в небольшой отдельный батальон, сияющий отложными воротничками и окутанный парфюмерными эманациями.

Профессор Уткин с грацией погрузневшего танцора делал поклоны и целовал дамам руки. Марфа Александровна, впрочем, руки не подала:

– Остап Андреевич, простите, я вымыла руки хозяйственным мылом. Не нужно, не беспокойтесь.

Прочие дамы, использовавшие в столовой тот же серо-коричневый обмылок, Уткина от целования рук не уберегли.

Часы в приемной пробили дважды, и в зал заседаний, улыбаясь и приветственно помахивая рукой, вошли Водовзводнов, три проректора и смущенно улыбающийся куратор из Госкомвуза Яков Денисович Шумилин. Несколько членов Ученого совета при появлении верховного руководства поднялись. Через секунду к ним присоединилось большинство сидящих. Однако встали не все. Те, кто встал, старались не смотреть на сидящих.

Постучав по микрофону, ученый секретарь Дроздовская, маленькая бойкая женщина лет тридцати пяти, объявила:

– Уважаемые участники Ученого совета. Сегодня важный день в жизни нашего института. Несколько слов по порядку ведения. Первым выступит Михаил Петрович Гвоздев, директор пермского филиала, с отчетом. Михаил Петрович, вы здесь?

– Здесь он, – ответили сразу несколько голосов (сам Михаил Петрович не расслышал вопроса).

– Пожалуйста, Михаил Петрович, вам пятнадцать минут. Надо уложиться, у нас большая повестка.

Сутулый седой человек в черном костюме и пестром галстуке, со стопкой листков, потрусил было в сторону президиума, но Дроздовская крикнула: «С места!», и Гвоздеву пришлось вернуться. Дроздовскую он снова не расслышал, словно его слух не принимал ее звуковую частоту. Как только скрипучий голос завел разговор о пермских показателях, по залу сорняками поползли шепотки: всех волновала дальнейшая часть повестки. Проректору Кожуху пришлось сначала призывать слушателей к тишине, а потом останавливать Гвоздева, который за двадцать минут не дошел еще и до половины:

– Михал Петрович, у вас часов, что ли, на руках нет. Вы скажите, мы вам подарим… На юбилей…

Никита Фролович Кожух, проректор по общим вопросам, был полковник МВД в отставке, и общение без матерщины давалось ему нелегко. В тугих паузах между словами он напряженно пытался найти замену привычным выражениям или просто остановить то, что так и норовило вырваться наружу. И хотя говорил он гораздо тише Дроздовской, приезжий услышал его сразу, жалостливо погладил недочитанную страницу и с извинениями осел в кресло.

– Думаю, Ученый совет может оценить работу пермского филиала как глубоко удовлетворительную, – раздался добродушный голос Водовзводнова. – Спасибо, Михаил Петрович.

Затем поздравляли с семидесятипятилетием профессора Хенкина, которому под дружеские, но несколько нетерпеливые аплодисменты вручили дорожные шахматы и букет таких же белых гвоздик, какие стояли в вазах на столах.

– Слово для сообщения предоставляется нашему почетному гостю, куратору института Якову Денисовичу Шумилину.

Яков Денисович поднялся с места и говорил, обращаясь только к членам президиума:

– Дорогие друзья! В этот поистине исторический день от имени председателя Госкомвуза Российской Федерации поздравляю ваше заведение и лично Игоря Анисимовича с утверждением заявки на присвоение статуса государственного университета.

Сообщение Шумилина было встречено бодрыми, хотя и растерянными овациями. Далее было сказано, что после смены статуса предстоит сформировать несколько независимых факультетов, увеличить количество докторов и кандидатов наук, что коэффициент бюджетных зарплат будет поднят, учебный план пересмотрен и необходимо до начала следующего учебного года принять новый устав.

После куратора слово взял ректор. Обводя сонными татарскими глазами присутствующих (так что каждому показалось, что именно с ним Водовзводнов хотел встретиться взглядом), он сообщил, что вскоре институт получит название Государственного финансово-юридического университета, что здание на Зоологической отдается университету в аренду на сорок девять лет и теперь открывается великое множество разных возможностей: увеличение набора, а стало быть, числа бюджетных и коммерческих мест, рост заработной платы не только за счет нового статуса, но и коммерческой надбавки (по залу пробежал одобрительный гул), к которой с будущего года прибавляется также ежемесячная премия от мэра Москвы. Игорь Анисимович неспешно говорил о новой библиотеке, о связях с германскими, южнокорейскими и американскими университетами, об обмене преподавателями и студентами. Именно в тот момент, когда радостное возбуждение участников дошло до предела, ректор прибавил, что одним из пунктов нового устава будет новая форма трудовых отношений.

– Многие из вас слышали о злоупотреблениях, которые имеют место на отдельных кафедрах…

Марфа Александровна почувствовала, что кровь отливает от щек и лба.

– …Идут разговоры, что заведующих кафедрами нужно избирать по решению рядовых преподавателей тайным голосованием. К чему это могло бы привести? К тому, что вместо проверенных, опытных руководителей пролезут популисты, болтуны, шарлатаны. На кафедрах начнутся интриги, склоки, и вместо того, чтобы заниматься своим делом, заведующим придется заигрывать с преподавателями, пытаться конкурировать с разными цицеронами в кавычках.

– И мы хорошо знаем таких цицеронов, – несколько громче, чем нужно, произнес Уткин.

– Остап, не влезай, – еле слышно, но внятно клокотнул Кожух.

– Мы долго думали с коллегами и совещались с комитетом, – Водовзводнов послал Шумилину просветленную улыбку, – и поняли, что защитить нашу стабильность может только контрактная система. С каждым работником будет заключен договор на пять лет или на год. После этого должна проводиться аттестация, в ходе которой кафедра решает, стоит ли продолжать сотрудничество.

Мертвая тишина воцарилась в зале заседаний. Казалось, помещение раздвинулось и потемнело. Сидящие пытались осмыслить сказанное и изредка переглядывались.

– …Если какой-то преподаватель вызывает у вас сомнения, можно заключить с ним договор на год, а уж за год видно будет, готов он к нормальному сотрудничеству или продолжает валять дурака. Раньше – вспомните, например, случай с Ровенским, – нужно было выносить выговоры, проходить через какие-то комиссии, черт знает, сколько всего вынести, чтобы избавиться от балласта. Теперь – другое дело. И для преподавателей это будет хорошим поводом задуматься о… о конструктивном подходе к работе.

Большинство сидевших в зале были опытными юристами, для которых поиск подвоха, ловушек и слабых мест – первое, непроизвольное движение ума. Недоверие усугублялось тем, что они находились в обществе себе подобных. Водовзводнов еще не кончил говорить, а заседание из торжественного перекрасилось в судебное. Старые матерые законники незримо, но стремительно облачались в юридические доспехи, заряжали аргументы, проверяли в ножнах отточенные возражения, прицеливались в президиум и друг в друга. Но самым поразительным был отвердевший холод самообладания. Готовность к схватке процессуальных ветеранов по-прежнему имела обманчивый вид почтенного собрания. Проиграть в неотвратимо надвигающемся сражении должен был тот, кто решился сражаться в открытую.

В зал вернулись звуки и голоса. Первыми заговорили те, кто не встал при появлении начальства. Из президиума прозвенел колокольчик. Эдуард Оскарович Остроградский, проректор по учебной работе, в сливовой рубашке и щегольском кожаном пиджаке, взял микрофон.

– Тише, тише, господа. Сейчас всем дадут высказаться. Давайте поблагодарим Игоря Анисимовича и отпустим уважаемого Якова Денисовича Шумилина. Большая просьба при обсуждении придерживаться регламента: не более пяти минут на выступление.

Поклонившись ректору и залу, чиновник, не разгибаясь, пошел к выходу, где его ловко перехватил Нуанг Кхин. Тем временем над столами там и здесь поднялись руки. С этого момента зал заседаний походил на оркестровую яму до появления дирижера, хотя дирижер давно был на месте и время от времени стучал палочкой по пульту. Более всего нетерпения являли профессор Чешкин и профессор Равич. По лицу Равича неслись грозовые тучи, лицо Чешкина было невозмутимо, но рука кромсала воздух зала на сквозняки. Тем не менее первое слово Остроградский предоставил не им, а Муминат Эдуардовне Сафиулиной, которая даже не шевельнулась, просто подняла взгляд на Остроградского. Муминат Эдуардовну побаивались все. Несмотря на то что никто никогда не видел ее в гневе и не слышал, чтобы она повышала голос, ей старались не перечить.

– Уважаемые товарищи! – сиплый голос Муминат Эдуардовны заставил сидящих поежиться. – Многие в этом зале – юристы, которым не требуется никаких пояснений. Юрист никогда не выражает свою собственную волю. Юриста не спрашивают, чего он хочет. Его спрашивают, как оформить и реализовать чужую волю – государства, организации или частного лица. Но сегодня случай особый. Мы сами устраиваем нашу будущую жизнь. Нас впервые официально спрашивают, на что мы согласны. И если лично меня спросят: Муминат! ты хочешь, чтобы статус нашего института стал выше? чтобы за нами закрепили прекрасное здание в центре Москвы, чтобы росли зарплаты, чтобы открывались новые возможности для науки? – я двумя руками проголосую за. Единственное (присутствующие, как те, кто был за новый устав, так и те, кто был против, сжались, ожидая подвоха) – я призываю прописать в уставе гарантии, которые бы защищали преподавателя от административного произвола. Например, пусть срок действия договора определяется голосованием кафедры, а не заведующим единолично.

Слушатели расслабились, кто с облегчением, кто с разочарованием. Все понимали, что выступление Муминат Эдуардовны было всего лишь многословным выражением согласия, заменой слова «да» или поднятия руки при голосовании. При новой системе завкафедрой мог повлиять на исход любого голосования на кафедре, так что предложение, вроде бы ограничивающее новый устав, на деле не имело никакого значения. Руки вновь воткнулись в воздух, и ярость этого жеста показывала, что регламенту осталось жить недолго. В президиуме это тоже понимали, и следующим слово получил профессор Чешкин, заведующий кафедрой финансов и бухучета. Олег Альбертович, худощавый господин с короткой стрижкой, ухоженными бакенбардами, в костюме из мериносовой шерсти, поднялся и с презрительной сдержанностью спросил:

– Надеюсь, почтенные коллеги отдают себе отчет, что речь идет не только и не столько о дисциплине рядовых преподавателей, сколько о послушании тех, кто сейчас находится в этом зале? Не считая наших падишахов из президиума, разумеется. Я нового устава пока не видел, но уверен, что ни с ректором, ни с проректорами договоров заключать не будут. У них – все гарантии, – Чешкин сделал паузу в ожидании опровержений из президиума, но поскольку опровержений не последовало, продолжал: – Наши верховные главнокомандующие хороши для института бессрочно, их проверять и аттестовать не станут. А вас, Муминат Эдуардовна, станут. Вы доверия не вызываете, вас будут подозревать в нелояльности…

Здесь речь профессора Чешкина была прервана. Лязгнули ордена, громыхнул пошатнувшийся стул. Не дожидаясь очереди, в бой ринулся профессор кафедры философии, старый большевик Федор Горюнов:

– Вы это так говорите, Олег Альбертович, потому что в любой момент готовы сбежать в свой Финансовый университет, на тамошние капиталистические хлеба. Что наши здесь будут по́ сту рублей получать, донашивать обноски, которые еще при советской власти купили, это… Вам-то что! Сейчас есть возможность, дай бог здоровья Игорю Анисимовичу, пожить по-человечески, учить по-людски… А что порядок будет в институте… Я так вам скажу: пусть хоть в институте.

У Горюнова, пока он выговаривал накипевшее, тряслись бледные губы, стариковские слезы готовы были зазвенеть в пересохшем голосе.

«Ох, не надо бы огорчать Федора Андреевича… – тихо, но внятно сказал Уткин. – Валидол есть у кого-нибудь?»

Но члены Ученого совета в текущий момент думать о пощаде уже не умели.

– При всем моем уважении к Федору Андреичу и Игорь Анисимовичу… – яростно заговорил профессор Равич, – сейчас мы примем этот устав, и все работники превратятся в марионеток…

– Вы выбирайте выражения! – рявкнул из президиума Кожух, стреляя в Равича не только глазами, но и сердитыми бровями.

– …А потом и зарплаты, и прочие сладости будут выдаваться по настроению. И никакой демократии… Я понимаю, «демократия» – поносное слово. Но вот роль Ученого совета при такой зависимости от администрации неизбежно сведется к нулю. Начнете возмущаться – не продлят контракт.

– Ну и чего вы так волнуетесь? Если тут будут плохие условия, стоит ли держаться за такой контракт?

Буря не утихала более часа. Присутствующие разделились на три почти равные партии: треть нападала на новый порядок, другая громко поддерживала руководство, причем независимо от того, примут ли новый устав или все останется как прежде. Оставшиеся молчали, поглядывали то на бойцов, то на президиум, также не принимавший в схватке никакого участия. Члены ректората восседали, как благородные дамы на балконе, милостиво наблюдающие за рыцарскими турнирами в их честь. Горячился и хмурился один проректор по общим вопросам, следивший за спором с явным желанием если не испепелить бунтовщиков сей же час, то поименно запомнить для грядущего испепеления.

Водовзводнов благосклонно улыбался. Казалось, его благосклонность без разбору распространяется на согласных и несогласных. Когда ярость выступлений сменилась раздражением и усталостью, Остроградский постучал пальцем по микрофону. Слово взял ректор. Через несколько секунд в зале заседаний стало так тихо, словно он был пуст.

– Уважаемые коллеги, – буднично произнес глухой голос, который раздавался на Ученом совете реже, чем какой-либо другой. – Через несколько минут вы своей рукой направите наш институт в то или иное будущее. Ваше мнение важно, ваши слова услышаны. Только давайте не будем упускать из виду логику происходящих изменений. Вместо школ на московских окраинах, вместо кафедр в подвалах у нас комплекс прекрасных зданий в самом центре города, в десяти минутах ходьбы от метро. Появилось дневное отделение. Прием вырос в пять раз, конкурс – почти в тридцать. Какие зарплаты в медицинских или педагогических вузах и какие у нас – знает каждый. К нам потянулись лучшие кадры из МГИМО и МГУ. Мы из кожи вон лезем, чтобы у нас им было интересней. Не только им – условия улучшаются для всех. А теперь подумайте: какой смысл разрушить созданное с таким трудом?

Игорь Анисимович сделал паузу и обвел взглядом присутствующих, словно ожидая возражений. Большинство не сводило глаз с него, напряженно ожидая продолжения. Профессор Чешкин смотрел за окно, словно наблюдал за ним свои тайные мысли. Уткин продолжал кивать, одобряя все уже сказанное и все, что будет сказано в ближайшее время. Равич что-то задумчиво чертил в еженедельнике.

– Зачем ректорату ухудшать условия работы для профессорско-преподавательского состава? Чтобы они обиделись, покидали в портфель свои методики-учебники-идеи и пошли устраиваться в другой институт? Вон наш председатель месткома, я думаю, первый убежит.

По залу пробежал смех. Уткин комически прижал руки к груди и воздел брови, умоляя не подозревать его в такой непатриотической легкости на подъем.

– Это раньше юридических вузов было три на Москву, а финансовых два. Даже полтора. А сейчас куда ни плюнь – везде учат на правоведов, экономистов и менеджеров. Даже в Холодильном институте – свой юрфак. Правда, юристы у них выходят немного мороженые.

В зале опять засмеялись, сначала шутке Игоря Анисимовича, а потом несколько визгливому хохотку Елены Афанасьевны с кафедры философии. Как бы члены Ученого совета ни относились к ректорату и новому уставу, цену юрфакам в профильных вузах знали все.

– Мы растем, налаживаем нашу жизнь. Новый статус, новые правила, новые возможности. И цель нововведений – та же самая: отладить все механизмы университета. Дать преподавателям стимул развиваться, поддерживать себя в хорошей профессиональной форме. И да! – подчиняться заведующим кафедрой. Не секрет, что сегодня это не всегда так.

Шепотки, переглядывания.

– Я верю, что, несмотря на разницу мнений, все в этом зале выскажутся за возврат к вечным ценностям высшего образования, за достойные условия работы, за порядок и свободу! За наш Государственный финансово-юридический университет! – произнеся последние слова, Водовзводнов обвел взглядом зал и грузно сел на место.

Аплодисменты поднялись, как языки хлопотливого пламени. Некоторые рукоплескали с жаром, отбивая ладони до боли, диссиденты ограничились несколькими вежливыми хлопками, но у всех членов Ученого совета было ощущение, что они стоят на пристани перед новым, по-морскому свежим и бескрайним будущим, как-то сразу безоблачным и грозовым.

В течение всего ректорского доклада к Уткину подбиралась дрожь. Сначала он принял ее за мурашки вдохновения, как если бы сейчас выступал не шеф, то есть Игорь Анисимович, а великий тенор Соловьяненко исполнял народную украинскую песню «Дивлюсь я на небо». Но доклад закончился, а мурашки не улеглись. Уткина колотило, точно он сидел не на удобном венском, но на электрическом стуле в ожидании подачи тока. Хорошо, хоть Бесчастного нет. Понял, наконец, что ректорство ему не светит, ушел на телевидение. Там и денег, и славы поболе. Наконец Остроградский, поправив прическу, объявил:

– Уважаемые коллеги! Нам нужно сначала определиться с формой голосования…

Форма «коллеги» на заседаниях Ученого совета помогала избежать как «дам и господ», раздражавших советских староверов, так и «товарищей», которые вызывали протест у поборников обновленной дореволюционности.

– …Будем ли мы выбирать счетную комиссию и заполнять бюллетени или же по-быстрому проголосуем в открытую?

– Только тайное голосование! – синхронно выкрикнули Чешкин и Равич, удивленно переглянувшись.

– Товарищи! Товарищи! Ну что же мы еще два часа потеряем на ровном месте! – отчаянно вскричал трепещущий Уткин. – Пожалейте хоть женщин и ветеранов!

– Сил никаких нет, – подтвердил ветеран Федор Андреич. – Но вообще – как решит общественность. В войну и не такое терпели.

Проголосовали за способ голосования. Понимая настроение начальства, большинство высказалось голосовать по-быстрому. На сторонников тайного способа сразу смотрели, как на отщепенцев, и их оказалось значительно меньше, чем можно было ожидать. Все прекрасно понимали, что при открытом голосовании по важнейшему вопросу перечить начальству могут только сумасшедшие или отчаянные смельчаки: ведь когда устав будет принят (в этом не приходилось сомневаться), первыми жертвами падут как раз его противники. В тайном голосовании были заинтересованы только те, кто собирался голосовать против новых порядков.

Даже когда открытый способ победил, страх Уткина не улегся. Отхлебнув из стакана с таким видом, словно это не вода, а шампанское, проректор Остроградский объявил голосование по главному вопросу:

– Кто за то, чтобы Общесоюзный заочный финансово-юридический институт был преобразован в Государственный финансово-юридический университет, обрел новую структуру факультетов и новый устав, прошу поднять руки.

Ученый секретарь Дрозовская обегала столы, пытаясь посчитать голоса. Подсчет, впрочем, не имел ни малейшего смысла. Зал сплошь ощетинился руками – мужскими и женскими, мясистыми и хрупкими, в пиджачных рукавах, шерстяных кофтах и шелковых блузках. Казалось даже, что поднятых рук больше, чем сидящих.

– Кто против?

Отрешенно глядя прямо перед собой, руку поднял профессор Чешкин. Вяло проголосовал старик Извольский, завкафедрой аудита, стараясь не глядеть на ректора. За протестующими следили с ужасом непонимания, с каким глядели бы на безумца, облившего себя бензином и чиркающего спичкой. Несколько сидевших выжидательно обратились к профессору Равичу, который по всем признакам должен был проголосовать против. Но Равич сидел тихо и разглядывал свои лежащие на столе руки, точно недоумевал, почему ни одна из них не поднимается. Равич хотел было сказать, что готов проголосовать за университетский статус, а устав обсуждать отдельно, но понимал, что это предложение безусловно будет отвергнуто большинством.

– Кто воздержался?

Однако и этот вопрос руке бедного Равича не помог. Он так и остался сидеть, потупив удивленный взор, словно силясь постичь, как неучастие в голосовании скажется на его будущем.

Пока ректор благодарил Ученый совет за доверие, пока собравшиеся шумно обсуждали последнюю новость в предвкушении близкого отдыха, пока Остап Андреевич переводил дыхание и прислушивался к мокрой ткани рубахи на спине, взволнованная Марфа Александровна наклонилась к Регине Марковне и что-то шептала ей на ухо. «Друзья! Друзья! Послушайте!» – резкий голос завкафедрой земельного права моментально срезал крону разросшегося шума.

– Простите, а что будет с латинским языком? С этим вашим Тагертом? – по-лекторски отчетливо произнесла Регина Марковна. – Марфу Александровну мы в обиду не дадим!

Присутствующие перевели взгляд на молчавшую в течение всего заседания Антонец, лицо которой сделалось чопорным, а потом на ректора.

– Да-да, Марфу Александровну надо защитить, – раздался низкий голос Муминат Эдуардовны. – Это непорядок, с которым нельзя мириться.

Собрание опять зашумело. Казалось, рабочие и солдаты на панно заговорили вместе со всеми.

– Товарищи! Прошу тишины! – негромко сказал ректор и около минуты ждал, когда уляжется галдеж. – До конца года все останется, как есть. Мы не можем ломать уже сложившееся расписание, от этого пострадали бы все. А в конце года пусть все решает кафедра. У заведующих на местах теперь вся полнота власти. Стройте свою вертикаль, Марфа Александровна, а мы все вас поддержим.

•

Как обычно, консультация затянулась дольше положенного: доцент-педант не позволял себе спешить с последними, а потому принимал даже дольше, чем первых. Наконец сто тридцатая опустела. Тагерт сидел за столом и, не шевелясь, глядел в пространство. Он любил эти минуты в опустевшей аудитории – распаренное спокойствие после сделанной работы, предвкушение свободного вечера и умолкший воздух, еще не забывший голосов только что закончившейся консультации. Теперь стало слышно, как шумят за окном Пресня, Садовое и закрывшийся зоопарк, а из коридора в приоткрытую дверь акварельно затекали звуки утихающего университета. Иногда в стекло приоткрытых окон царапался дождь. Шаги и голоса звучали редко в дальних холлах и коридорах, пространство здания успокаивалось, словно гладь затонов.

Вдруг звук сфокусировался, отделился от зеркальной зыби, шаги стали четче. Кто-то шел прямо к сто тридцатой аудитории. Наверняка какой-нибудь растяпа забыл задать вопрос или оставил в столе тетрадку. Шаги не спешили и казались довольно осторожными. На мгновение в проеме темной молнией прыгнула изломанная тень, а за ней показался молодой человек, одетый в костюм клерка. Лицо его было Сергею Генриховичу знакомо, но студент не был первокурсником и, следовательно, у Тагерта не учился или, вероятно, учился давно.

– Здравствуйте, Сергей Генрихович. Можно к вам?

Студент был высок, бледен, смотрел нерешительно, но без робости.

– Вот хотел у вас книжку подписать.

Тут только Тагерт заметил, что в руке у студента учебник-словарь. Это было забавно: кто же учебники с автографами собирает? Словно отвечая его мыслям, посетитель сказал:

– Мы-то по методичке учились. А здесь совсем другой уровень. Прочитал предисловие. И знаете, там мысль есть. – В голосе студента мелькнуло удивление. – Повезло первому курсу.

Глаза латиниста округлились. Этот парень давно получил зачет по латыни, у него не было ни единой причины подольщаться, и словарь он купил именно для себя, по собственной воле. Конечно, Тагерт и сам покупал ученые книжки, но от студента-юриста такого не ожидал. Притом человек не просто купил словарь на память под автограф. Он еще прочел предисловие. К учебнику! Никто никогда не читает предисловий вообще, тем более к учебникам.

– Какой-то небывалый случай, – произнес Сергей Генрихович недоуменно. – А я даже не помню, как вас зовут.

– Паша Королюк. Павел Александрович. Вы у нас на первом курсе вели, девятая группа, помните? Шамиля Рифатовича помните? Сашу Юркова? Юлю Вон? Они вместе сидели, вечно трепались на семинаре. Помните, вы им сделали замечание: «Юрков! Вон!»?

– Послушайте, а что это мы тут стоим? Похоже, сегодня больше никого не будет.

– Хотите, я вас на машине подброшу?

Тагерт усмехнулся:

– У вас что, машина есть? А про меня, стало быть, знаете, что у меня машины нет?

– Да про вас, Сергей Генрихович, в университете все всё знают.

Ситуация была щекотливая. Студенты частенько предлагали подвезти доцента до дома, до метро, куда угодно, но он всегда отказывался: несолидно, да и ни к чему. Пусть маленькая, а все же зависимость. Но этот Паша уже не его студент, ему ничего от Тагерта не нужно («точно не нужно?»), к тому же он прочитал предисловие к словарю! По такому случаю можно было отступить от правил. Любопытно было продолжить разговор: Тагерт надеялся, что во время беседы Королюк еще что-нибудь скажет про книгу.

Старый опрятный «жигуленок» цвета топленого молока был припаркован на Красина. То и дело пытался вступить мелкий дождик, но сбившись, умолкал, возвращался к облачному старту. Двигатель откашлялся и запел ровно. В ближайшем соседстве непогоды Тагерт почувствовал себя в духоте салона необыкновенно уютно. Движения студента были мягкие, уверенные, ясно было, что машину свою он водит не первый год и любит. Тагерту показалось, что он видит приборную доску, оплетенный кожей руль, дирижирующие дворники глазами Павла, и ему, равнодушному к любой технике, увиденное нравилось.

Королюк спросил адрес, предложил проехаться по набережным – длинной дорогой. Мелькали вытянувшиеся во фрунт дома Садового кольца, ветровое стекло то и дело украшали острые ртутные капли, которые у светофоров превращались в изумруды, рубины, янтари, дорога бежала плавно, как беседа.

Студент говорил негромко, доверительность была растворена в самом звуке его голоса. К Тагерту он обращался почтительно, слушал с напряженным интересом, так что латинисту уже казалось неудобно говорить простые вещи: такой интерес собеседника следовало оправдать. Королюк расспрашивал, сколько составлялся словарь, издавали ли в России нечто подобное, хмыкал, услышав фамилию «Дыдынский». Из расспросов выходило, что Тагерт создал нечто уникальное, важное, и это было лестно без лести. Напротив, казалось, масштаб и величие латинского учебника-словаря забавляют студента, Тагерту и это было по душе.

О себе Королюк рассказывал с той же иронией. В Москве он поселился у деда, который прежде был каким-то важным начальником в сахалинском пароходстве. Небольшая квартирка в Бибирево и жизнь пенсионера не подходили к масштабу его прежней работы и масштабу личности. Только в склоках с детьми и внуками дед оживлял свой талант руководителя. Слушая студента, Тагерт понимал, что карикатурный портрет деда нарисован с сердечным теплом и что потешаться над близкими принято в семье на протяжении многих поколений. Возможно, насмешливость была если не единственной, то самой заметной формой любви, доступной студенту.

Остановив машину у подъезда, Королюк впервые посмотрел на Тагерта – до тех пор он неотрывно следил за дорогой. Никаких торжественных слов не сказали ни преподаватель, ни студент. И все же Тагерт чувствовал, что происходит нечто важное, у чего непременно будут последствия – настолько занятные, что хотелось их поторопить.

•

Многие товарищи Павла относились ко взрослым как к людям ограниченным и налагающим ограничения. Над взрослыми можно посмеяться, можно относиться к ним с опаской, во всяком случае лучше держаться от них подальше, а уж если случится оказаться рядом, то не стоит показывать себя настоящего. Королюк считал такой взгляд детским и поверхностным. Конечно, и среди взрослых встречаются идиоты, но никак не больше, чем среди школьников или студентов. Притом умный взрослый интереснее умного подростка, и слушать умного взрослого – значит обогащаться, а не просто получать удовольствие.

Именно поэтому с некоторых пор Паша Королюк коллекционировал умных преподавателей, доцентов, профессоров. Даже женщин. Взять, к примеру, Валентину Петровну Стрешневу с кафедры теории государства и права. Валентина Петровна умела разрешить любое затруднение без эмоций, одной лишь силой доводов. При этом говорила кратко, не употребляя ни единого лишнего слова. Или Градов, цитирующий наизусть законы Ману и Русскую правду («Аже господинъ бьеть закупа про дѣло, то без вины есть»), умеющий сопоставить события, связать которые мог только ум планетарного охвата. Королюку нравился Прасолов, который на каждом семинаре остроумно честил ельцинский режим, но нравился и профессор Арбузов, доказывающий, что Россия обдуманно и точно движется в направлении европейской цивилизации.

Взгляды педагогов, восхищавших Павла, были несовместимы, но на симпатии это не влияло. Он получал удовольствие от солидарности с лучшими умами как в отважной критике, так и в ощущении правильности и даже почтенности происходящего в стране. Разве не это называется диалектикой?

Тагерт был особым экспонатом Пашиной коллекции. Вокруг то и дело цитировали шутки Тагерта, передавали из уст в уста какие-то легенды и анекдоты о нем. Большинству рассказчиков и в голову не приходило сблизиться с преподавателем. Может, кто и задумается, да тут же махнет рукой: мало ли, дескать, у такого собеседников поинтереснее. Королюк своих сил не переоценивал. Хотел безо всякого умысла засвидетельствовать достойному преподавателю свое уважение.

Это была не просто благодарность, но и подтверждение правильности собственного движения. Он оказался – и неспроста – в вузе, о котором мечтал с девятого класса, и выбор его оправдался: вот какое прекрасное здание, какие отличные товарищи, какая девушка и профессура на высоте. Нет, не случайно он сюда поступил, мечты его неглупы, и все хорошее, что с ним случается, доказывает дальновидность его давней мечты. Конечно, мысли эти не выходили на дневной свет сознания, не разумелись, а подразумевались.

У Королюка множество друзей, и каждого нового друга он числил важным приобретением. В этом ряду Тагерт был ценным поступлением. Сидеть вместе в кафе, затащить робеющего доцента на боулинг, поехать вместе в спортивный магазин за роликами, да и просто гулять по набережным, слушать забавные истории про годы учебы Тагерта, рассуждать самому и вместе посмеиваться над университетскими чудиками (хоть студентами, хоть преподавателями) было приятнейшим нарушением правил.

Глава 10

Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

С будущего учебного года в университете вводилась контрактная система. С большинством преподавателей кафедры иностранных языков уже были заключены договоры. Тагерт своего контракта не видел, и разговоров о нем не слыхал. Он знал, что Антонец настроила против него всех своих старых подруг – заведующих кафедрами и профессоров. Проходя по коридору, он иногда сталкивался то с Региной Марковной, то с Еленой Афанасьевной, то с Муминат Эдуардовной. Регина Марковна здоровалась чопорно, как здороваются на дипломатическом рауте с послом государства, которое только что развязало с нами войну. Муминат Эдуардовна отвечала на приветствие отрывисто, отводя глаза в сторону. Сергей Генрихович наблюдал за дамами с иронической приязнью: хорошо, когда старушки дружат.

На дорогах верещала солнечная рябь, неслись куда-то оголтелые ручьи, а Тагерта понемногу обступали тени хмурого заговора. Он никак не мог сосредоточиться на растущей опасности: уж больно все хорошо. Год охапками бросает под ноги удачу к удаче, победу за победой. Вышел словарь, программу увеличили вдвое, пригласили на конференцию в Рим. А улыбки студентов? А переглядывание студенток? А интервью на «Радио Да»? Он просыпался рано и набрасывался на новый день, понимая, что все успеет, но времени все равно не хватит: для такой жажды жизни нужна жизнь побольше.

Мог ли он сейчас бояться Антонец и ее пожилых товарок? Не мог, потому что был счастлив. Ему не верилось, что при той всеобщей любви, в которой он купался, с ним случится что-то плохое. Знал, что его любили и на кафедре. А как иначе? Разве не он примирял детей кафедральных тетушек с ненавистным образованием? Не к нему ли эти тетушки ходили жаловаться, советоваться, благодарить? Материнский инстинкт и благодарность – они тоже на стороне Тагерта.

•

На последнюю неделю мая назначили заседание кафедры, а счастье не убывало. Но за несколько дней перед заседанием до Тагерта дотянулось беспокойство. Несильное, но до самой глубины. Может, попробовать прорваться к Водовзводнову? Или посоветоваться со стариком Арбузовым, который привечал латиниста, но и про паутину Антонец мог знать немало?

На прием Сергей Генрихович записываться не стал: хватит мелькать в приемной, да и не примут его так скоро. Арбузов вторую неделю был на больничном. Тагерт не верил в знамения, но спокойнее не стало. Дня за три встретился в коридоре главного корпуса Нуанг Кхин. Как и всегда, Кхин – наилучший прибор для замеров любви руководства. Завидев маленького круглоголового кхмера, Тагерт включил внимание на полную мощность. Нуанг Кхин тоже заметил латиниста. Он не сбился с шага и не нырнул в ближайшую аудиторию – уже хорошо. Идя навстречу Тагерту, он не отвел глаз, не ускорил шага. Нуанг глядел Сергею Генриховичу в лицо и еле заметно кивал. При этом Кхин, идол восточной приветливости и дипломатического радушия, не улыбнулся. Таким суровым Тагерт не видел кхмера никогда. Кивнув в последний раз и притронувшись теплыми пальцами к руке латиниста, Нуанг засеменил дальше по коридору, мелькнул в оконном отсвете и исчез.

Вечером на коньковской кухне, тесной, как телефонная кабинка, Тагерт сел у окна и принялся чертить на листке бумаги престранную таблицу (соседи ушли в гости, и на несколько часов дом перешел в его распоряжение). Три колонки были озаглавлены «Непримиримые», «Марево», «Друзья». В левую колонку Сергей Генрихович вписывал тех, кто точно проголосует за его изгнание, в среднюю – о ком толком ничего не скажешь, в правую – своих сторонников на кафедре. В заоконной летней недотьме акварельно плыли воображаемые лица, кофты, прически, пряди табачного дыма. Четыре человека из восемнадцати легко отправят его хоть на улицу, хоть на плаху. Тагерта передернуло. Перо перескочило в правую колонку, к друзьям. Елизавета Ямскова с коротко остриженными седыми волосами, в поповских круглых очках. Она и ее дочь-второкурсница по очереди ходят к нему жаловаться друг на друга: мать – на упрямство дочери, дочь – на властное непонимание матери. Тишайшая Наталья Лоскутик, англичанка, Тамара Степановна Карлова, похожая на театральную гадалку: все благодарные родительницы, без малого родственницы, все зовут Сереженькой и смотрят нежно. Воробеева – латинистка. Проголосует за него, но она его подчиненная, голоса латинистов могут и не засчитать. Оксана Урмаева? Бог ее знает. Кранц – точно за него.

Когда все фамилии построились в три шеренги, Тагерт повеселел. Даже если все колеблющиеся окажутся в стане неприятеля, друзей у него больше, заметно больше. Темный взгляд майской ночи потеплел и смягчился.

•

Воздух пах желтыми облатками тополиных почек. Гуще гудел троллейбус, приветливей сияло небо, а лица прохожих рисовались Тагерту еще более разными, чем обычно. В новом костюме, похожий на жениха, Сергей Генрихович ехал на заседание кафедры, где должны были «рассматривать его вопрос». Доцента смешила эта формулировка: как будто он задавал кафедре вопрос, да такой красивый, что теперь его станут рассматривать. Он знал, что его благодушия хватит для умиротворения всего человечества, включая кафедру иностранных языков и Марфу Александровну, конечно.

Как обычно, преподавательская не вмещала всех преподавателей. Молодые француженки хихикая уселись вдвоем на один стул, а Тагерт и еще один преподаватель-мужчина и вовсе стояли, прислонившись к подоконнику. Чугунные ребра старых батарей, отключенных еще перед майскими праздниками, холодили ноги.

Приметно было, что преподавательницы всех рангов и возрастов рады весне, солнцу и неуклонно приближающимся каникулам. Оживленный щебет всевозможных регистров наполнял преподавательскую до потолка. Последней, в сопровождении своей заместительницы Маховой, грузно опирающейся на палку, вошла и изящно протиснулась к столу воздушная Марфа Александровна. По случаю теплой погоды заведующая оделась в шелковое платье. Шею Марфы Александровны обнимала косынка, а на голове был розовато-сиреневый тюрбан, но не восточный, а венский, напоенный не столько ароматами даже, сколько предчувствием ароматов.

– Товарищи, у нас сегодня на повестке несколько вопросов, – произнесла Антонец тихим оправдывающимся голосом. – Во-первых, итоги семестра, во-вторых, обеспечение учебной литературой, в-третьих, кадровые вопросы.

Тагерт подумал, что Марфа Александровна – неглупая женщина. Чтобы не волновать прежде времени кафедралов, спрятала главный скандал в неприметную коробку словосочетания «кадровые вопросы». Мало ли, какие вопросы бывают. Разумеется, все понимали, чей кадровый вопрос сегодня будет разбираться и что именно этот вопрос – главная причина заседания кафедры. Тем не менее таким же женственно-тихим голосом Антонец неспешно рассуждала об академических задолженностях, о платных студентах, о жалобах методистов, давала слово заведующим секциями, в том числе и Тагерту. Во время короткого выступления латиниста в преподавательской стало совсем тихо. Такой тишины не было, даже когда говорила сама завкафедрой.

Пункт об учебной литературе никого не интересовал: библиотека позаботится. Наконец, деликатно откашлявшись в носовой платок, Марфа Александровна молвила:

– Товарищи. Как вы знаете, с нового года в университете действует новая контрактная система. На сегодняшний день у нас не подписан договор с Сергеем Генриховичем. Университет может заключить контракт на пять лет или на год по рекомендации кафедры. Попрошу коллег высказывать свои мнения.

«Опять умно! – мысленно восхищался Тагерт. – Ни слова о собственном отношении. Что ж, теперь поглядим, чья возьмет».

Сидевшая по правую руку от Антонец Галина Федоровна Махова поднялась, отступила за стул, тяжело опершись на спинку. Заместительница была невысокая, лет пятидесяти дама с короткой прической, с сырым лицом, внимательными серыми глазами (Тагерт вспомнил, что точно такие глаза у дочери Маховой, учившейся у него три года назад; дочь была поздним ребенком). Перед тем как заговорить, Галина Федоровна быстро взглянула на латиниста и больше уж на него не смотрела. Мы все знаем о заслугах Сергея Генриховича, сказала Махова, но сегодня, товарищи, речь о другом. Сергей Генрихович посягнул на авторитет заведующего кафедрой, а значит, и ко всем нам проявил вопиющее неуважение. Решение об изменении учебной программы через голову Марфы Александровны – пощечина всему университету. Мы не можем продолжать сотрудничество с господином Тагертом, иначе нужно забыть обо всех ценностях финансово-юридического вуза: о порядке, дисциплине и взаимном уважении.

Пока Махова ворчливо-монотонно произносила свою речь, Тагерт смотрел на нее с такой благожелательностью, точно каждое слово Галины Федоровны доставляло ему искреннее удовольствие. Изредка он обводил взглядом комнату, на мгновение задерживаясь на своих сторонниках. Встретиться глазами получилось только с Оксаной Урмаевой, да и та не ответила на его улыбку.

Следом слово взяла Зарубина, всегда начинавшая разговор с предметов, какие заведомо не могли никого обидеть: с показаний гороскопа или жалоб на собственную мигрень. Говорили, что муж дамы – генерал МВД, друг ректора и что именно благодаря этой дружбе Алина Петровна устроилась на кафедру. Генерала того, впрочем, никто никогда не видел, может, и не существовало никакого генерала, и была Зарубина замужем за директором химчистки. Во всяком случае, Алина Петровна умела подружиться со всеми начальниками, какие только нашлись в ГФЮУ: с проректорами по учебной и научной части, с деканами, их заместителями, с председателем месткома, ученым секретарем и старшим диспетчером. Было ли дело в ее готовности соглашаться и услужить, в прелестной светской улыбке или в муже-генерале, неизвестно. Зато точно известно, что если декана снимали и заменяли другим, Зарубина в считанные дни становилась другом нового руководителя, а с прежним хоть и не ссорилась, но уже не дружила, а только вежливо приятельствовала на расстоянии.

Приподнявшись со стула, обведя взглядом коллег и виновато улыбнувшись, Зарубина сообщила, как велика всеобщая и ее личная любовь к заведующей, какая это превосходная женщина, какой пример для восхищения – тут Алина Петровна прибавила, что мечтала бы хоть немного быть похожа на Марфу Александровну в положенное время. И она, Зарубина, отказывается, да-да, решительно отказывается представить, как интеллигентный вроде бы мужчина Сергей Генрихович решился нанести обиду такой женщине, через голову которой проскользнул в ни о чем не подозревавший – уж ей это известно – ректорат.

В преподавательской сильнее запахло духами. Тагерт продолжал улыбаться, хотя улыбка его мало-помалу менялась. Так меняется образ огня в зависимости от того, что именно горит. Сергей Генрихович терпеливо ждал, когда раздастся первый голос его сторонника.

Не меняя выражения лица, Марфа Александровна приглашала выступать заведующих секциями, членов месткома, затем самых опытных, за ними – проштрафившихся и желавших загладить вину. Никто не одобрял поступок Сергея Генриховича, ни один человек не сказал ни про новый учебник-словарь, ни про научные конференции, ни про статьи, ни про укрупнение курса, ни про факультатив, созданный Тагертом. Говорили только про некорректное поведение, про вопиющее нарушение субординации, про неуважение к авторитету кафедры и лично Антонец, а значит, о презрении к своей работе и наплевательстве на ректорат. Ни одна из выступавших не могла обойти вниманием возмутительный шаг через голову Марфы Александровны.

Вспоминая длинный перечень коллег-друзей, Тагерт пытался переглянуться то с Олесей Павловной, то с Тамарой Степановной, но поразительным образом в крошечной комнате все его сторонники ухитрялись миновать латиниста, ни разу не задев его взглядом.

Наконец, Марфа Александровна дирижерским жестом подняла Тамару Степановну Карлову, и та встала, оправляя подол легкомысленной цветастой юбки. Видно было, что Карлова поднимается, откашливается и даже находится в преподавательской без особого удовольствия, а выступать ей и вовсе неприятно. Взглянув на Марфу Александровну, Карлова молвила:

– Сергей Генрихович работает на кафедре давно. Он всегда казался мне человеком… э-э-э… тонким, что ли. Я не про комплекцию, коллеги, а про душевную деликатность…

Тагерт слушал это предисловие с нетерпением, ожидая, какие разительные слова Тамара Степановна пустит в ход, чтобы загипнотизированные ораторы очнулись и были посрамлены. Карлова может, это Тагерт знает наверное.

– Но сегодня, – продолжала Тамара Степановна, – Сергей Генрихович, я вынуждена признать: вы оказались самым большим разочарованием этого учебного года.

Даже обращаясь к Тагерту, выступающая так и не подняла на него глаза.

– Но не всей жизни, надеюсь? – не удержался он.

Никто, разумеется, не улыбнулся. Сердце Тагерта, которое в ожидании правды пустилось было в галоп, внезапно застыло, как вкопанное. Медленный холод стянул кожу у корней волос на темени и потек вниз, по спине. Ни один из сторонников, друзей, родственных душ не подал голос в его защиту. Никифорова молчала, грустно глядя поверх голов на яйцевидную макушку Планетария. Наталья Лоскутик, заикаясь и путаясь, мямлила что-то насчет прекрасного климата кафедры, который нужно хранить, как Беловежскую пущу.

Взглянув на Лоскутик, Сергей Генрихович почувствовал, что ему страшно. Страх не был связан ни с лепетом «сторонников», ни с тем, что с минуты на минуту его очевидно уволят. Ужасно было другое. Пока Наталья лепетала, Тагерт увидел, насколько Оля Лоскутик похожа на мать, какие одинаковые у них носы и губы, как неотличимы голоса. Даже волосы они поправляли одним и тем же жестом.

Что если подлость переходит по наследству? Он окинул потемневшим взглядом преподавательскую. У него учились пятеро детей тех, кто сегодня готов выбросить, – да что там, – уже выбрасывает его на улицу. Четыре из пяти «души в нем не чаяли». Тагерт привык считать главным своим достоянием тех, кто его ценит и любит. Ему показалось, что под ногами не пол, не твердая почва, а пленка болотной ряски. Что же это значит? Может, люди вообще таковы? Тогда для чего и чему их учить? На кой черт это прекраснодушие – честный суд, главенство права, «искусство добра и справедливости»! Все душевное веселье, вся братская общность – до первого испытания, до первого заседания, если угодно. А значит, ни к чему такая работа. И пускай увольняют! Заниматься самообманом отныне он не намерен. Тагерт ощутил странную скорбную легкость, точно траурные крылья за спиной.

Тем временем выступления коллег-преподавателей подошли к концу, и слово взяла Марфа Александровна. Ни в тоне, ни в выражении лица ее нельзя было заметить торжества, хотя заседание оказалось подлинным триумфом ее власти. Победа Антонец не была случайностью, ей предшествовала долгая обдуманная работа – сотни телефонных звонков, тонкие петли аргументов, обещания, намеки, жалобы, скрытые угрозы. Дурачок-латинист наивно полагал, что выйдет победителем, не шевельнув пальцем. Вот теперь он и остался один со своей сардонической ухмылкой на пухлом усатом лице. Тут сквозь причитания и крики собственных мыслей он расслышал голос Марфы Александровны:

– Что хочу сказать, товарищи… Наша кафедра не самая главная в университете. Мы не можем делать вид, что важнее кафедры налогов или гражданского права. А вы, Сергей Генрихович, постоянно делаете все, чтобы вас заметили. Для чего это?

Тагерт решил было, что вопрос заведующей риторический, но все присутствующие – впервые за вечер – выжидательно глядели на него. Откашлявшись, он возразил:

– Что ж. Язык, как вы знаете, если им не пользоваться, забывается быстро. Нас тоже забудут. А как не забыть того, кто старается ничем не выделиться? И наши имена, и лица. Тогда, спрашиваю я вас, зачем все это было?

– Мы, Сергей Генрихович, здесь для работы, а не для того, чтобы нас запоминали.

– Должны запомнить. И будут помнить. Иначе наша работа не выполнена.

Никто не поддержал опального доцента ни словами, ни взглядом. Объявили голосование. Не тайное, обычное – как порука может быть без рук? Начальство должно видеть, как исполняются приказы. «Товарищи, кто за прекращение трудовых отношений с доцентом Тагертом Сергеем Генриховичем?» За полминуты все было кончено. Сияла из-за стекол все та же беззаботная майская лазурь, а Тагерт смотрел в нее уже глазами безработного.

За его увольнение проголосовали все, кроме Оксаны Урмаевой, которая была племянницей Остроградского и ничего не боялась. Но теперь даже эта тонкая девичья рука, взлетевшая с грациозной небрежностью после слов «кто против», поразила Тагерта. Подготовиться к общей трусливой низости он успел, а к своевольной порядочности оказался не готов. Одна эта рука ухитрялась перечеркнуть все выводы, которые Тагерт сделал и с которыми готов был жить дальше. То есть, возможно, не целиком перечеркнуть, а лишить простоты и силы. Если подлость вокруг повсеместно и ни в ком нет спасения, это принимаешь как данность. Борешься ли, смиряешься – во всяком случае, смотришь на людей ровно. А тут выходит – не все люди таковы?

Опять же, вот эта Оксана, она поддержала его только благодаря дяде-проректору? А если бы у нее не было такой защиты, пошла бы она наперекор начальству? Сейчас Тагерту проще стоять против всех, и сомнения лишали его даже тех сил, что давало презрение.

К черту! Пропади пропадом и кафедра, и университет, все эти арсеналы людской гнили. Прочь отсюда! Бежать! Он должен уйти первым или последним, только бы не услышать слов сочувствия ни от одного из тех, кто только что его пытал.

Еще собирали деньги на юбилей Натальи Ивановны, еще звучали объявления о работе в приемной комиссии, а Сергей Генрихович, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, грузно пробирался к выходу. По дороге он задел ногой за стол, и из пошатнувшейся стеклянной вазы на желтое дерево выплеснулось немного воды. Ваза, впрочем, устояла. По коридорам текли весенние сквозняки, редкие студенты вроде бы не имели к произошедшему никакого отношения. Но Тагерт чувствовал иначе. Он был изгнанником в городе, где все согласились с его изгнанием. Хотелось окунуть горящее лицо в другой воздух, в другой город, даже в другой мир. Но и на улице, где продолжала солнечно щебетать весна, случившееся не смывалось, не обрывалось новыми впечатлениями. Где компресс арктического мороза? Где зияющий холодом космос? Где то дальнее захолустье, в котором нет ничего, связанного с сегодняшним предательством?

•

– С вами обошлись несправедливо. Разумеется, я этого так не оставлю.

Тагерт сидел на краешке стула, обтянутого зеленым полосатым атласом. Ректорский кабинет, куда он впервые в жизни попал сразу, без записи и ожиданий, казался театральной декорацией, которую вот-вот разберут рабочие сцены. Вещи оставались прочными, массивными, запах тонких сигарет, как всегда, делал воздух кабинета воздухом для важных и богатых, шторы хранили тяжесть, а телефоны значительно молчали. Дело не в кабинете, а в самом Тагерте. Голос ректора казался сочувственным, но шел не от сердца – по крайней мере, так думал Сергей Генрихович.

– Мы подумаем, Сережа, посоветуемся, и все устроится.

В кабинете, кроме Водовзводнова и Тагерта, сидел еще один человек – Елена Викторовна Ошеева, недавно назначенная деканом юрфака. Это была статная высокая женщина с русыми волосами, заплетенными в косу (коса же обнимала крупную голову плотным кольцом). Небольшие серые глаза внимательно смотрели исподлобья, а пышные щеки розовели младенческим румянцем. На Ошеевой был коричневый, несколько тесноватый деловой костюм.

По всем признакам Елену Викторовну можно было зачислить в русские красавицы, однако вместо красоты в ней светилось несокрушимое природное здоровье и немалая физическая сила. Тагерту даже казалось, что именно за это деревенское здоровье Водовзводнов и остановил свой выбор на Ошеевой. В самом деле, здоровье чувствовалось не только в статном сложении, но и в основательности и здравости суждений. Могло показаться, что новый декан ни при каких обстоятельствах не выходит из равновесия.

Сейчас Елена Викторовна смотрела на латиниста с сочувствием. Впрочем, и она, похоже, уловила в тоне ректора отзвуки тревоги, а то и раздражения. Пока неясно было, к чему или кому эта тревога относится, но было очевидно, что ситуация на кафедре иностранных языков совсем не ко времени. А чью сторону занимает политик Водовзводнов – поди пойми.

– Вам бы, Сергей Генрихович, помириться с Марфой, – произнесла Ошеева едва различимо.

Слышит ли эту реплику ректор, подумал пораженный Тагерт. Нет, вряд ли, деканша говорила слишком тихо, а Водовзводнов слегка туговат на ухо и порой просит повторить даже фразы, которые произнесли обычным, не приглушенным голосом. С другой стороны, неужели Ошеева решилась бы выступить на той стороне, что враждебна ректору? Нет, в это Тагерт ни за что не поверит. Следовательно…

– Чтобы соблюсти процедуру, Сережа, вас уволят. Всего на один-два дня. После этого я приму вас на работу по приказу.

Щурясь от табачного дыма, ненароком качнувшегося к глазам, Игорь Анисимович посмотрел за окно. Вот и эта задача, похоже, решена или вот-вот решится. Он перевел взгляд на мешковатую фигуру латиниста. Надо же быть таким беспомощным. Думает, что его персона настолько важна, что вся университетская жизнь будет перекраиваться под него. Забавно, что она и впрямь перекраивается, только не под чудака-Тагерта, а с его помощью. Вооружив заведующих кафедрами и членов Ученого совета против бунтарей, он заставил их сложить оружие против ректората. Отныне с каждым своенравным завкафедрой можно просто не продлевать контракт.

Заговор Антонец против Тагерта дал ей полную власть над латинистом, но и этой властью он, Водовзводнов, насладиться ей не позволит. Он сделал затяжку, с удовольствием выдохнул и маленькой пухлой ладонью разметал дым по воздуху.

– Год поработаете по приказу, а там жизнь покажет. Если что, издадим новый приказ.

Тагерт не выдержал и жалобно промямлил:

– Игорь Анисимович, а как же курс? Он будет годовым или семестровым?

– Тут уж кафедра будет решать, – вдруг ответила за ректора Ошеева, причем достаточно громко, чтобы ее слышали все. – Договаривайтесь на кафедре. Если кафедра примет ваше предложение, деканат двумя руками за.

Тагерт перевел взгляд на ректора. Водовзводнов улыбался благожелательно и отрешенно, точно неизвестное эпикурейское божество.

•

Дружба – главная часть работы. Дружить – значит выжить. Россия непредсказуема: сегодня у руля одни, завтра другие. Рвутся к кормушке, рвут свои и вражьи глотки, но победишь ты: не во вражде, а по дружбе.

Сегодня к Водовзводнову приходил профессор Арбузов, клял на все корки коммунистов, в том числе окопавшихся на кафедре конституционного и муниципального права. Знает, пес, что Водовзводнов дружит и с Рубцовым, и с Мартьяновым, первыми лицами в КПРФ. На что надеется? Что ректор снимет нынешнего завкафедрой и поставит Арбузова? Может, и снимет, но не сейчас. Одобрительно кивая, он сказал:

– Понимаю и разделяю, Илья Фомич. Больше скажу: однажды мы придем к цивилизованной люстрации. От всей гнили власть очистим, заменим кадрами нового типа. Современными юристами, экономистами, честными прагматиками.

– Так давайте с себя и начнем, Игорь Анисимович! – Седая прядь шевелюры Арбузова вдохновенно выбилась и светилась на солнце. – Пока уж там страна раскачается.

– Илья Фомич, мы ведь с вами юристы, а не большевики. Будет правовая база – за нами не заржавеет. Знаете новость? С нового года нашей кафедрой политологии будет руководить Эдуард Крумелис. Да, тот самый.

Водовзводнов не лукавил. Крумелис, до недавнего времени игравший в правительстве большую, но сложно определяемую роль, теперь оказался не то чтобы не у дел, но в стороне от важных решений. Обычно из такого положения политики направляются послами в какую-нибудь спокойную цивилизованную страну. Или становятся ректорами вузов. Водовзводнов обещал Крумелису, что тому не придется ни читать лекции, ни скучать в советах, ни вести заседания кафедры. Он будет только числиться заведующим, освятит своим именем университетский Олимп, изредка – исключительно по желанию – выступая перед студентами и преподавателями в форме творческой встречи.

Кафедры политологии появились в институтах после 1991 года. Не было, не было, а потом высыпало, точно летних опят. Вроде бы в открытом обществе следует изучать историю политических учений, модели государственного устройства, готовить политиков и аналитиков. Действительная причина повального увлечения политологией иная: после падения коммунистического режима потихоньку трудоустраивали бывших преподавателей истории КПСС, диамата, истмата и научного коммунизма.

Крумелис согласился легко и равнодушно – похоже, его мысли занимали заботы иного масштаба. Впрочем, улыбался дипломатически, видно, прекрасно понимал смысл ректорского жеста. Понемногу члены первого демократического правительства страны покидали свои кабинеты. Кто-то возглавил коммерческий банк, кто-то ушел в торгово-промышленную палату или в инвестиционный фонд. «Мавр сделал свое дело», – хоть однажды, да мелькала горькая мысль. И другая: «Вы обо мне еще вспомните». Впереди открывалась новая жизнь, богатая, вызывающая, не дающая скучать. И все же каждый чувствовал месяцы, прожитые в яростном поиске решений, в спорах, в отчаянии побед и триумфе поражений, взятым и пройденным пиком жизни. Все, что предлагалось потом, могло быть почетным, соблазнительным, любопытным, но в сравнение с тем временем не шло и не могло идти. Соглашаясь на роль свадебного не генерала даже – полковника, Эдуард Крумелис как бы пожимал плечами: почему бы и нет?

Но Игорь Анисимович не сомневался: табличка с именем Крумелиса на двери кафедры – сигнал, посылаемый и в Думу, и в Администрацию, а кроме того, приветственный знак тем силам в университете, которые представляет Арбузов. Действительно, лицо профессора смягчилось, он одобрительно кивнул и сказал:

– Идеальный выбор. Всем бы кафедрам таких заведующих. А я ведь с ним знаком.

Порозовев от удовольствия, Арбузов принялся рассказывать о давней поездке в Венгрию, о какой-то научной конференции, а Водовзводнов покачивал головой с ласковым одобрением. Он думал о том, что в договорах со студентами-платниками нужно привязать условные единицы не к доллару, а к евро: для отдельного студента разница невелика, а вузу выгода. Выпроводив Арбузова, ректор не без труда выпростал тело из кресла, потянулся и направился к выходу: пора наведаться в бухгалтерию. Можно было вызвать главбуха к себе, но доктора велят побольше двигаться, так что прогулку по коридору он зачтет в категорию физических упражнений. В приемной Водовзводнов радушно приветствовал Горячева, завкафедрой философии. Горячев – ярый коммунист, половина его кафедры напоминает большевистскую партячейку в сумасшедшем доме. «Интересно, что подумал Арбузов, видя у моих дверей коммуниста? – не без ехидства подумал Водовзводнов. – Не университет, а кунсткамера».

Вздохнув, он неторопливо отправился во второй корпус, с удовольствием наблюдая благоговейный трепет на лицах встречных.

•

В субботу Тагерт не выдержал и бежал из Москвы. В конце концов, как еще сбежать от собственных мыслей? По новоиерусалимской электричке гуляли жаркие сквозняки. На станции Истра он сошел и направился к реке по пологому полю. Июнь катил в пылающий зенит, трава изнемогала от жары. Латинист то и дело запинался, словно собственные мысли ставили ему невидимые подножки. Разговора с Антонец не избежать. Университет – дом, любовь, слава. Он же – камера пыток, подвал с шевелящимися тенями. Если побороть отвращение, найти нужные слова, университет снова станет самым желанным местом. Но сейчас думалось только об отвращении и думалось отвратительно отчетливо.

– Надо мирно зить. Ректор вас поддерзивал, но зить сирано надо мирно.

Нуанг Кхин улыбался во весь рот, однако восточная улыбка сияла по-зимнему. Недаром кхмер столько лет живет в России. Не оставалось ни малейшего сомнения в том, что в самых верхах уж отлита новая формула: Тагерта кафедре не сдавать, но и с Антонец не ссориться.

При воспоминании о любезности кхмера Сергея Генриховича передернуло.

Безвыходность ложного положения сводила с ума. Ладно бы все отвернулись и предали: погоревал, проплевался и живи дальше. В любом простом вызове есть свое преимущество – ответ на него тоже будет простым. А здесь что? Тагерт заметил, что у него дрожат пальцы.

Выбери ректор сторону кафедры – и пускай. Тагерт собирается и уходит в коммерческий институт к Илюшкину. Да, масштаб не тот, студентов зачисляют без отбора, но работа будет и не придется ни перед кем приседать в реверансах. Теперь же что выходит? Кафедра его уволила, ректор защитил приказом. Стало быть, доброе дело сделал, в ножки надо кланяться. Только какое же это доброе дело, если милостивец-Водовзводнов велит идти целоваться с гадюками? Мириться – с кем? С теми, кто только что выкинул его на улицу, невзирая на все заслуги?

Сергей Генрихович пытался отогнать от себя картины заседания, но они уворачивались и возвращались. Вспоминались тюрбан Марфы Александровны, белое злое лицо Маховой, косвенные взгляды дам, которые не одобряли Тагерта уже за одно то, что им пришлось его наказывать и из-за него портить свои роли, имидж, самооценку. Как если бы палач злился на жертву за то, что его одежда испачкана кровью.

Мириться с ними, а потом день за днем сталкиваться в преподавательской, здороваться, улыбаться… Ну уж нет. Да он уважать себя перестанет. «Хорошо. Уйду я. А на новом месте – что это будет за место? – дадут мне заниматься по моему учебнику? Вопрос. И как бросить то, что создавал десять лет? Конечно, программу и опыт можно применять в любом месте. Но узнавание, репутацию, любовь студентов – этого с собой не унесешь. И опять-таки, будь справедлив. Марфу ты унизил. Надо через кафедру такие решения проводить. Конечно, она бы отказала, к бабке не ходи. Но ты же не спросил? Теперь уходи или исправляй положение. Иначе сторонников у тебя не будет не только на кафедре, но и наверху. Ты не Елена Прекрасная, чтобы соглашаться на многолетнюю войну за тебя».

На колючем стебле прошлогоднего чертополоха Тагерт увидел изумрудного жука. Надкрылья отливали розовым огнем. Зеленый жук вцепился в чертополох и сиял, точно неживое украшение. Сергей Генрихович так пристально смотрел в изумрудно-огненную точку, что в глазах потемнело. Он почувствовал себя такой же безвольно покачивающейся частью безмятежной невесомости, как жук, чертополох с жуком, поле с мертвым чертополохом.

Глава 11

Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

В сердцевине июня, точно в солнечной топке, плавился асфальт тротуаров, рассвет дотлевал вчерашней жарой, листья трещали по швам от горячей сухости. По выходным Королюк ездит на дачку в Хохряково, под Домодедово.

Таня с родителями отдыхала в Болгарии, а он остался в Москве, подрабатывал помощником юриста в «Стокманне». Как самого младшего в юротделе Павла то и дело отправляли с бумагами в налоговую, на таможню, в офис поставщиков, в транспортную компанию. Из кондиционированной прохлады в раскаленные улицы, из жары – обратно в холод. Но даже если бы Королюка оставили в покое, ничего бы не переменилось: его бросало из крайности в крайность, из огня да в полымя, потому что Тани не было рядом.

Часто он ловил себя на том, что смотрит на министерскую печать – синий штамп в двойном кольце с двуглавой византийской птицей внутри – и думает о Тане, потому что птица напоминает о фамилии «Вяхирева», о ее отце-судье и о доме на Котельнической.

– Павлик, не спи, замерзнешь! – весело окликал из параллельной вселенной голос начальника, отставного военного.

Время вздрагивало, и Павел Королюк снова бросался в июльское марево.

Известен был день возвращения семейства Вяхиревых из Болгарии, но часа Павел не знал. Если бы можно было приблизить прибытие каким-нибудь физическим усилием, Королюк бы сил не пожалел. Но время шагало медленно, увязая в мягком от жары асфальте. Наконец день приезда настал. Домашний телефон на Котельнической отвечал прочерками долгих гудков, Танин мобильный – английскими отговорками.

Между звонками Королюк вспоминал объяснение, которое случилось ровно за день до Таниного отъезда. Наверное, оно бы произошло и раньше, но это был единственный день, когда они не ссорились. В тот день, точнее, в тот вечер Павел оказался в такой счастливой жизни, о которой, казалось, всегда мечтал. После работы он зашел за Таней в дом на Котельнической, и уже эта дорога к объятому солнцем замку наполняла его радостью. Таня в бело-голубом легком сарафане, босоногая, с милыми косичками, открыла ему дверь. В прихожей хвойно пахло мастикой – недавно натерли паркет, – и солнце качалось в янтаре дверцы платяного шкафа, в летних плащах на вешалке, ерошило Танины волосы.

Она кормила его ужином на кухне, словно он был мужем, вернувшимся с работы. Потом они шли по мосту через Яузу на бульвары, и старинные дома были так же загадочно-веселы, как их разговоры. Таня пританцовывала, кружилась, приказывала Павлу улыбаться. На скамейке в Морозовском саду они сидели молча, и вдруг Королюк понял: сейчас или никогда. Стараясь не коснуться Таниного уха, он сказал:

– Танюшка, я ведь тебя люблю, понимаешь?

Выговаривая признание, он вдруг поймал себя на том, что говорит тем самым умильно-плюшевым голосом. Павел испугался, что сейчас Таня отодвинется, съязвит, поднимется со скамьи. Но она сказала:

– Давно бы так. Я уж думала, тебе никогда пороху не хватит.

Королюк так сжался из-за своего голоса, что даже не сообразил спросить, любит ли его Таня. Он чувствовал, что сбросил с плеч огромную тяжесть, все самое страшное отныне позади. В ее поцелуях была такая самозабвенная сила, что сомневаться во взаимности не приходилось. Когда они расставались у подъезда ее дома – прекраснейшего дома в Москве и в мире! – Королюк не только позабыл о своей оплошности, но знал, что любим и счастлив навсегда.

•

Телефон отозвался около пяти. Услышав Танин голос, Королюк почувствовал такие удары в груди, как будто сердце пыталось доскакать до Тани в несколько прыжков.

Она сказала «привет» радостно, но не с той радостью, с какой бросаются к любимому после долгой разлуки. Так радуются однокласснику, которого случайно повстречали через год после окончания школы. Как будто не было того свидания и объяснения в любви, как будто они никогда не были парой.

– А что мы будем делать? – спросила Таня, когда Королюк предложил встретиться.

«Что? Какая разница, что! Разве ты не хочешь меня видеть? Меня, а не что-то занимательное, что я обязан придумать, чтобы ты согласилась на встречу с ненужным мной». Он не говорил таких слов даже мысленно, но чувствовал именно так. Назавтра Королюк стоял у фонтана перед Большим театром. Букет бледно-розовых гвоздик он держал головами вниз: мама говорила, что так цветы дольше хранят свежесть. Вода качалась блестящими лопастями, распадаясь на брызги только над самой чашей. Чтобы развлечься и не слишком нервничать, Королюк разглядывал гуляющих. Рядом с фонтаном, неподалеку от могучих белых колонн, люди казались веселыми и праздными.

Вяхирева опоздала на полчаса, и Королюк уже не волновался, не злился, а пребывал в упорном отчаянии. Он не сойдет с места и будет ждать хоть до ночи, хоть до утра.

– Ой, смотри, все цветы в каплях! – Таня и не думала извиняться за опоздание. – Ты любишь гвоздики?

– А ты, надо понимать, их не любишь?

Она не ответила.

– Так куда мы пойдем? – Таня поглядела на черную квадригу, потом куда-то через фонтанные струи, наверное, на «Метрополь».

«Если бы она не хотела меня видеть, то не пришла бы», – подумал Павел, взглянув на надменно улыбающийся профиль.

– У меня два билета в кино на девять.

Вяхирева молчала.

– Не хочешь в кино? Давай сделаем, что ты хочешь. Давай по-твоему, я согласен.

Таня не взяла его за руку, просто дала знать, что они уходят. Она шла на пару шагов впереди, долговязый Королюк плелся за ней. Он никак не мог взять в толк, почему Татьяна так холодна, чем он ей насолил и, главное, когда? Две недели она отдыхала на море, у него безупречное алиби. В чем дело? В гвоздиках? Слишком дешевые? Слишком дежурные? Купил билеты в кино, не спросив ее? Одет не так? Королюк понуро поглядывал на маленькую фигуру, звонко вышагивающую впереди походкой рассерженной танцовщицы. Горячий воздух перестал казаться по-курортному праздным, Королюку показалось, что он задыхается.

В начале Неглинки Вяхирева вдруг остановилась. Королюк увидел, что она по-прежнему напряженно улыбается.

– Тебе не кажется, что наши отношения дрейфуют в сторону обыденности?

Это была явно заготовленная, не первый день полируемая фраза. Королюк был настолько поражен, что минуту не мог вымолвить ни слова. На предыдущей встрече он признался в любви. Возможно, это было не самое впечатляющее признание, возможно, кто-то когда-то объяснялся ей красивее. Но обыденность – это если бы он признавался Вяхиревой в любви сорок раз в одних и тех же выражениях. Они не виделись две недели, он еле дождался, когда она вернется. Если такая жизнь обыденна, что он может ей предложить? Королюк не нашел ничего лучше, чем спросить:

– Ты что, кино тоже не любишь?

– Паша, ты, кажется, вообще неспособен понять, что такое женщина и чего она хочет.

Ссора закипела мгновенно, причем выдержка Королюка не только не могла погасить Танин гнев, но даже как будто разжигала его еще больше. Почему она каждый раз так злится? Что он делает не так? Конечно, дело не в кино и не в гвоздиках, не в том, что он не миллионер и, кажется, даже не в том, что у него не хватило фантазии предложить возлюбленной менее стандартную программу свидания. Тогда в чем?

Каждый раз Королюк чувствовал, что за Таниным недовольством стоит нечто большее, чем повод для нынешней ссоры. Ни Вика из шестой группы с ее «развратными ухмылками», ни футболка с надписью: «Улыбни свой улыбатор», в которой Королюк надумал показаться Вяхиреву-отцу, не могли объяснить такого накала и длительности ссоры. Но сколько он ни пытался доискаться до истины, Таня отказывалась отвечать или настаивала, что футболка была еще безобразнее, чем ссора.

Не глядя на Таню, Королюк предложил проводить ее домой. В гневе махнув рукой, она размашисто вернула букет (он почувствовал капли воды на лице) и побежала прочь по Неглинной.

•

Марфа Александровна консультировала по вторникам. В этот же день консультации проводили ее верные соратницы («клевретки и прилипалы», как мысленно определял Тагерт). Точнее, самый близкий их круг – всем желающим просто не хватало места в расписании. С самой Антонец Тагерт еще готов был повстречаться. Но разговаривать при ее подхалимах – увольте, ха-ха-ха.

Он устал от гнева. Если ему так плохо наедине с собой, значит, враг не только снаружи, но и внутри. Тагерт мысленно облетел себя по орбите и обнаружил бедного циркача, который за восхищение и аплодисменты готов на самые опасные трюки, но может зачахнуть от невнимания, от неодобрения. Чьего же одобрения он жаждал? Людей, которых не знал и даже не всегда уважал?

Дело не в людях, а в самом Тагерте. Почему он так рвался увеличить курс своей латыни? Только ли для пользы? Или хотел вознестись в глазах ректора и студентов? А если так, чем он лучше Антонец? Рассудок наспех строил лесенку аргументов, необходимых для примирения. Сергей Генрихович поймал себя на новом ощущении – он сочувствовал Марфе Александровне, пожилой даме, которой осталось всего пять лет до пенсии, у которой есть сын, любимый внук. То, что случилось потом… Как еще могла себя защитить пожилая дама?

Из какого-то упрямства Тагерт не захотел ни с кем обсуждать свое увольнение. Собственно, единственный, с кем он теоретически мог бы поделиться своей бедой – Паша Королюк. Королюк был другом, но при этом оставался студентом университета. Все, что происходило на кафедре и в ректорате, – дела внутренние, цеховые, они не должны касаться студентов. Так чувствовал Тагерт. Что еще важнее, ему не хотелось предстать перед юным другом в роли потерпевшего и побежденного.

•

В главном корпусе гулко поблескивала пустота: вечерников пока не было, оставшиеся дневники толкались во втором дворике или возле кафедр. В другой день, наслаждаясь зеркальным эхом, Тагерт нарочно печатал бы шаги как можно четче, но сегодня ступал почти неслышно.

Перейдя во второй корпус и поднявшись на пятый этаж, Сергей Генрихович почувствовал, что краснеет. Лицу стало жарко до духоты, до удушья. «Ты во всем виноват сам. Сам, сам, сам», – проговорил он мысленно и остановился у двери с табличкой: «Зав. кафедрой иностранных языков». Вытерев мокрые ладони о брюки, латинист постучал в дверь, оказавшуюся полой: звук вышел гулкий и пустой.

В кабинете, залитом мягким предвечерним светом, сидели Марфа Александровна, ее заместительница Махова, Тамара Степановна в платке с черными и голубыми розами, а также Лиза Ямскова, отчего-то заморгавшая при появлении Тагерта. Дамы немедленно умолкли, вопросительно глядя на латиниста. Он отметил, что сейчас в их взглядах не было вражды.

– Проходите, Сергей Генрихович. Тесновато здесь, – сказала Марфа Александровна. – У вас вопрос какой-то?

Стараясь не встречаться взглядом с клевретками, Тагерт заговорил:

– Я пришел, Марфа Александровна, мириться. Понимаю, что сам нарушил все каноны, мэа кульпа[17]. Не знаю, извиняет ли меня то, что о пользе дела думал. Но наносить вам обиду не хотел, мне жаль, что так получилось…

– Кто бы мог подумать, – насмешливо произнесла Ямскова, обращаясь не к Тагерту, а к прочим дамам.

– Погодите, Лиза. Сергей Генрихович явился с миром, а мы ему не враги, – оборвала англичанку Антонец.

Елизавета Ямскова беспокойно повернулась к остальным, как бы призывая в свидетели, но остальные, видимо, более осведомленные, безмолвно и ласково покачивали головами.

– Думал, для кафедры лучше… – продолжал Сергей Генрихович. – Дипломатией пренебрег.

– Дело не в дипломатии, – не переставая ласково кивать, сказала Махова.

– Обещаю впредь держаться регламента.

– Поживем – увидим, – отвечала Марфа Александровна, в очередной раз являя образ мудрой пристойности, ибо занимала свою должность не просто так.

«Что же будет с программой?» – хотел крикнуть Тагерт, но не крикнул. Если заговорить про главное сейчас, ответ предрешен: в такой слабой позиции отказать Тагерту легче легкого. Латинист почувствовал, что у него кончаются силы. Зачем он приходил? Что отстоял? Что спас?

– Марфа Александровна! – услышал он собственный дрожащий голос. – Что же будет с курсом?

– Ничего с ним не будет, Сергей Генрихович, – ответила Антонец не без досады. – Каким был, таким и останется.

– То есть годовым?

– В этом нет необходимости, Сергей Генрихович. В университете есть дисциплины поважнее латинского языка.

– Это точно, – с мрачным удовлетворением припечатала Махова.

– Благодаря богу, на нашей кафедре есть устои, – сказала Тамара Степановна, смахнув мизинцем с черной розы на платке то ли пылинку, то ли волосок.

•

Наконец Тагерт вышел из университета и остановился на крыльце. Начинался долгий светлый вечер конца июня, солнца не было видно, но повсюду находились признаки того, что оно все еще высоко над горизонтом: тепло покачивались розовые и янтарные заплаты на стенах, приветно смеялись зеленым огнем молодые листья на верхушках лип да вспыхивала иногда на бенгальский манер занесшаяся выше крыш беззаботная мошкара.

Уничтожен и спасен. Поединок проигран, вероятно, навсегда. Реформы отменены, его положение на кафедре отныне и навсегда останется шатким. Но не выиграли и его противники: Тагерт остается в университете, студенты будут заниматься по его учебнику, а ведь главное – как раз работа со студентами, которых любит он и которые любят его. Так что же произошло? Катастрофа или тайная победа? Мыслей так много, что хотелось нестись куда-то, додумывая на бегу. Перескакивая через ступеньку, доцент сбежал с крыльца. Он решил не ходить к метро короткой дорогой, а попетлять в переулках, обогнуть Патриаршие, словом, как можно дольше не возвращаться домой. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как его окликнули:

– Здравствуйте, Сергей Генрихович, вы к метро?

Тагерт промычал нечто уклончивое, мол, пока непонятно, но, в конце концов… Молодой мужчина, то ли аспирант, то ли ассистент, понимающе кивнул и повернул в обратную сторону. Латинист продолжил путь, пытаясь вспомнить, не учился ли у него прежде этот парень с короткой по-военному стрижкой, белесыми бровями и светлыми печальными глазами. Внезапно он обернулся и пошел обратно к институту, ускоряя шаг почти до бега:

– Юрий Андреич! Юрий Андреевич!

Молодой человек, совсем было свернувший за угол, остановился и ждал Тагерта.

– Простите, вас не узнать, – сказал запыхавшийся доцент. – Не желаете прогуляться?

Мимо прошли два маляра, пожилой и молодой. У обоих на плечах и груди были пятна розовой краски. По дороге к Садовому Тагерт поглядывал на Савича и сверял увиденное с его рассказом. Рассказом о том, как Юрий Савич ушел из мушкетеров.

Когда на работе предложили выбирать между шпагой и законом, Юрий сразу выбрал закон – ведь именно ему он и присягал, как королю. Савич не сомневался, что отец бы его понял и одобрил. Без шпаги платье мушкетера теряло смысл, превращалось в карнавальный костюм. Он попробовал в нем пройтись по Некрашенке и не смог – это было все равно что вооружиться детским пластмассовым мечом или украсить грудь фальшивым георгиевским крестом.

Шпагу он повесил поначалу на стену, но через пару дней спрятал в угол платяного шкафа: оружие, которого он лишился, кололо напоминанием о бесчестье. Савич остриг голову наголо, сбрил бороду, приобрел пару белых рубах и черный траурный костюм.

Он теперь не знал, как разговаривать с людьми, как вести себя с Верой: образ, которому он так преданно служил, был уничтожен, и это касалось не только шпаги с плащом. Походка, взгляд, выражение лица в обычном костюме оказались искусственны и неуместны. Взрослый мужчина был отброшен в тот возраст, когда ему нужно заново учиться ходить и говорить. Савич умолк, погас, почти исчез.

Хотя жена так долго упрашивала его вернуться к общеприемлемому облику, исполнение просьбы их не сблизило. Прежний Юрий, мечтатель и рыцарь, видел в Вере королеву сердца, ей он служил, ее берег. Нынешний видел в жене одну из тех, кто заставил его предать свои обеты и святые правила. Помаялись с полгода и разошлись.

Теперь Савич опять живет вместе с матерью в Жуковском. Об этом он не стал рассказывать бывшему преподавателю. Не обращая внимания на благодать беззаботного летнего вечера, Савич смотрел куда-то внутрь себя и напряженно улыбался.

– Отступление от норм у нас на работе не приветствуют, – ровно произнес он. – Вот и пришлось отступиться.

Что он сам считал отступлением, Тагерт так и не понял.

Они простились в вестибюле метро. Доцент ждал, что хотя бы напоследок в Савиче мелькнет что-то мушкетерское: французское словечко, случайный жест из прежней эпохи, любая мелочь. Но Савич молча пожал руку латиниста, коротко попрощался и шагнул на ленту эскалатора, ведущего на станцию «Горьковская», недавно ставшую «Тверской». Тагерт задумчиво двинулся на другой эскалатор, плавно опустивший его на «Пушкинскую», которая так и осталась «Пушкинской».

А Юрий Савич часа через полтора шагал к дому, не замечая ни шелеста летней зелени, ни верещания ласточек в высоте ясного неба, ни музыки из чьего-то открытого окна. Только слышный издалека перестук товарных вагонов навевал необъяснимую грусть и бодрил, как картина чужих или будущих путешествий.

Книга вторая

Молодость – это заразно

Глава преждевременная

Две тысячи восьмой

Тяжелые двери наполовину стерли звонок, задрожавший в глубине особняка на Большой Почтовой. Самые смелые из первокурсников, не отрывая фальшиво-преданных глаз от преподавателя, тайком складывали вещи, остальные напряженно молчали, думая только о том, что каждая секунда перемены, проведенная в аудитории, бессовестно у них украдена. Хотя по улицам третью неделю шаталась шальная весна, в институте все еще топили по-зимнему. Тяжкая, как мед, духота подрагивала в переполненной аудитории. Громко продиктовав номера страниц и фраз для домашнего перевода, Тагерт отпустил группу. Если бы он мог силой взгляда подтолкнуть радостно гомонящих копуш, ими бы выстрелило в коридор за секунду.

Дождавшись, когда последние спины скрылись за поворотом, доцент метнулся к двери, осторожно притворил ее, потом крупной рысью вернулся к доске. Взяв обломок мела, он торопливо нарисовал в правом верхнем углу кривенький цветочек, подперев его восклицательным знаком. Дверь скрипнула, Тагерт схватил новенький портфель цвета свежеиспеченной булки. Оставляя на портфельной коже меловые следы, застегивал замок на бегу и спешил к выходу. С минуты на минуту в аудитории могли появиться третьекурсники, у которых по расписанию была здесь следующая пара. Именно от них и спасался доцент. Здороваясь в коридоре с лаборанткой кафедры экономики Дианой, Сергей Генрихович сиял от удовольствия и сознания того, что никто не знает о его тайне. Ничего не понимающая лаборантка тоже заулыбалась, приписав сияние Тагерта встрече с ней. Пару лет назад Диана тоже училась у него.

Тем временем в непереносимо душную аудиторию на третьем этаже уже входили следующие студенты, вяло перебрасываясь ироническими репликами. Рамы были крепко заклеены бумагой, и борьба с форточкой закончилась полной победой окна.

– Только еще хуже разгорячился, – пожаловался третьекурсник, придирчиво проверяя, не сломался ли ноготь.

Преподаватель экологического права опаздывал, староста успела сделать объявление о собрании и продаже проездных в кассе института. Никто из шестой группы не обратил внимания на одинокий меловой цветок на темно-зеленом поле доски. Почти никто.

•

Особняк на Большой Почтовой казался обломком ушедшей эпохи. Университет давно получил прекрасное большое здание на Зоологической, а в особняке образовался коммерческий филиал, куда абитуриентов принимали даже без вступительных экзаменов. И преподаватели, и студенты университета считали новых обитателей особняка людьми заведомо неспособными поступить в нормальный вуз на общих основаниях. Студенты филиала обижались, но и сами чувствовали что-то неполноценное в названии МФЮИ и говорили, что учатся в ГФЮУ, то есть, в Государственном финансово-юридическом университете.

Тем не менее именно здесь, в МФЮИ (Московском финансово-юридическом институте), доцент кафедры иностранных языков с некоторых пор рисовал по понедельникам свои секретные знаки мелом, каждый раз ощущая небывалое волнение и торжество. Иногда, входя в аудиторию, он видел на той же доске ответные послания: нелепого зверька или два-три слова – цитату из вчерашнего разговора.

Приходя раз в неделю на семинары по латыни, Тагерт попадал сразу в прошлое и в будущее. То и другое было отрадным избавлением от настоящего. Когда-то давно, в августе, Тагерта уволили из университета ровно на три дня. Поскольку эти три дня приходились на время летних каникул, увольнения можно было даже не почувствовать. Но Сергей Генрихович почувствовал. Теперь все куда серьезнее, за три дня не проскочишь. Катастрофа готовится основательно, надолго, навсегда. Почему же он так счастлив? Возможно, всему виной обмен тайными почеркушками на зеленой доске.

Глава 12

Две тысячи второй

Василий Сольцев – враг костюмов. Сольцев не выносит, когда мать просит его надеть костюм или постричься. Он согласился пойти на юрфак, но больше никаких уступок. На занятия ходит? Ходит. Экзамены сдает? Сдает. Кое-кто из ребят с короткими стрижками да в костюмчиках учится и похуже. Мать старается о нем не беспокоиться, но получается у нее плохо.

На письменном столе у Василия живет маленькая собачка, фарфоровый сеттер размером с мизинец. Это Васин талисман. Иногда, если день не задался, Вася берет собачку, гладит, разговаривает с ней, а потом переставляет на другой край стола или даже на подоконник: авось на новом месте она лучше облает злых демонов и отгонит их от Васиной удачи. Прежде собачка терлась у ног фарфорового охотника. Но когда Василию исполнилось шесть – как раз в тот год от них ушел отец, – охотник с сеттером ухнули с отцова стола на пол, охотник расшибся, а собачка на обломке фарфоровой кочки выжила, потому что была счастливее фарфорового человека, да и нужнее, пожалуй.

Когда Сольцев оставался дома один – матери приходилось помногу работать, он беседовал с фарфоровым песиком, просил его не плакать и не бояться: «Тебе уже восемь лет, ты взрослый и всем наваляешь одной левой».

Теперь Василий Сольцев на третьем курсе ГФЮА, у него длинные волосы, твердый взгляд, ботинки-гриндерсы. Он любит стихи Гумилева, игру «Голден Экс», песни Procol Harum и продолжает – разумеется, тайком – играть с судьбой при помощи фарфоровой собачки.

•

Вверх по улице тек холодный влажный ветер, кое-где белели полоски нерастаявшего снега. По берегу ветра Сольцев пробирался в институт на отработку. По субботам студенты дневного отделения не учатся, но над Василием висел долг по французскому допчтению. Он вышагивал с непокрытой головой, с покрасневшим носом, руки – в карманах кожанки, как курьи крылышки (карманы слишком высоко, но без перчаток дуборно). Сольцев был абсолютно спокоен: к отработке не готовился и знал о своем провале наверняка. По-умному-то надо было потянуть недельку, но деканат явил козье рыло и велел показаться, не то семинарского зачета не видать. «Задача простейшая, – рассуждал Василий Сольцев, пытаясь держаться победительного равнодушия. – Отмечусь – и в дамки. Время выиграно, а больше ничего и не надо». И по институтским коридорам он несся, словно хмурый ветер.

Француженка Эльвира Ивановна консультировала в преподавательской на пятом этаже. Войдя в накуренную комнату, Василий обнаружил помимо Эльвиры Ивановны двух незнакомых девиц, вероятно, с заочного. Вид у девиц был растерянный, чтобы не сказать ошарашенный.

Преподавательская разделялась на две половины высоким шкафом. В углу за столом сидела Эльвира Ивановна, молодая дама, напоминающая сыча в солнцезащитных очках. Кресло заплыло фигурой француженки, так что могло показаться, будто Эльвира Ивановна грузно парит над полом. Короткие платиновые кудряшки и очки дышали неумолимостью.

– Но мы думали… Точнее, нам сказали, что семинар ставят на консультации. Допчтение же у нас сдано, – лепетала одна из заочниц.

– Кто вам сказал? – в голосе Эльвиры Ивановны слышалась усталая брезгливость.

– Девочки в группе. И методистка…

– Вот пусть вам девочки и ставят семинарский зачет.

«Э-э-э, – подумал Сольцев, – да тут жарковато. Не прогуляться ли пока до буфета?»

Надеясь встретить кого-нибудь из группы или хотя бы с курса, Василий спустился на первый этаж. В буфете было пусто, буфетчица вытирала столы влажной тряпкой. Тряпка оставляла на столе шагренево сжимавшиеся зеркальные полосы и пятна. В витрине на тарелке мерзли бутерброды с сыром. Повернувшись так, что волосами опахнуло плечо, Сольцев двинулся обратно на кафедру.

Войдя в комнату, он увидел, что мизансцена изменилась. Заочницы с распаренными лицами улыбались и кивали Эльвире Ивановне. Сама же Эльвира расписывалась в одной из зачеток. Василий удивился. Что случилось за десять минут его отсутствия? Прижимая к груди заполненные зачетки, студентки прощались, пятились и, чуть не сбив незамеченного Василия, выскочили вон.

– Так что, Сольцев? – весело спросила француженка. – Плохи ваши дела?

– Но, па дю ту, мадам[18]. Хотелось бы явиться через неделю и поразить вас… (он хотел сказать «в самое сердце», но передумал) …великолепием моих знаний.

– Великолепием? Ну-ну. Что ж, ступайте. Но следующая суббота – последний срок. Да и народу будет туча.

«Сама ты хорошая туча», – подумал Василий и двинулся к выходу. Мысли об увиденном и не вполне понятом неотвязно порхали за ним. Почему так смягчилась Эльвира, которую в первый раз он застал в состоянии неприязненной непреклонности? Что могли ей сказать эти бестолковые заочницы? Почему не сказали этого сразу? Очевидно, француженка твердо отказалась ставить семинар. А через десять минут поставила.

Солнце холодно выглянуло из-за бегущих облаков, и пресненские дома сделались более цветными.

Жалость? Усталость? Что смягчило жестокую Эльвиру? И еще это выражение лиц двух дур, выходящих с кафедры… Да, и с лицами было непонятно, нехорошо. Что-то там примешивалось к облегчению – пришибленность, что ли. И вдруг Сольцев все понял.

– Мать моя женщина! – сказал он с восхищенным ужасом.

Взятка! Это могла быть только взятка. Теперь все сходилось: и неприятный тон первого разговора, и перемена решения, и пристукнутое смягчение лиц.

Конечно, Василий слышал о взятках, в том числе в ГФЮУ, но то были разговоры. Сегодня все произошло практически у него на глазах.

Сольцев сделал несколько шагов и остановился. Предзимний ветер гнал по волнам его рок-шевелюру. Сольцев не двигался, потому что двигался мир вокруг – не то чтобы менялся, а находил новое объяснение. Василий смотрел на вереницы бегущих машин и взахлеб обращался в новую религию: религию неверия. Все происходящее делалось четче, графичнее, ритмически укладываясь на свои места: придирчивость преподавателей, обилие тупиц среди бюджетников, отчисление одних и неотчисление других. Он снова зашагал в сторону метро. Торжество открытия ускоряло походку. Главное дело, вся эта ложь существует годами и прикрывается галстучками, белыми рубашечками, блестящими портфелями и красивыми словами: правопорядок, дисциплина, честность.

Еще одна, отдельно текущая мысль, касалась очередного визита к Эльвире Ивановне. Нет, от него она денег не дождется. А может, наоборот, вывести ее на чистую воду? Для начала он подготовится к консультации по высшему разряду, а там видно будет.

•

Вася Сольцев жил в Сокольниках вдвоем с матерью. Отец ушел от них, когда Васе было шесть, и до прошлого года объявлялся в виде денежных переводов. Сольцев подозревал, что звонки, письма, подарки отца мать могла утаить, но стоило об этом заговорить, мать сердилась, взвинченно говорила:

– Мне что, за него тебе письма писать? Или попросить кого-нибудь с работы позвонить мужским голосом? Чего ты от меня хочешь?

Василий верил и не верил. Отец подвел его, мать, вероятно, чего-то недоговаривала, и любя, сын посматривал на нее недоверчиво. После распада Союза учителя в школе, привыкнув к общей официальной неправде, растерялись и принялись врать каждый свое. Теперь вот универ. Не то чтобы Вася так уж надеялся обрести здесь царство истины. Но если вы преподаете право, значит, берете на себя известные обязательства. Например, соблюдать законы и быть справедливыми. Иначе вы шуты гороховые и учите тому, во что сами не верите.

Ложь была всюду – дома, в школе, в институте, в телевизоре и на улицах. Реальность – стена, у которой расстреливали людей, а теперь заклеенная агитками, афишами и рекламой. Правда была в музыке, хотя и не во всякой. Джим Моррисон и Курт Кобейн ушли, хлопнув дверью, и этот будущий хлопок в их музыке заранее слышен. Правда есть там, где нет интересов. Там, где зарабатывают на правде, ее тоже нет. Правда в нем самом, в Василии Сольцеве. Возможно, она есть в настоящей любви. Почему он исключил любовь из длинного перечня мнимых и поддельных вещей? Возможно, это была услуга его честного ума, оставляющего место надежде.

Дома, сев за письменный стол, Сольцев взял фарфорового сеттера, покрутил собачьим носом (для этого пришлось шевелить всей собакой), как бы заставляя взять след. И тут же поймал себя на мысли: ты хочешь бороться за правду, тебе требуется твердость, а не этот детский сад. В разные часы и минуты жизни Сольцев оценивал свои силы по-разному. Вообще-то он боец, хладнокровный рыцарь. Но есть один человек, которому, собственно, это рыцарство и посвящено… Так вот рядом с этим человеком сольцевская несокрушимость ветшает, истончается в нежное кружево.

Как-то раз в прошлом октябре десятка два студентов явились на консультацию по истории к Наримановой. У Наримановой на консультациях всегда бывало людно, так что в коридоре рядом с кабинетом, натурально, шумели. По соседству располагался кабинет Уткина. У этого кабинета никакой очереди – вот что значит правильно организовать учебную и общественную работу. Уткин уже дважды выходил в коридор и шикал на расшумевшихся студентов. На третий раз он решил извести шум на корню. Не то чтобы Сольцев вообще не разговаривал. Разговаривал, как и остальные, не больше. Уткин ткнул коротким толстым пальцем в Сольцева и рявкнул:

– Эй ты! Да не ты. Вот ты, златовласик. Факультет! Курс! Фамилия!

Василий не испугался, точнее, не позволил себе показать испуг. Он невозмутимо спросил:

– Это что, речевка?

От такой неслыханной наглости Уткин поперхнулся.

– Ты кто? Студент? Или битл? У меня с би́тлами разговор короткий.

Тяжелые щеки Уткина налились гневом, глаза пылали османским огнем. Он походил разом на разъяренного шаха и на шахского палача. Стоявшие рядом студенты глядели на Уткина и его жертву остолбенело и завороженно. И пропасть бы тут Васе Сольцеву, и получить выговор с занесением в личное дело, а то и стипендии лишиться, но тут случилось нечто странное. Между Уткиным и Василием, точно между готовыми к драке мальчишками, протиснулась миниатюрная студентка, из-за которой, признаться по чести, он и петушился. Она успела встретиться взглядом с Сольцевым и сделала ему знак: исчезни! мигом! Сольцев исчезать не собирался, но и перечить не хотел. Пожал плечами, развернулся и скрылся за углом на лестничной площадке. Оттуда он слышал чудный голос:

– Остап Андреевич, вы не сердитесь. У меня есть бабушка, она доктор математических наук, между прочим, умная женщина. Так вот она в любую погоду ходит с раскрытым зонтиком, представляете? Боится, что голубь над ней пролетит, и – сами понимаете…

– Чушь какая-то. Вы кто? Причем тут голубь? – Остап Андреевич понемногу успокаивался.

– Я к тому, Остап Андреевич, что умные люди бывают странными.

Общий смех был обрублен громовым голосом Уткина:

– Еще один звук из коридора, и никакой загаженный зонтик – слышите?! – вас не спасет.

За одну минуту на полутемной лестнице (лампа горела на площадке этажом ниже) произошло никем не увиденное, не оцененное превращение. Обыкновенный интерес, один из тысяч в разнотравье молодого ума, переродился в беззвучный взрыв, уничтоживший и соткавший заново все существо Сольцева, с ехидной ухмылкой застывшего в шаге от лифта. «Умные люди бывают странными… Она меня видит, понимает. Она хотела меня спасти и спасла!» Эта девушка нравилась ему и прежде. Но в это мгновение Василий Сольцев со всей страстью и до краев своего смятенного мира влюбился в спасительницу. Ее звали Рада Зеньковская.

•

«Почему она всегда такая улыбчивая? Такая приветливая со всеми, как стюардесса… или официантка…» Весь день (ему казалось, что так было давным-давно) Сольцев хотел, чтобы Рада светилась только для него. А она светилась, верно, причем свечение это выглядело, как бы сказать, равноудаленно. Арктическая белизна блузки, черная юбка-карандаш – так одеваются, чтобы идти на собеседование. Но сияние волос слишком пушисто, а в глазах прячется смех – и плохо прячется, такое не спрячешь… Отец Рады Зеньковской – генерал, перешел в МЧС из армии. Всякий раз, глядя на девушку, в ее простоте, опрятности, нежелании спорить Сольцев угадывал домашнюю строгость. Он, ненавистник костюмов и враг навязанной дисциплины, любил эту чистоту и тонкую – тоненькую – лучезарность. Любовь ли побеждала его принципы или в Раде и благодаря ей он тянулся к тому устройству жизни, который покоится на власти отца, – кто разберет?

Навсегда, до последнего часа, Василий запомнит, как смотрела на него Рада в ту минуту, когда он подошел к ней. Это случилось после пар, на следующий день после истории с Уткиным. В аудитории еще оставалось человек пять-шесть, две девчонки болтали с Зеньковской. Васино сердце отплясывало языческие танцы, ладони отсырели от волнения, но он сделал несколько шагов и оказался рядом. Он не слышал, что говорили другие девочки, словно те сразу отодвинулись в тень и тишь – те и впрямь что-то почувствовали, наскоро расцеловались и исчезли, а Рада, ничего не говоря, смотрела на Сольцева и вопросительно улыбалась. Василий огляделся, набрал воздуха и выдохнул:

– В какой руке? – Обе руки его были заведены за спину, как у арестанта.

– Что в какой руке? – удивилась Рада.

– Подарок тебе.

– Вась, ты чего? – Она удивилась еще сильнее, пожалуй, даже немного испугалась.

«Сейчас она уйдет, и все закончится, не начавшись». Он чувствовал, как серебряные угловатости колют сжатую в кулак ладонь.

– Пожалуйста! – Сольцев смотрел ей в глаза с упрямой мольбой.

– Левая! – Тряхнула головой.

Он незаметно переложил за спиной подарок из правой ладони в левую, протянул руку вперед и разжал кулак. В ладони сидела маленькая серебряная стрекоза с крыльями, застекленными невесомыми витражами. Брошь когда-то принадлежала бабушке, матери ушедшего отца. Вася никогда не видел эту бабушку, она умерла задолго до его рождения. Разумеется, мать никогда не носила эту вещицу, не доставала из коробки, спрятанной в глубине платяного шкафа. Но Вася в детстве часто доставал коробку и разглядывал бабушкины сокровища – бусы, камеи, пудреницу в виде бронзовой лягушки…

– Какая роскошь! – Глаза Рады заблестели, но она тотчас заговорила извиняющимся тоном: – Но я не могу… Во-первых, слишком дорогой подарок. Во-вторых, Вася. По какому поводу?

Сольцев забормотал, как во сне:

– Примерь, послушай меня. Ты же знаешь…

– Ничего я не знаю!

– Рада, возьми, а? Это будет твой подарок мне. Если хочешь, я больше к тебе не подойду никогда.

Она не отвечала. Думала. Сольцев, вовсе не приспособленный для ожиданий, чувствовал, как через его глаза, сердце, вены, поры скачет конница теней, оставляя за собой раскатистое эхо и разбитые дороги. Он опустил руку – сколько можно стоять с протянутой рукой? Вдруг Рада взяла его за руку, разжала пальцы, достала стрекозу и тут же принялась пристегивать себе на ворот. На белый шелк бледно легли гранатовые, кобальтовые, янтарные отсветы.

– Ну как? – спросила она.

Василий развел руками.

– Все сложно. – Мысленно он пытался отбиться от строчки «Ее звали мечтой. Мечтой-мечтой-мечтой».

Рада смотрела на него, и какое непростительное счастье было входить, как домой, в ее серьезный взгляд:

– Как сказать? По логике вещей это я должен тебя спасать. А спасла меня ты. И дело не в Уткине. Если ты рада, это ответ на все мои вопросы, не знаю, понимаешь ли ты.

Неожиданно Зеньковская тихонько пропела:

– «Ее звали мечтой. Он хотел убежать, да не сумел», – и засмеялась.

Услышав от Рады слова песни, которую пытался спрятать от самого себя в собственной голове, Сольцев почувствовал во рту космический холод, а голова полетела куда-то вверх или в тартарары, точно шалый астероид.

•

Ни к одному семинару, ни к одному экзамену Сольцев не готовился с таким усердием, как к субботней консультации по французскому. Времена неправильных глаголов, французские правовые термины были выграссированы до блеска. Выходя на кухню, бледный невыспавшийся Василий пугал мать внезапными «эксес дю эксекютор»[19] и «аксидан дю травай»[20].

Впервые в своей студенческой жизни Сольцев задумался, не надеть ли костюм, но тут же обругал себя за малодушие. Достаточно того, что он не даст Эльвире ни малейшего повода для упрека, ведь глагол «авуар» спрягается так, а не иначе, во что ни оденься. Выйдя из дома в легкую, словно туман, морось, Василий почти мечтал, чтобы к нему отнеслись несправедливо, дав повод для возмездия. Готовясь к пересдаче, он словно вооружался для битвы.

У дверей преподавательской томились несколько студентов. Воздух в коридоре пах мокрой землей, лампы светили ровно и сонно. Капли росы в волосах Сольцева вспыхивали алмазами, вялая пауза пришлась ему не по вкусу. Он мерил шагами коридор, читал объявления на кафедрах, подходил к залапанному грязными каплями окну и смотрел на яйцевидный купол обсерватории. Василию не хотелось разговаривать с другими студентами, он боялся расплескать накопленный напор.

Очередь продвигалась легко, и через двадцать минут он вошел внутрь. За столом справа сидела незнакомая студентка с бархатным обручем на шее. Задумчиво кусая ручку, она глядела в окно. Эльвира Ивановна сидела на своем обычном месте, кашляла в платок. Вид у нее был утомленный. Она подняла на Сольцева взгляд траурных очков, и в этом взгляде невидимых глаз таилась одна только мука: что тебе от меня надо?

Получив распечатку, бледную копию какой-то газетной статьи, Василий расположился у окна. Текст оказался довольно легким – про трудовые конфликты в марсельском порту.

– Идешь отвечать? – шепотом спросил Сольцев девушку в бархатном ошейнике.

Студентка помотала головой. В глазах ее тускнела скука. Небрежно подхватив шелестящую распечатку, Василий шагнул к столу. Он переводил бегло и равнодушно, точно безразличный тон еще больше подчеркивал его безупречность.

– Достаточно, – остановила его Эльвира на середине предложения. – Вот эта форма в петиции – что это такое?

Она ткнула в строку тыльным концом ручки.

– Кондисьонель от глагола «пувуар», премьер форм. – Сольцев посмотрел на француженку с вызовом.

– Хорошо, – кажется, Эльвира пожала плечами. – Надеюсь, в другой раз все будет делаться вовремя.

Она заполнила строчку в зачетке маленькими неровными буквами, расписалась, попросила пригласить еще двоих.

Обгоняя стелящиеся по воздуху волосы, Сольцев стремительно несся по коридору. Бой выигран? Или не состоялся? Накопленные и сжатые в тугую пружину силы так и не нашли применения. Может, надо было подождать, послушать других студентов? «Зачем ты так хорошо подготовился, идиот?» Ясно же, что француженка тянет деньги с двоечников. Василий вспомнил лицо студентки, которую опередил. А чего он ждал? Что удастся поймать Эльвиру с поличным? И тогда что? Обратиться в милицию? Написать жалобу на имя ректора? В этой роли он не мог себя представить. На что же он надеялся? Наверное, главное для Василия Сольцева – знать и сказать правду, а дальше – пусть что хотят, то и делают. Кому сказать? Неважно кому. Во всеуслышание. Стоп! Он знает! Идея оказалась так очевидна, что наверняка кому-нибудь уже приходила в голову. Или не приходила? Он построит дом правды: сайт, где можно открыто рассказать обо всем, что происходит в университете. Каждую проглоченную обиду, каждую замолченную несправедливость, любое тайное нарушение прав можно открыть миру и осудить. А это может многое изменить в универе. Сначала в универе.

Озарение улучшило окружающий мир, в том числе погоду. Солнце не выглянуло из-за туч, но сами облака – их цвет, бег, их дымные лохмотья – показались Сольцеву размашистыми, многозначительными, пророческими.

Как же он назовет этот сайт? «Вся правда о ГФЮУ»? Нет, над названием следует подумать. Его сайт будут посещать все: студенты, аспиранты, преподы, отличники и двоечники. Может, потом удастся скооперироваться со студентами других вузов. Пусть все, кто столкнулся со взяточниками в институте… хотя почему только взяточниками? – с любой несправедливостью! – пусть пишут на сайт. И пусть в «ветках» это подтвердят свидетели.

За юридическую сторону Сольцев был совершенно спокоен. Сам он станет публиковать только то, что знает лично и наверняка. А другие сами отвечают за свои публикации. К тому же у всех в интернете имеется никнейм – поди разгляди, кто там под забралом.

Он оформит сайт в черно-красно-белом цвете. Всех грешников с двойным дном и двойной бухгалтерией, всех лжеучителей – в ад! Он почувствовал, как холодеет и одновременно пламенеет от гордости его лицо.

•

Проснувшись, она не тотчас поняла, что это за квартира, а вспомнив, не сразу осознала, что квартира московская. Как часто случалось, ночью Елене Ошеевой снилась Вышняя Кула, ее родной город, пятиэтажка в окружении деревянных бараков, какие-то парни обступают ее у подъезда. Через пару секунд до нее дошло, что она в Бирюлево, в Москве, в только что купленной, еще не отделанной квартире, на окнах нет штор, и все опять только начинается.

Каждые два-три года жизнь Елены Ошеевой начиналась сызнова, со ступеньки, которая гораздо выше ее ожиданий. Лена Ошеева родилась в Петропавловске, в Казахстане. Когда ей исполнилось два года, родители переехали в Вышнюю Кулу. Отца назначили начальником женской исправительной колонии, мать устроилась туда же воспитателем. К тому моменту, когда Лена пошла в школу, отца не стало. Мать говорила: «Геройски погиб, выполняя долг», – но в подробности не вдавалась. Уже в пятом классе Вовка Шипицын, желая поддеть (видно, нравилась ему невозмутимая румяная девочка, на голову выше его), кричал на весь класс, мол, твой пахан сбежал от твоей мамаши с зэчкой. Она вспомнила, что ни разу они не ходили на могилу к отцу, но расспрашивать мать не стала. Училась Лена не хуже других, хоть звезд с неба не хватала. Да и какие звезды – вся работа по дому на ней: уборка, посуда, с пятого класса и еду сама готовила. Гулять не любила, ни в гости не ходила, ни к себе никого не звала.

Ей нравились классные собрания, пятиминутки политинформации, сбор металлолома, ленинские зачеты – любые совместные дела, когда во главе стоит взрослый. Посиделки, дворовые игры, переменки, когда дети предоставлены сами себе, внушали беспокойство, даже протест. Если нет доброго взрослого, с которым нечего опасаться, лучше побыть одной. Лена Ошеева не трусиха, могла дать отпор даже самым неуправляемым озорникам класса. Сережку Баталова, который вздумал задрать ей фартук, она оттолкнула с такой силой, что, падая, он повалил парту вместе со всем, что там лежало. Больше Лену не задевали. Учителя любили ее, точнее, теплели доверием. Она не внушала тревог и сомнений: исправно выполняла поручения, дежурила, готовила доклады.

Как-то ее попросили сыграть роль Снегурочки на новогоднем утреннике. В последний момент десятиклассник, назначенный Дедом Морозом, заболел, и в пару Лене дали Антона, ученика параллельного девятого класса, на голову ниже Лены. Вместе они смотрелись комично: заморыш-дед и внучка-богатырша. Даже первоклашки смеялись, когда видели их дуэт. Лена не отказалась от роли, ни единым словом не выразила неудовольствия. Но насмешки ей не понравились. И вообще смех, хохот всегда казались неявным нарушением порядка или предвестьем такого нарушения.

Школу Лена Ошеева закончила с хорошими оценками, терпеливо перенесла выпускной и выслушала с десяток теплых учительских напутствий. Просмотрев аттестат, мать сказала:

– Ну не в МГУ, но точно в Москву. Нечего здесь гнить.

Все же сразу расстаться нелегко. Решили, что поступит Лена на заочный, поживет сколько-то дома, а в Москву будет ездить на сессии. Лена устроилась работать в райсобес, а в августе выдержала экзамены в московский ОЗФЮИ. Уже на втором курсе смышленую спокойную девочку приметил Игорь Серованов, заведующий кафедрой гражданского процесса и пригласил ее помощником в свое частное юридическое бюро.

– Хватайся и держись, – сказала мать по телефону. – Пока могу, помогу.

Лена договорилась с хозяйкой той же комнаты, в которой останавливалась на сессию. В этой братеевской квартире, где хозяйское добро было заперто на ключ в одной из двух комнат, она жила, пока Серованов не выхлопотал ей по блату комнату в общежитии пединститута (у ОЗФЮИ своего общежития сроду не бывало). Отдельную комнату – считай, ничего не потеряла, только сэкономила.

Вовсю цвела перестройка, открывались кооперативы, регистрировались совместные предприятия, как грибы, выскакивали из-под земли ларьки, коммерческие магазины, там и здесь возникали офисы солидных западных компаний. Юристов катастрофически не хватало, и работать приходилось на износ… Бюро Серованова вело и гражданские дела, и уголовные. Елена Ошеева работала курьером, делопроизводителем, закупала для офиса бумагу, папки, скрепки, проверяла счета, а уже через полгода Серованов взял ее в суд.

Игорь Серованов – крупный мужчина, тяжеловес, с боксерскими ушами, носом, походкой, вспыльчивый. Нередко крик шефа заполонял все три комнаты квартиры, снятой под бюро на Белорусской. Доставалось и Елене, только она не обижалась. Серованов был взрослым, который направлял подчиненных, как прежде учитель наводил порядок среди учеников. Раз крик служит порядку, значит, не о чем беспокоиться. Кто-то обижался, самые нежные увольнялись, но Елена Ошеева не из таких.

Уже на четвертом курсе она получила права и купила свою первую машину – красную «Оку». Такая машина Елене мала, но какое удовольствие получить личное пространство, притом не привязанное к месту. Она принялась было украшать салон, прицелилась купить полосатые коврики, но остановила себя: мало ли кто заглянет в машину, не стоит слишком раскрываться и выдавать свои вкусы, которые кто-то сочтет за слабость, а кто-то получит повод для насмешки.

Глава 13

Две тысячи второй, две тысячи третий

На своих первых выборах партия «Отчизна» собрала пять процентов голосов и получила тридцать девять мест в Думе. Администрация была довольна и «Отчизной», и собой, но дальше жизнь партии протекала уже без Игоря Анисимовича. Пару раз его приглашали на заседание высшего совета «Отчизны», один раз съездил, наслушался пустословия насчет лиц кавказской национальности и славянских дворников, понял что реальной политикой здесь не пахнет. Кроме того, Игоря Анисимовича несколько озадачило количество и разнообразие людей, выражаясь деликатно, оригинальных. Плотный мужчина лет пятидесяти в свитере предлагал стать партнером компании, добывающей бобровую струю. Бойкая молодуха вручила билеты на концерт-мистерию «Шаман в монастыре», а у одного из приглашенных Водовзводнов заметил засохшую собачью лапу, привязанную к ручке портфеля. Второй раз сказался больным, а в третий уже и не звали. Он продолжал числиться в совете, встречал свое имя в газетных публикациях, иногда видел Рогаткина – вот тот пошел в гору, но не в партии, а благодаря ей. Давая интервью, Рогаткин критиковал правительство, ругал администрацию президента – военная хитрость! – а через полгода неожиданно оказался вице-премьером. «Монетизировал протест», – сказал Унягин, к этому времени отправленный в отставку.

Не то чтобы Игорь Анисимович разочаровался в большой политике и забыл притяжение высших сфер. Однако с некоторых пор он чувствовал, что его влияние и государственный вес гораздо значительнее, когда он остается на своем ректорском посту. Все прежние попытки шагнуть на более высокие ступени приносили только разочарование. Но здесь, в университетском кабинете на Зоологической, он участвует в государственном управлении куда более действенно, чем если оказался бы председателем думской фракции или даже министром. Депутаты и члены правительства – фигуры несамостоятельные. Его университет готовит и правит законы, по которым живет страна, университетские профессора выступают в Верховном и Конституционном суде. Но главная сфера влияния – дети министров, генералов, депутатов, чиновников Администрации. Их образованием и будущей карьерой высшие правители России обязаны ему, это не формальная, но кровная, сердечная благодарность, из которой вырастают возможности, совершенно несопоставимые с полномочиями каких-то там министров. Нынче министры – мальчики для битья, депутаты – скоморохи, которые за ширмой шутовства обтяпывают свои делишки. Бесславные, пусть и выгодные роли. Ректорское кресло куда почтеннее министерского, а если правильно расставить нужных людей на нужные места, то и теплее.

•

Не отдавая себе отчета, при выборе новых проректоров и деканов Водовзводнов руководствовался правилами, выработанными до него и без него, еще в старосоветские времена. Кандидату к лицу очевидное здоровье (прочность фигуры, крепкая шея, деревенский румянец), а также умеренная расторопность исполнительного человека, не обсуждающего правила и распоряжения до тех пор, пока начальство не прикажет их обсуждать. Дураков на руководящие должности, само собой, не брали, но ум избранников выражался не в смелости самостоятельных идей, не в таланте распорядительности, а в скорейшем понимании и учете того, как действует система.

Но румянца хватало не всегда. К румянцу шла укорененность в народ, прописанная в трудовой книжке. Хорошо, скажем, если кандидат в начальники успел на год-другой нырнуть в бочаги какой-нибудь пролетарской или колхозной профессии. Не в продавцы, конечно, или, чего доброго, в младшие научные сотрудники. Лучше в стропальщики, экскаваторщики, доярки или, скажем, в оперативники. Из оперативников выходят прекрасные деканы, почти такие же замечательные, как из вагранщиков или флюсоваров.

Конечно, обращали внимание и на имя-отчество. Идеальный вариант: неброское городское имя и пахучее, настоявшееся патриархальное отчество – Сергей Лукич, Анатолий Мефодьевич, Валерий Игнатьевич. Отчества, связанные с эпохой революционной романтики, также встречали с теплотой. Ибо что предъявляет нам отчество Стиндович или Владленовна? Оно доказывает, что сыновья и дочери связаны с верностью не в первом поколении. Отцы были верны строю, значит, будут верны и дети.

Случались отчества безнадежные, о которых и говорить не стоит. А иные вызывали проницательное недоверие, что порой похуже откровенной некондиции. Взять, к примеру, Борисовичей, Львовичей, Аркадьевичей, даже Михайловичей с Ильичами (если, конечно, Ильича зовут не Владимир). Тотчас руки тянулись к личному делу. Какое отчество было у отца? А? Не Аркадьевич ли тот Борис? Не Борисович ли этот Аркадий?

Глядя на богатырскую, но не будоражащую стать Елены Викторовны Ошеевой, на ее чистую кожу, на крепкие витки русой косы, закрученной в венок, Водовзводнов невольно поддавался обаянию крестьянской силы, непоказного трудолюбия молодой женщины. Ошеева не вышла замуж, имела небольшую практику в бюро Серованова, жила в однокомнатной квартире где-то на восточных окраинах города. Отец Ошеевой из военных, мать работает во ФСИН, и училась Елена – теплый плюсик – здесь, еще в ОЗФЮИ. По рекомендации того же Серованова Елена Викторовна помогла ректорату наладить и упорядочить работу с иностранными грантами: щекотливая статья поступлений, тут подход нужен.

А еще – последняя подсказка – недавнее происшествие на юрфаке. Деканом тогда был Быкин Антон Романович, цивилист. Шестидесятилетний, плотный, закрашивающий седину, с красным, словно неизбывно разгневанным лицом. Видимость, не более – деликатнейший на деле человек. Как-то в неприемный день входят к нему в кабинет трое. Молодые парни, чеченцы. В новостях тогда то и дело звучало: Гудермес, Новый Шарой, Ачхой-Мартан. Война. При этом в университете немало чеченцев, не только московских, но и из самой Чечни. Некоторые просто учатся. А некоторые чувствуют себя то ли на фронте, то ли в партизанском отряде. А как иначе? У кого-то разрушен дом, у кого-то погибли родственники, и конца войне не видно. Среди второкурсников тогда числился некто Дауд Ялхоев. Летнюю сессию он не сдал, на третий курс не переведен, на занятиях не появляется.

Так вот. Входят в кабинет к Быкину трое. Секретарша пыталась остановить, да куда там. Вошли, дверь за собой прикрыли. Давай, говорят, вопрос решать. У нас брат здесь учится, надо ему помочь. Разговаривают дерзко. У Быкина и без того лицо всегда гневное, а тут он еще и рассердился. По какому, говорит, праву, вы врываетесь в кабинет? Немедленно вызываю милицию. Тут двое подходят к Антону Романовичу – третий у двери остался, – выволакивают из-за стола, и по носу ему. Быкин кричит, лицо в крови.

Вдруг дверь открывается, и входит Ошеева. Какие-то вопросы у нее по делам кафедры были к декану. Чеченец, который дверь подпирал, едет на подошвах по полу, удержаться не может. Вошла, видит эту сцену, растерялась, конечно, немного. А кто бы не растерялся? «Что здесь происходит?» – спрашивает. Чеченцы видят, вошел посторонний человек, женщина, может, еще кто-то явится следом. Бросили Быкина и мимо Елены Викторовны направились к выходу. «Подумай как надо, – говорит один, оборачиваясь. – Через три дня здесь будь». И исчезли.

Быкин чуть живой добрался до стола и в кресло осел. Что же это делается, повторяет чуть слышно. Что же это такое? Через полчаса на такси домой уехал, а после до конца учебного года уже не возвращался – сердце. Разумеется, про случившееся тотчас узнал весь университет. Причем уже через день пошли разговоры, что Елена Викторовна спасла декана, вступив с чеченцами в поединок. Рассказывали, мол, одному она нанесла удар такой силы, что тот не устоял на ногах, а четыре других убежали.

Ошееву пригласили в ректорат, и Водовзводнов, объявив ей благодарность, вызвал Кожуха, и втроем они до вечера обсуждали проблемы безопасности. Почему в университет может войти кто угодно с улицы? Сегодня к декану, а завтра к ректору. Как устроить пропускную систему? Кто будет отвечать за охрану? И в этих вопросах Елена Викторовна показала себя знающим человеком и даже набросала приблизительную смету. Через неделю на входе уже смонтировали турникеты, как в метро, и два охранника в черной униформе проверяли студенческие билеты и преподавательские удостоверения. В это же время вышел приказ о назначении Ошеевой Елены Викторовны деканом юридического факультета.

•

Почти год писал код, придумывал, рисовал. Не каждый день, даже не каждую неделю, всегда по ночам. Та консультация по французскому давно казалась листком из выцветшего альбома. Только ведь неправда одна не ходит: теперь ухо то и дело выхватывало из гомона разговоры о подарках, о репетиторстве, о поступлениях за деньги. К сентябрю сайт можно было запускать, но тут Сольцев все перерешил. Начался учебный год, и на переделку ушла вся осень. Но однажды перед рассветом, в конце ноября, Сольцев увидел воочию то, о чем грезил столько дней и ночей. Красные комнаты, черные потолки, строгие буквы. В ту ночь он уже не ложился, пытался представить, какая жизнь здесь вот-вот зашевелится.

Однако прошло две недели, а сайт был пуст. Сольцеву казалось, что он поселился в огромном замке, бродит из зала в зал, поднимается и спускается по чугунным лестницам. Приходило даже в голову, что в таких мрачных помещениях никто и не должен появиться: он так и останется единственным хозяином, посетителем, автором и читателем сайта скорби.

На главной странице был приколот свиток с обращением:

Там, где учат закону, все законно. Те, кто учат праву, всегда справедливы. Иначе учителя не вправе учить и оценивать учеников. Но почему же по коридорам ГФЮУ нет-нет да и проскочит слушок, дескать, кто-то получил взятку, кому-то поставили зачет после звонка в деканат, а кого-то отчислили из мести? А вдруг не все слухи – слухи?

Давайте разберемся. Пусть каждый, кто сталкивается с беззаконием и несправедливостью в стенах любимой альма матер, расскажет здесь правду. А правда сделает свое дело, и тогда в колыбели правоведения воцарятся честность, уважение к порядку и закон.

Тишина. Черная, с красными подпалинами. А чему удивляться? Кто и откуда узнает про его сайт? Кому придет в голову набрать именно такое сочетание букв: femidy.net? На восьмой день счетчик показал двух посетителей, анонимных невидимок: пришли две крысы, понюхали и ушли.

Заканчивался бессолнечный декабрь. По утрам за окном – та же темень, что и на сайте. За завтраком слушали радио. В новостях сообщили о том, что во Владивостоке у подъезда собственного дома кто-то застрелил бывшего вице-губернатора. Накануне мать рассуждала, мол, в наше время в госорганах работать надежнее.

– Вот тебе, бабушка, и госструктуры, – сказал Василий, посыпая сахаром поляну ржаной горбушки. – Сама надежность.

– Воровать не надо! – воскликнула Анастасия Васильевна. – Людей обижать не надо.

– Может, не он воровал. Может, он воров как раз к стенке прижал.

– Господи, куда мы катимся. Живем, как на войне. Ты бы хоть маслом хлеб помазал.

•

Толпа людей у метро запуталась в сетях снега. Закрылась сессия, промелькнули каникулы, а сайт по-прежнему был мертв. Наконец Сольцев решил действовать. На переменах и после занятий он обегал все этажи, расклеивая листовки с объявлением: «Все, кому не терпится обсудить жизнь нашего университета, заходите на сайт». И адрес – femidy.net. Этот текст Сольцев презирал за трусливую аккуратность выражения. Но стоило написать «вся правда об университете», «честный разговор» и что-то в этом роде, листовка сразу приобретала вид опасной прокламации. Оно бы и славно, да только у любого кабинета, с любой доски объявлений такое сорвут в две секунды. А так инспектор Анна Богдановна, столкнувшись с Сольцевым у дверей собственной комнаты, добродушно посмотрела на приклеенную страничку и спросила:

– Это про интернет? Отлично, умница, Васек, всем ребятам пример.

Сольцев смущенно хмыкнул. У Анны Богдановны, скорее всего, и компьютера-то нет, не то что интернета.

По дороге домой он видел, что солнце прорубило в облаках морозную полынью.

К вечеру счетчик дрогнул и заморгал цифрами. Черные страницы наводнили невидимки. Они шныряли со вкладки на вкладку, не произнося ни слова, не издавая не звука. Василий Сольцев, следя за беззвучными визитерами, чувствовал щекочущий холодок признания. На другой день поток невидимок усилился, но ненадолго – за пару дней толпа превратилась в группу экскурсантов, от которой осталась пара душ, как и прежде, незримых.

Демиург Сольцев впал в отчаяние. Никто никого не разоблачал, не исповедовался, не делился опытом, даже не болтал по пустякам. Его дворец виртуальной справедливости стоял пустой, как ад после Страшного суда. Но почему? Может, посетителей отпугивала чернота стен? Или отсутствие фотографий?

Тут бы и утихомириться правдолюбцу, забыть про свой замок разоблачений и жить дальше. Это было бы лучше, несравненно лучше. Впрочем, если бы люди прислушивались ко всем подсказкам судьбы, то и не было бы никаких людей. Собираешься извлекать уроки из всех чужих ошибок – не покидай материнскую утробу. Так или иначе, поздним вечером в конце марта в уме Василия Сольцева проскочила искра.

Прикоснувшись к своим волосам, Василий получил сухой разряд и от неожиданности подпрыгнул. Вероятно, это была последняя подсказка, но и ее ужаленный собственным электричеством студент к сведению не принял. Вспыхнула настольная лампочка, защелкали, точно осыпающаяся галька, черные клавиши:

– Страх и ненависть в ГФЮУ

– Препод всегда прав

– Студент – тварь дрожащая?

– Монстры нашей деревушки

– Методист, на чьей ты стороне?

На черном пустыре сайта, как из-под земли, возникли семь форумов, семь вече, семь конвентов. Да что там конвенты. Таких конвентов здесь будут сотни. Главное не это. Главное, что на каждой площади, в каждом зале, на каждой трибуне появился человек. Откуда? Ниоткуда. Из ночной темноты. Из наэлектризованного воображения, из тех самых искр, сверкая доспехами, выскакивали двойники Сольцева, счастливые дети вымысла:

Комиссар Мерде, 1 курс

Фредди Крюков, 3 курс

Голос Разума, 2 курс

Варвара Груббе, 1 курс

Сачок-ботаник, 4 курс

Странные эти персонажи, вместо того чтобы оглядеться и тишком постоять в каком-нибудь темном углу, громко и возмущенно заговорили, причем не друг с другом, а с кем-то еще более невидимым, чем они сами. Например, оратор по имени Голос Разума поднялся на трибуну в пустом зале, где у входа висела вывеска про дрожащую тварь, откашлялся и завел такую речь:

– Отмотав одиннадцать лет в средней школе общего режима, мы вышли на свободу взрослыми людьми. Мы сами выбрали, работать ли, учиться или совмещать то и другое. Почему же вопрос, как с нами обращаться, до сих пор не решен? Почему для Седова один и тот же человек – Гриша и «ты», а для Лисицына – Григорий Александрович и «вы»? Почему опаздывающему студенту методистка делает замечание, а опаздывающему преподавателю нет? Почему г. Уткин может снять с семинаров двадцать пять студентов и отправить на какую-то манифестацию на Старой площади, куда ни один из этих ребят по доброй воле ни за что бы не пошел?

Задав еще несколько опрометчивых вопросов, Голос Разума призывал кого-то, прячущегося в черных кулисах, создать комитет в защиту прав студентов.

Варвара Груббе с усмешкой на красивых, хотя и невидимых губах, рассказывала об инспекторше Тамаре Рустемовне, которая днями напролет варит у себя в кабинете супы и соусы на портативной электроплитке, а долговязый Комиссар Мерде поведал невообразимую историю о том, как сдавал экзамен по уголовному процессу студент-тунисец Абу-Бакер. Комиссар не скупился на краски, расписывая передачу преподавателю Бученкову французского тостера, и даже позволил себе щегольнуть: дескать, зачетка Абу-Бакера выскочила из подаренного тостера сразу с бученковским автографом.

И случилось небывалое. Стоило прозвучать этим словам в космической ночной пустоте, как на одной из площадей раздался звук шагов и чистый девичий голос произнес:

– Давайте обсудим Уткина!

Если и существуют в мире слова, способные вывести бытие из небытия и переменить ход вещей, то фразу «Давайте обсудим Уткина!» следует признать одним из самых действенных заклятий. Надо хранить ее за зубами или в еще менее доступных местах, потому что фраза про Уткина способна вызвать оползни, сходы лавин, помутнение кристаллика, обвал курса японской иены, мор, глад и рожу. Рожу – в особенности. Как только девичий голосок вызвонил эти три слова, началось невообразимое. Все пришло в движение. Из-под пола, из-за стен, через щели и кракелюры повалили изувеченные, забинтованные, болезненно дергающиеся жертвы профессора Уткина. В мгновение ока образовалась очередь из желающих высказаться, выкрикнуть проклятье или тихо всхлипывать на глазах всех сочувствующих.

Прошло совсем немного времени, и голоса залили каждое собрание. Голоса возмущались, насмешничали, перебранивались, то слагаясь в скорбный хор, то разделяясь на партии. Писали о преподавателях, которые половину семинара тратят на рассказы о себе и на агитацию советского прошлого, о грубости замдекана, о лаборантках, которые учатся на вечернем и получают зачеты по звонку завкафедрой, про дикие наряды Марты Густавовны, про новый «мерс» профессора Прасолова. Злословили и об аудиториях, и о буфете с буфетчицей, и друг о друге.

Понемногу к голосам обличителей стали прибавляться выступления защитников. Нашлись адвокаты и у разбалованных лаборанток, и у Прасолова с его приобретением, и даже у Уткина. Рядом с прежними форумами строились новые, и Василий Сольцев смотрел за гудящими рядами ульев с высоты, не успевая не только затесаться во все разговоры, но даже охватить происходящее.

Иногда начинало казаться, что он знает каждого невидимку в лицо, дружит с ним много лет. А порой возникало ощущение, что сотни людей в масках псевдонимов – это его армия, товарищи по оружию, отряд отборных борцов с неправдой. Случалось и так, что за какой-то маской мерещилось лицо соглядатая, предателя, а то и преподавателя. Такое бывало, когда в гомоне правдолюбцев вдруг раздавался голос, что в университете все не так уж и плохо, это один из лучших вузов страны, а критиканы – просто бездельники, которые вместо учебников суют нос, куда не следует.

Но главное – не проходило и дня, чтобы, погружаясь во мрак своей «камеры правды», Василий Сольцев не ждал встречи с переодетой Радой Зеньковской. Он ни разу не сказал ей о сайте. Почему? Возможно, понимал, что она немедленно примется отговаривать его от опасной затеи. А если так, начнутся споры и ссоры. Притом что даже Раде он здесь уступить не сможет. И все-таки он надеялся, что Рада хоть изредка заглядывает сюда и, не зная, кто создатель и владелец сайта, читает написанное, удивляется, смеется. Он чувствовал себя лесным зверем из сказки, незримо оберегающим возлюбленную: «Много в палатах душ человеческих, а только ты их не видишь и не слышишь, и все они вместе со мною берегут тебя и день и ночь».

Глава 14

Две тысячи третий

Стоило ей появиться – даже не в аудитории, а на щербатом крыльце университета, в дальнем корпусе или свернуть с Грузин на Зоологическую – Сольцев чувствовал жар. Пылало лицо, пересыхали губы, раскалялись дыханием ноздри. Точно тонкая щепка рядом с побелевшим от огня металлом, он готов был, покрывшись испариной смолы, отдаться природе огня, полыхнуть и исчезнуть в невесомости. Жарко было еще и от стыда – казалось, все вокруг видят, как горит его лицо и почему.

Главное, чему Сольцев не умел сопротивляться, – Радин голос. Точнее даже не сам голос, а та лепестково-тонкая чистота, с которой она выговаривала гласные и согласные. Если бы можно было устроить, чтобы ее голосом произносилось все, что он слышит, если бы мир был озвучен только ее голосом! Любое слово, сказанное ей, проникало ему в дыхание, в кровь, в кости, как бы прикасалось ко всем глубинам нежными прохладными пальчиками.

Была у нее и другая власть: власть малости и жалости. Сырой весенний вечер. Рада плачет, сердито отвернувшись: на белое пальто попали брызги грязи. Сольцев растерянно кружит рядом, уговаривает, мол, отойдет, дай высохнуть, ну не плачь:

– Рада не рада. Рада рева.

– Мое же пальто, не твое.

– Сошьем тебе черный плащ. Будем летать над крышами…

– Да, как ворона с галкой.

Сердце Василия, тело Василия, весь Василий не могут вместить всей любви, которая сейчас рвется утешить Зеньковскую, горюющую из-за пары брызг на пальто.

•

– К Литкину на день рожденья? Нельзя ли сразу на поминки?

Василий ершился, петушась. Или, напротив, петушился, ершась:

– Вася, ты совсем дурачок? – Рада покрутила у виска пальцем, словно подвивала невидимый локон.

– Зачем нам этот столб с бакенбардами?

– Хорошо, это я пойду к Роберту, а ты просто будешь меня охранять.

Он пошел, как не пойти.

К Роберту Литкину в гости не ходили ни разу, хотя он жил ближе всех к университету. Собственно, в гости вообще ходили мало: дома родители, далеко, да и зачем в гости, если можно в кафешке зависнуть. Но завалиться в гости к Роберту, живущему в двух шагах, не приходило в голову никому. Высокий, плотный, громогласный, с никогда не смеющимися глазами, боксерской стрижкой и черными, словно нарисованными бакенбардами – Литкин пребывал в убеждении, что все вокруг ждут не дождутся, когда он выскажет свое мнение. Прямо дыхание затаили: что же скажет Роберт? одобрит или осудит? Поэтому говорил он громко, наотмашь, храня на лице брезгливо-неподкупное выражение. Впрочем, иногда выходило забавно. К примеру, являлся Витя Галямин в брусничном кителе с золотыми пуговицами и толстой цепью на борцовской шее, а Роберт возглашал на всю аудиторию:

– У лукоморья дуб бордовый. Златая цепь на дубе том.

Или посреди семинара мог громогласно возразить профессору Тихомирову, который излагал доводы против смертной казни и вовсе не спрашивал, как об этом судит студент Литкин:

– А я вот не согласен. Меня зарежут, а моего убийцу будут кормить шестьдесят лет за мои же налоги?

– Вы, Литкин, такой образцовый гражданин, что и после смерти налоги платить намереваетесь? – парировал профессор, не переменяя выражения лица. – Грустно, зато какая польза для казны!

Роберт взял за правило говорить каждому, что о нем думает, ни для кого не делая поблажки. И если ему не нравились чьи-то слова, костюм или фамилия, он об этом говорил не с глазу на глаз, а во всеуслышание, пожалуй, даже дожидаясь общего внимания. Стоило Оле Ларкиной остричь свои каштановые кудри и превратиться в блондинку с прямым каре, при каждой встрече Литкин мученически заводил глаза к потолку и стонал:

– Кто ее стилист?

Словом, Роберт Литкин несносен. Но даже у несносных людей случается день рождения.

Зацвела черемуха, и в город вернулся холод, воспоминание недавней зимы. Дед Роберта был важный человек, директор завода, о существовании которого знали три человека в Минобороны и пара департаментов ЦРУ, да и те сомневались. В огромной двухэтажной дедовской квартире на Садово-Кудринской и проживал Литкин-внук. Стены квартиры были украшены кабаньими головами, плодово-ягодными натюрмортами и старинным оружием, паркеты пахли свежей смолой, а в высоких потолках пучило животы шалунам-купидонам.

Роберт Литкин встречал гостей в длинном черном шелковом халате и с погасшей трубкой в зубах. В свой день рождения виновник не собирался переменять привычек, так что вскоре громовой глас бичевал недостатки гостей и вручаемых подарков. Однако все давно привыкли к Робертовым неистовствам, стол ломился от чипсов, польских конфет и чешского пива. В центре стола на противне высился почерневший пригорок запеченного с яблоками гуся.

– Матушка запалила, – пожимал плечами Роберт. – По типу даешь стране угля.

Рада не помнит, когда возник разговор, переросший во всеобщую ссору. Заговорили то ли про фильм «Покаяние», то ли о Катыни, то ли про Солженицына. Своим обычным непререкаемым тоном Литкин сказал:

– Дед мой жил в те времена и ничего, не жалуется. Жили, говорит, трудно, но дружно. А страну построили – дай боже́.

– Согласен с тобой, – поддакнул Валера Катков, воздевая к потолку осенний лист золотистого чипса. – И войну выиграли, и в космос запустились, и в мире кое-что означали.

Сольцев, до тех пор отрешенно глядевший на рапиру, прикрепленную к стене, не выдержал:

– Вот мне интересно: почему советскими временами так восторгаются те, кто при капитализме пристроился удобней всех?

– Восторгаются – это ты сильно сказал, – парировал Литкин. – Раньше наша семья жила получше.

Раде необычайно нравилось происходящее: чудная старая квартира, луч солнца, целящийся прямо в масляные виноградины на полотне, купол Планетария за окном, волчья шкура на кресле, умные споры и все прекрасные мальчишки, которые казались актерами, играющими кого-то другого. Все, кроме Васи – этот никогда из образа не выходит. Но и Вася с вдохновенным лицом светился красотой. Слова долетали до Рады без смысла, точно звуки далекой мелодии, она улыбалась, кивала, изредка поправляя волосы и представляя, как она выглядит в этом старинном, как рыцарский замок, доме.

Вдруг ее вынесло с почти беззвучных глубин всеобщей красоты, и она обнаружила, что Сольцев кричит, тыча рукой в сторону Литкина:

– Ты, Роберт, хоть и новорожденный, а за буйки не заплывай!

– Вам, господа, нужны великие потрясения, а нам…

– Можешь хоть весь измахаться красными флажками. Только вот знай: кто одобряет Сталина, тот ставит подпись под всеми расстрельными приговорами сталинскими, понял? Готов?

Пробуждение было ужасно.

– Вася, Вась, ты чего бузишь?

– Рада, ты хоть слышала, что он говорит?

Лицо ее стало уверенным, Рада включила старосту.

– Ребята, мы пойдем проветримся. Василий, где мой плащ?

Сольцев умолк, злобно взглянув на остальных, и послушно пошел за Радой на кухню, где знобило старый холодильник, а на столе громоздились банки консервов. Рада уверенно толкнула крашеную белой масляной краской дверь, и они вышли на какую-то лестницу. Эта лестница оказалась втрое уже парадной, здесь было сумрачно, пахло кошками и морем. Едва различая друг друга, они стали подниматься наверх. По крошечной площадке самого верхнего этажа метался шумный сквозняк, а на горчичной стене помаргивал перекошенный отсвет. В потолке зиял люк, дверца была приоткрыта в небо.

– Сначала ты, – первые слова, которые Рада сказала Сольцеву, за все время ни разу не спросившему, куда и зачем они идут.

Крышка люка, облепленная пылью… Брезгливо отвалив ее в сторону, Василий поднялся на крышу, отряхнулся и протянул руку Раде, помогая ей выбраться. Кровельное железо, разделенное на ржавеющие полосы, погрохатывало под ногами. Веселый зябкий свет, море всестороннего шума охватили и зашатали их. Несколько шагов под гору, и в пропасти под ногами – огромные пузыри ветра, дрожащие провода, маленькие машины и бегущий троллейбус размером с кусок мыла, со спицами, съехавшими вбок. Рада почувствовала, что холод льнет к телу, словно заменив платье. Трясло и Сольцева. Глядя вниз, на Садовое кольцо, он заговорил:

– Нет, ты послушай… Какое право они имеют прощать за других? Кто такой этот Роберт, чтобы прощать убийство моего деда?

– Господи, Вася. Давай отойдем от края. У тебя убили деда? Да что ты говоришь! – глаза Рады расширились.

– Ну, убили – неточно, конечно. Он умер через полгода после освобождения из лагеря.

– Я не знала. Почему ты не рассказывал?

Поддерживая друг друга, они вскарабкались наверх и глядели на другие крыши и на купол Планетария, похожий на огромное яйцо птицы Рух. Сольцев задыхался:

– Вот скажи… Почему сытый, ни в чем не нуждающийся болван Роберт решает, что можно закрыть глаза на тех, кого закопали в Бутово или сбросили в море под Магаданом? Он что, добрый? Святой? Нет, ему просто хочется погордиться.

– Он же не виноват, что его дед не пострадал, Вася.

– А почему ему надо гордиться? – упрямо гнул свое Сольцев; солнечный ветер трепал его волосы. – Потому что это бревно само не стоит, хочет себя чем-то подпереть. Столб – он и есть столб…

Рада потянула его за куртку. Быть одетой в скользкий холод, ходить на каблуках по гремящим скатам страшно. Страх высоты, восхищение, жалость, необычайно яркое чувство своей красоты – все вместе как-то переменило ее.

– Ты когда-нибудь догадаешься, что на крыше надо меня целовать? Или ты тоже столб?

Вася хотел сначала сказать, что ему не до шуток, потом, что он не столб, и, наконец, что ему совершенно непонятно, как город все быстрее – до свиста в ушах – раскручивается каруселью, взлетая вместе с ними в набегающее шумное небо.

Глава 15

Две тысячи четвертый

«Чувство несправедливости – самое сильное. Сильнее боли или любви. Боль проходит, любовь – не знаю, но чувство несправедливости не слабеет, пока не восстанавливается справедливость». Так думал Василий Сольцев, окунаясь в безумие, закипающее на мониторе. «Обиды и раскаяние не уходят никогда. Разве что скрываются на время». Ночь прокралась неслышно, точно кошка. Сольцев лампу не включал, лицо и кисть руки бледно светились то желтоватым, то красноватым огнем.

Почему одни слова, вроде бы сильные, хлесткие, никого не волнуют, а другие, вполне заурядные, вызывают в головах сход лавин?

Тема появилась на форуме два дня назад, а ветки обсуждения растут с каждым часом все пышнее, все причудливее, словно кто поливает их живой водой. И название темы довольно обыденное: «Деканат любит деньги, а не вас». Почему именно здесь началось бурление винегретов? Может, потому что разом и про несправедливость, и про любовь?

Началось с пустяка. Какая-то второкурсница написала, что их методистка нарочно выписывает побольше платных направлений на пересдачу. То есть если коммерческий студент не сдал зачет или экзамен вовремя и не пересдал с первого раза, ему выписывается платное направление. Через кассу, с чеком. И деньги вроде невеликие, но все равно хлопотно и ужасно неприятно. Студентка заподозрила, что деканат вступил в сговор с преподами, чтобы тянуть со студентов лишнюю копеечку, где и когда только можно. Реплика-шпилька, пшик бессильной злобы, не более. Кто знал, что за булавками последуют топоры?

Через пять минут некто Судия написал, что за неотчисление какого-то двоечника-кабардинца замдекана получил ключи от нового «фольксвагена-пассата». Ему возражали, мол, не за кабардинца, а за ингуша, не «пассат», а «гольф», и вообще не ключи от машины, а золотой «ролекс». Тут возмутились представители ингушской общины, и закипел было бой с третьекурсницей-осетинкой, но кто-то написал, что декан Ошеева разъела себе щеки как подушки, потому что для нее все эти ключики-часики так, семечки.

Одни ябедничали на методисток, другие бросались на их защиту. Смеялись то над париками Инны Платоновны, то над трикотажным облегающим платьем Тамары Аркадьевны. Не было пощады ни золотым зубам, ни снобам, презирающим золотые зубы («У моей мамы, между прочим, тоже во рту золото, но у нее и душа золотая, а не гнилая, как у тебя!»).

Но золото золотом, а за трикотажными подробностями открывалась картина сомнительная и даже плачевная. По всему выходило, что в деканате – как бы сказать правдиво, но без грубости? – в месте славном, светлом и почитаемом, случается… иногда, в виде исключения, не по расписанию, а в результате каких-нибудь сбоев… да, в деканате берут взятки. Почти никогда, но время от времени. Что там парики Инны Платоновны, дай бог ей здоровья!

Некоторые истории казались расплывчивыми выдумками, но другие выдумать было просто невозможно. Например, нельзя было выдумать историю про то, как заместителю декана по учебной работе был на сутки подарен большой дом в пансионате недалеко от Завидово, с охотой и егерями и лебедями, да не теми, что скользят по глади вод, хотя и по глади, вероятно, тоже могут за отдельные деньги. Или рассказ про скидочную карту мехового салона, врученную Карине Атанасовне, которая сразу после сессии сменила драповое пальто на довольно серебристую шиншиллу. Хотя, может, и это выдумка – разве так уж сложно выдумать шиншилл с лебедями?

Ветки форума росли, тяжелели, схлестывались друг с другом и дрожали от сложного гама. Перед тем как выключить компьютер, Василий Сольцев глянул в экран и спросил себя: ну что, ты доволен? Счастлив? И твердо, строго даже произнес вслух: «Да, я счастлив». Странно прозвучали эти слова в темной комнате с задернутыми шторами.

Через два дня, выходя с семинара по уголовному процессу, Сольцев столкнулся в коридоре нос к носу с испуганной методисткой.

– Васюня, зайчик, как хорошо, что застала тебя!

– Здравствуйте, Тамара Аркадьевна, тоже рад вас видеть.

– У тебя же еще одна пара? Пожалуйста, заскочи после в деканат к Ошеевой.

– Зачем?

– Будь умничкой, зайди! Хочешь, я еще раз напомню, с тобой могу сходить?

Сольцев пожал плечами: что ж, надо – значит надо. Ему волноваться не за что: сессия сдана, курсовая у научника, ничего экстраординарного не случилось. Может, концерт хотят организовать? Это можно, конечно, только вряд ли Ошеевой понравится. От такой музыки у них шиньоны посносит.

Все же за время пары Сольцев забыл о странном приглашении, вспомнил, уже шагая к метро. Пришлось возвращаться в университет.

Дверь в приемную декана была закрыта.

– Подожди в коридоре, – небрежно сказала секретарша, – посетитель у нас.

Бесцеремонность девчонки, его ровесницы, которой кажется, будто к ней перешла часть власти начальницы, возмутила Сольцева.

– Вообще-то это она хотела меня видеть, – Василий ткнул пальцем в сторону двери. – Мне оно без надобности.

Мотнув шевелюрой, Сольцев вышел из приемной. Он уже спускался по лестнице, как его окликнули:

– Подождите! Вернись, пожалуйста. – Пролетом выше стояла запыхавшаяся секретарша; видимо, бежала за ним со всех ног.

– Может, в другой раз? – спросил Василий насмешливо.

– Хорош издеваться, слушай. Она же меня убьет.

•

Елена Викторовна сидела во главе длинного Т-образного стола, просматривая какие-то бумаги. Сольцев поздоровался и остановился в дверях. Прошло больше минуты, прежде чем Ошеева заговорила. Сольцев был уверен, что деканша не удостаивает его взглядом обдуманно, чтобы стоя в безмолвии он почувствовал себя маленьким человеком. «Еще десять секунд стою и ухожу».

– Курс, фамилия? – спросила наконец Ошеева, не поднимая глаз.

– Вы же меня вызывали, – возразил Сольцев.

Она подняла голову. Василию показалось, что перед ним каменный идол, тяжело нависающий, готовый раздавить. Взгляд Елены Викторовны проходил куда-то сквозь него, не воспринимая свой предмет, Сольцева, как преграду.

– Вы на четвертом курсе? И как? – спросил камень.

– Что «и как»? – Сольцев почувствовал, что страх переплавляется в злобу.

– Нравится вам у нас?

Василий пожал плечами:

– Что-то нравится, что-то нет, как и всем.

– А что не нравится?

Сольцев молчал. Что ей нужно от него?

– До деканата дошла информация, что вы распространяете клеветнические сведения об университете, о ректорате и об отдельных сотрудниках.

Василию показалось, что рубашка затвердела, брезгливо отстраняясь от спины, а волосы сделаны из инея.

– Не понимаю, о чем вы.

– Вы учитесь на юридическом факультете, так что прекрасно знаете про сто пятьдесят вторую статью Гражданского кодекса[21].

– Повторяю, – голос Сольцева окреп, – я понятия не имею, что вы имеете в виду. Кстати, о статье сто двадцать-восьмой-один[22].

Шея, щеки, лоб Ошеевой заливала краска гнева. Сольцев подумал, что сейчас она начнет кричать. Но Елена Викторовна сказала, не повышая голоса, разве чуть более отрывисто:

– У вас есть три дня, чтобы избавиться от этого безобразия. Пока дело не перешло на уровень ректората. А потом поговорим.

Надо было ответить что-то ловко, с куражом, но Василий молчал.

– Больше не задерживаю, – Ошеева опять опустила глаза к бумагам; лицо ее было обычного цвета.

– Вообще-то я так и не понял, зачем меня побеспокоили, – произнес Василий Сольцев, надменно развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета.

Глава 16

Две тысячи четвертый

Как его вычислили? Кому понадобилось? Стоп. Хорошо, вычислили, дальше что? Будут в суд подавать? Тогда Сольцев отвечает только за свои слова. Он лично никогда не писал ничего такого, чего не знал наверняка. Никаких выдумок, ни слова неправды. Хотите разбираться, разбирайтесь.

Кто капнул в деканат? Да кто угодно. Мало ли кому он успел сказать про сайт. Народ у нас догадливый. В сутки на форумах крутилось до двух тысяч посетителей, среди них, понятно, не только борцы с несправедливостью, но и борцы с борцами. Мысли Сольцева метались в поисках предателя, но он понимал: истинное предательство возможно, когда пытаешься что-то скрыть, а сайт выставлен на всеобщее обозрение. Превратить его в закрытый клуб подписчиков? Но тогда он перестанет быть публичным, а ведь в публичности его главный смысл.

За год Василий так и не познакомился лично ни с кем из постоянных гостей, хотя порой ему казалось, что в коридорах на него бросают узнающий взгляд незнакомые люди. Нет, это иллюзия. Своего имени он не называл, фотографию не размещал, он такой же аноним и невидимка, как остальные. Аноним-то аноним, но не для Ошеевой.

Рада. Ничего плохого не случилось бы, если бы он и Рада оставались вместе. Рада была его талисманом, его спасением, и вот уже неделю Василий жил без защиты. Впрочем, верил ли он хоть один день, что такая девушка согласится быть с ним вместе? Даже держа ее в объятьях, он не верил в происходящее, задыхался, понимал, что никогда не расплатится с судьбой за незаслуженное, а значит, чужое счастье. Но едва воображался тот, другой, который подходит Раде и ее заслуживает, Сольцева бросало в ярость.

Стоило Раде отозваться о ком-то не с восхищением даже, а одобрительно, и Василию казалось, что его упрекают в недостатке того, за что хвалят другого. Нет, даже не в недостатке дело. Недавно Рада, староста группы с первого курса, объявила:

– Боря Никольский, поздравляю! У тебя с этого семестра опять стипендия. Зайди к методисту, нужен твой красивый автограф.

Кто-то захлопал в ладоши, кто-то пошутил, мол, хорошо бы стипендию в Макдачке обмыть, и тут Василий почувствовал жгучую обиду. За что? Непонятно. Сам Сольцев учился хорошо, куда лучше Бори, и стипендию получал непрерывно. Здесь Василия не в чем упрекнуть. Наверное, все Радино внимание должно принадлежать ему, а если нет, значит, оно у него украдено. Бред? Полный. Но страдает он, как будто для страданий имеется серьезная причина.

Еще. Мать давно была знакома с Радой, а вот Василия с Радиными родителями так и не познакомили, хотя он ждал этого знакомства и готовился к нему. С Радой о знакомстве не заговаривал – должна же быть гордость у человека. Иногда Сольцев думал, что Рада опять защищает его от своего отца, от его неприятия и осуждения. Значит, спасает их союз.

Хотя кто разберет, о чем на самом деле думает Рада? Есть в ней какая-то дымка, недостижимая далекость. Сколько не иди, как ни приближайся, а эта даль все отступает, и нет ни малейшей надежды однажды, пусть через много лет, приблизиться окончательно и навсегда.

Катастрофа начиналась хорошо. Мечта начала сбываться – это и была катастрофа. Они пересекали Тишинский рынок. «Голландская сельдь из Европы!», «Клюква экологическая! Клюква экологическая! Покупайте здоровье!», «Носки от производителя!» – наперебой кричали со всех сторон.

– Вася, можно к тебе две просьбы? – произнес голос, которому нельзя противиться.

– Приказывай.

– То есть три. Можно я руку об тебя погрею?

Холодная тонкая рука проскользнула под рубаху, Сольцев вздрогнул. Точнее, дрогнул.

– Во-вторых. Ты в воскресенье как?

– Безотчетно и центростремительно.

– Вась, я серьезно.

– Величаво и двояковогнуто.

– Я хочу пригласить тебя в гости. К нам.

Сердце Сольцева заколотилось еще сильнее, чем после руки под рубашкой. Вот и настал день, которого он так долго ждал. Он шагнул было в смятении на проезжую часть, но был остановлен той же самой греющейся рукой.

– Вася, ты только меня выслушай спокойно, хорошо? Ты мне нравишься такой как есть. Понимаешь? Но мои родители, они старых взглядов, понял, о чем я?

– По правде говоря, не очень.

Сердце продолжало сильно биться, но теперь это Сольцеву мешало.

– У меня есть гениальный мастер в Институте красоты…

– Горбатого Институт красоты не исправит.

– Вася, серьезно, можешь ты сделать это для меня?

– Да скажи ты толком!

– Ну немного привести себя… Волосы. И если хочешь, я помогу тебе выбрать что-то из одежды.

Стук сердца прекратился. А если и не прекратился, теперь это не имело значения. Рада продолжала говорить, как она любит его волосы и сохранит прядь навсегда, но родителям нужно понравиться, и если она что-то для него значит…

– Я бы за тебя кровь отдал. Я бы кожу дал содрать – для тебя, – заговорил Сольцев глухо, как из-под земли.

– Так ты согласен?

– Ни за что.

– Погоди, а как же жертва, кровь? Нет, я не хочу твоей крови, прическа же меньше…

Сольцев тогда не мог объяснить, махнул рукой, отвернулся.

Только на другой день, когда обида нашла остужающую форму, Василий смог определить словами свои чувства. «Если ты меня принимаешь, то дорожишь мной таким, какой я есть. Если готова меня перекраивать – даже не для себя – ты меня не принимаешь, я тебя не устраиваю».

Разумеется, визит был отменен – не важно кем. Рада не плакала, даже, кажется, не слишком огорчилась. Она сделала грациозный шаг назад, словно и не было такого разговора. Это не походило на ссору. Случилось нечто большее, чем ссора. Возможно, Зеньковская решила, что Василий не готов совершить для нее поступок, раз отказался пойти на такую пустячную жертву. Вероятно, она сочла себя обманутой в ожиданиях или почувствовала, насколько Сольцев не вписывается в ее семью. Взять его сторону и бороться за него она не сочла правильным. Поняв, что выбрала другую сторону, она обиделась еще больше, то ли на себя, то ли на Василия, то ли на судьбу.

Но в лице Рады Зеньковской не было следов внутренней борьбы, грусти, сомнений. Это была все та же Рада, такая же тонкая, пленительно-опрятная, собранная. Она даже не отказалась от прогулок, от посещения выставки. Двое остались рядом, но перестали быть близки. В воздухе перестали мгновенно находиться нужные слова, паузы растягивались, длились. Сольцев рвался отвлечь, исправить, перелистнуть, но не исправлялось и не перелистывалось. Рада стала вежливо отказываться от встреч – через два раза, потом через раз. Дойди они до ссоры, можно было бы мириться, объясниться, начать сначала. Но оба чувствовали теперь, что противоречия тянутся так глубоко, что сама мысль о них рождала отчаяние усталости: проще махнуть рукой, чем вытягивать все наружу.

И вот теперь этот разговор с Ошеевой. Ему бы посоветоваться с Радой. Но раньше он молчал, чтобы не втягивать возлюбленную в свою борьбу, к тому же не был уверен, что она его одобрит. Теперь же Сольцев знал наверняка: ни за что бы не одобрила, да еще потребовала бы прекратить это глупое и опасное занятие. А тогда он перестал бы ее уважать.

Рада знала, что отец никогда не примет Василия – и дело не в гриве с кожанкой. Хоть в офицерский китель обряди Сольцева, это не скроет главного: ее друг – комета, а не спутник. Сейчас эта комета дает неровные круги вокруг нее, шипя, разбрызгивая искры, меняя скорость и траекторию. Дикий танец вокруг костра, прыжки через пламя, а не преданное равномерное вращение. Рано или поздно комета исчезнет – канет в космической пропасти, сгорит, переродится. Жаль. Такой милый мальчик!

Он остался один, никто не мог ему помочь. Мать лучше не впутывать – будет паника, слезы, крик и никакого толку. Василий упирался руками в оконные откосы, точно пытался раздвинуть окно. Что плохого в том, что он один? Ничего. Одиночество делает его неуязвимым: он никого не подведет. Хотя, если вдуматься, разве он один? А как же его товарищи по оружию? Все, кто борется за справедливость на его сайте. Разве они не сила?

Никогда еще он не вколачивал клавиши с такой силой, словно это были торчащие гвозди:

– Дамы и господа! Из надежных источников вашему корреспонденту стало известно, что славный деканат потребовал закрыть этот сайт. Забить окна досками, а лучше вызвать бульдозер и срыть наш студенческий форум от греха подальше. Чем же мы помешали деканату? Говорят, мы порочим доброе имя университета. Помилуйте, разве доброе имя – если оно по-настоящему доброе – нельзя защитить в суде? Но наши чиновники не хотят идти в суд. Они предпочитают забить нам рты землей.

Что же нам делать? Сдаться по первому требованию или продолжать говорить правду, ничего кроме правды?

Комментарии посыпались мгновенно. Большинство высказывалось за продолжение борьбы, кто-то поносил деканат, кто-то выспрашивал подробности. Сольцев почувствовал, что его обступает армия единомышленников. Стало легче дышать. Все-таки есть в нем кое-какие способности, да, Радушка, попробуй не признать!

Правда, Сольцев заметил и еще кое-что. Некоторые темы стали исчезать с форумов. Кто-то стирал следы, избавлялся то ли от неосторожных заявлений, то ли от непроверенных обвинений, то ли пытался скрыть свое присутствие. Что ж, без гнильцы мы станем только крепче. Большинство осталось в строю. Недели две новых тем не появлялась, но потом настороженность подзабылась. Первая же новая тема оказалась посвящена деканату, более того, самой Ошеевой. Какой-то Фонвизинг бойко сообщал, мол, Елена Викторовна в часы приема студентов назначает встречи клиентам собственной юридической фирмы. Автор рисовал явление толстяка в кепке, который заперся в кабинете с Ошеевой на сорок минут, из-за чего часть ожидавших учеников разбрелась не солоно хлебавши. Среди хлынувших зевак нашлись такие, кто готов подтвердить и украсить рассказ.

Сольцеву закралась было мыслишка: а не стереть ли к чертовой матери эту запись? Но если человек описал действительную историю, как ее подвергнуть цензуре? По той же логике нужно уничтожить и сайт целиком. Василий представил лицо Ошеевой, читающей ехидные комментарии в свой адрес. Криво ухмыльнулся и оставил как есть.

И весна потекла дальше – словно не случалось того вызова в деканат. Только покоя все равно не было, весной ведь и не должно быть покоя. Ночами он почти не спал. Дышал в форточку влажный холод, каждый редкий звук казался то ли уколом, то ли ударом. В соседней комнате спала мать, но от этого он чувствовал себя еще более одиноким. Нет Рады, нет радости. Правда – та, которая прежде вызывала азарт и кураж, теперь была единственной дорогой, по которой можно идти без любви.

Веселая паника зачетной недели. У бессонницы объявилось законное оправдание. Мать говорила на ночь, отправляясь к себе:

– До утра не сиди. Глаза сломаешь, не починишь.

И прежде худой, Сольцев теперь иссох, точно каппадокийский столпник. Сжав зубы, ходил на экзамены, сдавал их на отлично, равнодушно глядя сквозь преподавателя, шел слоняться по Москве, не видя ничего вокруг себя. Место Рады пустовало. Пустующий, сосущий ад.

Десятого июня – последний экзамен. За ним открывались каникулы – огромный жаркий летний пустырь. Накануне ночью Сольцева одолел сон. К экзамену он был готов наполовину, но после стольких ночей тело наконец отказалось его слушаться. Лежа над книгой, он уснул, даже не успев раздеться.

Утром по асфальту бежали ручьи, лопались пузыри, пахло прибитой пылью – поливальная машина обогнала спешащего Сольцева, который с каждым шагом чувствовал прибавление свежести, пожалуй, даже похожей на радость.

Первые пять человек уже вошли в двадцать шестую аудиторию, прочие ждали своей очереди: кто-то читал конспект, заткнув пальцами уши, кто-то нервно ходил взад-вперед по коридору, кто-то сидел на подоконнике, болтая ногами. Рады в коридоре не было. Наверняка сдает в первой пятерке. Вместо того чтобы уткнуться в учебник, Сольцев отправился в буфет. Сделав первый глоток обжигающего кофе, подумал: сейчас он может хотя бы встречаться с Зеньковской в универе. Что же будет на каникулах?

Возвращаясь в первый корпус, он неожиданно столкнулся с Радой.

– Вася, а я тебя ищу.

– Ого! Как сдала?

– Ты ничего не знаешь?

– Почему же ничего? Волга все еще впадает в море Лаптевых.

– Васенька, что ты натворил? Тебя к экзамену не допустили. Приходила Тамара Аркадьевна и вычеркнула тебя из ведомости.

– Что значит «вычеркнула»? До сего дня сдавал не хуже прочих…

– Вот ты мне скажи, что это значит.

Сжав кулаки, Сольцев двинулся в сторону деканата. Дверь в кабинет инспектора заперта. Сольцев в ярости помчался к заместителю декана. Феерическое головотяпство! Как можно не допустить к экзамену человека без единой академической задолженности? Замдекана Рядчиков был на месте, но у дверей толпились несколько студентов с младших курсов. Ожидая своей очереди, Сольцев уставился на стенд факультетских объявлений. Вдруг показалось, что в разноголосии белых и розовых бумажек мелькнула его фамилия. Нахмурившись, всмотрелся острее. Набор в кружок по конституционному праву… Межвузовская студенческая конференция… Расписание пересдач… Вот! На официальном бланке напечатан документ:

Приказ

За действия, наносящие ущерб репутации ГФЮУ и несовместимые со званием студента университета, приказываю отчислить студента четвертого курса юридического факультета (дневное отделение) Сольцева Василия Дмитриевича.

Ректор ГФЮУ,

член-корреспондент РАН

проф. Водовзводнов И. А.

– Вася, Вась, пойдем-ка, милый, пойдем, поговорим. – Тамара Аркадьевна трогала Василия за рукав.

Он отдернул было руку, но передумал и послушно направился за методистом. Отыскивая на связке нужный ключ, женщина продолжала причитать, приговаривать, но так тихо, чтобы никто не услышал.

– Ну расскажи, дурачок, что ты натворил? – спросила она своим обычным голосом, притворив дверь.

– Это я у вас хотел спросить.

– Елена Викторовна, – методист опять понизила голос, – вызвала нас, старост курсов тоже. Ты чего, какие-то листовки распространял, я так и не поняла?

– Ах, Елена Викторовна. Понятно, откуда ветер дует. Что ж, меня выгонят, и все смогут опять творить что угодно.

– Вася, да ты чего! Что ты теперь делать будешь? И с меня спрос – мол, недоглядела. А куда глядеть? Студент прекрасный, учится на отлично…

Сольцев угрюмо замолчал. Войти в кабинет к Ошеевой и в лицо ей сказать, кто она такая? Расколотить мебель? Что за изумительное иезуитство: отчислить человека перед последним экзаменом? Зачем он сдавал – и хорошо сдавал – сессию в университете, откуда его выгоняют? Приказ подписал ректор. Он подписывает бумаги не читая? Или ему доложили версию деканата? Рада. Что же Рада? Ей-то уж точно не все равно, пусть они и расстались. «Ты думал, не дойдет ли до суда. Какой там суд!» Теперь должны выступить все его сторонники. Слово за ними. Вместе они сила. Вместе они добьются правды. Если двести, триста человек устроит манифестацию… Если подадут заявление об уходе, если его не восстановят… «Теперь новые времена. Народ не тот, с нами придется считаться». Сквозь крупную дрожь и бурю мыслей он расслышал добрый голос Тамары Аркадьевны:

– Пусть родители на прием к Игорю Анисимовичу запишутся. В ножки пусть поклонятся – может, еще перерешится как-нибудь.

– Нет у меня родителей, – резко отвечал Василий. – И в ножки кланяться сейчас не в моде.

Тамара Аркадьевна смотрела на него с ужасом, как если бы у нее на глазах он облил себя бензином.

Уйти или остаться? Он сделал несколько шагов и увидел все тот же приказ рядом с соседней дверью, потом еще. Весь коридор был заклеен приказом о его изгнании. Стены кричали: уходи! Каждый поворот отталкивал: ты здесь чужой. Именно поэтому Сольцев замедлил шаг: приказ ему не указ. Он свободный человек и сам решит, когда и куда ему идти. Но мимо двадцать шестой проходить не хотелось: жгучее любопытство под маской сочувствия противнее всего. Рада. Чью сторону сейчас примет она? Вот бы сейчас взглянуть ей в глаза и увидеть ее выбор. Только если бы она его пожалела, но не вернулась… Жалости недостаточно – от Рады, по крайней мере. Если бы его беда снова соединила их, он был бы благодарен беде.

Сольцев вышел во дворик. Здесь было полно народу, кое-кто узнавал его, говорил «привет», жал руку. Похоже, о приказе пока никто не слышал. Обходя дворик по периметру, он посматривал на окна университета. Вон те, на втором этаже – ошеевские, а те, на четвертом, кабинет ректора. Сольцев задержал взгляд, ожидая, не покажется ли кто в этих окнах. Но окна смотрели пустыми глазами мимо него. Что ж, прощайте, окна, прощайте, кусты шиповника вокруг фонтана и сам фонтан, прощайте, скамейки. Свидимся ли еще когда? Вы-то уж точно ни в чем не виноваты. Бросив на беззаботных студентов последний взгляд, Сольцев двинулся на выход, в чужое мелькание яркого лета.

•

Узкий пробор дороги в шевелюре разнотравья. Кое-где волны травы поднимались выше машины, и казалось, что она запуталась в непролазном поле.

– Не надо сразу на газ и на тормоз! – тихо покрикивал Королюк. – Это несовместимые команды.

– Я просто опасаюсь, что не успею затормозить.

– Или разогнаться.

Тагерт сидел за рулем машины впервые в жизни. Пашина «копейка» двигалась рывками, и оба ездока как бы пытались одновременно клюнуть лобовое стекло.

– Нет, к черту. Вздорная идея, Паша. Я пешеход, пешеходство у меня в крови.

– Тебе не нравится, что ли?

– Лучше я мотоцикл куплю. По крайней мере, у меня есть опыт велосипедиста.

– Мой отец говорит: то, что между ног – не транспорт.

– А как же Потемкин, Зубов и Ягужинский?

– Не понял.

– Коротко говоря: ты заблуждаешься.

– Говоря еще короче: поехали!

Азарт и ужас. Хвосты травы, шурша, врывались в раскрытые окна. Со лба на веки Тагерта тек скользкий пот. Чем страшнее было ехать, тем сильнее хотелось гнать на полную скорость. Клубы красноватой пыли ровно пудрили стебли долговязой травы. Дальше дорога шла через лес, разрезаемая глубокими колеями: видимо, во время дождей здесь проходила тяжелая техника.

Машина опять остановилась.

– Что же, разворачиваемся? Или задом? – в голосе Тагерта билось нетерпение.

– Можно и задом, конечно, кому что нравится. Но тут ездить – все равно что на самолете летать в ванной. Пусти-ка меня за руль. Есть одно место получше.

Бетонка огибала высокие отвалы старого песчаного карьера. Холмы заросли лебедой, только кое-где раскаленно белел песчаник. То там, то здесь из-под земли горбами торчали ржавые остовы брошенной техники: кабина бульдозера в хлопьях выцветшей синей эмали, башня рухнувшего крана, огромное колесо, застрявшее в яме. Жара и тишина здесь были другими – яростней, безжизненней, инопланетней. Тагерт вел машину, точно луноход неизвестной модели. Звуки двигателя, прикосновение руля к ладоням, пружинящие педали приводили водителя в плохо скрываемый восторг. Королюк усмехался, изредка давал короткие указания. Все окна автомобиля были раскрыты.

Потом пошли купаться в темно-зеленой воде, наполнявшей бездонный кратер карьера. Странно было раздеваться рядом со студентом, пусть бывшим, даже таким, с которым давно перешли на «ты». Поверху вода была почти горячей, но стоило погрузиться глубже, тело обжигала ключевая стужа, а может, ужас прикоснуться к чему-то, затонувшему в этом странном водоеме и теперь тянущемуся из непроницаемой глубины.

После купания прикосновение жары и тишины изменилось. Инопланетность осталась, но теперь Тагерт чувствовал себя здешним инопланетянином. По склонам до самой земли металлически стрекотали кузнечики. Тагерт поглядывал сверху на машину, оставшуюся на дороге. Двери распахнуты, словно лопасти странного корабля. Сохнущая после купания шевелюра приятно стягивала голову. Ровное чувство счастья золотыми нитями тянулось сквозь воздух.

– Что ж, мэтр, придется тебе опять в школу поступать, – Королюк вертел в пальцах травинку.

– Паш, продай мне эту машину. Она теперь мне как родная, – произнес Тагерт.

Королюк не отвечал, глядя в зеленую глубину. Вчера они поссорились с Таней, и он пытался представить, что будет, если вечером приехать к ней с букетом. Точнее, каким должен быть букет, чтобы Вяхирева смилостивилась.

– Родная не продается, – сказал Королюк. – Но мы что-нибудь придумаем, магистр.

Он бросил в воду комок сухой глины; дымясь, зеленея по дороге, комок исчез в беспросветной глубине.

Глава 17

Две тысячи четвертый

Жара лениво лежала в розовой пыли пересохших проселков, в парно́й дождевой воде обросших пузырчатой тиной бочек, выкипала смолой на свежераспиленных досках. Сольцев томился у пруда на щелястых мостках. Животу было горячо, сквозь щели между мостками было видно, как в зеленой воде качаются бурые подводные травы. Ни плавать, ни уходить, ни оставаться не хотелось. Если бы удалось слиться с жарой, раствориться, исчезнуть в любом забытьи, он сделал бы это без раздумий, даже с нетерпением. Расплавленное солнце качалось на воде, кривлялось, распадалось на осколки и снова сливалось в единый слепящий блеск. Непереносимы были любые разговоры – с матерью, с соседями по даче, со случайными встречными. Именно теперь, когда Василия отчислили, словно бы составился всемирный заговор, общая игра: расспрашивать Сольцева, на какой курс он перешел, не закончил ли он институт, как с учебой. Единственный голос, который мог бы его спасти, теперь был отнят навсегда. Кем? Никем. Гордостью обездоленного.

– Вась, ты бы дрова поколол, – сказала Анастасия Васильевна, моя в дуршлаге первую свою клубнику.

– Могу только наломать, – буркнул сын и направился к сараю.

– Записалась к ректору на прием, – словно разговаривая с собой, произнесла мать.

– Даже не думай ходить, – яростно сказал Сольцев, берясь за топор.

– Ты меня поучи. Ты мне поговори, – произнесла мать тихо, но гораздо сильнее, чем сын. – Эти четыре года – из моей жизни, понял? Это у меня их отняли, если тебе все равно. А у меня сын один и жизнь одна.

В это мгновение топор с сухим звоном насквозь прошел сосновое полено и втукнулся в колоду. Словно кругляк, разлетевшийся надвое, был ошибками самого Василия. Из которых ужаснейшая: по просьбе матери он уничтожил сайт. Не заморозил, не скрыл, а убил безвозвратно. Сдался, сложил оружие, и теперь мать идет молить врагов о пощаде. Почему он это сделал?

В тот день, когда вышел приказ о его отчислении, Сольцев решил: анонимного возмущения на сайте мало. Настал тот самый момент, когда его соратники должны выступить единым фронтом в университете. Во Франции студенты добились отставки правительства и полного переустройства общества. Неужели столько свободных людей в универе не смогут отбить у ректората своего товарища? Он решил не спускаться в метро и идти пешком. Он шел – почти бежал – по городу три часа и вышагал послание к собратьям по сайту. Текст опубликовал не только на главной странице, но и во всех форумах:

Друзья! До сих пор мы обсуждали непорядки в университете только здесь. Мы не открывали своих лиц и настоящих имен. Нам казалось, чтобы победить неправду, достаточно сказать правду. Но неправда торжествует. Меня зовут Василий Сольцев. За создание этого сайта меня отчисляют из университета. Разве это справедливо? Мне нужна ваша помощь. В понедельник в полдень (на перемене после третьей пары) зову всех небезразличных в первый дворик университета. Можно принести плакаты со словами, которые мы хотим сказать или даже крикнуть в лицо ректорату. За честность, право и свободу!

В понедельник он приехал в университет к половине двенадцатого. Оделся, как оделся бы на защиту диплома: светлые джинсы, белая рубашка. Конечно, думал и о Раде Зеньковской. В университете ли она, если да, выйдет ли на его защиту? Входя в здание на Зоологической, он почувствовал, что теперь этот дом ему чужой и одновременно протест против этого чувства. Проходя через турникет, подсознательно ждал: сейчас охранник окликнет, мол, куда это ты? не положено! Или заберет студенческий билет. Но охранник даже не заметил студенческий, пропустил не глядя.

Василий прогулялся по коридорам, усердно сохраняя невозмутимость. Вышел на улицу. В полдень во дворике никого не было. Курильщики обычно стягивались во второй дворик, в первом, парадном, видимом из окон ректората, никто надолго не задерживался. Лекции и семинары закончились давно, завершалась сессия. По одному, по двое, иногда целыми компаниями через двор проходили студенты. Некоторые приветственно махали рукой издали и шли своей дорогой. Минуло около получаса. У сольцевской группы сегодня ни экзаменов, ни зачетов. И вообще у многих учебный год уже закончен. Что ж, можно было приехать только для того, чтобы поддержать его. Конечно, жаль, что конец года. В начале можно устроить бойкот занятий, забастовку, а теперь – только пикет. Рады в университете сегодня нет. А на сайт она, пожалуй, не заходила. Может, к лучшему. У нее не должно быть неприятностей из-за него.

Фонтан продолжал бормотать на прозрачном непонятном языке. Окна ректората смотрели куда-то вдаль. Через час кружения по двору Сольцев покинул университет навсегда. Он согласился уничтожить сайт, потому что с такими соратниками, которые могут только злословить под псевдонимом, все бои заранее проиграны. Запуганный, трусливый народ.

На прошлой неделе мать уже побывала на приеме у Ошеевой. Говорит, у Ошеевой сделалось каменное лицо. То есть минуту назад была обычная толстая чиновница, не без мягкости даже, а как поняла, о ком речь, – сделалась как истукан, которому человеческие жертвы приносят. Мать не говорила, но Сольцев представлял, как мать плакала в кабинете Ошеевой, просила, умоляла. Мысль об этом сводила с ума.

Теперь мать – он водрузил на колоду следующее полено – побежит унижаться к Водовзводнову. Удар. Острие попало далеко от середины, широкая щепка стрельнула в стенку сарая. Как будто ректор – это совсем другой, более честный человек. Как будто он чего-то не знает или знает больше, как будто он пальцем шевельнет, чтобы исправить ошибку, под которой сам подписался. Но… Если его восстановят, осенью он увидит Раду. А может, она еще раньше сама позвонит, чтобы его поздравить. Вдруг он почувствовал, как душно пахнут листы смородины. Время шевельнулось.

•

Приглашение застало Елену Викторовну врасплох. Ближев – человек не из ее круга, хотя общих тем у них хватает: Виктор Ближев входит в совет попечителей университета, разведен, его дочь учится в ГФЮУ на третьем курсе, он знаком с Игорем Анисимовичем. Собственно, Водовзводнов их и познакомил. На встрече в Совфеде она и Ближев выделялись ростом и статью. Остальные рядом казались недоростками. Но Ближев даже Елену Викторовну, привыкшую вечно оказываться самой высокой в любой компании, превосходил ростом. При своей богатырской комплекции он выглядел барином, улыбался не без иронии, впрочем, довольно добродушно. Причем с первой минуты улыбался прежде всего ей. Ошеева не придавала значения этим улыбкам до тех пор, пока в перерыве Ближев не подошел представиться. Он банкир, учился в Германии, с огромным почтением относится к ректору. Прибавил зачем-то, что живет вдвоем с дочерью, студенткой университета. Елена Викторовна ожидала, что за этим представлением последует просьба, но вместо этого Ближев пригласил ее на выставку.

Почему она не отказалась? Себе Елена Викторовна объясняла согласие дипломатическими причинами: мол, не стоит обижать отказом члена попечительского совета. Но сердце говорило другое, впервые за долгие годы. Ей тридцать шесть, у нее никогда не было ни романов, ни свиданий. Как-то в бюро Серованова подбивал клинья один из менеджеров, но она пресекла это раз навсегда, с грубой прямотой. Служебный роман с человеком, которого она не могла уважать, обречен и не имеет смысла. Сейчас отказаться было легко, причем никого не обижая. Но что-то в голосе, во взгляде Ближева, что-то вроде давным-давно родное, а в то же время неведомое до жути, превращало отказ в глупость, в игнорирование важных тонкостей. С удивлением ощущая, что краснеет, Елена Викторовна согласилась, ничем, впрочем, не выдав волнения.

Дома она с минуту стояла перед зеркалом, невольно пытаясь увидеть себя глазами Ближева. Виктора. Его звали, как отца, и теперь ей казалось даже, что высокий, прекрасно одетый мужчина чем-то похож на ее отца, которого она почти не помнила.

Елена Викторовна постановила себе не считать посещение выставки свиданием, даже просто неофициальной встречей, и тем самым избежать любых неловкостей. В конце концов, она понятия не имеет, как вести себя на свиданиях и учиться не собирается. Все это были слова, наставления, внушения самой себе. Но ее кровь, кожа, волосы, сновидения знали, что Елена Викторовна идет на свидание, и всеми жизненными силами поддерживали ее в этом решении. Разумеется, Елена Викторовна не позволила себе одеться кокетливее, чем на работу, не притронулась к помаде и только чуть-чуть брызнула в пространство ванной комнаты туалетной воды, войдя в повеселевший распаренный воздух.

По выставке гуляли теплые сквозняки и модно одетые посетители, среди которых Елена Викторовна с неудовольствием выделяла студентов, надеясь избежать встречи с людьми из ГФЮУ. Виктор сиял и всем видом показывал счастье видеть рядом такую спутницу. Елена Викторовна улыбалась сдержанно и слушала Ближева, слегка кивая на его реплики.

Живя в Москве уже полтора десятка лет, она единожды посетила Третьяковскую галерею – не столько из любопытства, сколько сознавая репутационные обязательства перед самой собой. Нанеся этот визит, Елена Викторовна сочла, что сделала для самоуважения достаточно и более музеями не интересовалась. Ее представления о современном искусстве смутно связывались с подшивками журнала «Крокодил», которые хранились у матери. Прежде всего почему-то вспоминалась карикатура с ослом, шлепающим по холсту измазанным в краске хвостом.

Поначалу выставка не занимала ее мысли. Она невольно думала о том, почему Ближев остановил выбор на ней, как он видит ее, как далеко он готов отойти от официального протокола. Но довольно скоро Елена Викторовна обнаружила, что многие экспонаты выражают если не хулиганство, то явное неуважение… насмешку? нахальство? Длинный стол, покрытый кумачом, где у тарелок вместо вилки с ножом лежат серпы и молотки. Что это значит? Какая-то грязная, обклеенная плакатами комната с дыркой в потолке. Называется «Человек, который улетел в космос из своей комнаты». Вообще-то полет в космос – великий подвиг, национальное событие. И эти бесконечные шутки, кухонные анекдоты про Ленина – зачем они? Не то чтобы Елена Викторовна так уж почитала Ленина или Сталина или числила себя пламенной коммунисткой. Но она чувствовала протест всякий раз, когда теперь, в условиях полной безнаказанности, какие-то слабые люди начинали глумиться над историей страны. Вот этот Ленин с головой Микки Мауса – в чем здесь смысл?

По мере продвижения по выставке настроение Елены Викторовны портилось. Ей казалось, что все эти богемные фиги в кармане относятся лично к ней. Она начинала подозревать, что Ближев пригласил ее на выставку, чтобы посмеяться, показать свое интеллектуальное превосходство. Для чего? Непонятно. Она продолжала холодно улыбаться, но чувствовала, что костюм ей тесен, туфли старомодны и жмут. Понял ли что-то Виктор или счел нужным сменить обстановку, он произнес, прикоснувшись к ее локтю:

– Елена, могу ли я пригласить вас выпить чаю и…

– Простите, Виктор, у меня гора дел. Спасибо, что потратили на меня столько времени…

– Кажется, вам совсем не понравилась выставка. Так что это я должен извиняться. Позвольте же загладить чаем… И к тому же есть важный разговор.

Елена Викторовна собралась было сказать, что для важных разговоров вполне подойдет ее рабочий кабинет, но отчего-то передумала. Через четверть часа они сидели в крошечном турецком ресторанчике неподалеку от Китай-города. По комнате клубился мятный дым, блестела медь начищенных котлов, между столиками прохаживались официанты, похожие на борцов, народу было немного, главным образом, иностранцы. Никакого важного разговора не случилось, не говорили и о выставке, но Елена Викторовна неожиданно успокоилась. Теперь она ясно видела, что нравится Ближеву, что он вовсе не собирался ее поддеть и на выставку позвал, чтобы казаться человеком передовым и продвинутым. Он беспрестанно козырял в разговоре своими знакомствами: с журналистами, знаменитыми актерами, дипломатами, модельерами. Казалось, он вручает знакомой рекомендации, подписанные известными именами. Принесли закуски, чай в стаканчиках, похожих на бутоны стеклянных тюльпанов, музыка велела смеяться и качать головой в такт. Елена Викторовна чувствовала себя юной, благодушной, бесстрашной и даже позволила себе иногда ответить на сияющие взгляды спутника. Все-таки неслучайно у него то же имя, что и у отца.

•

Радиоприемник стоял между клубничными грядками на участке соседей. Дядя Толя надолго ушел в дом, а радио продолжало петь и говорить. Читали новости. Странно слушать новости на даче, здесь другая жизнь: медовый зной, муравей бежит по доске, с пруда доносится еле слышный детский визг, похожий на крики ласточек. А может, это ласточки и есть? Голос диктора то и дело перебивают волны белого шума: «…состоялись похороны депутата… х-х-х-х-х-х-х… журналиста ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… скончавшегося в ночь со второго на третье в Центральной клинической больнице. Гражданская панихида состоялась в траурном зале ЦКБ… х-х-х-х-х-х-х… В траурной церемонии приняли участие соратники ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… во главе с лидером ш-ш-ш-ш…ским, а также некоторые другие известные политики… ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… партии России Михаил Горбачев, председатель х-х-х-х-х-х-х… В то же время, как особо отметила программа… ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… никого из членов правительства на гражданской панихиде и похоронах не было».

Мать приехала из города поздно, Сольцев уже и не ждал ее возвращения.

– Думаю, точнее, надеюсь, все будет хорошо. Полной уверенности нет, но интуиция подсказывает… Нет, нет, хватить об этом болтать!

За месяц мать, кажется, постарела лет на десять. С каждой аудиенции возвращалась, точно с пепелища сгоревшего дома. Но теперь старалась бодриться, даже что-то напевала, ставя чайник на маленькую газовую плиту.

Ректор опоздал на полтора часа, очередь тянулась бесконечно, и Анастасия Васильевна ужасно боялась, что прием закончится до того, как она успеет пройти.

– А люди там, Вася, ох, какие важные, не нам чета, – весело говорила мать, отпивая из чашки и морщась: чай был слишком горяч. – Своими глазами видела генерала… или маршала? Не разбираюсь я в их красоте.

Наконец, Анастасию Васильевну пригласили зайти. Ректор был любезен, предложил бумажный платок.

– Мама, ты и там плакала? – Сольцев руками закрыл лицо, красное от стыда и загара.

Ректор взял заявление о восстановлении и просил дать день-два.

– «Вам, говорит, не следует волноваться. Пусть молодые волнуются. Может, поймут хоть что-нибудь». Не совсем осознала, честно говоря, эту фразу, но тон… Главное же тон. Знаешь, Васюта, он был как профессор медицины, который тебе сообщает: опасности нет. Дай-то бог, чтобы так и было! Ой, Вась, совсем твоя мать с ума свалилась. Привезла сметаны, с клубникой чтоб, с сахарком. Хочешь? Давай?

– Мам, темно уж на дворе, как я эту клубнику найду? По запаху?

– А что, много у нас теперь радостей в жизни? Пойди, сынок, принеси матери-старухе пару ягод.

Сольцев покачал головой, но перечить не стал. Взял миску, фонарик и вышел из дому. Жара к вечеру спала, но в огороде по-прежнему гуляло тепло. Свербили серебряными чешуйками звоны цикад, где-то на краю поселка залаяла собака, и десятки собачьих голосов отозвались из других садовых далей. «Как удается всем беззаботность? Как превратиться в какую-нибудь букашку, в серую щепку и влиться в этот покой?» Под лучом фонаря разбегались в стороны какие-то букашки, устроившиеся на ночь на грядке с клубникой.

Разрезая ягоды чайной ложкой, Сольцев внимательно вглядывался в сахарную расселину и в розовеющую соком сметанную плавь. Крупный мотылек ломился на лету под соломенную шляпку плетеного абажура. Мать улыбаясь смотрела, как сын ест. Ее ложка, отблескивающая мягким светом, лежала на скатерти.

•

Ни через два, ни через четыре дня заявление подписано не было. «Игорь Анисимович приболел», «Ректор отъехал», «Игоря Анисимовича сегодня в университете не будет». Но Анастасия Васильевна живет не первый день, подобными пустяками ее не смутить. Через неделю, выписав пропуск, она снова вошла в приемную. Каждая золотистая розочка на портьере, каждая волна лакированной древесины, каждое выражение на лице секретарши Анжелы было ей знакомо.

– Ваше заявление расписано на деканат, – сообщила Анжела со спокойной неприязнью.

– Но резолюцию-то какую-нибудь Игорь Анисимович положил?

– Разумеется. Хотите взглянуть? – Секретарша взяла в руки картонную папку, не раскрывая ее.

– Пожалуйста! Мне жизненно важно ее увидеть.

Анжела с неудовольствием раскрыла папку и принялась листать документы. Наконец, заявление нашлось. В левом верхнем углу маленькими, порознь расставленными буквами было написано единственное слово: «Ошеевой».

Анастасия Васильевна пробежала заявление от первой до последней буквы еще раз, даже перевернула листок, ожидая найти какое-то объяснение.

– Что это значит? – спросила она наконец, растерянно глядя на секретаршу.

Анжела быстро взглянула на страницу и пожала плечами:

– Очевидно, это поручение деканату разобраться и принять решение.

– Помилуйте, деканат уже напринимал решений. Мы же для того и обращались к ректору, чтобы он нас от тех решений спас.

Секретарша развела руками:

– Такая резолюция.

Она взяла зеленую пластиковую лейку и принялась поливать фиалки, цветущие в горшках на подоконнике. Фиалки улыбались с секретарским равнодушием. Часы на стене солидно тикали. Зазвонил один из телефонов, но Анжела даже не обернулась, продолжая поливать цветы.

•

Лето текло, наливалось, сверкало рябью и утренними росами, пылило горячими дорогами. Василий в лете не участвовал. В прежние годы дни двигались по-разному, в зависимости от его вдохновения, ожиданий, скуки. Сейчас все приводные ремни времени оборвались. Сольцев ничего не ждал, не хотел, его безразличие камнем лежало в стороне от происходящего.

А потом пошли дожди, похолодало, окна дачи туманились, приходилось по вечерам растапливать печку. Тут и начал он слышать – то ли за лесом, то ли в голове – эту песню. Точнее, обрывок песни из давнего прошлого. Просочилось несколько еле слышных нот, и Василий невольно начинал додумывать, дослушивать, а вместе с тем вспоминать ту жизнь, с которой песня была связана. Понемногу звуки размыли его мертвое равнодушие, и Сольцев загрустил. Стал выходить за ворота, бродил в мокрых полях, пьянея от чистоты последождевого воздуха.

Мать забрала документы из университета. Теперь то и дело она заводила беседы о том, что жизнь не остановилась и нужно идти дальше. Сольцев слушал и не понимал, как если бы Анастасия Васильевна разговаривала на суахили. Но однажды вечером до него дошло, что мать говорит о дальнейшей учебе.

– Лучше работать пойду, – сказал он. – Для учебы я недостаточно хорош. И деньги нам не помешают.

– Вася, я все понимаю, – возражала Анастасия Васильевна. – Ты сейчас так чувствуешь. Но без высшего что тебя в наше время ждет? Не все институты такие, на новом месте тебя оценят. Да и осталось-то тебе учиться год.

Сольцев хотел было спорить, но увидел сквозь щель печной дверцы, как вздыхает, дрожит, опадает огонь, и ничего не ответил. Цвет и пляска огоньков показались важнее разговоров, в том числе посвященных его судьбе.

В конце августа многострадальные документы Василия Сольцева были сданы в Социально-правовую академию.

•

Виделись еще дважды, но мельком и как бы случайно. То есть ни он, ни она не планировали этих встреч: ни форума в Торгово-промышленной палате, ни заседания попечительского совета. Но всякий раз оказывались поблизости. Не будь они должностными лицами, солидными людьми, писали бы друг другу записочки. После совета Ближев подошел поздороваться. Опять галстук-бабочка, какой-то френч. Словно он не банкир, а дирижер или директор театра. Елена Викторовна мельком, на долю мгновения, подумала, что могла бы выбрать для Ближева галстук достойнее. Словно расслышав ее мысли, Ближев вполголоса сказал, что в субботу празднует день рождения и мечтает видеть Елену в числе гостей. Сказал – как будто прикоснулся. Вокруг переговаривались Караев, Душицын из РЖД, другие попечители, разумеется, Ближев не позволил бы себе лишнего. Но она знала – дыханием, кожей, животом, – что он жаждет этого прикосновения.

На сей раз Елена Викторовна не станет дарить галстук: кругом незнакомые люди, могут счесть такой жест признанием близости. Она долго ходила между стеллажами в книжном, наконец выбрала дорогущий альбом по итальянскому Возрождению. Правда, на английском, но тут ведь главное – картинки. К тому же Виктор наверняка свободно говорит по-английски. Она постановила себе не сомневаться в подарке: искусство Ближев любит, с Возрождением не прогадать. Нормальный подарок. Сложнее было определиться с дресс-кодом. Деловой костюм для дня рождения не подходит, а нарядов для клубных вечеринок у нее и нет. Пришлось специально ехать в ЦУМ, раздеваясь и одеваясь со сдержанным раздражением, пройти через пять примерочных и в конце концов купить платье от Ralph Lauren, которое допускало согласие с собой. Темно-серое, не слишком короткое, не чересчур длинное, респектабельное без чопорности. Итальянские ботинки и бусы из оникса будут сочетаться с ним идеально.

На подарок и платье ушли все деньги, которые месяц назад передал Войтяхов из совета по науке. Грантов университет осваивает немало, и по традиции часть средств распределяет руководство. Собственно, все так живут. Гранты выдаются с расчетом на работу специалистов, получающих полную зарплату. А если часть работы выполняют аспиранты и студенты-старшекурсники, остаются свободные деньги. Не огромные, зато регулярные. И дело делается, и средства оптимизируются. Почему-то Елена Викторовна не любит откладывать эти деньги. Переводит матери, тратит поскорее или, как сейчас, покупает подарки.

Клуб «Меццо-тинто» прятался во дворах Милютинского переулка. У дверей дежурили швейцар в боярской епанче, а также два парковщика. Швейцар с поклоном препроводил Елену Викторовну к метрдотелю, и две хостес в коротюсеньких золотых юбочках повели ее мимо бара, где на бутылках, стаканах и бокалах подрагивали разноцветные отсветы. В тон стеклу поблескивал джаз из колонок.

Не произнося ни слова, девицы вели Елену Викторовну через залы, в которых декоратор чередовал люберецкий версаль с белорусским ампиром, не скупясь на кожаные диваны, рояли и пилоны для танцев. Однако по мере продвижения вглубь особняка интерьеры взрослели, приосанивались, стряхивали позолоту и купеческие завитушки. Минуя полутемную библиотеку, Елена Викторовна услышала из-за приоткрытой двери веселые голоса и вступила с провожатыми в небольшой светлый зал, в центре которого был накрыт стол. За столом расположилась компания, где преобладали мужчины средних лет, перемежаемые кое-где совсем молодыми женщинами. Пожалуй, даже девушками. Казалось, мужчины и женщины оделись для разных мероприятий: одни для раута, другие для танцев. При этом говорили только мужчины, а их спутницы освещали собрание загадочными улыбками.

При появлении Елены Викторовны Ближев поднялся, раскланялся и вышел из-за стола, чтобы усадить гостью на свободное место, оказавшееся неподалеку от него, но не рядом. Елена Викторовна оценила деликатность такого решения, при котором общество не могло с первой секунды рассматривать и даже разглядывать ее как пару хозяина. Сунула было сумку с альбомом Виктору, но тот жестом и движением бровей попросил не спешить. Видимо, для вручения подарков выделено особое время. Ближев представил гостью как проректора университета и главного юриста на празднике, просил с этой минуты всех строго придерживаться предписаний закона. Улыбнувшись с упреком и поклонившись, Елена Викторовна заняла свое место в надежде отныне избегать общего внимания.

Стол цвел снедью, слетались с нежным звоном бокалы, звучали тосты, большей частью лаконичные. Соседи наперебой предлагали Елене Викторовне попробовать то одну, то другую закуску, однако пока она чувствовала напряжение и неуют. Понемногу выяснилось, кто гости новорожденного: коллеги-финансисты, главный режиссер Цеха комедии и драмы, директор Фонда Брина (Елена Викторовна вспомнила, что недавно в фонд приходили с проверкой из Генпрокуратуры), главный редактор газеты «Средний класс», спортивный комментатор, какие-то галеристы, писатели, рестораторы. Елене Викторовне казалось, что вокруг идет состязание в интеллекте, осведомленности, остроумии. Никто не втянет ее в этот чемпионат красноречия, но отчего-то к запахам и вкусам обеда прибавлялся привкус опасности. Она улыбалась, когда другие хохотали, сдержанно кивала в ответ на реплики Ближева: его слова, как ей казалось, произносились в расчете на нее.

В какой-то момент, без всякого согласования и подготовки, беседа понемногу превратилась в странную игру, в подобие суда над родом занятий каждого из собравшихся. Судили современный театр, поднимали на смех сегодняшнюю журналистику, издевались над литературой и спортом. Поначалу казалось – все это не всерьез.

– Вот скажи, Юра, объясни нам, – обращался к режиссеру спортивный комментатор. – Я правда не понимаю. Ну хорошо, современный театр. Новый язык, новые образы. Но для чего вы – я не тебя лично, Юра, имею в виду… но если хочешь, тебя тоже – для чего вы, режиссеры-новаторы, на коротком поводке у классики? Ни на шаг не можете отойти. Все вам нужно глумиться над трупом, – ой, прости, оговорился! – над текстом Шекспира или там Гоголя? Ну возьмите современную пьесу, разве это не современнее?

– Я бы взял, Олег, – ухмылялся режиссер, – да негде. Может, ты напишешь? Монологи у тебя неплохие, когда ты «Торпедо» или кого там опускаешь.

– Нет, вам лучше, чтобы Чацкий по канату ходил в женских трусах, а Отелло…

– Да где ты, извиняюсь, такое видел?

– С автоматом Калашникова и в милицейской форме… Фигурально выражаясь.

Мужчины хохотали, спутницы переглядывались, улыбаясь.

– Если ты, Олег, разъяснишь, почему Алехандро Домингес нынче татарин и играет за «Рубин», я тебе сразу все за Отелло разъясню.

Галерист сказал писателю, который недавно получил премию, что литературные награды присуждают каждый год не по высшей мерке, а в сравнении имеющихся кандидатов. То есть чаще всего – по принципу наименьшего из зол:

– У нас ведь теперь как? Любое сообщение устроено как реклама товара. С непристойными преувеличениями и восклицательными знаками. «Ароматный мир», «Мир сантехники», «Мир хомутов», «Мир паркета», «Планета суши». Никак не меньше. Девочка спела одну песню на телевидении, ее сразу называют звездой. Ну и с книгами то же самое. Стоит кому-то написать сносный роман, его тут же объявляют гениальным.

– Не только сносный. Плохие тоже объявляют, – возразил ресторатор.

– Еще мне нравится фраза «обязательно к прочтению». Почти всегда означает, что в лучшем случае плечами пожмешь, а чаще – плеваться будешь.

Писатель обводил стол невозмутимым, немного сонным взглядом и отвечал:

– Вы абсолютно правы. От литературы больше не ждут ответов на главные вопросы. Она превратилась в парк аттракционов, причем заброшенный парк. Но не угодно ли поговорить о современном искусстве?

Пирующие весело загудели. Елена Викторовна не разделяла общего веселья. Она не понимала, для чего выставлять на смех уважаемых взрослых людей, которые находятся здесь же, в присутствии их жен и подруг. Иногда она замечала, что Ближев посылает ей приветственные взгляды и улыбки, но не меньше взглядов с улыбками достается и другим гостям. Внезапно к Елене Викторовне обратился главный редактор «Среднего класса», которого присутствующие запросто называли Васей. Это был небольшого роста коротко стриженный мужчина с грубыми, какими-то дворовыми чертами лица, в которых, кажется, навсегда запечатлелось выражение тяжелого похмелья. Вася, сидевший прямо напротив Елены Викторовны, внезапно обратился к ней:

– А вот вы, извиняюсь, из юридического университета? К юристам тоже вопросики имеются.

Противный пьяный голос. Таким голосом блатные песни петь. Елена Викторовна кивнула, но Вася только начал:

– Это заметно. Вот я, к примеру, берусь на спор угадать с первого взгляда юриста-банкира-аудитора-управленца. Униформу они не носят, носы, прически, костюмы у них разные. И все же они все одним почерком написаны.

– Вася, не гони! – смеялся режиссер.

– Богом клянусь! Весь офисный планктон в одном пруду разводят. А почему они такие похожие? – Главный редактор обвел сидевших мутноватым тяжелым взглядом. – Потому что мыслят схожим образом. А именно оперируют готовыми, заранее, без них приготовленными штампами. Система типа конструктора «лего». И не только в работе. Все эти «десять ошибок на первом свидании», «десять трендов одежды этого сезона», готовые шуточки из телешоу. Принцип один и тот же: следовать принятым правилам успешности, сексуальности, уё-моё. Не обижайтесь, Лена.

Елена Викторовна мельком взглянула на Ближева, ожидая, что он вступится, ответит этому хаму. Но Ближев посмеивался вместе с остальными. Елена Викторовна заметила, что две девушки, сидевшие по другую сторону стола, не смеются, как и она. Вместо Ближева отозвался спортивный комментатор:

– Во-первых, это тебе такие встречаются. Во-вторых, Вася… Если у тебя, у твоей газеты будут проблемы с законом – а они, конечно, будут, – к кому ты побежишь? К парикмахеру? К модистке? Приползешь к юристу – «Спаси и сохрани»!

– Я помню, помню, Олег, что у тебя жена юрфак в Ставрополе заканчивала.

– Между прочим, – произнесла Елена Викторовна, с благодарностью взглянув на Олега, – это подразделение нашего университета.

– Минуточку! – Вася повысил голос. – Ты, Олег, не всерьез, признайся. Да, я найму юриста. И мой противник тоже наймет юриста. Я дам денег своему, а тот своему. Оба этих деятеля юристы. И оба готовы защищать более-менее кого угодно. Они, видите ли, по ту сторону добра и зла.

Бессмысленно было возражать на эту чепуху, но Елена Викторовна чувствовала, что в такой компании, которая собралась за столом, ее могли бы поддержать. Особенно Виктор. Вдруг ей совершенно расхотелось вручать ему подарок.

– Да и что такое эти юристы в стране, где нет суда? – продолжал Вася. – Что они могут? Портфель занести в нужный кабинет? И что это за правила такие, которые не для всех? Вон сейчас Ходора прессуют. Налоги, дескать, оптимизировали. А почему Госнафту не трогают? Караев не оптимизировал? Он еще круче оптимизировал. Но Караев не спонсирует КПРФ, он кого надо спонсирует. Поэтому его не трогают…

– Я вот не совсем понимаю, Вася, – насмешливо произнес галерист. – Газета «Средний класс» нападает на средний класс. Как-то странно получается.

– Мы газета, а не кооператив «Ритуал», – сердито зачастил главный редактор. – Это у них «или хорошо, или ничего», белый мрамор, золотые буквы. А у нас…

Неожиданно Елена Викторовна почувствовала себя дворовой девчонкой из Вышней Кулы, вовсе не такой, какой она в действительности была, а оторвой-безотцовщиной, которая готова размазать по стене любого умника, маменькиного сынка. Сердце колотилось, рот обжигали непроизносимые слова.

– А я предлагаю выпить за прекрасную Елену, – перебил редактора режиссер. – И если ты, Вася, не выпьешь, то ты медведь, бурбон, монстр.

Собравшиеся, уже наигравшись в войну всех против всех, с радостью наполняли бокалы.

– Всенепременно выпью! – ухмыльнулся Вася. – Хотя от этого я не перестану быть… Как ты сказал? Молодой человек! Слышите? Можно мне двойной бурбон? И побольше льда…

Елена Викторовна не хотела чокаться с мерзким Васей, но пересилила себя и даже улыбнулась: этот хам не должен воображать, будто смог ее уязвить. Переждав с четверть часа, она извинилась и вышла из-за стола. На кой черт она сюда притащилась? Противно вспоминать про покупку платья, про выбор подарка. Что ж, «бывают в жизни огорченья», подумалось помимо воли. Тут же пришли в голову Васины слова про клише и штампы, которыми мыслят юристы, от этого стало еще горше. Ближев то ли не заметил, что она уходит, то ли сделал вид. А может, думал, что она вернется. Зачем он вообще ее звал? Счел, что она заслуживает такого приглашения по своему статусу? Или хотел видеть, но потом в какой-то момент обнаружил, что она ему не ровня? Елена Викторовна чувствовала себя обманутой, выставленной на посмешище, преданной. В фойе она случайно встретилась взглядом со своим обиженным отражением. Кто может утверждать, что она стереотипна и похожа на тысячи других? Только идиот или враг. А если и похожа, то все эти тысячи в миллион раз лучше таких интеллектуалов. Тоже мне элита. Алкоголики и вырожденцы. При слове «вырожденцы» Елена Викторовна вспомнила про «возрождение» и про то, что сумку с альбомом оставила под стулом, на котором сидела, так и не вручив новорожденному.

•

В глубине старинного парка, где вдоль посыпанных гравием аллей вытянулись во фрунт двухсотлетние дубы-ветераны, где посреди пруда, похожего на зеркальце в травяной оправе, плавают два черных лебедя, светлеет прелестный помещичий дом, выстроенный когда-то по заказу графа Дмитриева-Мамонова. Граф безвыездно жил в Риме, в подмосковной усадьбе не бывал ни разу, но и в Италии, вероятно, ему приятно было думать, что русский дом, как две капли воды, похож на славную виллу Карлотту, глядящуюся в воды озера Комо.

Катастрофы двадцатого века – случаются же такие чудеса! – не причинили усадьбе ни малейшего вреда, и даже лебеди в теплые летние дни продолжали расчерчивать зеркало вод перед барским домом, перешедшим сначала в удел Наркомпроса, потом на пару лет превратившимся в Дом отдыха профсоюзов и наконец, вскоре после войны, – в загородный дом приемов при посольстве новоиспеченной Германской Демократической Республики. Когда же республика перепрыгнула через стену и припала, как блудная дочь, к остальной Германии, МИД сдал графское поместье в аренду Московскому институту права и экологии, возглавляемому бывшим дипломатом и секретарем райкома ВЛКСМ Альбертом Шилкиным. Как и многие комсомольские вожаки восьмидесятых, Шилкин оказался прирожденным предпринимателем, к тому же сохранил связи в среде таких же оборотистых партийцев, так что за четыре года МИПЭК втрое увеличил набор абитуриентов, благо вступительные экзамены в институте не практиковались. Комсомольцу-коммерсанту удалось договориться с московскими властями, снести крышу и надстроить мансардный этаж в современном духе. Табличка о государственной охране памятника истории и архитектуры не пострадала, как и лебеди, продолжавшие утюжить гладь вод, в которых теперь отражалась и коммерческая палатка с товарами первой необходимости для здешнего студенчества.

В круглом дворике бывших конюшен теперь парковались машина ректора и автомобили студентов, успевших к первой паре. Экипажи опоздавших выстраивались вдоль аллеи, ведущей к главным воротам. Редкие студенты, у которых не было автомобиля, ехали от метро на автобусе, а потом от остановки преодолевали примерно километр пешком, что, как известно, гораздо полезнее для здоровья.

Именно сюда поступил на четвертый курс Василий Сольцев. Слово «поступил», впрочем, в данном случае не вполне уместно, так как предполагает какое-то действие и инициативу. Сольцев, скорее, не противился зачислению, которое устроила Анастасия Васильевна, взяв деньги в долг у двоюродной сестры, чей муж занимал пост в санитарно-эпидемиологической службе. Не прекословя, не задавая вопросов, Василий каждый день вставал, равнодушно поглощал завтрак, ехал на нужную станцию метро, пересаживался в автобус, шагал по аллее, не замечая ни деревьев, ни хруста гравия под подошвами, ни других студентов. С неподвижным лицом манекена он сидел на парах, конспектировал лекции и к вечеру возвращался домой. Сольцев напоминал сомнамбулу, чьи действия заданы гипнотической программой, от которой ему нельзя, да и нет воли освободиться.

•

Коммерческие институты не принимали преподавателей в штат и платили им по часам. Платили щедро, так что за два дня при полной нагрузке преподаватель зарабатывал столько, сколько на основной работе платили за два месяца. Однако уйти из государственного вуза никто не решался: один бог ведает, сколько продержатся коммерческие заведения и вся эта вольница. Поэтому в частных и государственных институтах преподавали одни и те же люди.

В октябре стартовали лекции по аудиту. Равнодушно войдя в лекционный зал (где в прежние времена устраивались балы), Василий Сольцев уселся в заднем ряду, ни с кем не здороваясь и даже не глядя по сторонам. Новые однокурсники не интересовали его и не интересовались им. На переменах, после или вместо пар они говорили о лондонских отелях, компьютерных играх, о дорогих автомобилях, потешались над профессурой и друг над другом. Сольцев слышал голоса в приглушенном отдалении, как если бы был рыбкой в аквариуме, различающей внешние звуки сквозь толщу воды.

Началась лекция. Вдруг что-то переменилось. Голос лектора показался Сольцеву знаком. Он почувствовал, словно некая сила расталкивает, раскачивает его, вытягивая из обычного полузабытья. Минута. Полторы… Стекло треснуло и, распираемое толщей воды, раскрылось лепестками осколков на все четыре стороны. Сольцев узнал этот голос, знакомый любому старшекурснику ГФЮУ. Во всей Белокаменной был только один человек, который так наслаждался собственным тембром и нарочно медленнее произносил слова, чтобы дать другим и самому себе получить чувственное удовольствие от своего баса: профессор Варламов. В ГФЮУ он читал налоговое и бухучет, так что каждый студент-старшекурсник успевал искупаться в варламовском басу по многу раз. Некоторые пытались изображать Варламова. И хотя удачных пародий Сольцев не слышал, всегда было понятно, кого именно передразнивают.

За три месяца жизни в янтаре Василий привык к немоте пространства, к полубездыханности, к безразличному гулу далекого мира. Теперь аквариум разбился, мир сделался невыносимо громким, сводя Сольцева с ума. Когда в последний раз он слышал этот голос, их поток сидел во втором зале, и его плеча касалось тонкое плечо Рады Зеньковской. Сейчас звуки варламовского баса потащили из небытия и тот апрель, и тот воздух, и то плечо, какое уже не вернуть и без которого прожить можно только в аквариуме.

Почему за все лето и до сих пор Рада так и не появилась? Разве она не знала о его отчислении? Об уничтожении сайта? Не понимала, как он нуждается в ее участии? Да, у них были разногласия, возможно, она давно не считает себя его девушкой. Но это же Рада! Та самая, что когда-то его спасла. Та единственная, которая способна спасти его и сейчас. Конечно, на дачу она приехать не могла, но позвонить, написать коротенькую телефонную записку – разве это так сложно? Хотя… Что бы она сказала ему? Могла ли встать на его сторону? Звонить, чтобы спорить, ссориться, уговаривать примириться с начальством. Нет уж, лучше тишина, силился он обмануть себя, хотя готов был к любым словам, лишь бы их произносил ее голос.

Лекция закончилась, и на перемене Сольцев впервые ясно разглядел своих новых соучеников. Он стоял и хмуро вслушивался в болтовню про новую «ауди», про белье какой-то Ники, про рейв-пати в клубе «Мегатон», и все это казалось бессмысленным и непереносимо чужим. Но хуже было другое: можно бежать отсюда, поехать в другое помещение, на другую улицу, дождаться другого времени дня или года, – и ничего не изменится.

На следующую пару он не пошел, не мог представить, зачем сидеть полтора часа в чужом помещении с чужими людьми, слушая невыразительную речь мужчины, вообразившего, что у него есть право поучать других. Все ускоряя шаги, он миновал коридор, сбежал по мраморной лестнице (холодное нарядное эхо ступенчато бросилось за ним) и выскочил за ворота.

•

Дверь, выкрашенная той же краской, что и стена, была заперта. Сольцев тянул за ручку, тряс, уткнулся лбом в холодное железо обивки. Двор высокого сталинского дома, уставленный безмолвными машинами, пустовал. Железо жалело лоб, утешало твердостью и прохладой. Не подалась и другая, в соседнем подъезде. Третья оказалась открыта.

Зачем ему понадобилось ехать на Садово-Кудринскую к дому Роберта Литкина, зачем взбираться на крышу? Казалось, слепая могучая сила тянет Сольцева к месту, где он побывал в самое счастливое мгновение своей любви. И чем ближе оказывалось это место, тем больнее стучало оживающее сердце. А может, дело в высоких ступеньках черной лестницы?

На крыше ничего не переменилось: тот же сильный воздух, то же солнце, те же гулкие провалы железа под ногами. Такие же игрушечные машины внизу и потоки ветра, обратным водопадом взмывающие вверх. Касаясь труб и антенных мачт, Сольцев пробирался туда, где когда-то они стояли с Зеньковской Радой. Вот здесь ему стало больно по-настоящему – до темноты в глазах. Он стоял в той точке, где сходились все его потери, откуда яснее всего виделась невозвратность утрат. Голова тяжело звенела, словно наковальня, от набата пульса, точно именно о голову разбивалось его сердце. Ничего больше не случится – ни друзей, ни музыки, ни Рады.

Одно облегчало боль: течение воздуха из-под карниза. Пошатываясь, он сделал несколько шагов к краю – надо сесть и подставить лицо восходящим потокам. Но кровлю окаймляла решетка, невысокая, а не сядешь. Сольцев оперся коленями о железную планку и кивал головой, окуная лицо в толкающие волны воздуха. Боль не проходила. Он качнулся сильнее, занес ногу над решеткой, перебросил вторую и встал, опираясь о кровлю одними каблуками ботинок.

Ветер снизу, ветер слева, кровь к голове, ветер сверху. «А для мамы я только головная боль. Прости, ма… Здравствуй, радость». Отпустил железную планку решетки и раскинул руки, точно хотел обнять небо. В последний миг ему стало страшно, он дернулся, пытаясь снова ухватиться за горячее от солнца железо. Но именно это резкое движение, которое могло спасти, лишило его равновесия. Каблуки соскользнули с края кровли, и ветер хлынул в уши, волосы, рубаху с шумом, криком, светом. Ветер полета запихивал обратно в рот рвущийся голос. Последний крик разогнался до скорости света и со всей силы рухнул на землю, превратившись в другое небо – кобальтово-синее, черное, оранжевое, непереносимо красивое. Страха нет, боли нет, успел подумать меркнущий мир, секунду назад бывший Василием Сольцевым.

Глава 18

Две тысячи пятый

– Лекс эст квод популюс юбэт атквэ конституит[23], – звучал из среднего ряда монотонный голос.

На последней паре читали «Об источниках римского права». За сегодняшний день Тагерт разбирал этот текст в четвертый раз, а за все время работы, пожалуй, в пятисотый или тысячный. Сюрпризов никто не ждал. Тем более многие студенты заранее добывали готовый перевод вместе с разбором. Преподавателей такие вещи раздражают, но что с этим поделаешь?

К четвертой паре группа приходила уставшей, и в маленькой аудитории было довольно тихо. Выслушав два-три предложения, Сергей Генрихович обвел студентов насмешливым взглядом и произнес:

– А что это вы читаете текст, точно платежную ведомость? Это вам что, жировка?

– Не понял, – сказал Вадим Корепанов. – А как надо?

– Поживее. С чувством. Кто следующий?

В разных частях аудитории поднялись руки. «Пожалуйста, Яна Виничук».

– Можно с места?

– Можно. Но в карьер.

– В смысле?

– Давайте, давайте, давайте!

Девушка с гладким монолитом каре принялась старательно читать.

– Яна Владимировна, вы объявление в аэропорту делаете?

– Да какая разница? – дерзко отвечала студентка. – Главное, без ошибок.

Разумеется, выразительность чтения не имела ни малейшего значения, и уже этого диалога было достаточно, чтобы вывести группу из полусна. Вверх тянулись полтора десятка рук, больше половины группы приготовились принять вызов. Не глядя, Тагерт указал в дальний угол. Поднялась Алевтина Угланова. Учебник остался лежать на парте. «Можно сидя», – разрешил латинист. Угланова взяла в руки учебник, заглянула и вновь положила на стол, продолжая стоять и молчать. Тагерт собирался уже спросить, чем объясняется столь продолжительная пауза, но тут Алевтина тихо заговорила грудным голосом:

– Плебс аутем а популо эо дистат…

Голос ее окреп и теперь поднимался все выше, звучал все напряженнее, словно речь шла не о юридических определениях, а о семейной трагедии или несчастной любви:

– …цетери цивес сине патрициис сигнификантур[24].

На щеках Алевтины пылал румянец, она воздевала руки к небу. Голос, звеня, переполнял аудиторию, он пел, жаловался, укорял, торжествовал, так что все и думать забыли о законах, плебисцитах и постановлениях сената. Не останавливаясь, студентка декламировала текст дальше. Глаза были обращены к Алевтине, глаза сияли – у кого смехом, у кого восхищением. Голос смолк, и аудиторию затопил ливень рукоплесканий. Группа воскресла, пора было двигаться вперед. На вопрос «Кто продолжит чтение?», однако, никто не поднял руки. Пожав плечами, Тагерт собрался вызвать кого-нибудь по журналу, но обнаружил, что в бой рвутся сразу двое, причем оба сидят за одной и той же третьей партой.

– Прошу, Степан Александрович!

– Сергей Генрихович, мы вдвоем, можно? – поднялся вместе со Степаном его приятель Володя Мелкумов.

– Как вдвоем? – удивился Тагерт. – Хором?

– Ага, – на два голоса отвечали друзья.

Следовало сказать «нет» или «в другой раз», следовало охладить общий цирковой задор, но Тагерт чувствовал, что и студенты, и сам он жаждали зрелищ, махнул рукой: валяйте.

– Ван, ту, фри, – продекламировал Мелкумов, и дуэт грянул.

То есть грянуть-то он несомненно грянул, но не вполне стройно, потому что Владимир принялся за предложение о законе Гортензия, а Степан – о постановлении сената. Несколько секунд они тараторили, с укором глядя друг на друга, как бы надеясь, что второй одумается. Публика пребывала в восторге: ведь с радостью от безупречного исполнения сравнима только радость от того, что кто-то эффектно сел в лужу.

•

После занятий Тагерт долго сидел в пустой аудитории. Уходить не хотелось. Делая отметки в журнале, он то и дело отвлекался, замирал, вслушиваясь в воспоминания, еще не вполне отделившиеся от событий. Случилось нечто новое, небывалое, это будоражило – ведь в повседневной преподавательской жизни происходят по большей части повторы. А что, собственно, произошло? Семинар прошел веселее обычного, да. Но откуда тогда непроходящее беспокойство? В воздухе висело предчувствие чего-то важного, оно танцевало перед крупным носом Тагерта и не давало себя обнаружить. Необычное занятие. Чем же необычное? Очевидно, латынь и римское право отошли на задний план, как… как стихи, ставшие песней. Юридический текст превратился в повод для артистизма. Смешно… И как мгновенно проснувшиеся товарищи превратились из скучающих учеников в восторженных зрителей…

Зрелище! Вековая, врожденная жажда, не утоляемая ни книгами, ни фильмами, ни интернетом: зрелище, которое происходит на глазах у зрителя, при нем, с его участием. Неслышно хлопая крыльями, на подоконник приземлился голубь, внимательно посмотрел на Тагерта желтым глазом и отвернулся. Потому что истинное зрелище не запись и не трансляция. Это то, что случается здесь и сейчас: в цирке, на ипподроме, на улице. Вот что произошло сегодня: учебная аудитория превратилась в сцену. И оказалось, этого хотели все, включая самого преподавателя.

Вдруг всплыл в памяти обрывок недавнего разговора. Кто сказал, что Алевтина Угланова поступала во ВГИК? Может, сама и сказала? Тагерт знал, что в университете немало мальчиков и девочек, поступавших в театральные и кинематографические вузы, мечтавших об актерской карьере, но то ли не поступивших, то ли переброшенных в ГФЮУ по воле здравомыслящих родителей. Родители знали, что жизнь адвоката или коммерческого директора средней руки куда благополучнее и безопаснее жизни невыдающегося актера. А может, даже выдающегося. Родители понимали, но подчинившиеся дети продолжали в мыслях и снах двигаться по иной стезе. И эта запретная стезя то и дело подавала знаки, напоминая о себе, а еще о том, какими могли бы стать они, если бы не отказались от мечты.

Всякий раз, просматривая любимый фильм, та же Алевтина, наверное, думала, как она бы могла сыграть роль героини. Или идя в театр… Театр? Да, театр! Что если устроить в университете театр и набрать туда самых одаренных артистов, которые вынуждены были отказаться от актерской судьбы? Тагерту показалось, что где-то за семью стенами слышна музыка.

Дверь аудитории приоткрылась, и раздались звуки токкаты Баха, пискляво исполняемой чьим-то сотовым телефоном. Через несколько мгновений в класс заглянул коротко стриженный юноша в клетчатом костюме и, не прерывая телефонного разговора, спросил Тагерта:

– У вас тут будут занятия?

Тагерт помотал головой.

– Оформляй, и вся любовь! – на ходу крикнул студент в телефон, прошел мимо латиниста и бросил на парту у окна тонкую кожаную папку.

•

Платье от Ralph Lauren она повесила в шкафу так, чтобы оно не могло попасть на глаза. Больше она его не наденет. Почему-то более всего в этой истории неприятно предположительное сходство Виктора с отцом. Елена Викторовна хотела избавиться от этой властной ассоциации, разрубить мысленную связь, развести двух этих людей, которые оба от нее отреклись. Но всякий день, десятки раз слыша свое отчество, против воли снова и снова переживала проклятую связь.

…Она знала, что матери не понравится этот вопрос. Бестактный, вероятно, оскорбительный, на протяжении долгих лет исключенный не только из разговоров, но и из мыслей. Но сейчас Елене Викторовне не до деликатности. Мать – вот она, сила характера! – отвечала спокойно:

– Лена, зачем бередить прошлое. Все, что надо знать, ты знаешь.

– Ничего я не знаю. Какой подвиг? Где он погиб? И погиб ли?

– Не поняла. Ты меня сейчас во лжи обвиняешь?

– Мама, пойми. Это не праздное любопытство. В нынешней должности у меня есть возможность навести справки стороной. Но я не хочу узнавать от чужих людей. Если ты не скажешь…

Тон матери изменился:

– Что конкретно ты хочешь знать?

– Отец умер?

Мать молчала.

– …То есть нет? – Елена Викторовна старалась не повышать голос.

– Для меня умер. И для тебя тоже.

– Это как?

– Я не знаю, по земле он таскается или в земле валяется. Не имеет значения.

Пока мать рассказывала, Елена Викторовна ловила себя на том, что ее вовсе не удивляет эта история. Женская колония, самодеятельность, какой-то спектакль к Восьмому марта. Роман с молодой заключенной, которая ставила этот спектакль. Отец дал этой бабе положительную характеристику, добился досрочного освобождения. Через месяц после ее выхода на свободу уволился и уехал в неизвестном направлении. Оставил деньги и записку, мол, прости, полюбил другую, «по зову сердца» начинает жизнь с нуля. Мать не подавала на развод, пока дочь не уехала в Москву. Первые годы приходили какие-то письма, переводы, посылки. Сначала из Новосибирска, потом из Хабаровска. Письма мать рвала, не читая, посылки отправлялись обратно к отправителю: ничего им не надо от иуды. Елена Викторовна заметила, что мать выпустила из перечня возвращенных вещей переводы, но уточнять не стала. Какая разница? Помолчали.

– И что, обязательно тебе это знать было? – спросила, наконец, с горечью мать.

Что ответить? Жалко маму, которую против воли пришлось толкнуть в ранящее прошлое. Елена Викторовна сказала, мол, благодарна, что в детстве мать берегла ее от этих подробностей, но благодарна и сейчас, когда открылась правда. Она действительно чувствовала благодарность – в самом разочаровании, в подтверждении худших опасений. Сейчас ей необходимо это разочарование: клин, как говорится, клином! Бегство отца разрушало все иллюзии по поводу Виктора Ближева, несостоявшегося возлюбленного, мужа, отца ее детей. Она остановила этот парад неверности. Она остается одна, больше ее не предаст никто.

•

Ночью снился остров, окруженный иссиня-черными волнами. У берега качалась черная галера-пентеконтор, таращившаяся огромным нарисованным глазом. Несколько воинов гуськом двигались к скале. Глаза у мужчин были той же формы, того же цвета, что нарисованное око корабля. Отовсюду дышала опасность: одни волны набрасывались на другие, на острове раздавалось странное пение, то ли девичье, то ли птичье. Казалось, воины крадутся на собственное заклание. При этом все происходящее выглядело во сне удивительно комично.

Проснувшись, Тагерт чувствовал, что движение из сна не прекращается. Привидевшиеся воины и каменистый берег не исчезли, он продолжал думать о них. Черный большеглазый пентеконтор плыл по черно-бирюзовым волнам, весла слаженно взлетали и погружались в пенящиеся водовороты. Глядя на спутников в вагоне метро, Сергей Генрихович невольно искал и находил лица, напоминающие героев сна. Вечером, стоя у окна, он угадал, почти услышал высокий недовольный голос, который сказал: «К одной жене цепями Гименея, к другой – стрелой Эрота я прикован». Тагерт оглянулся. В комнате никого не было, но все же здесь кто-то был. Сергей Генрихович вынул из стопки чистую страницу и фразу записал. Подумал и добавил: «И так стрела мне эта надоела, что о цепях я, кажется, скучаю». Две строчки были хороши, захотелось прибавить к ним начало и продолжение.

Лампа освещала руки, подбородок, контур ноздрей. Стрелы Эрота, цепи Гименея. Кто это мог сказать? Любой греческий бог, не считая этих двух. У каждого имелась супруга и десятки романов с богинями, нимфами, смертными девами. Тесей, который бросает на острове Ариадну? Но где там Гименей? Да, на Ариадне женится Дионис: там не только любовь, но и брак с первого взгляда. Тесей, Тесей… Одиссей. Одиссей? Почему бы нет? Долгое возвращение домой, Сцилла и Харибда, циклоп, остров сирен, Пенелопа и женихи. «К одной жене цепями Гименея, к другой – стрелой Эрота я прикован». Цепями – к Пенелопе, стрелой – к Калипсо. Или к Цирцее. Тагерт встал из-за стола и обнаружил, что на листе бумаги, помимо двух строчек, нарисована маленькая галера с раскосым глазом на носу.

С этого дня жизнь разделилась на два потока. Первый бежал в обычном русле: четыре дня в неделю – поездки на Зоологическую, семинары, консультации. Но по дороге на работу и с работы он наносил на бумагу строки, то взбегающие в гору, то ползущие с горы. Первый листок зарастал сорняками черновика, темнел буреломом зачеркиваний, слова пробивались сквозь пыльную бурю помех. Второй лист перебеливал сказанное на первом, но чистовика и здесь никогда не получалось. И только по третьей странице стекал через пороги стихопад реплик. Поезд рвался сквозь подземный грохот, а греческие корабли летели по винно-пурпурным волнам, герои несли околесицу, признавались в любви, спорили, превращались в животных и обратно в людей, раздражали богов и приносили им примирительные жертвы. Жизнь не раздваивалась, но удваивалась, прежде Тагерт и не догадывался, что она бывает настолько полна. Иногда, написав забавную реплику, он хохотал, и пассажиры в метро уважительно смотрели на него, как на опрятного сумасшедшего.

Сошел мартовский снег и выпал новый, продержавшийся с неделю. Потом кто-то снял зимнюю кальку с запахов и городского шума, и понеслась по улицам короткая московская весна. Зажглись мать-и-мачехи по обочинам, вспыхнули ольховые шапочки, пробежали и пересохли ручьи, и к середине апреля пьеса была готова. По вечерам Тагерт декламировал текст, проверяя, не нагромождаются ли согласные на стыках слов, не провисает ли строка, сокращал, дописывал, снова сокращал. Так могло продолжаться вечно, но тут ему пришло в голову пересчитать героев. Их оказалось восемнадцать.

Почему-то количество персонажей его встревожило. Надо набирать восемнадцать актеров, думать о восемнадцати костюмах, о декорациях и реквизите. Но главная причина была иной. Пока пьеса существовала на бумаге, герои говорили и двигались где-то совсем близко. Причем в мысленном пространстве они двигались и говорили безупречно: естественно, чрезвычайно ловко, смешно. Теперь у Одиссея будет лицо какого-нибудь второкурсника, Пенелопу сыграет Алевтина Угланова, Телемаха… Постой, какая же из Углановой Пенелопа? Аля небольшого роста, у нее детское лицо, бледно-серые глаза, маленький вздернутый нос, веснушки. Пенелопа царственная, величавая, с плавной походкой. Река Волга, а не этот ручеек. Углановой нужно поручить нимфу-волшебницу, влюбчивую, властную, нерасчетливую. В спектакле обе гомеровские героини – Цирцея и Калипсо – превратятся в одну женщину. Пусть будет смешной, тонкоголосой, за чьей забавной внешностью скрывается изнуряющая страсть. А Пенелопа? Пенелопу придется искать, не говоря уже об Одиссее.

Едва задумавшись о наборе актеров, Тагерт обнаружил, что герои пьесы бледнеют в ожидании исполнителей – как бы от страха за собственную судьбу. Лица, которые днем ранее Сергей Генрихович явственно видел, походка, жесты сейчас туманились и уплощались накануне превращения в живых – совсем непохожих людей. Воодушевление за шаг до воплощения напоминало предгрозовой ветер. Но кроме вдохновения он чувствовал тревожную жалость к ним, кого он отпускает – предает – в чужие лица, тела, голоса.

За стеной застучала громкая музыка, похоже, к соседям пришли гости.

•

Дождь искрил сквозь кричащее солнце, перебивая и отмывая лучи, нагретый асфальт покрылся испариной и шумно дымился. Щурясь, точно после темноты, Тагерт рысью бежал от метро. Главное, чтобы не промокли паспорт и экземпляры пьесы, лежащие в портфеле. В правой руке он держал зонт, левой прижимал портфель к груди.

На пять часов назначен просмотр актеров. Объявления расклеены по всему университету, Тагерт не без трепета замечал, как студенты подходят к светлеющим прямоугольникам, пробегая глазами по красным и черным буквам. Отзовется ли кто-нибудь и окажутся ли среди явившихся подходящие кандидаты?

В объявлении была нарисована театральная маска, похожая на гладиаторский шлем:

Студенческий театр «Лис» объявляет набор актеров.

Вы отважны, артистичны, свободны? Вас не смущают слава, гастроли, толпы поклонников?

Тогда запомните: последняя пятница апреля, 17.00, 31 аудитория.

Здесь начнется ваша новая жизнь.

Лис – от латинского lis, «тяжба»: любой концерт – состязание артистов, тем, мелодий. А еще – хитрый зверь сказок, китайский оборотень, гений игры и метаморфоз. Если театр родится и выживет, актеров будут звать «лисами». Гладиаторскую маску нарисовал Леня Фрим, соученик и приятель Али Углановой.

Аля прочитала пьесу за один вечер. Она не высказывалась ни за, ни против прочитанного. Сказала, что вообще хотела бы ставить «Ромео и Джульетту», но «можно сыграть и это». Что угодно можно сыграть, давайте скорее репетировать, добавила Аля. Тагерт понял, что медлить и скучать эта девочка не позволит никому.

Следовало идти к ректору. Не идти – пулей лететь. До сих пор здесь не водилось театра, не устраивались концерты, капустники, балы. Без верховного изволения не дадут ничего ставить и репетировать. Любая методистка, любой электрик может выгнать из аудитории, занятой не по расписанию, тем более из зала. Но даже если бы удалось по-партизански отрепетировать и полностью подготовить спектакль – в университете нет подходящего помещения для премьеры. Имеются три зала, но все они годятся только для лекций и конференций: трибуна, столы президиума, микрофоны на проводах. Ни освещения, ни занавеса, ни кулис, ни звукорежиссерского пульта. Про поворотный круг и задники не стоит даже заикаться. Здание на Зоологической не предназначалось для легкомысленных мероприятий. Чтобы это изменить, требуется высочайшее решение.

Глядя в сияющие глаза Али, Тагерт представлял, сколько недель придется томиться в ректорской приемной, а главное – что может ответить Водовзводнов. Если Тагерт получит отказ, придется сказать будущим актерам: «Ложная тревога» или «Наши мечты оказались слишком прекрасны для земной жизни».

В приемной давно не было ни Саши, ни Паши, которых сменили девушки Анжела и Леся. Но Анжелу, ректорского секретаря, посетители именовали Анжелой Сергеевной, а отчеством проректорской Леси не интересовался никто. Вызывает интерес и то обстоятельство, что в характере и даже голосе Анжелы начинали понемногу проявляться новые, прежде не замечаемые черты. Казалось, девушка научилась ставить лицо и тон в режим «заморозки», разговаривая ровно и отрешенно с недостаточно высокопоставленными посетителями. Сам ректор никогда не говорил подобным образом ни с кем. Можно было подумать, что весь горный холод властных вершин перешел от ректора к ректорской привратнице. С Тагертом Анжела говорила тем же размеренным голосом снежной королевы.

– Игорь Анисимович на совещании. Какой у вас вопрос?

Тагерт решил не обращать внимания на ледяной тон секретарши, но все же говорил несколько более многословно, чем обычно. Для чего, например, было рассказывать Анжеле, какие театры имеются в других институтах? На пламенную речь латиниста секретарша кивнула и велела зайти через три-четыре часа.

Пары Тагерта закончились, но он не решился спросить, можно ли зайти завтра или позвонить, и все время, впустую проведенное в университете, злился на себя за робость. Наконец, он снова оказался в крыле ректората. Прождать три часа только для того, чтобы получить рекомендацию зайти через неделю! Анжелы в приемной не было. Прекрасно. Тоскливо озираясь, Тагерт спросил у Леси, скоро ли появится ее коллега.

– Анжела срочно уехала домой. У собаки приступ, – коротко отвечала девушка.

– Приступ чего? – машинально спросил Тагерт.

– Этого… Слово забыла. А вы что хотели?

Пришлось рассказать, мол, приходил к Игорю Анисимовичу, Анжела велела зайти через три часа, узнать… Неожиданно Леся привстала, потянулась через стол и подняла трубку оливково-зеленого телефонного аппарата:

– Игорь Анисимович, к вам Сергей Генрихович Тагерт. Анжела сказала сейчас приходить.

Зеленая трубка что-то отвечала, Леся послушно кивала головой. Похоже, из кабинета поступали наставления для неопытной секретарши. Взгляд Леси прошивал строчки календаря, висевшего на противоположной стене. «Назначает дату прихода. Через месяц, глядишь, попаду, – угрюмо размышлял Сергей Генрихович. – К черту пьесу. К дьяволу репетиции. Сидите без театра!» Леся осторожно положила трубку на рычаг и сказала:

– Проходите.

– Куда проходите? – не понял Тагерт.

– К ректору, куда.

Тагерт, уже приготовившийся к унизительному многодневному ожиданию, ошарашенно шагнул к высокой двери и вошел в кабинет. Он не появлялся здесь несколько лет и видел Водовзводнова только раз, как ни странно, в метро: у того оказался в ремонте служебный автомобиль. Тогда Игорь Анисимович обрадовался Тагерту, вероятно, именно из-за места встречи. Выходило, что ректор одного из богатейших вузов страны ездит в метро, как простые граждане, и народ в лице Тагерта присутствует при этом. Но потом они долго не виделись. «Подальше от начальства, поближе к кухне», как говорит водитель Николай Андреич. После истории с увольнением не хотелось видеть ни Водовзводнова, ни Ошееву, ни Антонец, ни Рядчикова: начальству веры нет. И вот теперь Тагерт снова здесь – удивительно!

В кабинете ничего не переменилось: те же тяжелые шторы, тот же стол для совещаний в виде буквы «О», то же стадо телефонов на огромном письменном столе и малахитовые принадлежности для письма. Аромат дамских сигарет так же витал в дорогом воздухе. Но как переменился хозяин кабинета! Исхудавший, бледный, с сизыми мешками под глазами, Водовзводнов не без труда поднялся навстречу посетителю. Не происходи дело в ректорском кабинете, Тагерт едва ли сразу признал бы в этом человеке ректора. Тем не менее голос и ощущение мягкой власти остались прежними.

Слабо улыбаясь, Игорь Анисимович коротко сообщил, что недавно перенес небольшую операцию, но теперь неприятности позади (он не сказал «неприятности»: у таких людей неприятностей не бывает), спросил, как дела у Тагерта. Очевидно, предупреждая разговоры на тему болезни, Водовзводнов коротко, вероятно, не в первый раз, отвечал на все незаданные вопросы именно для того, чтобы их не задавали.

Поняв это, Тагерт сбивчиво, затем все более увлекаясь, заговорил об университетском театре. В нем боролись желание отвести взгляд от измученного лица ректора, дабы не смущать выздоравливающего, и понимание, что уклончивость взгляда бестактнее разглядывания. Водовзводнов слушал Тагерта с нескрываемым одобрением. Самодеятельность – вот чего многие годы недоставало университету: атавизм прежней заочности переводил вуз в какую-то пониженную категорию.

– Прекрасная идея, Сережа. Если вам удастся – а я в этом не сомневаюсь – наладить такую работу, жизнь университета изменится. Поддерживаю всесторонне.

Предложение Тагерта означало, что ректорская власть по-прежнему крепка, дело движется, а значит, здоровье тоже не заставит себя ждать. В голове Водовзводнова тотчас составился план: дать деканатам распоряжение поощрять кружки, секции, походы в музеи. А потом ввести должность проректора по культурной… нет, по воспитательной работе. Можно пригласить народного артиста, известного режиссера, какую-то заметную, а то и знаменитую фигуру. О ГФЮУ заговорят на радио, на телевидении…

– Может, в дальнейшем удастся создать команду КВН, – задумчиво произнес он.

Тагерт согласился: многое можно сделать, нашлись бы энтузиасты. Снова оробев, он прибавил, что для театральных постановок многое придется изменить и закупить.

– Создайте список, составьте смету. Порешаем.

В голове у Тагерта мелькнуло, что слово «порешаем» неуловимо связано с «порешим», а Водовзводнов подумал: аппаратуру пусть покупают, но перестроек в здании не допустим.

– Игорь Анисимович, выздоравливайте! А мы уж вас не подведем, – пробормотал на прощание будущий режиссер к неудовольствию Водовзводнова, не любившего, когда заостряли внимание на его здоровье.

•

Чуть больше половины жаркой тридцать первой аудитории занимали пришедшие на кастинг. Кое-кто уселся в первых рядах, желая оказаться поближе к главным событиям, остальные теснились на камчатке. Тагерт подумал: если человек артистичен, станет ли он прятаться в задних рядах? Или желание показать себя и честолюбие в актере не главное? Он сидел за учительским столом вместе с Алей Углановой, ожидая, когда соберутся все. На краю стола высилась стопа распечатанных экземпляров пьесы.

Алевтина сразу, безо всяких переговоров, приняла на себя обязанности помощника режиссера. Помощника, который лучше разбирается в хитросплетениях театра, юного визиря при неопытном султане. Тагерту нравилось, как держится Аля: казалось, она мгновенно повзрослела, чтобы выглядеть рядом с Тагертом ровней. Говорила тише и размереннее, чем обычно, веско кивала в знак согласия, словно давая понять, что согласие это объясняется не послушанием, но ценностью приведенных доводов.

Большинство пришедших на прослушивание составляли, разумеется, девочки, но явились и пятеро мальчиков. Их Тагерт знал, а вот многие девушки были ему неизвестны.

– Подождем еще пять минут и начинаем, – важно произнес Сергей Генрихович. – Артисты – народ расхлябанный, но опаздывать на репетиции не позволим. Репетиции театральные, дисциплина – военная.

– Легионы просят огня, – негромко, но внятно сказал Илья Палисандров.

Илья, невысокий светловолосый студент с комически преувеличенными чертами лица, пользовался в своей группе общей симпатией. Трудно было не поддаться обаянию его легкости, всегдашней готовности уступить, шутливости, объясняемой не желанием смешить, но неизменно хорошим настроением.

Вот что, объявил Тагерт, сейчас мы будем читать пьесу. Он осторожно снял со стола экземпляры сценария и пошел по аудитории. На лицах девушек, сидевших в последнем ряду, отобразилось смятение. Они переглядывались, перешептывались, смотрели на Тагерта исподлобья. Наконец, одна подняла руку:

– Простите, мы не играть пришли, мы танцуем. Нам сказали, спектакль музыкальный.

Сергей Генрихович удивился. Во-первых, в объявлении про музыку не говорилось ни слова. Во-вторых, что это будет за постановка с танцами? Это не театр, а какая-то оперетта. А впрочем… «Возвращенный Одиссей» – комедия. Танцы бывают разными. Сирены могли бы не только спеть, но и сплясать.

– А кто будет ставить танцы? – спросил он.

– Мы думали, у вас есть хореограф, – ответила одна из девушек.

– Лен, мы сами можем сочинить, если музыку покажут, – возражала другая.

«Музыка? Какая музыка?» На каждом шагу открывались новые подробности, которые настоящий режиссер должен предвидеть.

– Танцгруппу посмотрим отдельно, – прозвучал сзади голос Алевтины. – Здесь пол ужасный.

Все поглядели под ноги и согласились: щелястый паркет аудитории совершенно не годился для танцев.

Началась читка пьесы. За отсутствующих читали Алевтина и Сергей Генрихович. Тагерту пришлось произносить все реплики Одиссея, и он ловил себя на том, что читает куда хуже, чем требовала роль и чем читали другие. Зато у Али любой персонаж выходил ярким и смешным, при ее вступлении все оживали и улыбались. Тагерт понимал, что пьеса нравится чтецам, но авторского довольства почувствовать не мог, потому что придирчиво прислушивался к манере чтения. Алексей читал громко, но монотонно, точно приносил присягу, Юра произносил букву «с» по-британски, как бы через промокашку. Валентин выговаривал все звуки и даже пытался вылепить характер героя, но говорил так тихо, что приходилось то и дело просить его повторить реплику.

Через десять минут после начала чтения дверь аудитории распахнулась, и показалось, что по рядам покатился ветерок. По крайней мере, у присутствующих всколыхнулись волосы: гордо держа подбородок, между рядами прошла Пенелопа. В том, что это Пенелопа, не было ни малейшего сомнения: красивая, высокая, царственно приветливая, не по-девичьи спокойная, девушка прошествовала в первый ряд и села так величаво, что все рассмеялись.

В вошедшей узнали Марьяну Силицкую, отличницу, старосту курса, участницу научных кружков и конференций. Вероятно, играть в театре означало для Силицкой возложить на себя еще один подвиг идеальной студентки. Тагерт протянул Марьяне сценарий и просил читать с двенадцатой страницы.

– Илья, почитаете за Одиссея?

Палисандров кивнул, чтение продолжилось. Наконец, мелькнула ремарка «Итака. Царский дворец. Опочивальня Пенелопы». Прикоснувшись к черным гладким волосам, Марьяна начала:

Себе не нахожу я места —

Который год,

Полувдова, полуневеста,

Кто разберет.

Супруг не то на поле брани,

Не то в бегах.

А без отца царем не станет

Здесь Телемах.

Я бы не ведала сомнений.

Но худшее из опасений,

Страшнейшее из всех видений —

Грядущий брак.

Марьяна произносила слова старательно, «с выражением», как читают стихи прилежные старшеклассницы. Тагерт и Алевтина быстро переглянулись.

– С интонацией поработаем, – сказала Аля.

– Но фактура восхитительная! – прибавил Тагерт, опасаясь, что Силицкая уйдет. – Мы вас берем.

Марьяна смерила его величественным взглядом и кивнула. Девчонки-танцовщицы захихикали.

Весело гомоня, студенты толпились на выходе из аудитории. Просмотр закончился, а вопросы остались, даже умножились. Тагерт задумчиво шагал в сторону метро, перебирая подробности произошедшего. После читки выяснилось, что на три четверти ролей второго плана есть исполнители. Не все одинаково хороши, не все читали с равным талантом. Не приди на просмотр никто или окажись пришедшие полными бездарями, можно было бы с чистой совестью отказаться от дальнейших действий. Сейчас же выходило, что и отказаться нельзя, и ставить спектакль пока невозможно. Во-первых, следует искать недостающих актеров, во-вторых, придется что-то решать с музыкой и хореографией. Мысль о хореографии, в которой Тагерт понимал еще меньше, чем в режиссуре, отчего-то не пугала. В уме пестрели картины, в которых кружились пленительные сирены, скакали ряженые дельфины, мрачно плясали насупившиеся женихи.

Но какой пол на главной сцене? Где искать хореографа? Кто сыграет Одиссея? Может, все-таки назначить на главную роль Илью Палисандрова? А что, Илья хитроумный. Все юристы таковы. Однако достаточно ли хитроумия, чтобы стать Одиссеем? Одиссей – царь, воин, муж, любовник, а не греческий Ходжа Насреддин. Одиссей – не юрист!

Тагерт замер как вкопанный и сам не заметил, как остановился. Прохожие, спешившие к метро, огибали фигуру, остолбеневшую от внезапной мысли. Сергей Генрихович вспомнил про Костю Якорева и больше всего поражался, пожалуй, тому, что сразу не подумал о нем.

•

Лет пять-шесть назад Тагерта пригласили преподавать в крошечную частную школу, где учились дети и внуки именитых московских врачей. В школе было всего два класса, для старших и для малышей, они занимались в разных комнатах старой московской квартиры в переулке неподалеку от испанского посольства. В преподаватели приглашали не только школьных учителей, но и ученых, институтских профессоров. Обеды для учеников и преподавателей готовились здесь же, на кухне, из продуктов, поставляемых родителями. Приготовление еды и наблюдение за порядком осуществляли по очереди бабушки учеников, в основное время работавшие урологами, невропатологами, окулистами. Костя Якорев учился в старшем классе и был, пожалуй, самым способным, но и самым сложным учеником из всех. Высокий, на голову выше других, он воспринимал уроки как игру, в которой нужно во что бы то ни стало победить остальных, включая учителя. Это приносило блестящие результаты – Якорев жадно впитывал знания и требовал новых, общие требования казались ему недостаточны, он просил заданий посложнее. На олимпиадах он легко одерживал верх и снова рвался в бой. Но время от времени то же неумеренное рвение приводило к стычкам и с однокашниками, и с учителями.

Изучение латыни захватило его, как на протяжении веков это случалось со многими мальчиками, – не только мужеством языка и высокомерной категоричностью фразы, но также личностями говоривших, чьи роли он невольно примерял на себя. Римский стоицизм, внутренний запрет поддаваться давлению страха, боли, мимолетных чувств – все это нужно подростку, желающему быть сильным и не знающему своей силы. Косте такая надменная невозмутимость, как понимал Тагерт, была сейчас просто необходима. Когда Костя влюбился в одноклассницу Катю, он то и дело оказывался сокрушен собственными чувствами, а потому находил в чеканных римских максимах нечто вроде обезболивающего. Почтение к древним римлянам он перенес на преподавателя латыни, в котором от древнего римлянина не было ничего. Что же до Тагерта, который вечно принимал отношение к латыни за отношение к себе, он полюбил Костю Якорева вместе со всеми его порывами и страстями, столь противоречащими как римскому стоицизму, так и личным правилам самого латиниста.

Одной из страстей Кости Якорева была музыка. Он записывал городские шумы, звуки леса, голоса птиц, перестук колес электрички, превращал в семплы и целыми ночами колдовал над ними в компьютере. Подобно алхимику, он прогонял через реторты программ обрывки народных песен, переговоров на милицейской волне, щелчки прибора Гейгера, замедленные в десятки раз, а потом нанизывал на какую-нибудь странную мелодию, сыгранную на компьютерных клавишах. Музыка выходила инопланетная, но Тагерт с интересом слушал диски, записанные для него учеником. Вероятно, немалая доля интереса приходилась на личность композитора.

Минуло немало времени с той поры, как Тагерт покинул маленькую домашнюю школу, но с Костей Якоревым они изредка созванивались и встречались. Костя с отличием закончил школу и учился на третьем курсе МФТИ. К своим девятнадцати годам он превратился в высокого плечистого юношу с внимательными веселыми глазами, сильного, с большими кистями рук, словно созданными для простого физического труда. С окружающим миром Костю связывал огромный, неутолимый интерес и предчувствие близкой всеобщей гармонии. Именно это предчувствие обостряло в нем неприятие лжи и несправедливости как препятствий на пути к столь близкой цели.

Вспомнив про Костю Якорева, Тагерт засмеялся от радости. В таком решении собирался пышный букет совпадений: высокий, широкоплечий Костя вполне мог сыграть царя и супруга Пенелопы. Он артистичен, прекрасно двигается, у него громкий голос. Костя по-прежнему сочиняет и может написать музыку для спектакля. За что бы ни брался Якорев, он все доводит до совершенства. Наконец, они, можно сказать, друзья, и спектакль может стать великолепным воплощением их дружбы.

Глава 19

Две тысячи пятый

Татьяна опять удивила. Никто не умел так обманывать ожидания, как Вяхирева. Это она договорилась с какими-то крановщиками, сама хихикая призналась. Утром Павел Королюк не нашел свою машину на обычном месте. «Субару» стояла на крыше бывшей трансформаторной будки, причем к зеркалам были привязаны рвущиеся в небо связки воздушных шаров. Вроде это на шариках машина взлетела на крышу. Конечно, когда опускали на землю, поцарапали. Нет, Павел не ругал Таню, но и умилиться не сумел: смех смехом, а ремонт ему делать.

Или черепаха, которую Вяхирева ему подарила. Принесла на свидание. Зачем? Кто просил?

– Ты не умеешь радоваться!

Чему тут радоваться? Он своему деду полусумасшедшему в квартиру черепаху принесет? Пришлось три дня таскать несчастное животное в институт, пока не нашлась добрая душа, Анаис из седьмой группы, приютившая пресмыкающееся.

Но чем сильнее она выводила его из равновесия, тем острее радовали минуты одушевленной близости. Никогда, даже после женитьбы, Королюк не забудет тишину полузашторенной комнаты, крап дождя на стекле и восхищенный светлый шепот:

– Паш. От тебя та-ак вкусно пахнет!

– Чем?

– Мной.

•

С Костей Якоревым Тагерт встретился на Воробьевых горах. Крепко, до боли пожимая руку, Костя смотрел на доцента с высоты почти двухметрового роста, но не свысока, а как если бы они были ровесниками и ровней. По крутым дорожкам и мосткам они спустились к реке. Костя рассказывал обо всем, что случилось за несколько месяцев. Он встречался с женщиной намного старше его, говорил, что рад принимать чужие правила и желания, он устал от себя, от вечных прислушиваний к собственным мыслям, устал придираться к людям, которые вечно все делают не так.

– Не представляешь, какая радость уступать без раздумий, – воодушевленно говорил Костя.

– Сейчас устрою тебе радость, – усмехнулся Тагерт.

Он принялся рассказывать о театре, о пьесе, о музыке, о которой непонятно, какой она должна быть, и о танцах, которые полностью зависят от музыки. Якорев внимательно слушал бывшего преподавателя, кивал, глаза его вперялись в невидимую даль, туманились. Наконец, он сказал:

– Ее зовут Ириной. Правда, есть в этом имени что-то ночное? И еще что-то нечестное?

– Так что ты скажешь про театр? – недоуменно спросил Сергей Генрихович.

– Почему самый умный из греков дольше всех ехал домой? Два варианта: он не спешил или он не самый умный.

– Костя, ты забываешь про гнев богов.

Якорев усмехнулся и произнес:

– А я сделал компьютерную игру, простенькую. Называется «Алхимия». Там нужно ловить ретортой разные камешки и на лету превращать в золото. Хочешь попробовать?

Тагерт растерялся. Почему Костя уводит разговор от театра?

– Так что ты думаешь об Одиссее?

– Я не Одиссей.

Гениальная конструкция, придуманная Тагертом, рушилась на глазах.

– Почему?

– Я не актер.

Взывать к совести Якорева не имело смысла. Не стоило и заикаться о том, что следует выручать друзей. Раздосадованный Тагерт поглядел на плывущий по реке теплоход, сотрясавшийся от громкой ресторанной музыки, и прокричал:

– Ты без конца повторяешь «честно», «нечестно». Уселся, как судья, и свысока разбираешь грехи других. Так вот, честности в этом нет ни грамма.

Глаза Кости блеснули:

– Не понял.

– Ты твердишь: «Устал от себя», «Надоел эгоцентризм», – а в каждой фразе у тебя по два «я». «Я не то, я не се». Вот только появилась первая возможность стать не «я», тут и поплыл Якорев. Сразу выяснилось, что у него постоянная прописка в собственной неповторимой личности и никем другим он себя чувствовать не собирается.

Друзья молча подошли к причалу, где под огромным зонтом прятался сундук с мороженым.

– Ты какое хочешь? – спросил Тагерт.

– Мне нельзя мороженое. Врач запретил.

– Ну ладно, и я тогда не буду.

До самых ворот Андреевского монастыря они шагали молча. Наконец, Костя буркнул:

– Согласен.

– С чем согласен?

– Со всем. Раз ты не стал мороженое, я буду играть в твоем чертовом театре.

«В этом весь Костя, – подумал Тагерт, стараясь не слишком сиять. – Его согласие с миром всегда есть форма конфликта с собой».

•

Ничего не могла с собой поделать. Он не понимает и не способен понять. При всем своем уме, при всей хитрости и умении предугадывать ее душевные движения. Это неустранимое непонимание ни в чем не повинного Паши заставляло ее все чаще зажигать пожары ссор. Причин для ссор не было – Паша говорил с ней тихим плюшевым голосом, задабривал букетами, поездками, подарками. К нему невозможно придраться: влюблен, верен, высок, умен, с отменным чувством юмора. И этот безупречный человек не в состоянии понять – сколько ни бейся! – она не может просто быть рядом. Ее нужно возвращать: вырывающуюся, плачущую, убегающую. Она по своей природе должна рваться на свободу и только возвращаемая с полдороги – силой, уговорами, слезами же – способна отвечать на любовь и оставаться рядом. Таня и сама не понимала, что с ней происходит. Объясняла по-своему: Паша слишком хороший, слишком положительный, вроде – пресноватый. Хотя скучным его не назовешь. Скандалами, которые она разжигала на ровном месте, Таня перчила их отношения за двоих. Затевая ссору и потом мирясь, она оживала, а во время ссоры страдала и сходила с ума вместе с Пашей.

Если бы Татьяна Вяхирева могла по ступеням спуститься до самого основания происходящего, то удивилась бы простоте объяснения. Ей нужны не ссоры и примирения, не особенные события и романтические свидания. Чтобы чувствовать себя женщиной, Татьяне требовалось быть трудной добычей. Только в бою за нее, только в охоте на нее она могла расслышать свою ценность, женственность, свою жизнь.

Впрочем, даже если бы она добралась до причин своего недовольства, смогло бы это спасти их пару? Королюк – человек уклада. Сложившийся порядок для него свят, как дружба. Любовь для него тоже порядок, самая семейная его сердцевина. Борьба, погоня, бой не могут быть укладом – только исключением, нарушением нормы.

•

Никто не думал, что именно эта ссора станет последней. Она была не жарче остальных, повод – не серьезнее предыдущих. Таня и Паша порознь передвигались в узких проходах между стеллажами в магазине подарков «Супрема», разглядывая чайные наборы, чашки в форме домиков или телефонов, поющие открытки, барометры, песочные часы.

– Паш, подойди сюда, – вполголоса позвала Татьяна. – Смотри, какая коза смешнючая! Давай ее купим.

– Танюша, на что Ваньке коза? Он маленький, что ли?

– Как «на что»? Во-первых, это подушка. – Она немного повысила голос, пока без раздражения. – Во-вторых, это мило и прикольно.

– Да тут все такое: прикольное и бесполезное.

– Подушки нужны всем. А ты сам что предлагаешь?

– Предлагаю спросить у Ваньки, что ему нужно. Что ему будет приятно.

– И в чем же будет сюрприз?

– Без сюрпризов. Просто исполнение желания.

Когда много лет спустя Татьяна Вяхирева расскажет подруге историю разрыва, то назовет причину – «из-за козы».

Сидя через неделю в машине вместе с Тагертом, Королюк о тех же причинах скажет: «Не знаю. Видимо, из-за меня».

Он уже согласился купить овцу, но прибавить к ней что-нибудь стоящее: электрический чайник, тостер, хотя бы набор дисков (Ванька с женой только что въехали в новую квартиру). Но было поздно. Никакими уступками и компромиссами ссору погасить уже не получалось.

– У тебя все должно быть по часам, в голове календарик, линеечки, весы аптекарские. Совершить глупость – хотя бы овцу купить другу – где там. Ошибаться, рисковать, в лужу садиться – на это, Паша, тоже талант нужен.

Танин голос светлел праведной яростью.

– Извини. Значит, ты гораздо талантливее, чем я. Мы уже договорились, что овцу купим.

– Да причем тут коза? Не в козе дело. Мы такие разные! И вкусы разные, и мысли, и всё. Не верю я в наше будущее. И смеется твой Ванька, кстати, противно.

– Таня, что ты от меня хочешь?

– Я должна сказать? Догадайся хоть раз сам.

Они стояли на тротуаре, покинув магазин подарков. На них оглядывались прохожие.

– Полчаса назад все было хорошо.

– Не догадался? Подсказываю: оставь меня в покое!

Развернувшись, Таня зашагала прочь. В гневе ее походка казалась еще более красивой и трогательной. Тысячу раз бывало такое. Чаще Королюк плелся вдогонку, изредка, постояв, брел в противоположном направлении. Тысячу раз бывало, а вот сегодня, на тысяча первый, Павел почувствовал, что с него хватит. Если она так рвется от него уйти – силы жизни вытекали, выдыхались, отлетали от него, – нужно ее отпустить. С ним ей хуже, чем без него? Прежде он не верил в это, а вот теперь мысль пропастью разверзлась перед ним. Хотя не потому ли именно теперь он согласился поверить в разрыв, что его собственные чувства к Тане пошли на убыль?

Павел подошел к машине, но садиться внутрь не стал. Сырой теплый воздух нес свои волны на него, и Павел чувствовал это касание как спасительное, целебное равнодушие. Все, что не имело отношения к его любви и беде, было теперь его другом.

•

По четвергам посетителей принимал ректор. Однако уже третью неделю выздоравливающий Игорь Анисимович работает дома, отменять дальше прием невозможно, и Елена Викторовна, только в этом году назначенная на должность первого проректора, принимала посетителей дважды – за себя и за ректора. То ли из-за того, что за время отсутствия Водовзводнова число желающих умножилось, то ли с непривычки, ректорский прием вместо отведенных двух часов занял четыре. К счастью, осенью вопросов о поступлении почти не возникает, только у одной посетительницы было заявление о переводе из Омского университета, и все-таки пока на ректорском месте Ошеева чувствовала себе не в своей тарелке. Между прочим, она принимала визитеров в собственном, чрезвычайно тесном проректорском кабинете, где к трем часам дня сделалось невыносимо душно.

Наконец прием завершился, и Елена Викторовна собралась на обед и потянулась открыть форточку. Неожиданно зазвонил телефон. Не внутренний, не внешний городской и не служебный сотовый. Зазвонила ее собственная «нокиа», по которой она разговаривала только с матерью и личными знакомыми. Этот номер знали только свои. Даже по делам серовановской фирмы, в которой Елена Викторовна приобрела статус партнера, звонили на служебную «моторолу». Ни номер звонившего, ни бодрый мужской голос были ей не знакомы.

– Елена Викторовна! Приветствую. Как вам кабинет? Чуть поболе лифта, точно? – смех у незнакомца приятный, но откуда он знает про кабинет? Откуда знает ее номер?

Между тем голос продолжал:

– Генерал-майор Матросов, замминистра. Когда-то давно трудился на вашем месте.

Ошеева слышала историю про Матросова. Не от ректора, от других: Игорь Анисимович не любил вспоминать этот эпизод. Знала и о нынешней должности Матросова, но ни по университетским делам, ни по бизнесу никогда не сталкивалась с МВД. По крайней мере понятно, что для чиновника уровня Матросова добыть номер телефона несложно.

– Чем могу быть полезна? – учтиво спросила Елена Викторовна, пытаясь вспомнить имя-отчество собеседника.

– Можете и даже очень. Учится у вас мой поросенок, младший, в этом году должен диплом защищать. Вообще он на красный диплом идет, хотя теперь это никому не надо… У него со второго курса трояк по философии. У меня к вам просьба, Елена Викторовна – от бывшего проректора к настоящему: можно организовать пересдачу на данном этапе?

Организовать пересдачу, мгновенно подумала Елена Викторовна, дело нехитрое. Даже без пересдачи – просто улучшить оценку через завкафедрой. Но это Матросов. Бывший соперник, даже враг Водовзводнова. Что будет, если он узнает? И зачем Матросов звонит именно ей? Понятно, ректору звонить не с руки. Возможно, это какая-то проверка…

– Напомните, пожалуйста, как ваши имя-отчество? – спросила она невозмутимо.

– Петр Александрович. Можно без отчества.

– Петр Александрович, дайте мне день, я выясню все нюансы и дам вам ответ.

– Разумеется. Я перезвоню.

В ответе собеседника чудилась усмешка.

•

В лекционном зале гулкая, многоярусная тишина. По вторникам и четвергам вечерних лекций нет, и с разрешения ректората театру «Лис» дозволено репетировать целых три часа. Электрик Анатолий Верхушкин ворча отпирает двери, тяжелые, точно городские ворота. Иногда вместо Верхушкина ключами распоряжается радист Юрий Афанасьевич. В полутьме загораются разноцветные, точно новогодняя иллюминация, фонари авансцены. Поначалу пришедшие актеры говорят вполголоса, словно рядом кто-то спит или подслушивает. Зал подавляет огромностью темного пространства. Сквозь окна доносится спрессованный шум города.

Подтягиваются опоздавшие. Невидимые в темноте Тагерт с Алей Углановой сидят в первом ряду амфитеатра, чтобы убедиться в слышимости актерских реплик. Иногда тьма произносит: «Сцена превращения. Приготовились!», актеры вздрагивают.

Тагерт любил эти вечерние часы, когда высокие врата зала отгораживали его вместе с актерами от всего мира, лишая силы обычный распорядок, переиначивая обязанности, субординацию, как если бы сегодня у каждого в зале был день рождения. Ему нравилось наблюдать за студентами, забывающими о его преподавательском чине и ведущими себя так, словно взрослые на время ушли. Актеры снимали маски будущих юристов, учеников, тайных бунтарей, но тотчас надевали какие-то другие личины: отчаянных скептиков, прожигателей жизни, многоопытных остроумцев или насмешниц, знающих истинную цену всему – особенно отчаянным скептикам и многоопытным остроумцам.

Продвигаясь от эпизода к эпизоду, Тагерт ждал то одну, то другую реплику, которой актеры добавляли нечто смешное или трогательное своим произнесением. Например, Макс Шипунов, закатывая глаза к потолку, плаксиво говорил, что мать не призна́ет в нем, в Максе Шипунове, свое дитя (он произносил «дзиця»). И прижимал руку к сердцу манерным дамским жестом:

– Как ей сознаться, что мать она такого поросенка?

Миша Люкин двигался так, словно постоянно налетал на незримые преграды, Марьяна Силицкая вещала, точно пророчица Иезавель. Тагерт ощущал горячую благодарность каждому, кто произносил текст его пьесы, если в этом произнесении текст рождался заново.

•

После репетиции купили в буфете теплой воды. На стенках бутылок тряслись колонии зеркальных пузырьков.

– Вода с газиком, – задумчиво сказала Аля. – Но не газировка.

– С газиком, – передразнил Тагерт. – С уазиком.

– А мой папа работает пожарным, – произнесла Аля, отвинчивая пробку. – И я все знаю про воду и огонь.

– Как насчет медных труб?

– Вот, например, ты знаешь? Простите, вы знаете, что нельзя называть пожарных пожарниками?

– Почему? Потому что пожарники – это жуки?

– Пожарники – это те, у кого пожар. А пожарные – те, кто его тушит.

Они уже вышли из здания и шагали по Зоологической в направлении метро. Тагерт посмотрел на Алевтину. Она казалась умилительно серьезной, захотелось ее растормошить, чтобы из-под взрослых интонаций снова выглянул ребенок. Он тоже открыл бутылочку с водой и вдруг – даже для самого себя неожиданно – крикнул: «Газики!» – и плеснул воду в небо, так что через мгновение небольшой газированный дождь упал на них обоих. Аля вздрогнула, посмотрела исподлобья на Тагерта и незаметно, как ей казалось, откупорила свою бутылку. Усмехаясь, Тагерт ускорил шаг, а потом перешел на рысь. Струя воды и смех, мешавший набрать скорость, застигли его одновременно. Ткань на плече и слева, на лопатке, промокла насквозь, капли щекотно поползли под рубахой вниз по спине. «Ах так?» Вся вода из бутылочек была изведена на дуэль. Они старались не задеть других прохожих, а потому чаще промахивались. Все же на станцию «Баррикадная» они вошли мокрыми, изнемогающими от хохота. Не преподавателем и студенткой, не режиссером и помрежем – друзьями.

•

Докладывать или не докладывать? Многоэтажный вопрос. И все этажи подземные. Разумеется, Елена Викторовна может решить проблему с пересдачей для министерского сынка за минуту. Да какая проблема? После каждой сессии такого добра приваливает – не то что «удовлетворительно» исправить на «отлично», а, скажем, организовать высший балл для студента-мажора, который в течение семестра вовсе не появлялся в университете, не говоря уж про сам экзамен. Ничего. Надо – значит надо. Решить легко. Но Матросов не просто шишка государственного масштаба. Это Матросов! Тот самый, что хотел подсидеть Водовзводнова. Тот, который перетягивал на свою сторону заведующих кафедрами, тайно ездил в Госкомвуз. По-хорошему, надо звонить Игорю Анисимовичу. Но как звонить? Шеф плох, сейчас волнения ему ни к чему, своей работой она как раз избавляет его от ненужных и вредных забот. Опять-таки, есть ли малейшая вероятность, что заместителю министра откажут? Нет, это невозможно. Будь Матросов частным лицом, без связей, работай он в каком-то менее важном ведомстве, и то пошли бы навстречу. Доложи она сейчас ректору, поставит его в неудобное положение: отказать нельзя, помогать не хочется. Результат тот же самый, а настроение испорчено, возможно, не только настроение, но и самочувствие.

Но что если информация дойдет до Игоря Анисимовича? Как он отнесется к тому, что его не известили, с ним не посчитались? Вот так головоломка. И вдруг до Елены Викторовны дошел истинный смысл вопроса: может ли она стать ректором? Она поняла, что сможет принять верное решение, только зная ответ на этот вопрос. Стать ректором – значит уметь принимать решения без подстраховки сверху. Решать именно такие проблемы, а не очевидные. Однажды Водовзводнов должен будет выбрать преемника. Сейчас ректор хочет, чтобы в университете дела шли как надо, чтобы его не дергали по пустякам. Желание ректора – закон для всего ректората.

Елена Викторовна сняла трубку и попросила секретаря вызвать к ней Горячева, завкафедрой философии. Если бы в эту секунду она посмотрела в зеркало, то удивилась бы, насколько побледнело ее лицо.

•

Голос катится через зал, словно валун с горы.

– Где Мелков? Кто так работает? Мы еще ни разу не репетировали в полном составе. Это не театр, это черная дыра!

Волосы Тагерта взъерошены, щеки покраснели.

– Сергей Генрихович, давайте я за него пройду, – невозмутимо предлагает Аля. – Я все роли помню.

– А что мы будем делать на премьере? Разные таблички на тебя вешать?

Половина актеров вечно опаздывала, часть не являлась совсем, некоторые до сих пор не удосужились разучить роль и делали ошибки в одних и тех же местах. В зале то и дело раздавался смех, никак не связанный с ходом пьесы. Тагерт терялся от бессилия. Можно прогнать прогульщиков и сделать выговор опоздавшим, но что это даст? В профессиональном театре актер получает хотя бы крошечное жалование, ездит на гастроли, его приглашают на радио, на концерты, на детские утренники. Ему есть что терять, пусть и совсем немного. Но в студенческом театре у режиссера нет других способов приструнить актера, кроме гипноза и красноречия, причем про гипноз можно сразу забыть. Ведь актер-студент в большинстве случаев и сам толком не знает, зачем ему нужно играть на сцене. А если и знает, то не каждый день. Жизнь то и дело подбрасывает предложения поинтереснее, чем репетиция, и как тут устоять?

Однако недовольство Тагерта не шло ни в какое сравнение с гневом Кости Якорева. Якорев сразу выучил текст, на репетициях играл, как перед заполненным залом, и никому не давал спуску. Если он ненароком запинался или не делал акцент на нужном слове, то останавливался, извинялся и просил начать сцену заново. Даже если режиссер или помреж умоляюще махали руками, мол, играем дальше, Константин был непреклонен. Он не позволял играть вполсилы себе, но это полбеды: он не позволял расслабляться никому. Тагерт уже не знал, радоваться ли такой неумолимой требовательности. То, на что без Кости Якорева уходило по десять минут, с ним растягивалось на час.

Другие актеры не принимали Якорева слишком всерьез, но и не отвергали. Конечно, он разительно отличался от остальных, но в нем видели скорее чудака, чем чужака. Костя никогда не напоминал о дружбе, которая связывала его с режиссером, и не подчеркивал важность своей роли. Поэтому якоревское донкихотство внушало невольное уважение даже тем, с кем он боролся. Единственный, кто смотрел на Одиссея с упреком, почти с яростью, была Марьяна-Пенелопа. Марьяна Силицкая видела в Якореве непрошенного ревизора, который отчего-то присвоил право ее проверять и давать оценку. Кто назначил его критиком? Он такой же непрофессионал, как другие, какого черта он через слово поминает их непрофессионализм?

Когда начали репетировать сцены на Итаке, Пенелопа возненавидела вернувшегося супруга. Одиссей собирался расправиться с женихами, а Пенелопа – с самим Одиссеем.

•

По залу гуляли высокие медленные сквозняки. Где-то далеко за стенами раздавалось тарахтение: во втором дворе отбойные молотки ломали асфальт. Сцену с Полифемом прогоняли в третий раз, но Тагерт выглядел недовольным. Спутники Одиссея и сам Одиссей топтались рядом с циклопом, который к тому же ростом был ниже всех. Такому Полифему следовало самому опасаться за жизнь.

– Ребята, встаньте на колени, – попросила вдруг Алевтина Угланова.

Спутники переглянулись. Один из них присел. Тагерт удивился:

– Стоп, стоп! Зачем на колени? Они умоляют циклопа? Покоряются ему?

– Так он будет великаном, а они – маленькими людишками, – ответила Аля. – Сценическая условность.

Алевтина – помощник режиссера, опытный в театральных делах, Тагерт часто с благодарностью прислушивается к ее советам. Часто, но не всегда. Встать на колени – знак покорности, – возразил он, зрители поймут именно это. Но спутники с Одиссеем могут спуститься в проход перед сценой, добавил он.

– Почему нельзя принять хоть одно предложение? – спросила Аля, стараясь не повышать голоса. – Я же для дела.

В зале сделалось так тихо, что опять стали слышны дальние звуки отбойного молотка. Аля ушла в глубину зала и села на ступеньки лестницы, разделявшей ряды амфитеатра.

– Костя, Миша, все, попробуйте сойти вниз, – помедлив, распорядился Тагерт.

Наконец доиграли эпизод с циклопом. Следующий эпизод – остров Цирцеи, которую играла Алевтина. Предчувствуя неловкость, Тагерт пригласил участников на сцену. Аля встала, прошла за кулисы, появилась в нужный момент и сыграла свою партию блестяще, пожалуй, даже смешнее обычного. Ее Цирцея, стареющая повелительница, пытаясь удержать охладевшего фаворита, переходила от щебета, больше напоминающего кудахтанье, к гневному клекоту, который тоже оборачивался кудахтаньем, только недовольным.

После репетиции Цирцея, как ни в чем не бывало, ушла в компании сирен и Полифема, не попрощавшись, впрочем, с режиссером.

•

– Пенелопа, ты с мужем воркуешь или клятву пионера даешь? С чего этот торжественный звонкий тон? – не выдержал Тагерт.

– Сергей Генрихович, я греческая царица строгих нравов. Царицы не воркуют, – возражала Марьяна.

– Еще как воркуют, – вмешался Полифем-Палисандров, не занятый в сцене. – Есть даже специальный термин – «царское воркование».

– Не слыхала.

– Могу показать.

– Своей жене показывай, – раздраженно буркнул Одиссей. – Много вас тут, голубков.

Между Одиссеем и Пенелопой шла непрерывная борьба. При этом оба, Костя и Марьяна, были в чем-то неуловимо похожи. Казалось, они происходят из одного племени, не такого, к какому принадлежат другие. На голову выше самых высоких актеров, стройные, ярко-красивые. Точеные черты лица, сияющие глаза, надменные брови, тугие черные косы – Марьяна Силицкая выглядела как древнерусская княжна, хотя отец ее торговал турецкими дубленками, а мать вела в школе уроки труда для девочек. Что касается Константина, он казался первым парнем на деревне, только не нынешней, не здешней, а, скажем, олонецкой деревне шестнадцатого века. Он обладал огромной физической силой, но был убежденным противником любого насилия. Вся его неприменяемая мощь переливалась в богатырскую мускулатуру правоты.

Эти двое, которых красота, стать, ум и молодость сделали ровней, не собирались мириться с равенством и были готовы на любые меры и жертвы ради торжества друг над другом. Разница заключалась только в том, что Якорев не спускал Марьяне ни единого промаха, Силицкая же старалась одолеть противника успехами, а не придирками. Подруги Пенелопы встречали каждый эпизод с ее участием, каждую эффектную реплику аплодисментами. Монологи Одиссея, как бы прекрасно он ни выступал, тонули в тишине.

Занятно и другое. Порой игра Якорева была блистательна. Он свободно носился по сцене, то громогласно повелевал, то понижал голос до шепота, его паузы звенели от напряжения, а слова казались значительны, точно символ веры. Итак, игра Константина бесспорна, но при этом даже самые смешные реплики в его исполнении выходили чрезмерно серьезными. Что до Пенелопы, она часто путала выразительность с патетикой, воздевала очи к потолку, молитвенно выпевала фразы. Но – удивительный парадокс! – при такой манере игры Марьяна Силицкая заставляла зрителей хохотать даже в тех местах, где сценарий этого не предусматривал. И дело было не в том, что сама актриса казалась нелепой: Силицкая – одна из самых ярких красавиц университета, но и самых смешных.

•

И вдруг начало получаться. Разговор перелетал из уст в уста, не так, как в жизни, конечно, но и без оглядки на условности театра. Временами, минуту-две, играли так хорошо, что от радости перехватывало дыхание и щипало в носу. А потом налетело лето, актеры опять превратились в студентов и сбежали на сессию. Когда же отхлынули экзамены, зачеты, пересдачи, июль переманил труппу в полном составе в антрепризу, где каждый играл главную роль, где набегала к ногам шипящая волна, играла музыка в машине, горячий ветер сушил мокрые волосы, пахло костром, где танцевали, целовались, ничего не делали, забывали прежние роли и наживали новые образы без малейшего усилия. В университете начался ремонт, и по совокупности всех причин, всех желаний и обстоятельств репетиции пришлось отложить до нового учебного года.

Глава 20

Две тысячи шестой

Летние каникулы начались с недоразумения. Дурацкая история. Мелочь, которая способна испортить настроение надолго, может, на все лето. Сергей Генрихович стоял в авиакассе, располагавшейся в дальнем закуте Казанского вокзала, не особо надеясь на успех. Вентилятор под потолком медленно крутил лопастями, смутно напоминая о связи помещения с самолетами. Здесь было так же душно, как и в других залах Казанского вокзала, в дальнем углу которого размещалась фирма, торгующая авиабилетами. Тагерт, отирая лоб клетчатым носовым платком, растерянно стоял у окошка, держа глянцевый конверт с билетом. Билет был куплен здесь неделю назад, причем продала его та самая женщина в белой форменной рубашке, с широким загорелым лицом и крепко завитыми кудрями цвета сосновой стружки. Не глядя на Тагерта, кассирша невозмутимо повторила:

– Вас предупреждали, что это такой тариф, невозвратный. А вы бы как думали? Сами же видели, какие дешевые билеты.

Действительно, неделю назад цена показалась Сергею Генриховичу необыкновенной удачей, и он взял билет до Ялты, гордясь своей практической цепкостью. Ни о каком тарифе тогда и речи не шло, а сейчас кассирша выговаривает ему, точно он пытается ее обмануть.

– Послушайте, я просто не могу лететь. За что вы меня наказываете? До вылета еще месяц, вы сто раз успеете продать этот билет.

– Мужчина, я вам русским языком все объяснила. Такой тариф, не положено. Вы хотите, чтобы меня из-за вас наказали?

Тагерт почувствовал бессильное отчаяние. Четверть его доцентской зарплаты ушла на билет, остальные три четверти он успел истратить. Не брать же в долг! Но главное – творится несправедливость. Дрожащим от гнева голосом он произнес:

– Я работаю в финансово-юридическом университете, мне есть к кому обратиться за помощью.

– Да бога ради. Хоть заобращайтесь! Напугали, тоже. – Голос женщины звучал презрительно. – Я законов не нарушаю и никого, в отличие от некоторых, за нос не вожу.

«Ну что, практичный и бывалый? Много выгадал? Ни на что не способен, кроме своей латыни. Учит он юристов в римском праве разбираться. А свои права все прохлопал». В досаде Тагерт не заметил, что шагает не к метро, а в тень какого-то безлюдного переулка, с одной стороны наглухо отрезанного забором от железнодорожных путей, а с другой застроенного старинными домами, вероятно, необитаемыми. Через несколько минут переулок оказался тупиком и уперся в крашенные черной краской железные ворота. Но именно уткнувшись в них, доцент внезапно узрел свет. Да, сам он мало что может, оторван от жизни, толку в его уроках немного. Но его ученики – настоящие юристы, не древнеримские. И учили их не одной латыни. Сергей Генрихович улыбался, не отводя взгляда от железных ворот.

•

Узел галстука съел четверть часа. Галстук – узловой элемент имиджа. Слишком маленький узел говорит о мальчишестве, слишком широкий – о неотесанности, скособочившийся – о неловкости, чересчур тугой – о неуверенности, расслабленный – о развязности. Даже безупречный вроде бы узел, ни в чем не преступающий меру, не произведет наилучшего впечатления, если окажется невыразительным. В галстуке должно быть сдержанное щегольство, некичливая броскость. Завязывать галстук – высокое искусство.

Именно на эту непринужденную точность ушло пятнадцать минут. Старинный портфель с латунными уголками и застежками Павел Королюк тайком одолжил у деда. Все равно дед на службу не ходит уже лет десять.

Отглаженный костюм, американские ботинки, очки в тонкой оправе, парадная белая рубашка. Утомленно-спокойный взгляд, все втягивающий, но ничего не выдающий: взгляд человека, который обдумал и принял все главные решения. Оспаривать их – только время терять. Теперь он готов.

На вокзале среди пассажиров, одетых по-дорожному, зевающих, нервно оглядывающихся, кого-то зовущих, среди встречающих и носильщиков юрист-щеголь смотрелся почти неуместно. Впрочем, сам он поглядывал по сторонам с приязненным любопытством. Наконец, синяя табличка с силуэтом взлетающего самолета и стрелкой указала молодому человеку на дверь, ведущую в самый последний зал. Даже издалека чувствовалось, что зал окажется пуст, а то и заперт. Посетитель встревожился было, но высокая десятипудовая дверь подалась, впустив его в высокое помещение, отделанное красным гранитом, наполненное матовыми отсветами и гулкими отзвуками. В самом углу безлюдного зала располагалась стойка, выглядевшая явлением чужеродным и временным. Здесь жужжал вентилятор, светились мониторы и сидели за столами две женщины в форменных белых рубашках. У одной из женщин к прическе была пришпилена синяя пилотка, другая трудилась с непокрытой головой.

Неспешно приблизившись к стойке, посетитель поздоровался. Женщина в пилотке не повернула головы, напарница бросила на молодого человека беглый взгляд и отвернулась. Не проявляя нетерпения, молодой человек принялся молча разглядывать закуток авиакассы: компьютеры, стопки документов, буклеты, пластиковый флажок с крылатым знаком «Аэрофлота». Раздался щелчок, и скрипучий визг матричного принтера принялся распиливать душный воздух зала. Наконец, перехватив взгляд посетителя на монитор, женщина в пилотке неприветливо спросила:

– Вам, гражданин, билет? Через двадцать минут закрываемся, учтите.

Молодой человек дождался, когда визг принтера прекратится, снова поздоровался. Он поставил на стойку портфель, небрежно расстегнул латунные застежки и ловко извлек из полумрака визитную карточку.

– Могу ли я узнать ваше имя-отчество? Нет? Хорошо. Я сотрудник юридической фирмы «Рымшин и партнеры», меня зовут Павел Королюк. В настоящий момент беспокою вас по поручению нашего доверителя. Не могли бы вы пригласить старшего администратора смены?

– Это я, – откликнулась женщина без пилотки. – Что вы хотите?

– Мой доверитель намерен вчинить иск вашей компании по поводу нарушения его потребительских прав.

– Ой, напугал! Мы законы знаем.

Взгляд посетителя сделался еще более мягким и утомленным:

– Видите ли, мне проще всего уйти. Позвольте коротко вам объяснить. Наш доверитель не желал, чтобы я сюда приходил. Хотел сразу тащить вас в суд. Человек он богатый, резкий, решения принимает быстро. Любит, чтобы все делалось, как следует. А кто правила нарушает, того учить. Мордой, как он выражается, повозить. Но это между нами. Суровый мужчина.

– Это вы, я не пойму, угрожаете нам, что ли? – взвинченно спросила кассирша в пилотке. – Так мы сейчас охрану позовем.

Молодой человек сочувственно вздохнул и продолжил:

– Повторяю, могу уйти с легкой душой. Дело в суде вы, разумеется, проиграете.

– Да что за дело-то?

Еще одним нырком руки посетитель добыл из портфеля листок и положил его на стойку. Это была копия авиабилета, проданного Тагерту несколько дней назад. Именно этот билет, сказал молодой человек, наш доверитель попытался вернуть и получил безосновательный отказ. Не будем касаться морального вреда, хотя можем и его коснуться. Но во всем остальном закон точно не на вашей стороне. Вы вернете полную стоимость билета. Плюс судебные издержки. Плюс услуги адвокатов. Плюс…

– Что вы говорите? – насмешливо перебила его женщина без пилотки. – Попробуйте, конечно, если денег не жалко. Помню я вашего мужчину. У него тариф невозвратный. Что ж ваш капиталист взял самый дешевый билет, а условия тарифа для него не писаны?

– Вы правы, абсолютно правы. Только наш доверитель утверждает, что его никто не ознакомил с этими условиями.

– Ну здрасьте, «не ознакомили». Всех ознакомили, а его не ознакомили.

Тут кассирша засмеялась посетителю в лицо. Тот улыбнулся прежней робкой улыбкой и сказал:

– Ну тогда, разумеется, я должен извиниться за напрасное беспокойство…

– Именно что напрасное.

– …Если у вас имеется дубликат билета с подписью нашего доверителя или соглашение об особых условиях, завизированное им. Или другая бумажка вроде: «С условиями тарифа ознакомлен». И опять-таки подпись. Тогда, конечно, выходит, это наша недоработка. Не-до-ра-бо-точ-ка наша-а-а.

Последние слова адвокат от удовольствия почти пропел. Женщины переглянулись. Учтивейшим образом попрощавшись, адвокат щелкнул застежками портфеля и уже сделал несколько шагов в направлении выхода, как в гранитные стены плеснуло:

– Молодой человек! Сынок! Погоди, чего спросить хочу.

Посетитель остановился, хотя возвращаться к кассе не спешил. Поэтому женщине без пилотки пришлось говорить громче, гулкий зал подхватил и до краев разнес ее слова:

– Чтобы никого не обижать, вернем пятьдесят процентов от цены. Если он такой богатый, пусть удавится.

Адвокат покачал головой:

– Наш доверитель может согласиться ради экономии времени получить сполна свои деньги. Ваших ему не нужно.

– Господи, вот скупидон! Наташа, скажи, что за рыцари пошли!

Посетитель вновь поклонился и двинулся к двери.

– Хорошо, хорошо! Бог вам судья, – почти кричала старшая кассирша. – Пускай приходит, напишет заявление и забирает. Передайте вашему заявителю, тьфу ты, заверителю, наши извинения. Наташа, закрываемся, я больше не могу.

Храня на лице усталое благодушие, адвокат пересек в обратном порядке шумные пространства Казанского вокзала и вышел на площадь, продуваемую солнечным ветром, сверкающую стеклами отъезжающих такси, встряхивающую, точно вожжами, трамвайными проводами. Молодой человек приблизился к железнодорожному мосту, перешел на другую сторону площади, нырнул под арку моста и пропал.

Через некоторое время высокая фигура с портфелем обнаружилась в сквере неподалеку от красной мавританской беседки на Каланчевке. Фигура поравнялась с другой, тоже в костюме и тоже с портфелем. Впрочем, костюм сидел на мужчине куда более мешковато, а портфель, напротив, был новым, химически пахнувшим кожезаменителем.

– Паша! Ты гений! И злодейство!

Павел Королюк посмотрел на друга-латиниста сверху вниз:

– Ты завтра, когда пойдешь за деньгами, постарайся выглядеть как взбалмошный миллионер. Это то немногое, что требуется от тебя.

– А потом пойдем есть мороженое! – отвечал завтрашний миллионер с плохо скрываемым восторгом.

•

После каникул репетиции в «Лисе» возобновились. Как часто случается с молодыми людьми, после лета казалось: все изменились до такой степени, что придется знакомиться заново. И прекрасно! – любопытно знакомиться, узнавать обо всех летних новостях, искать эти новости в самих знакомых. Загорелые, в новой одежде, с новыми прическами, по-другому веселые и свободные, актеры словно успели прожить на стороне целую жизнь, яркую, счастливую, неповторимую, как само лето.

Весеннюю бледность сохранил только Костя Якорев, однако и он изменился. Прежде Якорев держался приветливо, но особняком. Он радушно здоровался, если с ним заговаривали, охотно вступал в разговор, но, ответив на вопрос, умолкал и через некоторое время незаметно отходил в сторону. Теперь он держался в самой гуще актерской компании, шутил, сам громко смеялся над шутками других, словом, показывал дружелюбный интерес всеми доступными средствами. Ему отвечали дружелюбием же, вероятно, чуть более насмешливым, потому что Константин Якорев и здесь слишком старался.

Тагерту пришлось несколько раз взывать к актерам, которые все не могли наговориться, и наконец репетиция началась. Разумеется, за три месяца почти все роли оказались забыты, но даже режиссер не слишком сокрушался по этому поводу: через пару встреч труппа вернется в нужную колею. Никто не успел заметить происходящего с Одиссеем, а когда все случилось, было уже поздно.

Костя Якорев и Марьяна Силицкая единственные не забыли за лето своих ролей. Репетиция началась со сцены, где греки попадают в лапы циклопа, которого играл Илья Палисандров. Перед репетицией Илья, вечно оказывающийся в центре внимания, никак не мог от роли всеобщего любимца и остроумца перейти к роли циклопа, одинокого великана-чудака.

Обычно он играл превосходно, делал своим овцам строгое внушение, а после сюсюкал, пытаясь загладить вину. Но сегодня то и дело останавливался, брал листок с текстом, искал нужное место, благодушно комментировал собственные оговорки. Никто не заметил, что с самого начала репетиции Костя понемногу наливался негодованием. И в следующей сцене сирены хихикали, болтали, поправляли прически и, разумеется, путали слова. Тагерт останавливал актрис, заставляя проходить сцену заново, но серьезности студентам это не добавляло. Костя Якорев пережидал очередную вспышку веселья, упорно глядя куда-то в потолок. От силы такого взгляда с потолка вполне могли обвалиться связки лепных колосьев и цветов, в три слоя перебеленных известкой.

Наконец, действие переместилось на Итаку. В сцене бесчинства женихов Люкин и Шипунов решили сегодня говорить «с грузинским акцентом»: множество людей полагает, что любая фраза, произнесенная с таким акцентом, становится смешной. И впрямь, в зале улыбались, особенно когда женихи, перепутав слова, взялись произносить реплики Пенелопы.

– Господа! Если вам не угодно участвовать в пьесе, – неожиданно произнес Константин, – дверь вон там.

Голос его звенел гневом.

– Вообще-то не тебе решать, – среди общей заминки сказала Марьяна, – кто участвует в пьесе. И дверь открыта для всех.

– Добро пожаловать, – воскликнул циклоп, то ли присоединяясь к намеку, то ли пытаясь разрядить обстановку.

Обстановка однако не разрядилась. Костя спрыгнул со сцены и широким шагом направился к двери.

– Костя!

– Константин!

Тагерт и Аля закричали почти одновременно. Крики не остановили Одиссея, возможно, даже ускорили его шаг. На минуту в зале сделалось так тихо, словно Якорев унес все звуки с собой.

– Ты куда, Одиссей, от жены, от детей? – неожиданно пропел циклоп-Палисандров.

– Вернись, я все прощу, – подхватил Валентин Карелов, один из женихов.

Дверь медленно закрылась. Тагерт поднялся на сцену.

– Вы думаете, это забавно? Думаете, все на свете можно превратить в шутку? А вы понимаете, что спектакль не может существовать без главного героя?

– Найдем другого, – сказала Аля. – Свет клином не сошелся.

Актеры загомонили. Кто-то говорил о зазнайстве Якорева, кто-то о капризах, кому-то Константин казался плохим Одиссеем, другие пожимали плечами: он хлопнул дверью, мы-то в чем виноваты? Видно было, что они смущены, немного напуганы и пытаются отделаться от неприятного чувства причастности к случившемуся. Выбрав из гама самое существенное, Тагерт проговорил:

– Свет клином не сошелся, это верно. Но он также не сошелся клином и на пьесе, которую мы пытаемся поставить, и на режиссере и, если говорить всю правду, на самом нашем театре. Ну кто умрет, если театр будет уничтожен? Никто.

Актеры молчали. Некоторые смотрели на Сергея Генриховича, некоторые себе под ноги, иные – в окно.

– …Но знаете ли… Под этим соусом в мире и в стране было погублено такое количество важных дел и людей: незаменимых нет, жили сто лет без французского и еще проживем. Про латынь даже не пискну. Вы говорите, Якорев – плохой Одиссей? А мне кажется, он такой же скиталец, которому хитроумие никогда не помогает. И кто более серьезно, чем Костя, делал свою актерскую работу? Молчите? В общем, так. К следующему разу чтоб все роли знали назубок. Хотите участвовать в художественной самодеятельности? Я не хочу и не буду. Мы делаем театр, а не притворяемся, что делаем. Репетиция окончена.

•

Словно расслышав сердце Елены Викторовны, судьба поколебалась и смилостивилась. «Арка-банк», председателем которого числился Виктор Ближев, вышел из совета попечителей университета. Вроде бы произошло это по каким-то объективным причинам, но Ошеева была убеждена, что причиной всему малодушие Ближева, его страх видеться с ней, объясняться по поводу того давнего дня, когда она сбежала с его дня рождения. Он не позвонил ни на следующий день, ни в другие дни. Против воли Елена Викторовна думала об этом, искала объяснения. Конечно, бывают такие люди, в последнее время их особенно много, которые любыми средствами избегают неприятных разговоров. Не видят себя в роли участника конфликта. Да что далеко ходить, наш Игорь Анисимович вечно перепоручает все неприятные объяснения заместителям. Но в этом есть смысл: ректор – солнце университета, а дождевые или грозовые тучи ходят под ним. Когда гремит гром, солнца не видно. В результате репутация ректора безупречна. Никто не ассоциирует его с неприятностями.

Но Ближев не ректор, и в отношениях с женщиной не может быть заместителей, которые брали бы на себя тяжесть объяснений. Так что ушла она, а сбежал он. Вместе со своим банком, чтобы наверняка исключить все ситуации, в которых им двоим пришлось бы встретиться. Что ж, так даже лучше. Хотя, не признаваясь в этом себе, Елена Викторовна долго ждала звонка или случайной встречи.

•

По дороге Тагерт заглянул на маленький рынок, выросший около станции «Университет». На стене палатки висело объявление, написанное от руки: «Есть мясо баранчика». Видимо, писавший забыл слово «барашек». Или имелся в виду ягненок? У черноглазой торговки, улыбавшейся золотом, Тагерт купил оранжевой нарядной мушмулы – любимый фрукт Кости Якорева. Они ни разу не разговаривали с того дня, как Якорев ушел с репетиции. Тагерт даже не позвонил: не мастер он говорить по телефону, телефонная беседа может окончательно испортить положение.

Костя Якорев жил на Ломоносовском проспекте с матерью и двумя старшими сестрами. Впрочем, сестры одна за другой вышли замуж и в квартире появлялись нечасто. Мать Константина преподавала философию в авиационном институте. С Костиным отцом, тоже философом, они давно развелись, больше замуж она не выходила, посвятив все силы науке, воспитанию детей и заочной дружбе со славистами из Германии, Нидерландов, Швеции, Японии. Она вела бесконечную переписку с университетскими преподавателями, однажды встреченными на конференциях, посвященных, скажем, Льву Толстому или Андрею Белому. Чем старше становились дети, тем больше времени занимали у Елены Марковны чтение с задумчиво тлеющей сигаретой и разветвленная переписка.

Тагерт нервничал: он не предупредил о визите и не знал, как встретит его Костя и даже дома ли тот. Сам факт этого посольства означал признание собственной вины. Что ж, Сергей Генрихович и впрямь чувствовал себя виноватым.

Дом, в котором жил Якорев, был построен в год смерти Сталина. Просторную четырехкомнатную квартиру выделили Костиному деду, генералу и секретному ученому в ракетно-космической отрасли. Впервые побывав в гостях у Якоревых, Тагерт подумал, что такую барскую квартиру ни при каких обстоятельствах не смогли бы получить ни мать, ни отец Кости: в шестидесятые и семидесятые годы государство невысоко ценило философию даже в самых верноподданнических ее проявлениях. Ракетами средней дальности такую квартиру заработать еще можно, а кристально-чистым марксизмом, пусть экспортной сборки, – уже нет. Предыдущее поколение выживших в войне и сталинских репрессиях обеспечило своих потомков не только квадратными метрами, но и возможностью бороться за жизнь не столь отчаянно. Точнее, платить в этой борьбе не любую цену.

Если бы не смягчение климата, стали бы отец и мать Кости Якорева разводиться? Мирная, расслабленная жизнь, похоже, ослабляет и семейные узы. Когда жизнь опасна, полна тревог и испытаний, когда государство готово истреблять граждан даже за мнимую нелояльность, устои семьи оказываются продолжением государственных устоев. Сколько семейных дел выносилось тогда на суд месткомов, партийных ячеек, трудовых коллективов? Государство и общественность не стесняясь входили в спальни, на кухни, вмешивались в семейные споры, отбирали детей у осужденных. В таком суровом мире большинство мужей и жен жмутся друг к другу, потому что семья кажется убежищем, где больше доверия, тепла, где могут простить то, что не простят за дверями дома. Хотя что он, Тагерт, в этом понимает? «А вот Костя, пожалуй, лет через десять сможет заработать на такую квартиру», – неожиданно подумал Сергей Генрихович, нажимая на кнопку лифта.

•

Дверь открыла Елена Марковна, дама лет пятидесяти пяти, статная, немного отяжелевшая. Ее индийские черные кудри исчерчены нескрываемой сединой. Вероятно, в юности Елена Марковна была красива южной, несколько переслащенной красотой, но теперь она едва ли слишком заботилась о впечатлении, производимом на окружающих. Она носила очки с тяжелыми толстыми линзами, как бы отделявшими от лица глаза, в свою очередь тоже несколько преувеличивающие доброту.

В прихожей некоторое время просили прощения: Тагерт извинялся за вторжение без приглашения, Елена Марковна – за то, что сына нет дома, а она сама давно хотела пригласить Сергея Генриховича, да все как-то откладывала.

– Мог бы позвонить, вместо этого устроил буйный набег.

– Не говорите так! Вы такой важный человек для Кости, вам следует бывать у нас почаще.

– Простите, не хотел мешать вашим занятиям.

– Что же мы на пороге? Проходите же. Хотите чаю? Кофе, к сожалению, вчера закончился.

Костя ушел в больницу на процедуры, что-то с кожей, врач запретил есть все, где есть дрожжи и уксус. Обещал сразу вернуться домой, так что вскоре объявится, присаживайтесь, Сергей Генрихович, хотите курицу? Тагерт попробовал было сказать, что зайдет позже, но Елена Марковна замахала руками: ни в коем случае, когда еще она повидает редкого гостя.

Пили остывший чай на просторной кухне, разговор стеснял обоих, потому что говорили о Константине. Да, Елена Марковна знает о театре, Костя все рассказал. Она рада, что Тагерт пригласил сына, ему не хватает общения со сверстниками: вечерами и ночами сидит за компьютером в каких-то цифрах, значках, как ни зайдешь, лицо синее. А тут живые люди. Как он с ними? Как они с ним? Сергей Генрихович отвечал, что Костя – самый сильный актер в труппе, он камертон театра. Жаль, не все настраиваются по этому камертону, но Тагерт подтянет им колки, будьте покойны.

– Весь его перфекционизм от самолюбия, – голос Елены Марковны неспокоен. – Не эгоизма – понимаете? – а самоуважения. Мне кажется, его самолюбие не в уме, даже не в чувствах, а где-то на клеточном уровне. Я говорю: «Костик, так нельзя, позволь себе отстраниться, это же ад какой-то! Пойди, на велосипеде прокатись». А он мне: «Мама, как от себя на велосипеде уехать?»

– Метерлинк говорил: «В тени моих недостатков растут мои достоинства». И под сенью Костиного самолюбия, мне кажется, растут великие дела.

Тагерт не лукавил, он в самом деле ожидал от Константина Якорева гениальных открытий и скорой славы.

– Ох, Сергей Генрихович. Лучше бы он был счастлив.

•

Звонок в двери – колокольная кукушка. Вернулся Костя. Увидев латиниста, буднично произнес: «Привет». Якорев не удивился, не рассердился, но и радости не изъявил. Казалось, он предвидел этот визит как возможную и терпимую неприятность. Елена Марковна последний раз попросила прощения и удалилась к себе. Костя жестом пригласил друга в свою комнату.

– Принес тебе нездешние плоды. – Тагерт протянул бумажный пакет с мушмулой.

Костя поблагодарил, поставил пакет на стул, не заглянув внутрь. После короткой паузы Тагерт начал заготовленную речь. Он согласен, дураковаляние на репетициях пора прекратить, Костя прав, они не станут выпускать домашний спектакль для друзей и родственников. Якорев молча смотрел в окно, и не понимая, как собеседник относится к сказанному, Тагерт говорил все более сбивчиво. Наконец, он умолк. Тишина наливалась ледяной тяжестью. Где-то вдали слышался голос Елены Марковны, беседующей по телефону: «Ему вся кафедра твердит, что эти отчеты – голая фикция, при нашей зарплате надо выбирать – то ли пахать, то ли канцелярию разводить».

Якорев заговорил, похоже, только для того, чтобы заглушить голос матери:

– Я похож на прокаженного?

– ?

– На сифилитика? Может, от меня плохо пахнет? Или, не знаю, я напоминаю преступника?

Тагерт невнятно помычал. Костя продолжал:

– Почему в театре ко мне относятся как к разносчику инфекции?

– С чего ты так решил?

– Как они на меня смотрят! Особенно Марианна ваша. Я думал, работать над чем-то сообща – это объединяет, здесь дружба рождается, даже больше, чем дружба. А если нет, какой в этом смысл?

– Костя, уверяю тебя…

– Я не хочу, чтобы тебе приходилось выбирать между ними и мной. Поэтому ухожу.

«Элементарное свинство и непорядочность», – звучал вдали голос Елены Марковны. Одна из бровей Тагерта опустилась, другая продолжала парить примерно посередине лба.

– Костик, можешь помыть ягоды наконец? – попросил он.

Якорев быстро взглянул на Тагерта, пожал плечами и вышел. За две минуты, пока Костя отсутствовал, латинист пришел в себя. Когда на письменном столе, заставленном разнообразной компьютерной техникой, оказалось блюдо с нежно-оранжевыми плодами, он произнес:

– Угощайся.

– Спасибо, пока не хочу, – буркнул Якорев, словно первый же откушенный кусок мушмулы показал бы его готовность к компромиссу.

– А вот это уже мелко, Константин. Все равно, что не пожать протянутую руку. Я для тебя выбирал, думал о тебе. Прояви благородство.

– Да мне, может, нельзя это есть, – сказал Якорев, беря с самой вершины мушмулу, блестящую каплями воды. – Мне половину продуктов врачи запретили.

С минуту друзья молчали, жуя и приглядываясь к фруктам, чтобы не смотреть друг на друга. Наконец, Сергей Генрихович произнес:

– По существу скажу тебе так. Ты прав, Костя. Ты всегда – не почти всегда, а всегда без исключений – прав. Ты праведник и совершенство.

– Ну и зачем ты это мне говоришь? К чему эти насмешки?

– Ни малейшей иронии, ни упрека, ни тени улыбки. Сказанное – чистая правда. Со временем это принесет свои плоды, не мушмулу, что-то более почетное. Но у этого есть цена. Правота и безупречность – как притяжение наоборот. Люди вокруг чувствуют, что не дотягивают, поэтому начинают иронизировать, посмеиваться. Мы надо всем умеем похихикать, ты же знаешь.

– Что же мне, похуже все делать? – сердито ответил Костя. – Давай, я попробую неделю коды писать с ошибками, в театре буду играть кое-как, дорогу на красный свет переходить. Так для дружбы лучше?

Тагерт посмотрел на него с состраданием.

– Костя, я люблю тебя таким, какой ты есть. И наши насмешники тебя принимают, просто смазывают царапины от твоего превосходства иронией.

– Не морочь голову, они терпеть меня не могут.

– Давно хотел спросить. Что у нас с музыкой? Девчонки-танцовщицы, которые, кстати, всегда смотрят на тебя с восхищением…

– Врешь!

– Обрати внимание, сам увидишь. Так вот, они давно ждут твою музыку. И еще. Насчет Марьяны Силицкой. По-моему, она к тебе неровно дышит.

– Конечно. Огнем из ноздрей.

Слова Якорева сочились недоверием, но Тагерт видел, что взгляд юноши смягчился. Похоже, упоминание Марьяны рассекло самый главный узел обиды. Сергей Генрихович не спросил, придет ли Якорев на следующую репетицию. Если бы Костя согласился, получалось бы, что он переменил решение под влиянием друга. Таких вещей молодые честолюбцы не допускают: их выбор должен быть свободным. Тем не менее Тагерт верил, что Якорев остается в «Лисе». Музыку к спектаклю, впрочем, Костя так и не показал.

•

В день посвящения в студенты Эльгиз Мешадиев чувствовал необычайный душевный подъем, никак не связанный с посвящением. Он страшно не выспался, медленно соображал, но вдохновению это не мешало. Накануне на трех машинах ездили в стрелковый клуб «Агалар» под Видное. Стреляли из австрийских глоков, американских троянов, швейцарских сфинксов. Эльгиз, самый юный в компании, оказался в центре внимания, потому что в стрельбе на время обошел всех, в том числе Визирхана, о котором говорили, что тот участвовал в чеченской войне. Потом ели шашлыки, слушали музыку, фотографировались на полароид. Теперь у Эльгиза есть отличные снимки, где он на фоне вайнахского флага наводит на фотографа то один, то сразу два ствола. А еще есть мечта: заполучить свое собственное оружие. У отца на даче висит охотничье ружье бенелли, но отец ни разу не позволил ему пострелять из него. Джамальчик, что характерно, стрелял уже трижды. Папочкин любимчик! Все равно ружье – не то. Беретта-М9, а лучше дезерт-игл – возьмешь в руку и чувствуешь себя мужчиной. Сейчас, на семинаре, Эльгиз думал, кому можно показать вчерашние фотографии. Хотелось показать их Инаре или Карине, но больше всего – Вике Пацких. Он сидел за столом один и представлял, как Вика скажет: «Ого! Это ты?» или: «Научишь меня стрелять?» На столе у Эльгиза лежала только связка ключей и те самые полароидные карточки. То и другое – предмет гордости. По случаю поступления в университет отец подарил ему новую «ниссан-альмеру». Не совсем та модель, которую мечтает получить пацан, но лучше иметь свою машину.

– Мешадиев, почему вы не записываете? – раздался голос Гутионова.

Многие повернули головы в сторону Эльгиза. В том числе Вика.

– Я запоминаю, – ответил Эльгиз небрежно.

– И что я сейчас сказал?

Эльгиз хмыкнул. Чего этот хлюпик думает о себе? Он аспирант, даже не настоящий препод.

– Вы сказали, почему я не записываю.

Кое-кто засмеялся. Аспирант покраснел.

– На следующей паре проверю ваши конспекты, – сказал он.

Эльгиз промолчал. Все-таки надо спросить ребят, где можно купить пистолет.

•

Узорный шелк переливался электричеством. Стоило сирене Вике сделать шаг, и все остальные события на сцене меркли. Черненой медью сверкал наряд Геры, медные волосы Насти Солодкиной горели, точно боевой шлем. Но все эти красоты не могли затмить Марьяну-Пенелопу, одетую в тончайшую белую тунику.

На первую репетицию в костюмах Костя Якорев не явился. Пожалуй, так даже лучше: репетиция началась с безбожным опозданием. Впрочем, она бы и вовсе сорвалась, если бы не случилось то, чего не должно было случиться ни при каких обстоятельствах. Платья героинь произвели на мужскую часть труппы умопомрачительное и даже разлагающее действие. Мальчики громко загомонили, размахивали руками, хохотали. Шутили, стараясь, чтобы шутка долетала до девочек, причем опережая прочие шутки. Вместе с актерами неистовствовали и друзья, не участвовавшие в спектакле, которые время от времени заглядывали на репетицию, например Гриша Куршев, сухонький сутулый мальчик с желтоватым лицом. Куршев не прошел отбор из-за тихого голоса, хотя сейчас его голос звучал громко, даже чересчур. Над шутками Куршева хохотал Миша Люкин, один из спутников Одиссея. Хохот Люкина был тем подростковым смехом, который обычно возникает за компанию, когда положено смеяться и когда смеются все. Его смех звучал громче и развязнее других, словно к смеху примешивалась издевка.

Тагерт не сразу услышал, что именно выкрикивает Люкин, и призывал к порядку всех актеров. До премьеры оставалось три месяца. Чтобы унять крикунов, красный Тагерт уселся на скамью прямо за ними, надеясь, что его присутствие угомонит весельчаков. Но затишье продолжалось недолго. Стоило выйти на сцену Марьяне в ее полупрозрачной тунике, возбужденное веселье возобновилось. Однако теперь Тагерт слышал, что именно выкрикивал Люкин. Куршев и Палисандров помалкивали. Сергей Генрихович, чтобы не прерывать сцену, вполголоса позвал Люкина. Миша не обернулся – то ли не слышал, то ли сделал вид, что не слышит. Куршев наклонился к нему и что-то тихо сказал на ухо. Миша, хохоча, выкрикнул:

– Пенелопа, на … в Греции лифчик? Тема сисек не раскрыта!

Вот тут и случилось то, чего не ожидал никто, прежде всего сам Тагерт. Яростная сила подняла его со скамьи, и он отвесил Люкину звонкий подзатыльник. Ладонь обжигающе ощутила колючесть коротко остриженного мальчишеского затылка. Люкин обернулся. В его глазах прямо сейчас дикое веселье переплавлялось в недоумение и страх. Тагерт понял, что совершил нечто невозможное, ужасное, непоправимое.

Никто не успел разглядеть, что именно произошло, даже ближайшие соседи Миши. Но след удара горел на ладони Тагерта адским пламенем: он поднял руку на младшего, студента, на того, кто не мог ему ответить. Можно было остановить репетицию, выпроводить Люкина, даже выгнать его из труппы, все это в миллион раз лучше подзатыльника. До конца репетиции душа Тагерта трещала в раскаленном масле стыда.

Перед эпизодом у ворот дворца Люкин встал и поднялся на сцену. Почему он остался в зале? Почему не ушел?

– Сергей Генрихович, почему вы не восхищаетесь? – спросила Настя-Гера, кружась на сцене.

– Маэстро потерял дар речи, – комментировали из зала.

– Сергей Генрихович, а актерам зачет автоматом поставят?

– Хотя бы актрисам.

Тагерт слышал голоса студентов как бы из-под толщи воды. Все это больше не имело значения. Когда все расходились, он окликнул Люкина:

– Миша, задержись на минуту.

Люкин оглянулся, и в его взгляде снова мелькнуло затравленное недоумение.

– Михаил, ради бога, прости меня. Я никогда впредь… Нет, не то. У меня не было никакого права поднимать руку.

– Да ладно, ничего, Сергей Генрихович, – негромко произнес Люкин, заметно успокаиваясь; возможно, он ожидал наказания.

Тагерт тоже слегка успокоился. Реакция Люкина не укладывалась в голове. Впрочем, кому и чему следовало удивляться больше? Идя по улице в сторону метро, Тагерт чувствовал, что его щеки набрякли краской несмываемого стыда.

•

На несколько дней в город пришла жара. Хотя большинство деревьев оставались по-прежнему зелеными, безошибочно чувствовалось, что осень вот-вот вернется из отлучки уже насовсем. Прохожие постарше были одеты, как если бы не верили солнцу. Студенты, явившиеся на репетицию, напротив, оделись по-июньски, потому что лето молодых – навсегда.

Пришел и Миша Люкин. Тагерт ни за что не явился бы туда, где его унизили. Но Миша, похоже, и прежде, и теперь оказался в зале вовсе не ради Тагерта. На лице Люкина не было смущения. Что делать, если он начнет вести себя вызывающе, чтобы доказать свою неустрашимость? Тагерт напряженно думал об этом, а еще о том, что Костя Якорев снова не пришел.

– Первое действие, сцена с сиренами, – громко произнес он, невольно взглянув на троицу, сидевшую в партере на обычном месте; он готов к финальной катастрофе и, похоже, способен ее приблизить: во время эпизода с сиренами мальчики особенно любили пошутить.

Тут высокая дверь тяжело приоткрылась, и в зал на цыпочках прокрался хитроумный Константин Якорев. Актеры замерли, а сидевшие в зале обернулись, как по сигналу. Все взгляды залпом выстрелили и впились в Одиссея. Возможно, дело еще и в том, что Якорев явился не с пустыми руками. В плечи впивались лямки рюкзака, рука держала сумку с чем-то тяжелым, распиравшим ткань гранями и углами. «К одной жене цепями Гименея, к другой стрелой Эрота я прикован. И так стрела мне эта надоела, что о цепях я, кажется, скучаю», – громко провозгласил Одиссей.

– Ты опоздал, – сказала Аля.

«Почему она делает замечание? – подумал Тагерт. – Сейчас Костя повернется и уйдет».

– Навсегда? – весело спросил Константин, осторожно ставя сумку на пол.

– На двадцать минут, – спокойно ответила Марьяна Силицкая. – С возвращением, возлюбленный супруг.

Костя медленно высвободился от рюкзака и приступил к приготовлениям. Репетиция замерла: все следили за таинственным поведением Одиссея. Клубок сплетенных проводов, три черных ящичка разной величины, украшенные десятками кнопок и рычажков, пухлые наушники, какие-то рейки, проволочки, латунные наконечники.

Девочки перешептывались, мальчики подошли поближе. Минут через десять ящики вспыхнули зелеными и красными огоньками, и пространство перед сценой стало напоминать корабельную рубку. Провода в клубке проснулись, зашевелились, один, самый длинный, пополз за Якоревым куда-то в глубину сцены, за кулисы. Через минуту со всех сторон раздался сочный щелчок, точно несколько великанов хором цокнули языками.

– Я готов, – произнес закулисный Костин голос. – Вы готовы?

– Константин, что происходит? – очнулся Тагерт.

– Сейчас все поймете. Вы бы, Сергей Генрихович, сели поближе. Вам этим рулить придется.

Тагерт неохотно поднялся, вопросительно посмотрел на Алевтину, та пожала плечами.

– Номер первый, – объявил невидимый Якорев. – Увертюра.

Раздался новый щелчок. Тишина. И вдруг зазвучала тихая музыка – точно в сияющее море готовились отплыть из гавани корабли. Ветер дохнул в паруса, дружнее, громче зазвучали скрипки, а может, не скрипки, а искры на ленивых волнах. Сверкнули жаркие шлемы, львы на щитах, соленая вода на взлетающих веслах. Это была музыка-обещание, музыка-пророчество о великом городе, которому суждено пасть, о сражениях смертных и битве богов – как незаметно вступили медные! – о преданности, предательстве и красоте. Пылали рядами аккорды, музыка подплывала к новым берегам – медленнее, царственнее, спокойнее.

Отыграла увертюра, и зазвучала тишина, почти такая же торжественная, как музыка. Через несколько тактов беззвучия из разных частей зала раздались аплодисменты. Сам воздух изменился: словно сцена оделась в декорации, а актеры обратились в героев. Музыка сделала пьесу настоящей, точно через бинокль воображения настроила-приблизила краски премьеры. Тагерт набрал дыхания, чтобы произнести спич, но Якорев, выглянув из-за кулис, его опередил:

– Встреча с сиренами и танец сирен.

Танцовщицы, до сего дня присутствовавшие на репетициях безо всякого дела, вспорхнули и подбежали поближе к сцене. И вновь зазвучала музыка – дразнящая, озорная. Вика Пацких и Лиза Трощук тут же начали пританцовывать, и от этого сделалось еще веселее. Через полчаса представление музыки завершилось. Эффект от услышанного неожиданно получился сильнее, чем от любой из прежних репетиций, кроме костюмной, конечно: и актеры, и режиссер помимо воли поверили, что участвуют в чем-то грандиозном, а дальше дело полетит быстрее и скоро, совсем скоро зашумит другая жизнь – новые знакомства, слава, успех, бог знает, что именно, но что-то несомненно прекрасное. Среди общего радостного гомона никто не заметил быстрого взгляда, брошенного Марьяной на вернувшегося Одиссея. Жаль: этот взгляд означал перемены, никак не менее важные, чем появление музыки к скорой премьере.

•

Зеленые и лиловые огни на сцене. Бабочкой порхает мотив, под который три сирены грациозно скачут вразнобой. Долговязая Лена Сизова гнется, точно осока на приречном ветру, атлетически стройная Лиза Трощук как бы совершает гимнастические упражнения, а маленькая Вика Пацких отплясывает, как выпускница на дискотеке. Каждая из сирен танцует прекрасно – по отдельности. Пританцовывают и актеры, наблюдающие за сценой из зала.

– Стоп-стоп-стоп! – раздался из полутьмы голос режиссера; музыка оборвалась. – Это что? Театр или танцы в клубе? Вы можете согласовать свои движения?

– Можем, – отвечали танцовщицы вразнобой. – По кому согласовывать?

– Все равно по кому. Лишь бы танцевать единообразно.

– Сергей Генрихович, – заявила Лиза, самая бойкая из танцгруппы, – нам нужен хореограф.

– Зачем? Вы же сами умеете танцевать.

– Вообще-то вы не в теме, – возразила Лиза. – Любой танец надо придумать, понимаете? Создать рисунок, сценарий танца, проработать движения.

– Точно, – согласилась осока-Сизова.

– Без хореографа не получится, – еле слышно прибавила Вика.

Тагерт вдруг вспомнил, как прошлой весной кто-то из долговязых студентов во дворе раскачивал миниатюрную Вику, держа за щиколотки. Юбка Вики закрывала грудь, оставив без защиты кокетливые красные трусики. Опередив Тагерта, из дверей выбежала инспектор Тамара Рустемовна, набросилась на студента («Ты совсем идиот? Это девочка! Это наша студентка! Немедленно к декану!»). Но удивительнее было то, что сама Вика, поправив юбку, смеялась и, кажется, вовсе не протестовала против неприличного озорства. Щеки и лоб ее, впрочем, покраснели – от стыда или от того, что некоторое время она провисела вниз головой?

По мере приближения премьеры спектакль все больше напоминал минное поле. Непредсказуемые неприятности на каждом шагу. Трирема, изготовленная Костей Якоревым, испачкала краской занавес лекционного зала. Электрик Верхушкин, который считал театр «Лис» напрасной помехой в работе и главной несправедливостью в своей жизни, написал жалобу на имя ректора. Актеры мужского пола отказались шить костюмы, ссылаясь на отсутствие опыта. Илья Палисандров, игравший циклопа, сломал руку, катаясь на квадроцикле, и репетировал в гипсе. Полифем в гипсе – не грозный великан, а жертва судьбы. Обижать на глазах у зрителей инвалида – значит превратить положительных героев в злодеев. Гипс должны снять за неделю до премьеры, если заживление пойдет в штатном режиме.

И вот теперь выясняется, что нужен хореограф для танцев, которые Тагерт и не планировал. И что прикажете делать? Записаться на прием в ректорат и просить нанять хореографа? Ясно же, каков будет ответ: мы уже потратили кучу денег на ваше освещение, переоборудование сцены, на непонятную музыкальную аппаратуру. Теперь вам профессиональный хореограф понадобился. Дешевле организовать выездной спектакль МХАТа.

Вечером по телефону, стоявшему на полке в коридоре, Тагерт названивал знакомым. Слыша разговоры о сиренах, балеринах и хореографии, соседка, проходя по коридору, фыркнула дважды. Впрочем, фыркай, не фыркай, никаких хореографов не нашлось. Наконец, положив трубку, доцент-режиссер вернулся в комнату. За окном осыпалась школьная осень, за ее ветхим занавесом темнел ноябрь. Нервно шагая от окна к двери и обратно, Сергей Генрихович принялся фальшивя напевать какую-то мелодию и через несколько секунд обнаружил, что это мелодия того самого проклятого танца. Еще раз мельком взглянув за окно, доцент задернул шторы.

Дальше началось странное. Крупный усатый мужчина в домашних брюках и выцветшей клетчатой рубахе тяжело подпрыгнул, занеся ногу словно бы для закрученного футбольного пинка. Что-то нежно екнуло внутри мужчины, что-то звякнуло снаружи, но он, не смущаясь, продолжал петь, нелепо вскидывая ноги, размахивая руками, по-коровьи мотая и кивая головой. Доцент пел и плясал. Лицо его туго покраснело, рубаха темнела пятнами, похожими на карты греческих островов, но он продолжал тяжело подскакивать, прищелкивать пальцами, по десять раз завывая одни и те же ноты. Наконец, плюхнулся на диван, загнанно дыша. «Чистая душой и в вакховой не развратится пляске»[25], – вспомнил он и, не успев засмеяться, закашлялся.

– До чего ты дошел, Сережа, и до чего еще дойдешь, – произнес он вслух, вытирая платком мокрое лицо.

•

Дождь шлепками расстреливал высокие окна. Иногда звуки делались тише, но потом дождь, похоже, о чем-то вспоминал и принимался дробить по стеклам с удвоенной силой. В университете было холодно, многие студенты сидели, накинув на плечи куртки и легкие пальто.

Впрочем, на репетиции («на репе», как говорили актеры из «Лиса») в зале скоро сделалось жарко. Тагерт с танцовщицами репетировал на пятом этаже, стыдливо запершись в аудитории на ключ, с актерами работала Аля. Задержавшись на полчаса, Сергей Генрихович застал в зале сцену, которой не было в пьесе. Вся труппа сгрудилась в проходе, разделявшем авансцену и первый ряд. Это напоминало отряд пылких поклонников, толпящихся перед сценой и аплодисментами вызывающих актеров на поклоны.

Актеры, впрочем, не раскланивались и никуда не уходили. На скамьях вокруг стола мирно восседали женихи, наблюдающие за спором Одиссея с Пенелопой и изредка подкидывающие в костер то одну, то другую реплику.

– На двадцать лет бросить жену и ребенка – и для чего? – восклицала Пенелопа. – Война? Что за война? На Итаку кто-то нападал? Или, может, ты расширил наши владенья? Теперь у нас два острова вместо одного? Увез лучших мужей, три четверти закопал в чужой земле, а что взамен? Менелай вернул себе эту шлюху прекрасную? Отлично! Столько лет отбивать Елену, которая все эти годы без зазрения совести спит с Парисом. Конечно, кто ради такого не оставит собственную жену с ребенком на двадцать лет?

Актеры, стоящие перед сценой, захлопали в ладоши в знак полного одобрения. Переждав аплодисменты, Костя Якорев спокойно возражал:

– А если бы тебя похитили и увезли за море, разве не нужно было собирать войско и идти войной на обидчика?

Одиссея несколькими хлопками поддержали женихи, чье избиение откладывалось до конца дискуссии.

– Милый, открой глаза! – звонко воскликнула Марьяна. – Меня похитили прямо в нашем доме. Вот эти оглоеды!

Тут Пенелопа плавным жестом лектора указала на женихов.

– Пока ты двадцать лет вытаскивал чужую жену из чужой постели, на твоей жене сто тридцать раз чуть не женились, хитроумный ты наш.

Глаза Марьяны сверкали, осанка звенела гордостью. Она не сетовала на страдания, не гневалась, не укоряла. Она царила в этом споре, похожем на игру и в то же время слишком серьезном для сцены. Что же до Одиссея, казалось, даже возражая, он наслаждается триумфом жены. Чем дольше пылал спор, тем сложнее было отделить сюжет пьесы от настоящих мотивов юноши и девушки, которые сошлись в поединке, чтобы наконец поговорить один на один.

– И вот эта история с колдуньей, Одиссей. И прочие ваши «дальние берега». Ты опытный мореход, исплавал Средиземное море вдоль и поперек. От Трои до Итаки неделя пути при самой плохой погоде. Кто поверит, что такой морской волк, как ты, заблудился в море на десять лет?

– По-твоему, Сциллу и Харибду я из головы придумал? Посмотри на Атмосферия, – Якорев показал на невысокого ссутулившегося юношу, стоявшего перед сценой. – Он от ужаса заболел лидийской горячкой. Правда, Атмосферий?

Юноша развел руками. Этот жест можно было истолковать двояко: «чего только не бывает» и «не знаю, что и сказать о таком невероятном вранье».

– Ты изменял мне с Цирцеей? – Марьяна указала на Алю Угланову; Цирцея загадочно усмехалась.

– Как ты могла такое подумать? – театрально вскричал Якорев. – Разве кто-то из жен сравнится с моей Пенелопой?

– Отвечай прямо, не юли. С Цирцеей спал?

– Спал, спал, – подала голос Алевтина.

– Она овладела мной при помощи колдовства. Это не считается.

– Поддался женским чарам? Сколько раз в неделю над тобой колдовали? – насмешливо уточнила Марьяна.

Лицо Одиссея посерьезнело.

– Если так, Пенелопа, для чего, по-твоему, я вернулся домой? Что заставило меня отказаться от путешествий, от сражений, от колдуньи, влюбленной в меня, точно кошка?

Все посмотрели на Алю, Аля – на Тагерта, Тагерт – на Марьяну Силицкую.

– Все, что случилось в разлуке, крепче сводит нас. Хочу быть рядом с тобой, Пенелопа, единственная моя любовь, царица Итаки и моего сердца.

Находившиеся в зале почувствовали, что сказанное – уже не игра, не совсем игра, между Костей Якоревым и Марьяной Силицкой что-то происходит, и эта перепалка по мотивам пьесы – всего лишь прикрытие для настоящего, до дрожи волнующего диалога. Лицо и шея Пенелопы медленно залились краской. Чтобы прервать паузу, Тагерт предложил:

– Не пора ли приступить к избиению женихов, господа? Давайте порепетируем.

С балкона послышался недовольный голос электрика Верхушкина:

– Через сорок минут закрываю лавочку. Поджимаемся, товарищи!

•

О романе Кости и Марьяны Тагерт узнал позже других. Если бы не Аля Угланова, он и дальше пребывал бы в неведении, а то, что Одиссей и Пенелопа перестали ссориться на репетициях, относил на счет своего режиссерского мастерства.

Опять зачастили дожди, сумерки дымились под колесами машин с утра до раннего вечера. Актеры, пришедшие на репетицию, не улыбались, почти не разговаривали и смотрели каждый в свою точку, точно погода рассорила всех со всеми. Одиссей и Пенелопа опаздывали, чего прежде не случалось. На вопрос Тагерта Алевтина ответила не без ехидства:

– Муж и жена стали любовниками. А вы не знали?

В этом замечании слышалась не то обида, не то ревность. Неужели Цирцея влюблена в Одиссея? Или показалось? Впрочем, для того чтобы ревновать, вовсе не обязательно влюбляться.

Через минуту высокие двери торжественно распахнулись, и в зал прошествовали Костя и Марьяна. Два-три шага они двигались, взявшись за руки, в волосах у обоих весело блестели дождевые капли. Марьяна с вызовом смотрела на обернувшихся актеров, Якорев не отрываясь глядел на Марьяну.

Тагерт скользнул взглядом по лицу Али и подумал, что его подозрения были не напрасны. В этот вечер актеры, наконец выучившие свои роли, играли безупречно, все, кроме Кости и Марьяны, вероятно, слишком влюбленных, чтобы играть любовь.

•

Прямоугольный отрезок плотной бумаги с вытисненными контурами древнегреческого корабля лежал на дальнем углу стола. Стол завален документами, каждый из которых в тысячу раз важнее этого клочка. Тогда почему он так отвлекает внимание, что уже в который раз Елене Викторовне хочется бросить его в мусорную корзину? Приглашение на спектакль «Счастливый Одиссей» принесли утром, передали через секретаря. Уже в этом проявился недостаток уважения, точнее, недопонимание того, что этот недостаток уважения может означать. Или этот Тагерт воображает, что его доморощенный спектакль – такое сокровище, что ректорат теперь должен ему в ножки кланяться? Елена Викторовна прикоснулась к бусинам, сдавившим шею.

Раздражение проректора объяснялось рядом обстоятельств, в которых Тагерту досталась самая неблагодарная роль. Оказавшись в проректорском кресле, Елена Викторовна готовила ряд предложений по переустройству студенческой жизни. Ректор не раз поминал собственную студенческую юность, работу в комитете комсомола, участие в праздничных концертах и сетовал на полное отсутствие самодеятельности в ГФЮУ. Ошеева намеревалась в течение года предложить новую должность: заместитель декана по внеаудиторной работе, который руководил бы командами КВН, готовил юбилеи, молодежные форумы, курировал издание студенческой газеты. Обдуманный комплекс мероприятий, планомерно меняющий жизнь студенческого сообщества. И тут этот выскочка Тагерт бежит напрямую к ректору, предлагает свой театр, поднимает такой шум, словно спас университет от гибели. Теперь, когда театр создан, как предлагать ректору выделение новой ставки? Он скажет: зачем нам замдекана, если наши преподаватели бесплатно, на общественных началах готовы организовывать художественную самодеятельность? Елене Викторовне пришлось спешно идти к ректору с предложением создать студенческую газету, чтобы Игорь Анисимович не подумал, будто она совсем не причастна к улучшению университетской жизни.

Если театр «Лис» ожидает успех, роль Елены Викторовны окажется в нем минимальной и довольно обидной: она, первый проректор, вынуждена аплодировать человеку, который перебежал ей дорогу, должна подчиниться его победе и способствовать его дальнейшим успехам. Ошеева двумя пальцами взяла приглашение, раскрыла нижний ящик стола и метнула в дальний угол. Раздавшийся плоский щелчок внезапно включил в уме Елены Викторовны новую мысль. Водовзводнов не должен попасть на премьеру. Он услышит о ней разные отзывы других людей. О том, чтобы отзывы оказались не только похвальными, она позаботится.

Решение родилось мгновенно. Пятнадцатого декабря Московская патриархия устраивает концерт в зале церковных соборов при Храме Христа Спасителя. Приглашены министр культуры, глава города и префекты округов, представители бизнеса, ректоры и проректоры московских вузов. Водовзводнов пока не знает об этом приглашении и, вероятно, не пошел бы, так как в бога не верует и над верующими посмеивается. Но можно представить ему этот концерт как возможность пересечься с мэром и обсудить аренду корпуса в Сокольниках или по крайней мере договориться о будущей встрече. Она сняла трубку:

– Леся, загляни.

Секретарша на цыпочках вошла в кабинет и замерла у двери.

– Пригласи ко мне Тагерта, а потом, часа на четыре, всех инспекторов юридического факультета.

Составив план, Елена Викторовна совершенно успокоилась. Показалось даже, что бусы из оникса, до тех пор хранившие инородный холод, теперь одобрительно согревают шею.

•

После третьей пары латинист явился в приемную и, сидя в кресле (не погрузившись в него, а присев на краешек), ожидал, что его примет проректор. Он не представлял, зачем понадобился Ошеевой, но не тревожился. Конечно, разговор пойдет о премьере. Вероятно, Елена Викторовна предложит позвать телевизионщиков или попросит забронировать места для гостей из других институтов, а может, просто поинтересуется степенью готовности спектакля. Или количеством спектаклей. Словом, речь о тех материях, обсуждать которые скорее приятно. Доцент не улыбался, но светился мирным благодушием.

Наконец секретарша пригласила входить. Ошеева поздоровалась, не поднимая головы, жестом пригласив посетителя садиться и давая знать, что вот-вот покончит с бумагами. Через пару минут она оторвала взгляд от документов и улыбнулась:

– Поздравляю, Сергей Генрихович, и спасибо за приглашение.

– Пока рано, Елена Викторовна. Вы ведь придете?

– Собственно, за тем я вас и побеспокоила. Дело вот в чем. Игорь Анисимович в день премьеры может поехать в мэрию. Это еще не факт, но такая вероятность имеется. Было бы лучше перенести ваше мероприятие на пятнадцатое декабря.

Растерявшийся Тагерт возразил, что заранее узнавал о графике ректора и еще неизвестно, свободен ли зал пятнадцатого, к тому же…

– Зал свободен, Сергей Генрихович. Нужно только переделать приглашения или даже просто передать информацию о переносе через деканаты.

Проводив взглядом ссутулившуюся фигуру Тагерта, Елена Викторовна еще раз обдумала доводы, которые она приведет ректору: каждый повод сблизиться с мэрией сейчас важен для университета, а еще сам Водовзводнов говорил о скором появлении совета ректоров – нужно, чтобы ГФЮУ занял в совете заметное место. Раз возникает новая структура, появятся и новые возможности.

В назначенный час явились инспекторы курсов – пять женщин в возрасте от двадцати четырех до шестидесяти лет. Елена Викторовна заметила, что приглашение больше встревожило тех, кто постарше. Младшие инспекторы, недавние выпускницы, уверены, что их работа временная. Коротко поблагодарив коллег за пунктуальность, Елена Викторовна сказала:

– Нас ждут перемены. Скоро от студентов потребуется больше самостоятельности. Ректорат собирается учредить студенческую газету, научное общество, КВН, десятки кружков и объединений. Так вот, насчет КВН. Кого из студентов вы знаете, кто мог бы заняться организацией?

– А вот этот, как его, Сергей Робертович? – подняла руку Тамара Рустемовна.

– Сергей Генрихович, – поправила Ошеева. – Но он не студент.

– Так у него вокруг столько ребят!

– Неужели других нет? – спросила Елена Викторовна, ощущая поднимающееся раздражение.

– Алевтина Угланова, – уверенно произнесла Анна Богдановна. – Она готовый театрал. Они хотели театр или что-то такое сами организовать, если бы не Сергей, как его там.

Ошеева задумалась. Получалось, Тагерт перебежал дорогу не только ей. Интересно, интересно. Она хотела привлечь новых людей. Но так, пожалуй, даже лучше. Новые присоединятся, а пока…

– У меня к вам поручение, Анна Богдановна. Поговорите с Углановой. Нет, лучше попросите ее заглянуть ко мне. Спасибо вам, все свободны.

Толпясь и едва не толкаясь, инспекторы покидали кабинет, словно спешили поскорее отбежать на безопасное расстояние.

Глава 21

Две тысячи шестой

За два часа до представления из преподавательской, превращенной в женскую гримерку, выгнали режиссера. То и дело кто-то из мальчиков-актеров стучал в дверь, из-за которой отвечали протестующие девичьи голоса. Илона, одна из сирен, привезла утюг и гладильную доску. Забавно, думал Тагерт, сирены находятся на сцене всего минуты три. Впрочем, у них смешной текст плюс короткий танец, так что желание произвести за три минуты неизгладимое впечатление более чем понятно. Как раз ради неизгладимости они и наглаживают там свои бирюзовые платьица.

Возбуждение нарастает с каждой минутой. Актеры, нарядившиеся в тоги, загримированные, с подведенными бровями и подкрашенными губами, в нарушение предписаний то и дело выходят в коридор с таким невозмутимым видом, точно наряжаться в тогу и красить губы для будущего прокурора или банкира – самое обычное дело. Встретившиеся студентки оглядываются, прыскают со смеху, перешептываются – и довольные актеры возвращаются в комнату.

Взволнованы не только актеры и режиссер. Уже неделю по всему университету расклеены афиши и летают слухи, готовятся списки приглашенных гостей, из зала, где обычно звучит голос лектора, сонно докладывающего о документообороте на госпредприятиях, сочится странная музыка.

Придут ли зрители? Музыкальный спектакль, комедия из древнегреческой жизни, кому это может быть интересно, кроме актерских младших сестер? Явится ли руководство? У всех важные дела, на днях открывается сессия, неловко отвлекать Водовзводнова, проректоров, деканов. Но и не пригласить нельзя: разве не ректорат выделил деньги – и немалые деньги – на закупку софитов, колонок, микрофонов, дорогих музыкальных инструментов? Разве не деканаты обеспечили труппу помещением для репетиций? Теперь надо показать, как театр распорядился этой помощью. Впрочем, не в одной отчетности дело. В душе Тагерта была не только тревожная подтянутость человека накануне суда или экзамена, но также – что греха таить? – ожидание славы. Он проходил через тот же контрастный душ ожиданий, что и любая актриса его театра. Предчувствия провала и триумфа цвели разом, поэтому время перед премьерой разом медлило и неслось галопом.

За полтора часа до начала спектакля закончились лекции. В зале лежала принужденная духота. Столы президиума смыкали строй, сурово заслоняя сцену. За высокими окнами вспархивали стаи снежинок. Кряхтя от натуги и ворча, рабочие в серых халатах разбирали столы. Радист Юрий Афанасьевич, проверяя микрофоны, произносил:

– Раз… раз… на матрас…

Электрик со стремянки выставлял в прожекторах цветные фильтры, так что один угол сцены окрашивался синевой июньской ночи, другой – ветренным закатом. В широком проходе, разделявшем партер и амфитеатр, явился звукорежиссерский пульт, семья черных проводов тянулась под темно-зеленый ковер, точно под землю. На скамьях первого ряда амфитеатра юноша в белоснежной тоге раскладывал листки бумаги с таинственной надписью: «Олимп не занимать. Ректорат и деканат».

Примерно за полчаса до начала в коридорах стали появляться гости – нарядные девушки и буднично одетые мужчины. Девушек было существенно больше. Очевидно, девушки куда более любопытны ко всему, что ведет к обновлению, росту, переменам. Или так: девушки всегда больше заинтересованы в знакомствах любого рода – с образами, идеями, людьми, вдохновением, включая знакомство других с ними самими: да, девушки склонны быть на виду. Выходя из зала, Тагерт мельком замечал на лицах гостей, чинно прогуливающихся в коридорах, то особое выражение, которое можно видеть у людей, слишком рано явившихся на спектакль, на свидание или у пассажиров на палубе не отплывшего парохода – выражение сдержанной готовности к чудесам.

Наконец, огромные двери зала приглашающе распахнулись. Гостей встречает привратник, одетый громовержцем: серебряная, словно молния, тога, обмотанный фольгой жезл, борода Деда Мороза. Это Миша, друг Геры, то есть Насти Солодкиной. Миша не пропустил ни одной репетиции, хотя не был занят в спектакле. Во время репетиций он тихо сидел в задних рядах и с завороженным по-детски лицом ожидал появления своей богини. Теперь Миша согласился нарядиться громовержцем и торжественно воздевал жезл к потолку, повелевая гостям входить в зрительный зал. Проходящие по коридору, поднимающиеся по лестнице студенты и преподаватели с любопытством поглядывали на сверкающую фигуру, но следовали своей дорогой. За четверть часа до начала зал выглядел пустым: если собрать вместе зрителей, рассевшихся по всему залу, они заняли бы полтора ряда из двадцати. Стараясь держаться бодро, Тагерт в десятый раз направился к аудиториям, где одевались и гримировались актеры.

Из-за запертых дверей раздавалась веселая музыка. К спектаклю она не имела отношения, и Сергей Генрихович передумал входить внутрь, не то сейчас учинит выговор, испортит всем настроение… Он вышел на лестницу, ноги вынесли его на пятый этаж к вечно запертому выходу на чердак. Хотелось сбежать, а еще лучше – проснуться и удостовериться, что театр, премьера, пустой зал, неподготовленные актеры и приближающийся с каждой минутой позор – фата-моргана.

Где-то внизу защелкали шаги. Пол дрогнул, ноги ощутили, как в глубине шахты двинулся лифт. Тагерт вздохнул, перекрестился и побрел вниз. До начала оставалось пять минут. Пора звать актеров, гасить верхний свет и начинать. Переходя в главный корпус, Сергей Генрихович столкнулся с процессией: впереди, то и дело оглядываясь, шел сияющий Нуанг Кхин, а за ним чинно вышагивало небольшое стадо университетского начальства – первый проректор Ошеева, проректор по научной работе Пунцевич, деканы юридического и финансового факультетов, заведующая учебной частью, пышно покачивающаяся на высоких каблуках, председатель профкома Остап Уткин. Нуанг Кхин казался маленьким погонщиком, ведущим слонов на водопой.

Заметив Тагерта, Елена Викторовна милостиво кивнула, и этот кивок тотчас повторили остальные руководители. Сердце режиссера упало: в числе начальственных зрителей нет Водовзводнова, ради которого представление перенесли на сегодня. Но, возможно, так даже лучше: если зал окажется полупустым или спектакль провалится… Сердце снова запрыгало. Пытаясь его нагнать, Сергей Генрихович бросился в сторону гримерок. Еще издали, в самом начале коридора слышался ритм танцевальной музыки. Дверь отворилась не сразу. Свет был погашен, в темноте призрачно белели пляшущие тоги и туники.

Тагерт ткнул кулаком в выключатель. «А!» «Зачем!» – протестующе закричали, жмурясь на свету, боги, нимфы и герои. Костя, Марьяна, Алевтина – все они теперь принадлежали этой компании и смотрели на Сергея Генриховича как на чужака.

– Тихо! Внимание! Ваши зрители уже в зале. Через пять минут – начало вашей новой жизни. Небывалый успех! Смех, слезы…

– Именно что слезы, – буркнул Макс Шипунов.

– …Аплодисменты. До конца жизни мы будем помнить этот вечер. Да, здесь нет профессиональных артистов. Но разве это мешает сделать все настолько хорошо, насколько мы сможем? На пределе сил! За гранью того, к чему привыкли. Эти полтора часа мы будем жить той судьбой, о которой и не мечтали.

Тагерт видел, как блестят глаза актеров и знал, что говорит именно то, о чем сейчас все хотят слышать.

– Вот что. Сойдитесь в круг. Все, все сюда! Соедините руки. Это важно!

В центре круга собралось соцветье рук разной степени тонкости и бледности.

– Теперь, по моему знаку, мы превратимся в одно целое. Синхронизируем наши пульс и дыхание. Смотрите! Сейчас каждый возьмет тихо самую низкую ноту, какую только может. Басом! Потом медленно – и все громче – ведем голоса наверх, к самой верхней ноте, какую только сможем взять.

– До писка? – уточнила Марьяна.

– До визга. Поросячьего! И вот на этой высоте у нас уже будет общее дыхание, появится общий пульс, единый смех… И так далее.

Артисты, улыбаясь, переглядывались. В гримерке душно пахло утюгом и по́том. «Ну, начали!» Продолжая держаться за руки, ряженые мальчики и девочки тихо загудели, затем голоса поползли по взлетной полосе, оторвались от земли:

– А-а-а-а-а-а!

Стекла задрожали от объединенного вопля двадцати душ. И действительно, что-то переменилось: взгляды? ожидания? температура тела?

– Ну, с богом, небожители! Пошли!

Держась за руки, в обнимку, пританцовывая, стайка богов, героев, сирен полетела по финансово-юридическим коридорам. Через небольшую дверцу, ведущую за сцену, впорхнули в зал. Занавес колыхался от волн доносящегося снаружи гула. Прошипев последние указания и перекрестив актеров на католический манер, Сергей Генрихович вышел из-за сцены и вернулся в зал через главные двери. Громовержец Миша, белой молнии подобный, исчез вместе с фольговым жезлом, на его месте дежурил Нуанг Кхин. Когда он выглядывал в коридор, его лицо делалось драконьим и злым, а когда обращался к залу – лягушачьим и приветливым. «Вот где актерский талант пропадает! – подумал Тагерт. – Хотя почему же пропадает?»

Теперь зал – точно по волшебству – был забит до отказа. Очевидно, большинство зрителей явилось в последний момент. Там, где обычно помещались два человека, теснились трое, люди сидели на ступеньках проходов в амфитеатре, толпились на балконах. При появлении Тагерта раздались аплодисменты и свист. Криво поклонившись, тот уселся за звукорежиссерский пульт и плавно поднял рычажки громкости до нужной отметки. Пульт корабельно светился зелеными огоньками, готовыми к верной работе. Вздохнув, Тагерт нажал кнопку. Огромные черные колонки щелкнули, шевельнулись первые такты увертюры. Тихие, вдумчивые стежки виолончелей, словно черные ладьи по закатной глади моря или царская процессия, движущаяся по огромному, освещенному горящими масляными светильниками храму. Первый, пока осторожный бой басов – и где-то далеко-далеко разгораются скрипичные огоньки. Светлее, сильнее, и вот на каком-то шаге музыка окончательно просыпается, встает в полный рост, блистая торжественной медью, искрясь рябью арф, таща за собой, точно Гулливер, огромный флот душ, тоже пробуждающихся к новому, небывалому, что раскрывается вместе с клюквенным бархатом занавеса и за ним. Медленно покачиваясь, занавес разошелся и повлек к стенам складки – вертикальные волны нездешнего прибоя.

Догорела увертюра, и Тагерт услышал благодарное безмолвие трех сотен зрителей и тишину пока еще пустой сцены, где над морем расстеленной голубой ткани паслись розовые овцы картонных облаков, расписанные Леней Фримом. В этой тишине из-за кулис медленно показался нос черной галеры, которая косилась в зал огромным египетским глазом, выведенным на корабельном носу. Парус слегка колыхался от сквозняка. На кирпично-красном полотнище паруса вздрагивал греческий воин с коротковатыми ногами и круглым щитом. Над его головой парила слегка перекошенная сова. Четыре пассажира тащили ладью к середине сцены, всем видом показывая, что это ладья везет их.

Наконец судно остановилось. Долговязый юноша в накладной бороде, на котором тога выглядела парусиновым чехлом, поднялся в полный рост и низким голосом принялся жаловаться на судьбу. Юноша горестно потрясал веслом, воздевая его к небу, и рассказывал о кознях богов, которые ставят над греками бесчисленные опыты. В зале вспорхнул первый смех. Длиннобородый юноша был Одиссей, чьи спутники вполголоса ворчали на вождя, когда тот отворачивался. Но стоило Одиссею повернуться к товарищам, на их лицах моментально учреждалось выражение подобострастного восхищения.

Сергей Генрихович понимал, что большая доля зрительского смеха приходится на узнавание однокашников, столь забавно преображенных гримом и костюмами. И все же зал смеялся именно тем репликам, тем жестам, какие и сам Тагерт считал смешными, так что к концу первого акта он почти перестал волноваться. После каждого монолога, танца богинь и сирен в зале вспыхивали веселые аплодисменты. Не удержавшись, Тагерт на несколько секунд обернулся к зрителям. Среди всеобщей живости выражений он заметил, с каким вежливым бесстрастием глядит на сцену первый проректор Елена Викторовна Ошеева.

К середине спектакля между сценой и залом возникло то чувство взаимного родства, какое случается на сходке старых друзей. Точно у всех есть общее любимое прошлое, все знают и насмешливо смакуют чудачества друг друга и еще в разгар пирушки отгоняют мысли о том, что рано или поздно придется разойтись.

Плескались картонные волны, сверкали молнии из фольги, трепетал грубо расписанный парус. Какая волшебная чушь! – думал Тагерт. И как чудесна юность, чей кураж довольствуется такими убогими декорациями! Гера-Солодкина вместо «горячий вечер» сказала «горячий парень» – последствия шуток на репетиции. В зале ничего не заметили. Во время танца сирена Лиза снесла небольшую гору, часть собственного острова. Сердце Тагерта рухнуло, а зрители были счастливы, получив в подарок дополнительный комический номер.

В сцене с превращением спутников Одиссея в свиней, актеры выходили в детских масках поросят, долго приглядывались друг к другу. После долгой паузы один из них, Валя Карелов, напряженно глядя на свиной пятачок друга, с сомнением произносил:

Мне кажется или на самом деле

В лице твоем вдруг что-то изменилось?

Ответ «Какое свинство, боги!» тонул в радостном гоготе, не утихавшем почти полминуты. Невольно смеясь со всеми давно знакомой шутке, Тагерт еще раз украдкой поглядел на делегацию начальства. Теперь лица руководителей украшала общая сдержанная улыбка. Осторожно смеялся только Рустам Байбулатов, декан финансового факультета. Что ж, сдержанная улыбка лучше, чем никакая, утешал себя Сергей Генрихович. Но главное, эта льдина официальной прохладцы терялась в волнах дружной радости зала.

Вот уже галера прибыла на Итаку, уже цвел комический карнавал женихов. Уже обменивались колкостями юные Одиссей и Пенелопа, и столько красоты было в их лицах, движениях, голосах, что иногда внимание переключалось со смысла диалогов на эту царственную величавость, словно оба влюбленных героя явились из другого века, из другой, когда-то утерянной жизни. Все слаще, все неумолимее близился финал, который сердце разом торопит и умоляет помедлить. Наконец, последняя массовая сцена – обнявшиеся супруги, за которыми, подергиваясь, поднимается обклеенное красной фольгой солнце. Такт за тактом к героям присоединяются сын (кажущийся и являющийся ровесником отца), нянька, товарищи по оружию, боги, недобитые женихи, Алевтина-Цирцея, кокетки-сирены. И вот вся труппа театра «Лис» хором поет последние строки. Актеры дружно шагают к авансцене, встречая сияющими лицами шквальные аплодисменты, крики, восторженный свист. По проходам к сцене спешат с букетами друзья, поклонники, младшие братья и сестры актеров и актрис. Компания на балконе не дает угаснуть овациям, поднимая все новые и новые волны. На пятый раз занавес закрывается окончательно.

Зрители не спеша – не то что с лекций – покидают зал переговариваясь, улыбаясь, поправляя прически, потягиваясь. Гаснут софиты, радист Юрий Афанасьевич с сонным лицом отключает микрофоны. За сценой обнимаются актеры, сначала друг с дружкой, затем с проскользнувшими за кулисы друзьями и поклонниками. Мальчики открепляют и складывают в угол горы, волны, корабль, солнце. Девочки бегут переодеваться. Внешне суета похожа на ту, что была перед спектаклем. Но Тагерту кажется: все переменилось. Огромное, долго подготавливаемое дело завершено. Вместе они поставили и сыграли пьесу, вместе волновались, привыкали к характерам, манерам, голосам друг друга, вместе посмеивались над электриком Верхушкиным, ругались, спорили, пели. Отныне никогда им не стать чужими, они будут братьями, сестрами, друзьями – лучшими друзьями. Тагерт вспомнил про Мишу Люкина, но тотчас отогнал воспоминание: сегодня Мишино лицо светилось общим счастьем.

На полу в коридоре белели два-три лепестка хризантем, подаренных кому-то из актрис. Во втором корпусе Сергею Генриховичу встретились Вика Пацких и ее парень, несущий гладильную доску. Праздник закончился, но остался. Девичья гримерка на глазах превращалась в преподавательскую, точно карета в тыкву. Костюмы частью лежали на столах, частью уже спрятались в чехлы и кофры. Скрывая грусть, Тагерт проводил актеров, запер двери и не спеша пошел к выходу. Снег танцевал в темном городе, как будто праздничные торжества перетекли во всемирный бал, кружившийся в разгаре – от земли до вальсирующего неба.

•

Концерт «Вифлеемская звезда» в зале церковных соборов Московская патриархия устраивала накануне Нового года. Большинство гостей – люди светские, многие не посещают храм даже на Пасху, поэтому прием решено устроить накануне главного общенародного праздника, но программу небольшого концерта построить на рождественской тематике. Несмотря на Рождественский пост, хозяева устраивали банкет, учитывая скорее высокий статус гостей, чем строгие правила воздержания. Ждали прибытия патриарха, одного или двух вице-премьеров, одного из министров силового блока.

Игорь Анисимович, которого Ошеева так настойчиво просила появиться на «Вифлеемской звезде», недоумевал: в чем необходимость? К мэру можно заехать просто так, да и не будет он сегодня обсуждать такую мелкую проблему, как аренда здания в Сокольниках: вопрос уровня префекта. Он надеялся на встречу с первым вице-премьером, но когда на трибуну вместо патриарха вышел в черной мантии и белой камилавке неизвестный Водовзводнову митрополит, Игорь Анисимович понял, что и вице-премьеров ожидать не приходится. Иерей поздравлял слушателей с близящимся праздником, благодарил президента, правительство, московскую мэрию за всемерную поддержку церкви. Затем выступал мэр, который обещал выделить средства на реставрацию старинных соборов и на строительство новых храмов в спальных районах: «В бывших подмосковных деревеньках мы воздвигнем церковные сооружения столичного уровня». Водовзводнов хлопал со всеми и тоскливо думал, кой черт занес его на это никому не нужное мероприятие. Совет ректоров? Такие вещи не решаются на православных банкетах. Из ректоров он видел только коммуниста Дидурина, с которым был знаком по Государственной думе. Дидурин сидел в компании чернорясников, так что Игорь Анисимович отказался от мысли подойти и поздороваться. Неровен час, к каждой ручке придется прикладываться.

Затем начался концерт, хор Новоспасского монастыря пел про двенадцать разбойников, потом выступала певица с искусственной косой в русском, золотом расшитом сарафане, танцевальная группа из детского дома, молодой артист декламировал из «Лета Господня». К счастью, концерт продолжался всего минут сорок, а после гостей пригласили проследовать в трапезные палаты на праздничный банкет. Уже подходя к столам, в оживленном шуме Игорь Анисимович разобрал, что мэр после концерта отбыл и почувствовал такую обиду, словно ему загодя назначили встречу, а теперь без предупреждения отменили. Он собирался уже повернуть к выходу, как вдруг дорогу ему перегородила фигура в черном кителе, украшенном золотистым кантом по обшлагам, ветвями золотого лавра на отворотах воротника, с одинокими звездами на погонах. Водовзводнов не сразу узнал, кто перед ним. То есть узнал, но не поверил глазам. Радостно усмехаясь, ему протягивал руку замминистра генерал-майор Петр Александрович Матросов.

Прежние товарищи секунд десять трясли руки, глядя друг на друга. Борьба за ректорское кресло, в которой Водовзводнов одержал верх, осталась в далеком прошлом. Туда же канули и прежние обиды, и дружба, и взаимное доверие. Но поскольку носами столкнулись два взрослых мужчины, более того, два зрелых политика, не пожать руки, не улыбнуться оба сочли мальчишеством. Игорь Анисимович отметил, что Матросов постарел, слегка обрюзг, молодецкий румянец огрубел и рассыпался на раздраженные красные пятна. Петра Александровича поразила худоба и мертвенная бледность лица Водовзводнова, казалось даже, ректор сделался ниже ростом.

Игорь Анисимович хотел уже распрощаться, как откуда-то вынырнул распорядитель и предложил проводить Петра Александровича к столу: видимо, гостей на банкете рассаживали по чинам. «А найдется ли рядом место для моего друга?» – спросил Матросов молодого служку. Тот замялся, но Матросов мгновенно поблагодарил распорядителя, чем отрезал путь к отказу. Игорь Анисимович не без иронии подумал, что если судить по месту в здешней трапезной, положение Матросова выходит повыше. Краем уха он слышал, что в министерстве готовятся очередные передвижки, но оставит новый министр Матросова в замах или тому придется искать новое место, пока непонятно. В университете учился младший сын Матросова, про это ректор тоже помнил, так что в каком-то смысле зависимое положение бывшего проректора сохранилось. Петр Александрович, разумеется, знал про то, что институт стал университетом, а Водовзводнов – академиком, слышал и про депутатский мандат, и про пост председателя Правовой палаты. Все вместе, разумеется, это не тянуло на министерскую должность. Бывшие сотрудники и соперники произвели мгновенную ревизию достижений и регалий друг друга, не столько утверждаясь в собственном превосходстве, сколько мысленно перечеркивая превосходство другого.

Игорь Анисимович, совсем было собравшийся уходить, бодро направился к столу вместе с Петром Александровичем. Не то чтобы эта встреча доставляла ему удовольствие, но почему-то общество друга-врага притягивало. Возможно, в ходе разговора он хотел еще раз удостовериться в верности всех своих решений на том давнем перекрестке, возможно, он слишком часто думал о Матросове и теперь получал ответы на свои многолетние мысли.

На столах нарядной трапезной, украшенной новенькими росписями, коврами и ламбрекенами, вместе с немногими постными блюдами теснились рыбные и мясные закуски, перепелиные яйца, украшенные янтарной икрой, крепкие шляпки соленых по-монастырски груздей. Официанты, выгибаясь из-за спин гостей, точно змеи-искусители, подливали в рюмки и бокалы водку, итальянские, французские, чилийские вина.

Водовзводнов почти ничего не ел, Матросов, напротив, чувствовал нервный аппетит. Петр Александрович собирался спросить о здоровье собеседника, но удержался. Интересно, знает ли ректор, что Ошеева оказала ему любезность? Посоветовалась ли она с Водовзводновым? Едва он собрался задать этот вопрос, Игорь Анисимович его опередил:

– А ты знаешь, что «Советскую» гостиницу в Ставрополе снесли? А твой друг Федоусов перебрался в Сочи.

Матросов давно не получал вестей из Ставрополя, новость его опечалила, но как-то приятно опечалила. Она отвлекла его от скандалов в министерстве – с доверенными банками, с Деренковским, которого перехватили в самолете с иконами из музейных запасников (мошенник не нашел ничего лучше, как звонить из таможни ему, Матросову), отвлекла от будущего, в которое не хотелось ни двигаться, ни смотреть. Весть шла из прошлого, милого уже своей безобидностью и домашними, скромными масштабами.

– Прекрасный город Ставрополь, – сказал Петр Александрович с чувством. – Жаль, что пришлось оттуда уехать.

Водовзводнов быстро взглянул на товарища и ощутил острую жалость – и к Матросову, у которого явно неприятности на службе, и к давней поре, когда он и вообразить не мог, что все его мечты сбудутся, и, сбывшись, перестанут вдохновлять, – и жалость о прошлой дружбе.

– «Я встретил девушку, полумесяцем бровь», – вдруг тихонько напел-напомнил.

Матросов улыбнулся, не повернувшись к собеседнику. Предложил: «Выпьем за Ставрополь». Голос его сделался глуховат.

Глава 22

Две тысячи шестой

На следующий после премьеры день Тагерт шел в университет именинником, примеряя интонации сдержанного достоинства или благодарной иронии, с какими он будет принимать поздравления студентов и преподавателей. Однако встреченные студенты и преподаватели приветствовали Сергея Генриховича, как во всякий другой день. Никто не остановил его, чтобы поговорить о вчерашнем спектакле, никто не просил автограф, ни у кого не потеплели глаза, а если и потеплели, то не от воспоминаний о «Счастливом Одиссее».

Что же, с горечью подумал он, надо возвращаться к привычным делам: подготовке к докладу в МГУ, подсчету нагрузки, заседанию секции, – да мало ли дел у преподавателя! Праздник окончен, размышлял он, мгновенно позабыв обо всех тревогах и неприятностях постановки. Сыграть спектакль второй, третий, четвертый раз? Здесь, в университете, все, кто хотел, его увидели. Ректора не было на премьере, стало быть, и на второй раз не придет. Гастроли? Когда? Куда? Как вообще это происходит?

Написать еще одну пьесу? Поставить еще один спектакль? Теперь горечь даже доставляла ему удовольствие. Из-за поворота вышли Полифем-Илья и Гриша Куршев. При виде Тагерта Полифем просиял и за несколько шагов до встречи нес перед собой руку, протянутую для пожатия, наготове. Пожимая маленькую крепкую ладонь студента, Тагерт ощутил радостное облегчение: премьера не приснилась или по меньшей мере приснилась не ему одному. На пороге аудитории он уже улыбался: возможно, хотя бы один из пришедших на пару был вчера на спектакле.

Промелькнула неделя, которую Сергей Генрихович провел в ощущении тайной благодарности окружающих. А перед самым Новым годом случилось важное событие: вышел в свет первый выпуск газеты «Наш университет». Пачки газет были выложены на каждом этаже в самом конце дня. Тагерт заметил уже прочитанный кем-то и оставленный на скамье у гардероба экземпляр и, выходя из университета, сунул его в портфель, чтобы прочесть в метро. Газету напечатали на плотной бумаге, что делало ее не совсем похожей на газету.

В вагоне он встал у закрытой наглухо торцевой двери и принялся за чтение. На первой полосе помещалась большая фотография Водовзводнова, сидящего в Ленинском зале аккурат у ног нарисованного Ильича. Под фотографией начиналось интервью с ректором, растянувшееся еще на полторы полосы. Дальше помещалась статья о грядущей межвузовской конференции, поздравление профессора Ткебучавы с шестидесятилетием и карикатура на опаздывающих студентов.

На последней полосе Тагерт увидел заголовок «Новое поколение выбирает… театр!» Многоточие в заголовке умиляло наивностью. Словно читатель, уставившись на три точки и не замечая слова «театр», успевает растеряться в догадках, что же выбирает новое поколение: спорт? экзистенциализм? конфетки?

Сергей Генрихович не тотчас принялся за чтение, оттягивая момент заслуженного воздаяния и похвал, которые, как он предчувствовал, окажутся пусть щедрыми, но не вполне точными. Перейдя на свою линию и угнездившись между двумя старушками, он с удовольствием вздохнул и начал читать. Имя автора – Григорий Южный – напоминало псевдоним. Тагерт видел его впервые.

Наконец-то в нашем любимом университете появилось то, чего все давно ждали, – писал Григорий Южный, – студенческий театр. «Чего же вы ждали, – снисходительно подумал Тагерт, – создали бы сами». Словно отвечая на эти мысли, рецензент продолжал: и вот молодые таланты ГФЮУ собрались вместе, чтобы порадовать зрителей новой постановкой, комедией «Счастливый Одиссей». Тагерт одобрительно кивал, не переставая иронически улыбаться. Однако по мере чтения его кивки понемногу утихли, а улыбка застыла, покосилась и, повисев на лице с минуту, исчезла. Автор статьи перечислял актерские удачи, хвалил режиссерские находки Алевтины Углановой, не пожалел добрых слов для танцовщиц, которые, «не избери они поприще юристов, вполне могли бы украсить любой хореографический коллектив России». Более всего восторженных восклицаний пришлось на ректорат университета и оба деканата, обеспечивших театр всем необходимым, а студентов шикарными возможностями. В заключение журналист доверительно сообщал: из осведомленных источников редакция узнала, что спектакль – только начало. Театр – хорошо, а КВН и научное студенческое общество – лучше. Вперед, любимый ГФЮУ, к новым победам!

В рецензии, занимавшей почти всю полосу, не было сказано ни единого слова о том, кто придумал театр, сочинил пьесу, собрал актеров, вел репетиции, закупал аппаратуру и даже ставил те самые танцы, за которые расхваливали сирен-студенток. Имя Тагерта не называлось ни разу, равно как и имя Константина Якорева, который не только с блеском сыграл главную роль, но также сочинил музыку и своими руками создал большую часть декораций для спектакля.

«Кто этот Григорий Южный? – думал ошеломленный Тагерт. – Почему он взялся за статью о театре? Откуда эта подлая несправедливость?» Очнувшись, он обнаружил, что проехал свою станцию. По всему вестибюлю в своды врезались металлические опоры, похожие на скобели для сдирания коры.

•

В первый день зимней сессии у дверей столовой Сергей Генрихович налетел на Нуанга Кхина. Плоское лицо Нуанга показывало улыбку, какой зияет театральная маска, символизирующая комедию.

– Спектакарь ороши. Говорят, неманого эритный.

Последнее слово Тагерт не распознал, но переспрашивать не стал. С того дня, как появилась удивительная рецензия в газете «Наш университет», с латинистом произошли серьезные изменения. Прежний Тагерт летал по коридорам университета, радуясь каждому встречному. Теперь на переменах он сидел в преподавательской, уставившись в книгу неподвижным взглядом. Ему не хотелось встречаться ни со зрителями, посетившими его спектакль, ни тем более с актерами.

Неизвестно, кто написал статью, но ни один из актеров, которых Тагерт считал товарищами, не выразил ни возмущения, ни даже удивления написанному. Никто не произнес ни слова сочувствия, это казалось Сергею Генриховичу отступничеством. Не идти же самому в редакцию газеты! И что бы он мог заявить? Вы меня не похвалили? Смешно. Почему-то больше всего он ожидал поддержки от Алевтины Углановой, которую объявили единственным режиссером спектакля. В статье она выглядит самозванкой, кому как не ей восстановить справедливость? Да, у них случались размолвки, но они трудились плечом к плечу, часто обсуждали вдвоем прошедшие репетиции, Аля рассказывала о себе, о семье, о своей любимой таксе – искренне, трогательно, забавно. Тагерту казалось, они друзья. Да, он думал, что в театре обрел новых друзей. И где эти друзья теперь, когда ему плохо?

Единственный, с кем удалось поговорить о проклятой статье, был Костя. Даже по телефону Тагерт слышал, что Костя светится от счастья и не в состоянии понять, как можно огорчаться в таком прекрасном, переполненном любовью мире. Прежде – Тагерт в этом уверен – Костя Якорев возмущался бы несправедливым замалчиванием их имен. Но сегодня он благодушно заметил:

– Мы ведь ради чего создавали спектакль? Ради того, чтобы нас по голове гладили?

– Нет, конечно, но…

– Путешествие! Мы путешествовали в такие времена и мысли, куда иначе не попадешь. Как Одиссей. Разве этого мало?

Счастье Якорева было непрошибаемо. Тагерт понял, что остался один.

•

В конце концов пришлось рассказать отцу. Эльгиз Мешадиев откладывал этот разговор до последнего, зная, что отец снова покажет, как разочарован. И непременно поставит в пример Джамала, младшего брата. А если не рассказывать, как разрулить? Отец позвонит ректору или кому-то еще, по идее, все долги прошлого курса простят, а уж в новом году Эльгиз постарается. Универ обязан Госнафте, есть какая-то программа, по которой детей топ-менеджеров принимают без экзаменов, – Эльгиз так и попал в ГФЮУ. Тогда отец сказал: поступить помогли, учиться будешь сам. Еще не упустил усмехнуться: а Джамал бы поступил своими силами. Эльгиз не всегда понимает отца: он старший сын, это что-то значит? Или то, что имеет значение в Баку, в Москве не важно? Эльгиз часто думал, что Москва – не лучшее место для парня-мусульманина. Не потому, что кто-то плохо относится, а потому, что шариат здесь, считай, не действует. Сегодня ты соблюдаешь предписания, завтра нет, обязательное необязательно – все можно оправдать обстоятельствами.

По природе Эльгиз – воин, а не крючкотвор. Зачем тогда поступать на юридический в России? Потому что отец работает в Госнафте? Как будто место работы отца сразу определяет, что интересно и важно старшему сыну. Каждый день университет напоминал ему о принуждении, которому его подвергли. Он свысока смотрел на однокурсников, которые послушно внимали всей этой околесице, выполняли требования преподавателей, обычных людей, не самых сильных, не самых умных. Уйти из университета Эльгиз не мог: ослушание отца противоречит его моральному кодексу. Но подчиняться университетским порядкам противно. Поэтому он не взял в библиотеке ни одного учебника, не купил ни единой тетради, большую часть времени проводил в буфете или во дворике с ребятами. Некоторые преподаватели ставили зачет всей группе автоматом, поэтому к зимней сессии его допустили. Приходя на экзамен, Эльгиз тянул билет, пропускал всех вперед, наконец садился к преподавателю и не говоря ни слова смотрел исподлобья. С мрачной усмешкой забирал зачетку с «неудом» и подчеркнуто невозмутимо уходил.

Значит, придется говорить с отцом. Эльгиз укоризненно покачал головой.

В пятницу мать с Джамалом отправились в Жуковку к Гумбатовым. Отец сказал, что присоединится в субботу, поехал в клуб и вернулся около часу ночи. Эльгиз решил, что это самый удобный момент для разговора: нет лишних свидетелей, впереди выходные, отец в легком настроении. Он сидел перед телевизором, убавив громкость, ждал и готовил обращение. Наконец, послышался звук открываемой двери, Эльгиз срочно выключил телевизор и вышел из столовой. В полумраке казалось, что отец улыбается, вид у него немного усталый.

– Ты чего не в постели? Совсем заучился? – спросил отец насмешливо.

– Пап, мне надо с тобой посоветоваться.

– До завтра не терпит?

Эльгиз промолчал.

– Ну, пойдем на кухню. Что случилось? – беззлобный насмешливый тон отца не изменился.

Сбивчиво, медленно, глядя в пол, Эльгиз рассказал, что на самом деле завалил зимнюю сессию, ему грозит отчисление.

– Ты же говорил, что все сдал? – Почему-то не чувствовалось, что отец удивлен.

– Не хотел вас с мамой расстраивать. Думал, за каникулы сдам.

– Что же не сдал?

Сын молчал. Он ждал, что отец спросит: может, тебе неинтересно учиться на юридическом? Может, стоит подумать о смене института? Но отец, не глядя на него, сказал:

– Знаешь, чем мужчина отличается от мальчика? Не бородой, не усами. И не тем, что мужчина должен зарабатывать деньги. – Подождав несколько секунд, он продолжил: – Мужчина решает свои проблемы сам. А мальчик бежит к мужчине. Например, к папе. Вот Джамал, даром что ему четырнадцать, – он больше мужчина, чем ты.

– Па, все улажу.

– Иди спать, уладчик. – Когда Эльгиз вышел из кухни, вполголоса, но отчетливо прибавил: – Ахмак адам[26].

•

В конце февраля Тагерта пригласили в деканат юридического факультета. С той поры как Ошеева из декана превратилась в проректора, факультетом руководил ее бывший заместитель Николай Павлович Рядчиков. Тагерту нравился Николай Павлович – невысокий мужчина сорока пяти лет, по-академически мешковатый, с мягкими чертами несколько совиного лица и мягким же голосом. Историк по образованию, прекрасный лектор, профессор. Он никогда не добавлял к деликатному тенорку командирского металла, а если и распекал кого, то говорил с хлопотливой озабоченностью, как бы тревожась за распекаемого и предупреждая о будущих опасностях. В таких выговорах проглядывало сочувствие к виновнику, словно оба – нарушитель и Николай Павлович – оказались в городе, где вот-вот произойдет землетрясение и откуда необходимо бежать, опять-таки вместе.

Дождавшись, когда Тагерт сядет, Рядчиков ласково взглянул на него и произнес:

– Хочу поздравить вас, Сергей Генрихович. Ректор ввел новую должность: заместитель декана по воспитательной работе. Еще не слышали?

Тагерт приветливо глядел на декана.

– Эту должность мы хотим предложить вам, – завершил сообщение декан.

Латинист нахмурился и заморгал, точно в глаз попала соринка.

– Причем же тут я, Николай Павлович? Какой из меня воспитатель?

– Во-первых, прекрасный, Сергей Генрихович. Во-вторых, это вполне условное название для неучебной работы со студентами. Вы же театр устроили, такой роскошный спектакль поставили – вот вам и воспитательная работа. И оклад у вас более окладистый будет, и кабинетик подберем.

Черт знает, что такое, подумал Тагерт. Согласишься на такое название, а потом скажут; проводите воспитательные беседы, займитесь этикетом, что у вас студенты на подоконниках сидят и матом ругаются?

– Театра с меня вполне достаточно, Николай Павлович. Я и с театром едва справляюсь. Зато не нужно прибавки к жалованию.

– Не отказывайтесь, Сергей Генрихович. Начнете с театра, а дальше видно будет. Игорь Анисимович рекомендовал вас – не мог же он ошибаться.

Тагерт поблагодарил и обещал крепко подумать. В смятении шел он по коридорам, машинально отвечал на приветствия, изредка касаясь на ходу пальцами шершавой стены, точно хотел вынырнуть из мыслей в реальный мир. Он даже не знает, хочет ли дальше заниматься театром, с которым связано столько хлопот и разочарований. Соглашаясь на новую должность, он лишает себя свободы принять даже такое простое решение – отказаться от театра. Придется продолжать, а слово «придется» напоминает невольничью лямку. А потом начнется: концерт к Восьмому марта, композиция ко Дню Победы, КВН. Нет, ни за что, он отказывается от кабинета, от денег, такие вещи спеленывают по рукам и ногам. Театр останется – если у Тагерта будут силы и желание. Сейчас даже о театре не хочется думать.

•

– А вот и вы, дорогой мой, – услышал Сергей Генрихович раскатистый голос. – Пляшите!

Перед ним, покачиваясь с пятки на носок, колыхалось крупное тело Остапа Андреевича Уткина, председателя месткома.

– Пойдем-ка ко мне, такие новости на ходу не говорятся.

«Сейчас тоже сообщит про замдекана», – не без раздражения подумал латинист. И сколько раз в ближайшие дни понадобится благодарить и объясняться, почему эта новость не так уж хороша? Царственным жестом Уткин пригласил Тагерта подняться к нему в кабинет. Такой жест предполагал, что перед изумленным взором гостя сейчас откроется огромный зал со сверкающими паркетами, золотом лепнины, сотнями люстр, зеркал, кудрявых мраморных статуй. Вместо этого были: маленький учительский стол, занимавший почти всю комнату, и три стула – все из разных гарнитуров. Не без труда протиснувшись на свое место, Уткин предложил сесть и гостю, после чего откашлявшись заговорил. Появился новый орган, совет ректоров, в котором наш ректор – важная фигура. Первая инициатива совета – помощь преподавателям, живущим в коммуналках. Тагерт почувствовал, что сердце его приостановилось и тотчас перешло с шага на бег. Мэрия Москвы, продолжал Уткин, выделяет двести квартир, куда преподаватели-очередники могут вселиться в течение ближайшего года.

– Игорь Анисимович знает о вашем положении и помнит о ваших заслугах перед университетом. Так вот, мы приняли решение рекомендовать совету вас как нашего единственного кандидата.

Произнося «мы», Остап Андреевич помимо воли соединил себя с высшим руководством университета. Тагерт почувствовал себя огромной бабочкой, которая с минуты на минуту прорвет ветошь кокона и выпорхнет в дрожь солнечного ветра – в будущее. Но откуда Водовзводнов знает? Ах да, кажется, он сам года три назад обмолвился, мол, на коммунальной кухне не больно попишешь. Один раз упомянул мельком, не жалуясь, со смехом, а ректор запомнил.

Уткин сменил тон с поздравительного на деловой и теперь коротко инструктировал латиниста, какие собирать документы, как получить рекомендацию профсоюза, когда ехать в департамент жилья. Оглушительная новость меняла весь расклад. Неужели он сможет забыть книгу на кухонном столе, разговаривать по телефону без оглядки на прислушивающихся соседей, возвращаться с работы по ночам и просто шататься от окна до двери, по коридору, до другого окна, гладить стены – его стены! Поставить книжный шкаф в прихожей, звать гостей, слушать концерт Шопена на нужной громкости. Неужели это возможно? По спине бежали табуны веселых мурашек.

Он вынырнул из бурного потока мыслей и услышал финальные поздравления сияющего Уткина, который тряс его руку. Как можно сейчас отказаться от поручения ректора? Разумеется, он согласится на новый пост и постарается сделать все, что сможет.

Глава 23

Две тысячи седьмой

Все студенты делятся на две неравные группы. Большинство считает преподавателей особой породой людей, единицы полагают их такими же людьми, как они сами. В свою очередь все преподаватели делятся на тех, кто воспринимает студентов как детей-подопечных-подчиненных, и других, которые приходят на занятия к равным.

По мнению большинства учеников, особость преподавателей заключается не в их умственном и нравственном превосходстве или, наоборот, в старомодности и ограниченности, а только в том, что они всегда находятся и должны оставаться на известном расстоянии. Конечно, бойкая дипломница может станцевать на выпускном балу с каким-нибудь разгорячившимся профессором, но постоянно ходить с ним на танцы не станет, потому что это стыдно и глупо. Отважный отличник может поспорить с доцентом об определении нации или, положим, о достоинствах и недостатках прочитанной монографии, но ему в голову не придет попросить номер телефона и продолжить дискуссию на выходных.

По мнению большинства преподавателей, излишняя демократия мешает учебному процессу: старшие отвечают за младших, они опытнее, взрослее, сильней. Субординация – неотъемлемая часть педагогики. Так было, так будет. Разумеется, преподаватели не думают, будто самоутверждаются за счет учеников. Все методы укрощения они считают обращенными на благо студентов, и студенты это оценят, вероятно, в далеком будущем, «когда сами станут взрослыми». А если не оценят, преподаватели с приятной горечью принимают неблагодарность как верный признак бескорыстного служения и собственной жертвенности.

Это не значит, что романы случаются только между преподавателями и студентами второго типа.

•

На первый семинар Лия Чеграш пришла с опозданием в сорок минут. Учитывая, что пара начиналась в полдень, опоздать на нее мог лишь человек недюжинный. К первой паре опаздывают многие: кто-то проспал, кто-то долго выбирал, в чем пойти, кто-то опоздал на электричку. К первой паре иногда опаздывают даже преподаватели. Опоздать на сорок минут на третью пару способен только человек, напрочь утративший инстинкт самосохранения. На первом семинаре объявляются условия, при которых на сессии преподаватель наградит студента зачетом или хорошей оценкой. На первом занятии можно понять, чего ждать от преподавателя, какие у него привычки и чудачества, насколько он опасен. Но если студент пренебрегает первым семинаром, значит, он полагает, будто может совладать с любым преподавателем.

Разумеется, Лия Чеграш слышала про Тагерта, равно как про политолога Могарышкина и Нариманову с кафедры всеобщей истории. В каждом институте имеется сколько-то имен, которыми студенты-старожилы с удовольствием запугивают новичков. Истории про жестокость, вероломство и неуравновешенность таких чудовищ передаются из поколения в поколение, обрастая устрашающими подробностями. Однако главная мифология – не в историях. Сидит, к примеру, в буфете за одним столом пара новичков, а с ними – матерый второкурсник. И вот, поигрывая ключами от машины, второкурсник снисходительно спрашивает:

– Ну а по всеобщей-то у вас кто?

– Нариманова, – хором отвечают новички, радуясь, что ими интересуется такой бывалый человек.

– Ого! Ну, удачи вам, пацаны, – загадочно улыбается ветеран.

– А что? Что такое? – тревожатся новобранцы.

– «Что-что»… Увидите.

После такого «увидите» наступает полуминутное молчание, когда первокурсники с застрявшими в воздухе вилками и пирожками испуганно переглядываются и думают о будущем. Вот в эти полминуты и творится настоящая институтская мифология, и незамужняя энтузиастка Нариманова, как бы ударившись оземь, обращается в яростную валькирию с портфелем, вероятно, набитым окровавленными зачетками.

Впрочем, собственный миф творят и педагоги. Образ, несомый студенческой молвой, и образ, который видит изнутри сам преподаватель, всегда отличаются. Между двумя этими образами идет постоянная перекличка, которая сказывается на самочувствии и поведении легендарного педагога. Скажем, профессор Уткин считает себя громовержцем, а пострадавшие студенты – Чернобылем на колесиках. Непримиримого противоречия тут нет: и громовержец, и истеричный деспот вызывают страх, поддерживающий оба образа. Однако, когда доцент Агейко полагает себя Казановой-энциклопедистом, а студентки воспринимают его как занудного прилипалу, в такой коллизии заложено множество драм, способных навредить не только учащимся, но и масляноглазому энциклопедисту.

Итак, Лия Чеграш знала про Тагерта. Не то чтобы она никогда и ничего не боялась. Она боялась крови, уховерток и появления деда Яши при гостях. Однако Лия училась в частной школе и в страшных преподавателей не верила. Школа была платной, институт тоже, и преподаватели могли пугать кого-то только для виду. Иначе студентов не зачисляли бы без вступительных экзаменов. Но если Тагерт и впрямь так страшен, Лия Чеграш ни при каких обстоятельствах не покажет своего страха.

Первую пару она проспала, а после второй курила во дворе с третьекурсницами, одна из которых слишком долго рассказывала, как ездила с мамой в Чехию. Девушка перечисляла пражские достопримечательности, которые методично посетила, и блюда, которые методично попробовала. Лия кивала головой, предчувствуя, что сейчас все участницы разговора заледенеют или впадут в транс. Надо было срочно выбираться из топкого ритма беседы, и она вдруг вспомнила:

– Ой! Кажется, я опаздываю на латынь.

– А кто у вас?

– Какой-то Тагерт.

– Да? Считай, ты труп, – сообщила третьекурсница.

– Может, уже вообще не ходить? Типа, заболела… – посоветовала пражская зануда.

– Да ладно. Он, небось, без меня начать не может, локти кусает. У старосты.

Когда Лия Чеграш подошла к двадцатой аудитории, из-за дверей послышался дружный смех. «Странно, они же не могут видеть меня сквозь древесину», – мелькнула нелепая мысль. Она решительно повернула ручку и просунула в дверь свою хорошенькую голову. Группа и преподаватель, как по команде, повернулись к ней.

– Заблудились? – спросил преподаватель, крупный усатый мужчина в костюме.

– Как не стыдно начинать без меня! – укоризненно сказала Чеграш, распахнула дверь и подарила взглядам себя целиком.

Она понимала, что ее появление производит впечатление. Особенно в этом черном свитерке. На мальчиках это проверялось каждодневно с седьмого класса, мужчины пялились меньше, но исключительно из гордости и скрытности. В присутствии Лии они начинали громче смеяться, проявлять остроумие и выражаться художественно. Не то чтобы она твердо знала о своей неотразимости, но в том, что у нее на руках большие козыри, не сомневалась. Пару секунд она всем телом чувствовала на себе взгляд Тагерта, а потом услышала:

– Короткие уроки – это в школе. Возвращайтесь в счастливое детство.

– Я не ребенок! – она прикоснулась к черным кудрям. – Можно мне сесть?

– Можно. Только не здесь и не сейчас.

Группа смеялась. Смеялись отличницы Сапожкова и Конякина, смеялись гопники Дружков и Караханян, даже ее новая подружка Аня Трауб – и та хихикала не таясь.

– Ах так! – Лия сердилась уже по-настоящему. – Вот возьму и уйду!

– Ужас, – произнес латинист. – Только небо, только ветер, только радость впереди.

«Плюнуть бы тебе в твои издевательские очки!» – разъяренная, она выскочила в коридор. Оставшиеся в двадцатой аудитории мгновенно подобрались, ожидая, как сейчас шарахнет дверь. Но дверь закрывалась долго и бесшумно, как бы с замедленной торжественностью выделяя неповторимость исторического момента.

•

Видимо, отец позвонил ректору. Или кому-то на самом верху. Не исключено, впрочем, что он сам никуда не звонил, а ходил к Караеву. Из чего Эльгиз сделал такой вывод? Из того, как быстро уладились все дела. Почти все. По экономике, по истории государства и права, по английскому он получил зачеты, даже не встречаясь с преподавателями. Инна Платоновна для порядка поворчала, забрала у него зачетку и за два дня проставила пересдачи сама. Небось, пришлось ей побегать. Неприятные воспоминания о разговоре с отцом отступили на задний план, сейчас Эльгиз сдержанно наслаждался властью отца, волшебством привилегированного положения. Жаль, что эта сила вступила в действие только тогда, когда у него возникли неприятности. Лучше бы она предупреждала неприятности. Пусть бы Инна Платоновна взяла у него зачетку перед сессией и сразу организовала все подписи. Шутка. Про теорию государства и права методистка сказала:

– Эльгиз, зайчик, я позвонила на кафедру теории, говорят, чтобы ты подошел к преподавателю сам. Он что-то тебе скажет, а потом и поставит зачет. Сходи, не поленись, потом расскажешь. А я пока насчет латыни поузнаю. Зачетку оставь пока.

Преподаватель ТГП – Гутионов. Лучше бы Эльгиз обошел всех остальных. С Гутионовым говорить нет никакой охоты. Молодой, а говнистый. Про латиниста ребята тоже сказали, дескать, строит из себя принципиального. Но раз методистка разберется – тем легче. В четверг он явился на консультацию к Гутионову. В маленькой аудитории на пятом этаже сидели только девчонки. Гутионов изображал из себя ироничного интеллектуала, подкалывал, делал замечания, остроумные, как он, наверное, думал. Девчонки хихикали, и Эльгиз чувствовал нараставшее раздражение. Он думал дождаться, когда остальные уйдут: ведь с Гутионовым вроде переговорили. Но тот неожиданно сказал:

– Мешадиев, приблизьтесь.

Эльгиз хотел сделать вид, что не расслышал, но через мгновение встал и не спеша, как бы с ленцой, пошел к столу. Он не сел на стул, но Гутионов такой длинный, что это не давало никаких преимуществ.

– Инна Платоновна сказала о ваших семейных обстоятельствах, – важно произнес аспирант. – Я готов поставить зачет, но вы должны сперва показать ваши конспекты за семестр. Если их сейчас нет, приносите через неделю.

Больше всего бесит, что ты думаешь, будто можешь мне приказывать! Эльгиз представил, как наставляет на Гутионова ствол, как тот бледнеет, оседает, лепечет извинения. Картина была настолько реальной, у Эльгиза даже потемнело в глазах. Не сказав ни слова, он вышел. Он не успел сделать и десяти шагов, как налетел на Инну Платоновну. Вот старается баба! Совсем зашуганная. Методистка протянула ему зачетку.

– Латынь закрыла. Держи. А что Роман Викентьевич?

Мешадиев долистал до нужной страницы, нашел последнюю строчку с правой стороны, куда ставили зачеты: «Латин. яз. Сем. Антонец. Зачтено. Дата. Подпись».

– Стоп. У нас другой кто-то по латыни, – подозрительно посмотрел он на методистку.

– Это завкафедрой. Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь, – отрезал Эльгиз. – С Гутионовым разберемся. Спасибо!

«Роман Викентьевич» – насмешливо повторил он про себя. Еще и не таких ломали.

•

– Слышали? В университете новый театр! – глаза Лиды Архиповой, второкурсницы, блестели.

Тагерт хмыкнул: тоже мне новость.

– Слышал, Лида. Я же сам его и создал. С возвращением на планету Земля!

Собеседницу его слова ничуть не смутили, скорее, подзадорили:

– Да нет! Совсем новый – Али Углановой.

– Прекрасная новость, – он улыбнулся, сознавая, что актерствует. – Один театр хорошо, а два лучше.

Сергей Генрихович вдруг сообразил, что после премьеры «Одиссея» ни разу не говорил с Алей, видел пару раз издалека, мельком. И та публикация в газете, где Угланову объявили режиссером его, Тагерта, постановки…

Разумеется, Алевтина с самого начала хотела быть режиссером, а вовсе не помощником, притом разбиралась в театральных делах куда лучше Тагерта. Теперь у нее есть возможность ставить собственные спектакли, и актеры из «Лиса» могут уйти к ней. Что ж, пускай. Он не обидится, не сочтет их уход предательством. В конце концов, театр держится не на лояльности труппы, а на яркости постановок и успехе у зрителя. Даже если все актеры уйдут к Углановой, он наберет будущих первокурсников, и с ним останется Костя Якорев. Якорев к Але не уйдет, если только его не потащит Марьяна. Но Марьяна не такая, она не интриганка, это на нее не похоже.

Вряд ли ректорат прикажет отказаться от «Лиса». Значит, нужно сочинить новую комедию, остроумнее и смешнее прежней. Тагерт поймал себя на том, что мрачнеет при мысли о будущей веселой комедии, как полководец накануне заведомо проигранной битвы.

•

Сбор справок и выписок занял две недели. Комиссия хотела получить полное досье на каждого кандидата с самого его рождения. В каких только углах города Тагерт не побывал за эти дни! Глухие дворы в глубине Михалковских переулков, проезд под стенами мертвого завода, рассеченного ржавыми рельсами железнодорожной ветки, тупик за гаражами рядом с Загородным шоссе.

Наконец с пухлой пачкой документов Тагерт приехал в жилищную комиссию на Сухаревскую. После часа ожидания в коридоре (по которому изредка проплывали чиновницы и чиновники, каждый из них обладал властью дать ему квартиру или отказать) он вошел в небольшой кабинет, где за столом сидела женщина лет пятидесяти с ярко накрашенными губами, в каске ровно залитых лаком светлых волос. Она долго проверяла документы (несколько раз сердце Тагерта падало при мысли, что какой-то справки недостает), затем, мельком взглянув на посетителя, сказала:

– Честно говоря, у нас полно семейных, многодетных кандидатов. Квартира на одного – не знаю. Всякое бывает, но не в первую очередь.

– Но вы примете документы? – упавшим голосом спросил Тагерт.

– Принять примем. А дальше – как решит комиссия.

Он силился настроить мысли на смирение («как будет, так будет»), но получалось плохо. Если даже сейчас, при помощи университета, не вырваться из коммуналки, потом уже не вырваться никогда. Конечно, квартиру могут получить и соседи – они-то полноценная семья. Хотя к тому времени Вадик подрастет, старшие переедут, а Вадика оставят здесь, чтобы комната не пропадала.

Сейчас Вадику четырнадцать. Возраст подростка-бунтаря. Против отца он бунтовать не решается, пока воюет с матерью, с Тагертом здоровается через раз. А когда-то был дружелюбным фантазером, единственным из соседей, кто относился к Тагерту с доверчивым интересом. По дороге от метро Сергей Генрихович невольно замечал, как много окон в обступающих его домах. Тысячи, миллионы людей заслужили право ходить по собственной квартире, читать на кухне, звать гостей, и только ему ни за одним из окон нет места.

Он открыл дверь в комнату, не разуваясь, поставил портфель на диван с потертой синей спинкой. И тотчас вспомнил, что собирался зайти в магазин, купить кофе, сыр: холодильник второй день пуст. Тагерт потянул ящик письменного стола. Здесь в разорванном портмоне хранились деньги. Портмоне зевнуло шелковистыми клетчатыми пазухами. Денег не было. Холодок пополз по затылку, шее, спине. До зарплаты дней десять, Сергей Генрихович отчетливо помнил, что у него оставалась тонкая стопка купюр, на которые можно свободно прожить пару недель. Он лихорадочно обшарил карманы, нашел сотенную бумажку и монет рублей на двадцать. Примерно половину того, что собирался потратить в магазине. Понимая, что поиски напрасны, панически открывал все ящики стола, вытряхнул портфель, проверял карманы других костюмов. По нулям!

Он глянул на дверь. В двери имелся замок, но Тагерт никогда не запирал комнату на ключ: казалось, так он унижает себя и соседей недоверием. Интеллигент-идиот! Куда делись деньги? Олег с Аленой ушли на работу раньше Тагерта, а ту сотенную бумажку, что сейчас лежала в кармане, он вынул из кошелька именно утром. Дома был только Вадик. Возможно, к нему забегал кто-нибудь из друзей.

Господи, это немыслимо. Что делать? Спросить прямо у Вадика? Сказать родителям? Обратиться в милицию? Деньги небольшие, пусть Тагерт собирался жить на них полторы недели. Как поступить? На что покупать еду? Взять в долг? Нет, долгов он не любит. Сдать букинистам что-то из не самых нужных книг?

В голове тяжело переваливалась тревога. Он запер комнату: надо дойти до магазина. Из соседских дверей показался Вадик и поздоровался с Тагертом. За секунду, когда их взгляды встретились, Сергей Генрихович пытался понять, виновен ли мальчик. Понять это оказалось невозможно: последний год лицо Вадика выглядело подозрительным ежедневно. Нажав кнопку лифта, Тагерт испытал облегчение: оставаться дома сейчас невыносимо.

Впервые за долгие годы, обходя стеллажи в продуктовом, он сознавал, что большая часть даже этого скромного ассортимента ему не по карману. Можно купить грамм триста самого простенького сыра, но на сколько удастся его растянуть? Или положиться на судьбу, купив пару пирожных? Совершая десятый круг по магазину, Тагерт медленно закипал гневом. Он злился не на Вадика, который, вероятно, его обокрал, не на Вадиковых родителей, а на самого себя. Оставляя день за днем дверь в комнату незапертой, по сути, он искушал подростка, притом настроенного враждебно. Мальчика, который в его возрасте и с его воспитанием постоянно пробует свои силы в борьбе с миром взрослых. Вероятно, он воевал бы с отцом, если бы не так боялся, но за невозможностью по-настоящему желанного бунта обращает силы на более легкие цели. И вот такому подростку Тагерт, по сути, бросил вызов, открыл ворота для посильного подвига. Запирай он дверь, сейчас не пришлось бы метаться в поисках решений – как ответить? как выжить? как смотреть в глаза вора и его родителей? Словно в наказание, Тагерт купил три кило гречки и бутылку подсолнечного масла: пожалуй, так можно перекантоваться до ближайшей получки.

Вечером, набравшись духу, он заговорил с соседом, закончившим ужин на кухне. Запинаясь, заменяя на ходу слишком жесткие слова, Сергей Генрихович сказал, что обнаружил пропажу денег и не знает даже, что думать.

– Ну а я тут причем? – пренебрежительно отвечал Олег, вороша между зубами обточенной спичкой.

– Утром деньги были на месте. Может, Вадик… Может, кто-то приходил к Вадику?

– Хочешь сказать, что мы твои деньги украли? – сосед выделил голосом слово «мы», подчеркивая оскорбительную нелепость такого предположения.

– Повторяю: утром деньги лежали в ящике стола. В квартире кто-то оставался.

– Нормально! – Олег повысил голос. – Значит, мой сын вор? И как докажешь, что у тебя вообще были эти деньги? Может, ты их сам пропил?

Тагерт отлично понимал, что сосед так не думает, но и вставать на сторону человека – давно и навсегда не нравящегося человека! – подозревающего его родного сына, не собирается. Тагерта трясло. Он вернулся в комнату, рухнул на диван, закрыл лицо, точно пытался руками загасить пылающий гнев и стыд. Идти в милицию? Украденная сумма, тысячи три, так скромна – вряд ли в милиции вообще захотят заводить дело. Но даже если согласятся, что будет потом? Неужели кто-то станет снимать отпечатки пальцев Вадика и его родителей? Любой поворот, любой исход ухудшал жизнь Тагерта. Чего теперь ждать от соседей? Во что превратится его жизнь, где он оказывается в вечных заложниках ненавидящих и ненавидимых людей? Но и чувство несправедливости разъедало изнутри, как химический ожог.

За стеной загремела музыка. Теперь невозможно поверить, что ее включили не назло ему. Бешенство медленно раскаляло голову, обжигало внутренности, слепило глаза.

Ночью он не спал, не в силах оторвать мысли от случившегося. Постепенно призраки минувшего дня выросли настолько, что в комнате не осталось места для неспящего. Теперь он думал, где добыть пистолет, патроны, в каком месте лучше подкараулить соседа, куда выстрелить, что потом говорить следователю. Он отгонял мысли об убийстве, но те отыскивали лазейки, проскальзывали между «остановись», «думай о чем угодно грешном, только не о…», «пожалуйста, хватит», и к рассвету Тагерт почти сошел с ума. Последней паутинкой, связывающей его с прежним собой, была молитва: господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй.

Он встал с постели и подошел к окну. В окнах дома напротив из пятисот окон горело всего четыре. «Только змеи, выпуская яд, остаются невредимы, – подумал он. – Своим ядом ты для начала отравляешь самого себя». Невидимое солнце из-за занавеса медленно намазывало синими, серыми, сизыми тенями грязный снег двора.

•

Карман пиджака приятно оттягивала тяжесть металла. Последнюю неделю Эльгиз носил в кармане кастет. Латунный, наладонная планка украшена волчьей пастью. Иногда прямо на семинаре Эльгиз запускал руку в карман, продевал пальцы сквозь холодные кольца и сжимал кулак. Кастет ему подарил друг Тимур на двадцать третье февраля. Классный подарок! Близость оружия утяжеляла шаги, делала взгляд спокойнее, вообще меняла ощущение собственного тела. Да и не только себя, но и окружающих.

Тетрадь с конспектами он попросил у Вики Пацких. Можно было, конечно, взять у кого-то из парней, но Вика нравилась Эльгизу, и он подумал, что это хороший повод сблизиться: она сделает ему одолжение, он в благодарность пригласит ее в ресторан или покататься.

Сначала Вика отказала резко: свой, мол, заведи. Эльгиз совсем было разозлился, но передумал и кротко заверил: перепишет и отдаст. Потом, добавив к голосу жалобности, напомнил: его же могут отчислить. Вика покачала своей хорошенькой головой, сказала: «На неделю, до следующего семинара». Прибавила: чтобы в том самом виде вернул, в каком одолжил. От нее так пахло духами, как будто запахом она приглашала флиртовать, даже прикоснуться. А в голосе ни приветливости, ни тем более кокетства – о ресторане можно забыть. «Посмотрим».

На консультации Гутионова Эльгиз не стал пережидать остальных: покажет тетрадь, получит зачет – и свободен. В той же маленькой аудитории на пятом этаже девчонок снова оказалось больше. Аспирант пребывал в прекрасном настроении, шутил, распускал хвост. «Ну-с, давайте ваш манускрипт», – милостиво предложил Эльгизу. Взял тетрадку, раскрыл на первой странице. Поднял глаза, перевернул страницу. Заглянул в середину. Не переставая улыбаться, спросил:

– Господин Мешадиев, это точно ваша тетрадь?

– Да, а что? – Эльгиз почувствовал спиной противное электричество приближающейся неприятности.

– Вот уж не предполагал, что вы пишете таким воздушным, таким, я бы сказал, мечтательным почерком…

– Люди разные, – он был растерян, но старался выглядеть невозмутимо.

Гутионов не унимался:

– И вот эти наклейки «лав из»… Никогда бы не подумал, что у вас такая нежная душа…

Девчонки, сидевшие в аудитории, захихикали.

– Тетрадь отдай…те. – Ложное, унизительное положение быстро переплавлялось, перерождалось в ярость.

Гутионов закрыл тетрадь и положил на стол перед собой. «Не хочет подчиниться моей просьбе», – понял Эльгиз. Он протянул руку и схватил тетрадь. Гутионов насмешливо глядел на него.

– В следующий раз жду тетрадь с единорогами. Можно ее подушить духами.

Мешадиев молча вышел из аудитории, собираясь хлопнуть дверью. Однако по какой-то причине дверь закрывалась туго, и громкого удара не получилось. Он чувствовал, что щеки, лоб, подбородок горят, причем горят как-то по-разному. Эльгиз вспомнил слова отца про мужчину, который сам решает свои проблемы. Хотел двух зайцев убить – и зачет получить, и Вику склеить. На повороте он почувствовал, как пиджак чувствительно ударил его по бедру. Эльгиз вспомнил о кастете, споткнулся об эту мысль и ускорил шаг. Он разберется. Этот кафир пожалеет, горько пожалеет…

Во дворе Эльгиз встретил знакомых со второго курса. Он решил, что потусит с ребятами, дождется, пока аспирант пойдет после консультации к метро. Хотя обычно он не курил, но сейчас ему хотелось как можно сильнее почувствовать, что он не один, и поэтому попросил у Омара сигарету. Было не так чтобы очень холодно, а все же долго на улице не простоишь. Вдруг он увидел знакомую долговязую фигуру, идущую через двор.

– Пацаны, есть одно дело. Еще увидимся.

Пока обнимались на прощанье, Гутионов успел скрыться. Не вынимая руку из кармана, Эльгиз надел кастет на правую руку. Теперь казалось, что он весь состоит из несокрушимого металла. В гардеробе аспиранта не было, и Эльгиз понял, что тот идет в сторону метро. Сжимая и разжимая кисть правой руки, он почти бежал. Наконец, за поворотом, совсем близко, он увидел Гутионова. Тот шел широким шагом, но никуда не спешил. До встречи оставалось метра три, и Эльгиз вдруг осознал, что не знает, как в этой ситуации обращаться к врагу. «Роман Викентьевич»? «Слушай»? «Эй ты»? Он сжал кастет с такой силой, что руке сделалось больно.

Наконец они поравнялись. Гутионов заметил запыхавшегося студента и, не останавливаясь, сказал:

– А, Эльгиз. Что-то забыли?

Он смотрел на Мешадиева спокойно, даже сочувственно. Эльгиз вынул из кармана руку, оснащенную кастетом. Спокойная доброжелательность аспиранта его смутила. Он подумал: а что дальше? Допустим, он ударит преподавателя, предположим, тот под угрозами даже поставит ему зачет. Что потом? Где гарантия, что эта история не вылезет на свет? А если вылезет, тут уж и отец не поможет. К тому же слухи могут докатиться до Госнафты, у отца будут неприятности. Он не думал такими словами. Все эти картины в доли мгновения изменили вкус слюны во рту, температуру тела.

– Может, все же поставите зачет? – сипло спросил он Гутионова.

– Вы что, успели переписать конспекты вашей рукой?

«Дались тебе эти конспекты», – хотел сказать Эльгиз, но пробормотал:

– Ладно, еще увидимся.

Он повернулся и пошел обратно к университету. Нерастраченная сила ярости требовала выхода, это сводило с ума. Эльгиз достал из сумки Викину тетрадку с конспектами и хотел шваркнуть ей оземь, чтобы та разлетелась на все свои сорок восемь страниц. Но и теперь рука остановилась на полпути. Как потом разговаривать с Викой? И в группе никто этого никто не поймет и не одобрит. Хотя какое ему дело до группы? Он сунул тетрадь в сумку, достал из кармана кастет и с размаху швырнул его через высокую изгородь куда-то на территорию зоопарка. Звука падения он не услышал.

•

Год без малого Водовзводнов жил, прислушиваясь к своему выздоровлению. Здоровье – негласный атрибут власти. Больные правители теряют авторитет, ведь власть есть сила. Год назад он лег во франкфуртскую клинику, после чего два месяца не показывался никому на глаза. Понемногу набирал вес, отращивал волосы, совершал короткие прогулки по дорожкам подмосковного пансионата. Только когда щекам вернулся прежний цвет, окрепла походка, в глазах появился обычный иронический блеск, Игорь Анисимович решил: пора на работу.

Он физически нуждался в хороших новостях. Преображение университета – по его воле – казалось еще одним признаком возвращающегося здоровья. С будущего года откроются два новых факультета, появился департамент по работе с иностранными студентами, театр, свой спортзал. Водовзводнов безотчетно поторапливал окружающих: больше перемен, больше нововведений, еще молодости, радости, силы!

На утреннем приеме в кабинете встречался с главным дирижером Большого театра, с председателем Ингосстраха, с зампредом Центробанка. Беседуя с посетителями, невольно приглядывался: воспринимают ли его как здорового, как прежнего? Пришлось принять и латиниста – тот уже неделю посылал сигналы, мол, дело неотложное. Значит, не за похвалами рвется. Тагерта он принял последним – невелика птица.

Они виделись не так давно, с полгода назад, и тогда, помнится, Тагерт испортил настроение своим сочувственным видом. Игорь Анисимович предпочел бы, чтобы никто не замечал в нем никаких перемен. Но сегодня сам посетитель выглядел взъерошенным, осунулся, впору о здоровье справляться.

– Поздравляю с новым назначением, – произнес Водовзводнов. – Вижу, хлопот хватает?

Латинист пробормотал слова благодарности, притом больше благодарил за помощь с квартирой.

– Собственно, с тем и пришел, Игорь Анисимович. Не знаю, сладится ли дело без вашего участия.

Рассказал про комиссию, про сомнения инспектора: достоин ли он, одинокий холостяк, отдельной квартиры, когда столько семейных дожидаются в очереди своего часа. Водовзводнов на минуту задумался. Доброе дело уже сделано: рекомендации даны, университет устроил все, как мог. Можно пожелать удачи, сказать, мол, будем держать за вас кулачки. Полно забот поважнее, всем помочь невозможно. Вспомнил ректор и о доме на Черняховского, который строится для высших чинов Генпрокуратуры. Три квартиры в этом доме обещали университету, причем в одной из трех поселится он сам.

– У вас есть какие-то сбережения? – спросил он у Тагерта, заранее понимая, каков будет ответ.

– На зарплату, которую платят в университете, я могу позволить себе что угодно, – латинист впервые за встречу улыбнулся.

Ответ ректору неожиданно понравился. Он записал в еженедельник: «Тагерт, комисс., Булаткин».

– Работайте спокойно, – сказал он веско.

Посетитель понял – пора прощаться, раскланялся и вышел. Водовзводнов нахмурился: придется сделать звонок Булаткину в мэрию, тот все устроит. Не хотелось просить лишний раз, ну да ладно, от него не убудет. Приняв решение, Игорь Анисимович почувствовал, что настроение – а может и самочувствие – заметно улучшилось.

– Анжела, организуйте кофе, пожалуйста, – тихо произнес он и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Глава 24

Две тысячи седьмой

Настольная лампа горела на второй парте, понурив голову, тени разбежались по углам. Казалось, светящаяся древесина столешницы у подножия лампы обладает знанием, не вселенским, а домашним: теплым знанием о белье в платяном шкафу, погоде в саду и семейных секретах. Лампу пришлось принести из дому специально для заседаний общества «Дефиниция». Кроме «Дефиниции» были литературное объединение «Желтая кофта», музыкальный кружок «Пиано» (мгновенно переименованный в «Пьяно»), гитарный клуб «Три аккорда». Все кружки, созданные Тагертом в роли замдекана, кроме гитарного клуба, оказались крайне малочисленными. Но при всей малолюдности здесь собирались люди, которые накрепко привязывались к кружку и особенно друг к другу.

В «Желтой кофте» встречались поэты и прозаики, читавшие и обсуждавшие свои только что написанные произведения. Почти все эти стихи и рассказы были попытками сказать: «Я не такой, как другие, сейчас мне плохо, поймите и полюбите меня». Круг писателей здесь равнялся кругу читателей, поэтому обсуждение получалось не слишком объективным. Каждый автор понимал, что рано или поздно очередь дойдет до его произведений, поэтому высказывался осторожно. Молодые литераторы поддерживали своего товарища в надежде на его будущую поддержку. И все же нет-нет, да мелькала яркая строка, ловкий узел сюжета, резкое сравнение, и тогда казалось, что в «Желтой кофте» имеется смысл.

«Три аккорда» собирали до тридцати человек. Здесь пели свое и чужое, подыгрывали, подпевали, на лету подхватывая незнакомые слова и мелодии. Среди музыкантов преобладали мальчишки, среди слушателей – девочки. Тагерт садился подальше, слушал, кивал головой в такт. Его удивляло, как пение помимо воли и сознания раскрывает, разоблачает человеческое лицо. Возможно, у профессиональных артистов имеется сколько-то способов удерживать на лице маску во время пения. Но эти не учившиеся музыке юноши и девушки забывали в пении о том, что хотели изобразить или скрыть, забывали казаться и становились настоящими. Может, потому именно здесь рождались самые крепкие, самые долгие дружбы. И не только дружбы.

В музыкальном кружке слушали пластинки, обсуждали Владимира Мартынова и Филипа Гласса, вздыхали и умничали. Здесь хвалились находками, угощали воспоминаниями, делились слезами. В маленькой комнате собирались человек пять-семь, иногда кружок больше напоминал трапецию или треугольник.

Риторико-философское общество «Дефиниция» созывалось раз в месяц, сюда порой заглядывали аспиранты и даже преподаватели. С одной стороны, это придавало собраниям бо́льшую представительность, возвышало первокурсников до почетного равенства со взрослыми. С другой – в присутствии преподавателей студенты робели и предпочитали отмалчиваться. Поэтому Тагерту больше нравились те встречи, в которых участвовали одни студенты.

Здесь пытались дать определения слов, которые почти невозможно определить, притом что смысл этих слов вроде бы понятен каждому. Понятен-то понятен, но только начни обсуждать этот смысл, и выясняется, что у каждого он свой. Размахивая руками, повышая голос, обижаясь, участники спорили о том, что такое «грязное», «интеллигенция», «фашизм».

Заседание началось с получасовым опозданием. К назначенному часу явились всего три человека, ждали пополнения, сидели в темноте, говорили тихо, словно без света нет места и звуку. Вплыла Вера Бородима, зажгли лампу, и все отметили, что сегодня Вера нарядилась и накрасилась, как для танцевальной вечеринки. Кажется, она немного нервничала. Наконец, к собравшимся присоединились аспирант Рома Гутионов, ростом с подъемный кран, а также робкая первокурсница Нина Трощук. Свет лампы мягко вынимал из темноты рельефы лиц. На сегодняшнем заседании договорились обсудить, кто такой «нормальный человек».

– Нормальный человек – тот, кто соблюдает нормы, то есть правила, – отчеканила Лиза Никульшина.

– А если сами правила ненормальные? – насмешливо возражал Анзор Сардаров. – По-твоему, в фашистской Германии не было правил?

– Это не считается.

Накручивая на палец локон каштановых волос, Вера Бородима задумчиво произносила:

– По-моему, нормальный человек – это такой человек, с которым легко быть собой. Нормальный человек – он не вообще, а именно для меня нормальный. Хороший.

Вера улыбалась так мечтательно, что все подумали: о ком это она? Иван Сушенко, секретарь «Дефиниции», записывал все определения и главные возражения в толстую тетрадь. Тагерт наслаждался этими спорами – не потому, что в них якобы рождается истина, а потому, что в такие моменты открывалась картина человеческой пестроты, как если бы он видел одновременно семь или восемь спектаклей, идущих на маленьких сценах.

Аспирант Рома хмыкнул. Не случайно хмыкнул, но так, чтобы его хмыканье услышали и оценили.

– Что? – подозрительно спросила Вера.

– А если ты… Нет, не ты, другой кто-нибудь… Если вору в законе с кем-то легко быть собой, значит, для него нормальные люди – уголовники? бандиты? убийцы? – насмешливо перечислял Гутионов. – То есть возможна такая ситуация, когда вор и убийца признается нормальным человеком?

Антон Махов флегматично поднял руку:

– Нормальный, может, с точки зрения права по крайней мере – вменяемый? То есть не псих, не малахольный, вот это всё?

– В законе нет такой категории – «нормальный человек», «добрый человек», – возразил Гутионов.

Вера, чье определение раскритиковал аспирант, не обративший внимания на ее праздничную нарядность, спросила, глядя на оппонента в упор:

– Вот ты скажи, только честно, ты – нормальный человек?

Аспирант снисходительно улыбнулся:

– Ну, я не кусаюсь, на прохожих не бросаюсь…

Он нарочно отвел взгляд от Веры, как бы отводя подозрения, будто имел в виду ее. Вера, однако, вызов поняла и оценила:

– Ты не ответил на вопрос. Можно не кусаться, но быть пафосным занудой, правда же?

Благостная тишина распалась. Воздух темнел, накалялся, и ведущий поспешил вмешаться:

– Друзья, друзья. Номина сунт одиоза[27]!

– Гав! Гав! Р-р-р-ваф! – Гутионов довольно убедительно изображал лай маленькой собачонки; ни у кого не возникло ни малейших сомнений, что лай аспиранта является ничем иным, как переходом на личности, пусть и собачьи.

– Господь! – возмущенно вскрикнула Вера. – Вот как разговаривают наши будущие кандидаты наук!

Гутионов еще некоторое время злобно рычал, переводя взгляд с Веры на Тагерта, потом умолк и улыбался со смущенным торжеством.

– Что ж, прекрасная звуковая иллюстрация к разговору о нормальном человеке. – В голосе Тагерта слышалась досада. – Ваня! А что вы, собственно, записываете? Лай Гутионова?

Секретарь Иван Сушенко невозмутимо ответил:

– Я записываю свое определение, которое хотел сейчас зачитать, если вы не против.

Аспирант Гутионов и Вера теперь старательно не обращали друг на друга внимания. Зато остальные члены риторико-философского общества смотрели на участников дуэли, ожидая новых развлечений.

– Нормальный человек, – заговорил Ваня, – это тот, кто живет по-людски. Раньше сказали бы «по-божески». Имея в виду то же самое. То есть не свинячит своим эгоизмом, учитывает интересы и чувства других людей и не только людей, думает о тех, кто будет жить после него.

– Годное определение, – одобрил Гутионов. – Оно не про юриспруденцию, даже не про философию, а именно что про этику, про отношения между людьми.

– А лаять на людей – это по-людски?

В комнате сильнее запахло духами, а Вера в раздражении стала еще более хорошенькой.

– Но вот насчет «по-божески»… – Аспирант словно не заметил Вериного выпада.

– Знаете что? Вы все ненормальные! – вдруг крикнула Вера. – Что я вообще тут забыла?

Она вскочила, едва не опрокинув стул, схватила украшенный блестящими заклепками портфельчик и бросилась к выходу. Сидящие не успели опомниться, как дверь грохнула, и по комнате порхнул вспугнутый сквознячок с запахом Вериных духов.

Члены общества «Дефиниция» не стали обсуждать этот взрыв эмоций, совершенно не вяжущийся с духом философской сдержанности и равноудаленности. На будущее заседание наметили определение слова «нравственность», хотя каждый понимал, что даже такое слово не гарантирует полного соблюдения приличий.

•

После визита инициативной группы Ошеева выпростала тело из кресла, подошла к окну и раскрыла форточку: в кабинете совершенно нечем дышать. Пятеро студентов во главе с Алевтиной Углановой пришли просить об аппаратуре для будущего студенческого театра. Мысль о том, чтобы отнять аппаратуру у Тагерта или хотя бы показать, что он не единственный ее владелец, была приятна. И все-таки второй театр – глупость. Как будто ничего другого нельзя придумать. Как же поступить? Отказать Але? Запретить «Лиса», которым командует Тагерт, только что назначенный по предложению шефа заместителем декана? Немыслимо.

– Ребята, давайте поступим так. Вы организуете две команды КВН и подготовите к Восьмому марта первую игру. На этих условиях у вас будет доступ ко всем ресурсам университета и свобода творческих планов: хоть второй театр, хоть цирк с конями.

Разумеется, они сразу согласились. Глядя на взволнованные юные лица, Елена Викторовна думала: только бы работу ребят не записали на счет Тагерта. Нечего ему жать, где не сеял. Нужна отдельная студенческая организация, которая будет подчиняться напрямую ей. Несомненно, послушная руководству, как можно более массовая. Что-то вроде комсомола внутри университета. Постепенно вся студенческая жизнь будет управляться через этот – комитет? общество? ассоциацию?

– Аля, напишите заявление на мое имя, составим график, кто когда пользуется аппаратурой. И помните, друзья: КВН важен так же, как учеба.

•

До заседания жилищной комиссии оставалось две недели, но Тагерт знал, что ему откажут и смирился с отказом. Совет ректора «работать спокойно» означает, что Водовзводнов больше пальцем для него не шевельнет. Сейчас важнее всего примириться с соседями, точнее, с собой. Жить бок о бок с людьми, которых ненавидишь, невозможно.

На два дня в город вернулось солнце. Тротуары засияли льдом, осевшие, подтаявшие сугробы покрылись блестящей глазурью. По улицам несся солнечный ветер, сметая соринки прохожих. Слушая румяными с мороза щеками тепло, Тагерт зашел в комнату и запер дверь на ключ. Само это движение его успокоило, хотя никто никогда не пытался вломиться к нему в дом. Если только у него есть дом. Может, дом – это любое пространство, где можно запереться на ключ и почувствовать себя лучше?

Сергей Генрихович снял очки и зажмурился. Что значит примириться с соседями? Они не ссорились, просто годами пребывают в состоянии враждебного несогласия с самим фактом соседства. Причем обнаруживают причины несогласия именно в качествах друг друга, в неправоте, а вовсе не в том, что совместное проживание в общей квартире посторонних людей противоестественно. Из этого каждодневного настороженного приглядывания друг к другу как к потенциальным нарушителям границ постепенно выросла уверенность в том, что сосед недостаточно уважителен, аккуратен, воспитан, что при первой возможности улучшить жизнь за твой счет он непременно это сделает.

Живи они в отдельных квартирах, Тагерту не было бы дела до соседей, возможно, он сумел бы даже обнаружить в них если не симпатичные, то хотя бы забавные свойства. Но почему не попробовать найти их сейчас, когда при одном воспоминании об Олеге, его сдавленном голосе, запахе лосьона, кобуре на поясе, звуках, которые он издает, у Тагерта портится настроение? Нет, если смотреть на соседа такими глазами, ничего хорошего не найдешь. Однако, вероятно, и Олег, думая о Тагерте, без особой нежности вспоминает его голос, усы, круглое лицо и другие черты, которые неприязнь выделяет и искажает в ком угодно. При этом сам Сергей Генрихович как-то уживается с собственными усами и щеками…

Он подошел к зеркалу, поглядел на себя, нахмурился и вернулся к окну. Каждый человек оправдывает себя изнутри. В утробе самочувствия люди живут в пригнанности, в согласии с собой, насколько такое вообще возможно. Принять другого человека можно только через самосознание, через то, как он сам себя ощущает, понимает, оправдывает.

Мысли побежали резвее, каждая тянула в свою сторону. Вот, положим, думал Тагерт, на корточках сидит парень в кожаной куртке, спортивных штанах, в кепке, на кистях рук татуировки. Он сидит, медленно поглядывает по сторонам, то и дело лениво сплевывает. Тебе этот человек несимпатичен, ты не одобряешь ни сидения на корточках, ни этих плевков, ни лениво-нахального взгляда. Но что сам этот человек думает о себе? Почему он так себя ведет и считает это поведение правильным и достойным? Наверняка он должен постоянно отстаивать свое место в кругу себе подобных, не обнаруживая лишней чувствительности, которую могут принять за слабость.

Плевки – способ показать равнодушие к пустякам – опасностям, сантиментам, лжи, любым превратностям судьбы. Следовательно, изнутри такой человек выглядит почти как солдат на посту внутренней силы и чистоты. Да, чистоты, потому что знает цену лозунгам, куплетам и прочим ложным попыткам завладеть его волей. Но своих он не предает – тьфу! – угрозам не поддается – тьфу! – не станет унижаться перед властью – тьфу!

А что же Олег, разгорячившись думал Тагерт. Олег – телохранитель. Может, пока ему не приходилось вставать между тем, кого он защищает и выпущенной пулей. Но раз выбрал такую работу, следовательно, думает об этом. Какой-то вредный голосок из подсознательного тумана пропищал: «Олег? Под пули? Просто ему нравится ходить в черном костюме, носить черные очки, ездить в черной машине и носить при себе пистолет». Нет, не так, да и не в этом дело, – упрямо додумывал главный Сергей Генрихович. Человек, готовый заслонить другого, видит жизнь не так, как остальные. Разумеется, он защищает жену и сына, для этого не нужно даже быть телохранителем. Разве это противоестественно? Будь у Тагерта семья, он тоже защищал бы сына, даже в том случае, если сын оказался бы неправ. Дома, в своем кругу, судил бы о поступке ребенка, но от чужих заслонял собой. «Погоди, но если бы твой сын на самом деле украл деньги у соседа, ты бы вернул деньги?» – продолжил вредный голосок.

– Ты сам виноват в том, что подложил свою открытую комнату с кошельком в столе подростку, который не утвердился в жизненных правилах. Да, я бы предложил деньги, но не выдал сына. Сказал бы, мол, для сохранения мира и согласия.

Через пару дней он получит зарплату, купит кофе, сыр, кусок хорошей ветчины и устроит пир после двухнедельного гречневого поста. Да, с соседями можно жить в согласии, и согласие следует построить на понимании, на уважении к чужому миру. Кажется, сегодня ему удалось сделать шаг в сторону этого искреннего приятия. «Трус и капитулянт», – подытожил вредный голосок, которому Тагерт ничего не ответил.

•

Только за одну неделю Алевтину Угланову дважды вызывали к Ошеевой. Хотя тяжелое лицо Елены Викторовны оставалось невозмутимым, напряжение чувствовалось и в пальцах, сжимавших карандаш, и в тоне, каким она просила секретаршу «пока не беспокоить». Первая игра КВН между командами юристов и финансистов была назначена на шестое марта – аккурат перед женским днем. Ошеева подробно расспрашивала об участниках, просила представить сценарий выступлений, в десятый раз согласовывала список запретов: никакой политики, никаких шуток про алкоголь, никакого юмора ниже пояса, никаких сомнительных упоминаний ректората, деканатов, профессорско-преподавательского состава. Пошутить про столовую не возбраняется, «только не увлекайтесь». Аля сосредоточенно кивала, в десятый раз записывая табу в тетрадку – вид прилежно записывающего подчиненного успокаивает, – и придав лицу располагающее выражение. Улыбаться не пыталась, потому что знала: сейчас улыбка искренней не получится.

Елена Викторовна понимала, что концерт накануне Восьмого марта, организованный под ее руководством, притом удачный концерт, укрепляет ее позиции. Водовзводнов теперь появлялся на работе редко, болезнь брала верх, и недалек день, когда он объявит о преемнике. Ошеева любила ректора и не хотела думать о его возможном уходе, но если это все-таки случится, нужно сохранить голову на плечах и не совершить ни одного неверного шага.

Странно устроен мир. Она уже два года фактически управляет университетом, следит за учебной частью, предложила организовать новый факультет, не забывает ни о науке, ни о прибыли, ни о грантах. Водовзводнов знает об этом, потому что видит деньги. Но для того чтобы ее усилия оценили как следует, нужно устроить капустник, студенческий балаган. Что ж, она взвалит на себя и это дело, покажет всем, что и здесь справляется с обязанностями лучше других. Главное – соблюсти приличия. Придут старухи, заведующие кафедрами, десятки женщин-преподавателей, Уткин, ветераны, словом, люди старой закваски. Сами студенты приличиями не интересуются.

Жаль, нет больше комсомола, в который раз думала Елена Викторовна. В университете нужна организация вроде комсомольского комитета. Чтобы за этикой студентов не ректорат следил, а сама же молодежь в лице лучших своих представителей. Выделить помещения, давать деньги на поездки, коммерческим студентам – скидки, бюджетным – повышенные стипендии. Но сейчас комитет комсомола – сама Елена Викторовна. Рука на всех пульсах – от ректора до активиста-первокурсника.

За мечту нужно заплатить, это Алевтина Угланова сознавала отчетливо и болезненно. Чтобы поставить «Ромео и Джульетту», где она может оказаться режиссером и исполнить главную роль, приходится брать на себя обязанности массовика. И ладно бы только сыграть Снегурочку-адвоката на юридическом утреннике. Теперь вечера напролет идут репетиции приветствий команд, готовятся вопросы викторин, выступления капитанов. Когда же дело дойдет до Шекспира?

Тагерт передал ключи от комнаты, где хранилась музыкальная аппаратура, сдержанно спросил, может ли чем-нибудь помочь. Не нужно, отвечала она, справляемся. Помощь бы ей пригодилась, но она должна доказать – Тагерту, Ошеевой, себе – что способна руководить театром сама.

На репетициях отсутствовала половина участников, а те, что присутствовали, слушали режиссера, то есть Алю, через раз. Особенно тяжело поддавались мальчики. Подчиниться девочке на глазах у всех? Алевтина терпела все взбрыки и капризы, к тому же посматривала, нельзя ли кого-то из кавээнщиков использовать в театре.

Впрочем, когда на репетицию явилась сама Ошеева, даже мальчики позабыли о своей гордости и сделались противоестественно послушны. Аля чувствовала торжество, но и легкое разочарование: если ты смел, осмелься остаться смелым и перед начальством. А если ты перед начальством такой шелковый, не изображай джигита перед сверстниками. Радость от послушности артистов омрачалась двумя обстоятельствами: во-первых, на репетиции опять отсутствовала половина людей. Во-вторых – и это гораздо хуже – с первых минут Елена Викторовна принялась выражать недовольство сценарием. И это при том, что участники только-только начали запоминать текст. Например, у команды юристов была сценка «Опоздавшие». Профессор монотонно читает лекцию, и каждые десять секунд входят опоздавшие студенты, которые с порога спрашивают позволения войти и бубнят фантастические оправдания. Лектор, мастерски срисованный с профессора Зарипова, подобно дьячку, уныло частил:

– За кражу крупного рогатого, мелкого рогатого, крупного безрогого и домашнего мохнатого скота полагается наказание…

Тут вбегал очередной запыхавшийся студент, выпаливая:

– Ради бога простите! У нашего троллейбуса рога отвалились. Можно войти?

Профессор продолжал:

– …наставить рога и подвергнуть поношению.

На репетициях эта сценка всех веселила, Алевтина была уверена, что и в зале она вызовет смех. Но лицо Елены Викторовны выражало неодобрение.

– Друзья, все это прекрасно, только у вас получается, что наша профессура вгоняет слушателей в сон, а дисциплины в университете нет никакой: половина студентов опаздывает на лекции.

Аля видела, что многие хотели возразить, мол, Дамир Ахатович так и читает и опаздывающих полно, но вовремя спохватились.

– Что же нам делать? – спросила Алевтина, стараясь не показывать огорчения.

– Придумайте другую сценку или пусть хотя бы лектор смотрится поприличнее, поживее, – отвечала Ошеева.

Она досмотрела материал и везде просила заменить, исправить, убрать. Только эпизод про очередь в столовой уцелел, но и здесь Елена Викторовна качала головой. Возможно, не выжила бы и столовая, но проректор – умная все же женщина! – почувствовала, что настроение актеров вот-вот окончательно испортится и подытожила:

– Вы огромные молодцы! Несмотря на отдельные шероховатости… ну, это рабочий процесс… У ГФЮУ наклевывается лучшая команда КВН в Москве. Причем без профессиональных режиссеров, которых нанимают другие вузы. Ректорат обеими руками на вашей стороне!

Тут Елена Викторовна сцепила пальцы и потрясла ими, показывая то ли сплоченную поддержку ректората, то ли союз руководства с творческой молодежью. Проводив взглядами крупную фигуру проректора до двери, огромные молодцы остались одни.

– Враги сожгли родную хату. Какие-то афинские развалины. Что будем делать? – спросил Фархат Алиев, капитан команды юристов.

Аля пожала плечами. Как ей хотелось сейчас распрощаться с КВН и вернуть себе право смотреть на неудачи других со стороны. Но уйти нельзя. Вокруг – ее товарищи, она собирала их для общего дела, она отвечает за их успех или провал. Притом если уйти сейчас, можно поставить крест на будущем театре, на Шекспире, на создании вселенной, в которой уже никто не станет диктовать ей правила. Алевтина спокойно улыбнулась, обвела собравшихся сочувственно-ободряющим взглядом и произнесла:

– В любом случае игре быть. Нам поставили рамки. Ну так давайте нарисуем в этих рамках такую картину, на какую хватит таланта.

– Что же, теперь и Дамира Ахатовича не изобрази? – недоуменно спросил Гриша Колганов. – Над кем тогда смеяться?

– Будем смеяться над собой, – бодро возразила Аля.

– Или над тобой, – быстро прибавил Фархат.

По общему смеху Алевтина поняла, что худшее позади.

•

После вторничной пары аспиранта Гутионова пригласили в деканат юридического факультета. По вторникам на паре он каждый раз наблюдал занимательное явление. Приблизительно на двадцатой минуте в среднем ряду поднималась рука. «Да, Мария, разумеется, можно», – отвечал он из раза в раз. Мария Прудникова со смущенной улыбкой поднималась, плыла к выходу и исчезала. Возвращалась она тоже в одно и то же время, через полчаса. По возвращении она не улыбалась, лицо ее было созерцательным, глаза делались почти черными. Она осторожно садилась на свое место, и теперь не имело смысла задавать ей вопросы или шутить. Прудникова сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Что происходило за дверью, куда она выходила каждый раз, почему отсутствовала так долго? Шагая по коридору, Роман Гутионов думал об этой загадке. Зачем его позвали к декану, Гутионова не слишком интересовало: сейчас все разъяснят.

У кабинета декана не было ни души: день сегодня не приемный. Увидев Гутионова, Рядчиков не без усилия поднялся из-за стола и направился к посетителю, держа наготове для рукопожатия сразу обе руки. Николай Павлович всегда приветствовал собеседника так: мягко пожимал ладонь с обеих сторон и слегка качал ее на весу, точно пытался убаюкать. Отпустив руку аспиранта, Рядчиков неожиданно пошел к двери и с щелчком закрыл ее на замок. Гутионов удивился, но и теперь не встревожился: когда-то он учился у Рядчикова, знал его как замечательного лектора и деликатнейшего человека.

– Роман Викентьевич, дело государственной важности. Присаживайтесь, прошу вас.

Декан ласково оглядел высокого Гутионова, словно не был на голову ниже.

– Вы ведь знаете, генеральный спонсор нашего университета – компания Госнафта. У нас с этой компанией давние близкие отношения. Наш ректор состоит в совете директоров Госнафты, сын президента компании заканчивал ГФЮУ.

Рядчиков помолчал, давая посетителю время ответить. Гутионов выжидательно молчал. Николай Павлович кашлянул и продолжил:

– У нас действует партнерская программа. Каждый год мы принимаем на бюджетные места несколько человек… несколько детей высокопоставленных сотрудников Госнафты. Вам фамилия Мешадиев что-нибудь говорит?

Гутионов кивнул.

– Конечно, вы прекрасно знаете этого студента. У него, как я понимаю, есть какие-то трудности с вашей дисциплиной.

– У него есть трудности с дисциплиной вообще, Николай Павлович. Ко мне уже подходила инспектор курса. Мы договорились… Нет, не так. – Перебил себя аспирант и начал сызнова: – Представьте, за весь семестр этот Мешадиев не купил и не взял в библиотеке учебник Венгерова. Ни разу не пришел на занятия с тетрадью.

Гутионов глядел на декана, как бы ожидая, что тот удивится, возмутится, выразит сочувствие. Но Рядчиков продолжал смотреть на аспиранта с той же поощрительной лаской, что и прежде.

– Я передал инспектору, что довольствуюсь конспектом за прошедшие полгода. И представьте, он принес мне тетрадку какой-то девочки…

– Роман Викентьевич, – перебил аспиранта Рядчиков. – Я прекрасно вас понимаю. Вы ревностно относитесь к своему предмету. Вы справедливый человек. Но поймите, иногда приходится делать исключения. Могу выразиться иначе: иногда мы вынуждены делать исключения.

Гутионов встал.

– Позвольте, Николай Павлович. Ведь наши студенты со временем станут работать в прокуратуре, в милиции, в иных правоохранительных структурах. Кого мы сажаем себе на шею? Кому мы выдаем диплом?

– Ну и что ему ваш конспект, Роман Викентьевич? «Конспект»! Не будет он ни в какой прокуратуре работать, не переживайте. Какая прокуратура? Он получит место в Госнафте, такое теплое – нам с вами и не снилось. Принесем маленькую жертву на алтарь общей пользы.

– Но я так не могу, – растерянно произнес Гутионов.

– Просто поверьте, а поймете потом. Слышали такую песенку? Не волнуйтесь, Роман Викентьевич. Все ваши моральные издержки я беру на себя.

Он выдвинул ящик стола, достал зачетку и протянул Гутионову. Тот почувствовал, что жарко краснеет.

– Николай Павлович, извините…

– Рома, пожалуйста, – голос декана вдруг утратил вальяжность и сделался сдавленно просительным. – Под монастырь подведете.

Задыхаясь, аспирант взял зачетку, как во сне долистал до нужной страницы, достал из портфеля ручку – солидный, тяжеленький «паркер», не для дрожащих пальцев, – автоматически заполнил положенную строчку. Когда закрывал зачетку, мельком увидел лицо Мешадиева, словно во сне. Лицо как лицо, но сейчас казалось, что оно выглянуло из зачетки с приметным злорадством.

Рядчиков снова вставал из-за стола, двумя руками тряс руку аспиранта, важно журчал словами благодарности. Но Гутионов не слышал этих слов. Ему казалось, что только что он потерял свою душу, свою прежнюю жизнь и идет к двери, точно призрак, точно шаткий, распадающийся труп.

•

Хотя Тагерт внушил себе, что готов к неудаче, всю предыдущую неделю он рисовал себе заседание жилищной комиссии и всеми силами отгонял мысли о нем – безуспешно. За длинным столом сидели мужчины шаблонно-чиновничьего вида, человек десять. Тагерт порой думал, как получается, что российского чиновника так же отчетливо можно отличить от других категорий граждан и так трудно отличить одного от другого. Как вырабатывается этот тип лица, начальственного – то есть наделенного силой – и невыразительного (выходит, внутренне слабого) одновременно? Вероятно, он шлифуется на протяжении многих поколений в условиях диктатуры единого руководства страной от имени народа. Индивидуальность для чиновника – род профнепригодности. Он должен мыслить готовыми, простыми (для народа и от имени народа), заранее утвержденными штампами, беспрекословно подчиняться вышестоящим чинам, уметь решительно применить силу к тем, кто стоит ниже или подставить ножку тому, кому приказали подставить ножку. Ему необходимо обладать известной телесной крепостью, чтобы быть битым и при необходимости бить других. Отсюда склонность к некоторой бесхребетной рыхлости и умение наливаться начальственным гневом. То и другое предполагает некую сытую скругленность, стертость черт. Российский чиновник просто не может оказаться заметно непохожим на других – таких в чиновники не берут. Кроме того, на заседании жилкомиссии Тагерт представлял и трех женщин в трикотажных платьях, сапогах, с шейными платочками. Ни мужчинам, ни женщинам Тагерт не нравился, и на воображаемом заседании все дружно ему отказывали и переходили к другим, более важным кандидатурам.

Заседание назначили на среду, в тот же день в университете выдавали зарплату. После многодневной гречневой диеты Сергей Генрихович мечтал закатить пир. Грезились: золотистый холм узбекского плова, горы пирожков, тарелка картофельного пюре с горячей лужицей растаявшего масла. Отстояв очередь в кассу, он решил заглянуть в буфет, куда запрещал себе ходить во дни добровольного поста. Бутерброды с сыром, колбасой, баночки йогурта, вафли в шоколаде – все это недотягивало до грез о сказочном пире. Можно было уйти, не размениваясь на пустяки. Но из какого-то упрямства, с каким мы часто отстаиваем именно ошибочные, глупые решения, Тагерт взял трубочку с кремом. Он не стал есть ее в буфете, но осторожно нес на отлете через два корпуса, вышел во дворик, добрался до самого дальнего угла, куда не добрался ни один курящий студент. Отсюда был виден гараж, вершины искусственных гор в зоопарке, яйцевидный купол планетария, шпиль высотки на Кудринской.

Жадно глядя по сторонам, точно приправляя увиденным кушанье, он аккуратно надкусил пирожное. То, что произошло дальше, плохо поддается объяснению. Вероятно, в этом наплыве горячих слез были и благодарность за разрешение испытаний, и насмешливая радость забытым вкусовым ощущениям, и сознание невероятной бедности и жалкости повода для таких взрывных переживаний. Сам того не понимая, Тагерт сокрушался в молитве и, перемолотый, переплавленный, уничтоженный, возвращался к жизни – новой и единственной.

Через час, успокоившись до полусонного блаженства, он сидел у кабинета инспектора Селезневой, ожидая решения жилищной комиссии. Входя в здание на Сухаревской, Тагерт отстраненно прислушивался к себе. Сейчас он узнает, как решился один из главных вопросов его жизненного обустройства, но душа укутана в вату, точно отложенная на год елочная игрушка. По лестницам и коридору сновали люди, у всех были папки, портфели или стопки бумаг. Перед кабинетом Селезневой сидели еще два посетителя, и Тагерт даже обрадовался, что оглашение приговора откладывается. Он вспоминал, что за последние дни дважды разговаривал с соседом Рымченко просто так, о родителях, о новостях, о компьютерах. Олег, привыкший к единственному тону разговора, поначалу не мог понять, куда тот клонит. Наконец, осознав, что Тагерт всего лишь проявляет миролюбие, успокоился и даже похвастался, что у него в записной книжке имеется телефон Аллы Пугачевой, которой он всегда может позвонить. Сергей Генрихович представил, как Олег звонит певице и говорит: «Рассказывай», – но удержался от усмешки.

Подошла очередь, и Тагерт постучав заглянул в кабинет. Селезнева, все в том же тесном светлом костюме, ответила на приветствие каким-то новым взглядом. Казалось, за минувшие дни она узнала о Тагерте нечто такое, о чем он должен был ее предупредить, но не предупредил и тем самым подвел.

– Сейчас подыму ваши документы. – Селезнева обернулась к стеллажу и вынула толстенный файл, на корешке которого значилось «Комиссия: март – май». – Булаткин сражался за вас, как лев. Хотели завернуть, но Владимир Русланович поставил вопрос ребром: или комиссия прислушается к просьбе мэрии, или все решения комиссии будем подвергать такому же сомнению.

Тагерт хотел было спросить, кто такой Булаткин, но сообразил, что этим вопросом разоблачит себя. Вероятно, какой-то важный чиновник, вступившийся за Тагерта после звонка Водовзводнова.

– Я не понял: мне дадут квартиру?

– Дадут, дадут. Сейчас подпишу смотровой, выберете, а там уж и ордерок вручим.

Помолчав, Селезнева прибавила:

– У меня дочка на будущий год будет поступать к вам. Вы как-то можете посодействовать, Сергей?

Она впервые обратилась к нему по имени. Очевидно, участие в судьбе латиниста самого Булаткина раскрыло чиновнице глаза на статус посетителя.

– Приемом в университете ведает ректорат, – отвечал Тагерт. – Но если у дочки будут проблемы с латынью, с удовольствием позанимаюсь с ней просто так.

Селезнева до сей минуты не подозревала о существовании латыни в университете, а потому только коротко кивнула. Масштаб фигуры Тагерта по-прежнему оставался для нее загадкой. Она протянула небольшой листок, размером с обычную справку. На листке значился проспект Вернадского, номер дома и еще несколько чисел – номера квартир, из которых Тагерт мог выбирать. На оборотной стороне был написан номер телефона и имя – Ольга Карповна. Тагерту надлежит в ближайшие дни съездить по указанному адресу, позвонить Ольге Карповне и вместе с ней посетить три квартиры. Приняв решение, он вернется на Сухаревскую, и Селезнева выпишет ему ордер. Тагерт неожиданно ощутил, как душно в кабинете, как пахнет ковролином, пылью, духами.

Во дворе он набрал полные легкие прохладного шумного воздуха. Невозможно ждать до завтра! Он поедет прямо сейчас. От теплой ровности на душе не осталось и следа: Тагерт ожил, очнулся от обреченности судьбе и хотел немедленно увидеть свое счастье.

Когда он выбежал из метро, уже стемнело. Несколько женщин торговали едва различимыми тюльпанами, в дальних павильонах уютно теплели огни, в палатке точильщика кометным хвостом сыпались искры. Тагерт смотрел вокруг, невольно пытаясь все разглядеть и торжественно запомнить – и купола изящной церковки вдали, и аллею перед корпусами пединститута, и огромный изумрудный кристалл Академии народного хозяйства. Теперь это его дорога, скоро он день за днем станет проходить мимо этого красно-белого храма, оглядывать волны дальнего леса, наблюдать за самолетами, вылетающими из Внуково и идущими на посадку прямо над домами.

Поплутав во дворах новостроек, громоздящихся на берегу леса, Тагерт нашел подъезд, в котором располагалась жилконтора. Техник-смотритель Ольга Карповна, бойкая маленькая женщина лет сорока, одетая в оранжевый жилет поверх обычной куртки, сказала:

– Что ж вы на ночь глядя?

Тагерт отвечал, что явился так быстро, как смог. Женщина порылась в ящике тумбы, заляпанной белой краской и достала связку ключей, к которым были привязаны картонные бирки с номерами.

Все три квартиры, которые предстояло смотреть, находились в одном подъезде. Сердце Тагерта колотилось, точно он направлялся на первое свидание. Когда ключ поворачивался в замочной скважине, казалось, душа сейчас выпорхнет из тела, рванется вперед, чтобы быстрее всех разглядеть свой новый дом.

Незаселенные квартиры легко было узнать по дешевым, оклеенным пленкой дверям. Первая квартира находилась на верхнем, семнадцатом этаже. Ольга Карповна долго искала нужный ключ. За дверью открывалась душная, пахнущая стройкой мгла. Женщина вынула из кармана маленький фонарик. Тусклый луч выхватил галактику пылинок, скользнул по квадратам паркета, пробежал по стенам, вспрыгнул на потолок, из середины которого торчали кривые усы проводов. Тагерт ожидал увидеть голые бетонные плиты, но квартира была готова к заселению.

– На институтских площадях муниципальный ремонт, – сказала Ольга Карповна несколько пренебрежительно.

– Можно выглянуть в окно? – спросил Тагерт.

– Выглянуть можно, только что вы там разглядите?

Сергей Генрихович на цыпочках прокрался к окну. Он увидел маленький двор с развороченными воронками на месте будущей детской площадки. Двор со всех сторон был огражден высокими домами, над которыми синело погасшее небо. Во многих окнах уже горели огни.

– Пойдем дальше? – раздался голос техника. – Или здесь остановитесь?

– Идем.

Стены всех трех квартир были оклеены одними и теми же простенькими обоями, на полу в прихожей лежал линолеум, а на кухне даже имелась электроплита. Окна квартиры на девятом этаже выходили на пожарную лестницу соседнего общежития, и только в квартире третьего этажа из окон открывался обзор на чернеющие макушки лесных деревьев и далекую готику опор ЛЭП. «Вот здесь и начинается моя новая жизнь, – торжественно подумал Тагерт и тайком погладил подоконник. – Каждый день буду смотреть на лес за окном, думать дальние мысли и молиться с благодарностью». Он хотел было спросить, нельзя ли взять ключ от этой квартиры сразу, но понял, что Ольга Карповна вряд ли оценит его шутку.

Тагерт шагал по темной аллее мимо погасших окон пединститута, но в душе огромными трансатлантическими лайнерами проплывали мысли о будущем: прием гостей, огромный застекленный шкаф с книгами, прогулки по летнему лесу, сад под окном и женский голос, зовущий с кухни к завтраку. Главным же среди всех этих видений вновь и вновь повторялся, казалось бы, маловыразительный эпизод: он притворяет дверь изнутри и поворачивает ключ в замке. Этот образ создавал условие для всех остальных – как маленький буксир, выводящий многопалубные корабли, сияющие огнями, музыкой, праздничными разговорами пассажиров, на рейд.

Глава 25

Две тысячи седьмой

Неспроста ему встретилась Катя Фонвизина: роковое совпадение. Костя Якорев ехал на свидание, разумеется, не с Катей, с которой расстался два года назад. Он встречался с Марьяной у второго фонтана на Пушкинской и вышел из дому за полтора часа – хотелось поскорее увидеть Марьяну, но при этом растянуть удовольствие от предвкушения. Поэтому он решил пройтись от самой Кропоткинской до Пушкинской пешком.

Если бы Костя выехал не загодя, а вовремя, то не встретил бы Катю, которая, как он прекрасно помнил, жила в Гагаринском переулке. Нет, он не думал об этом, не прокладывал маршрут прогулки так, чтобы столкнуться с бывшей подружкой или хотя бы пробежаться по памятным местам их расстроенного романа.

Катя Косте обрадовалась. Хотя дело шло к половине четвертого пополудни, казалось, что она недавно проснулась: взгляд заболочен, черные короткие волосы взъерошены. «Я нежна, уязвима и нуждаюсь в заботе», – говорил ее вид. Уязвимость – Катино оружие, подумал Костя. Он вспомнил, как долго, в несколько приемов, Катя его бросала, как однажды он целую ночь просидел на лестнице у ее квартиры. Утром, выйдя из дому, Катя закричала: «Как ты меня напугал!» – и в слезах бежала от него через двор. А он только хотел знать: за что? Чем он провинился, чем заслужил расставание?

Он тогда был уверен (уверен и сейчас): люди сходятся и расходятся по какой-то причине. Если Катя начала с ним встречаться, позволяла себя целовать, дразнила – очаровательно дразнила, – как бы ненароком расстегивая пуговки на своей блузке, значит, она нашла в Косте качества, которые объясняют ее доверие и приязнь. И если позже она изводила его капризами, тягостным молчанием, заявлениями о расставании, следовательно, в нем исчезли некие качества, которые удерживали пару вместе или обнаружились какие-то новые черты, не позволявшие им остаться парой. Может, сам того не ведая, он сказал или сделал нечто такое, что в Катиной системе взглядов было непозволительно? Костя тысячи раз прокручивал мысленные записи их встреч, обследовал каждое сказанное слово, каждое движение и не мог решить, что сделал не так. Ему и в голову не приходило, что мужчина и женщина оказываются вдвоем или расстаются не по совокупности нужных качеств, а просто потому, что хотят или не хотят быть вместе.

Глядя на Катю, Костя не стал задавать так долго мучавший его вопрос, отчего она его бросила. Сейчас он хотел, чтобы Катя видела: у него все прекрасно, он идет на свидание и его новая избранница куда красивее, умнее, добрее ее. Как обычно, Гоголевский бульвар оказался малолюден. Повышая голос, отчалил от остановки пятнадцатый троллейбус, два пенсионера на лавочке играли в нарды, что-то искала в траве стайка голубей.

– Хвастаться будешь, Костик? – Катя насмешливо подергала его за рукав рубахи. – Или жаловаться на жизнь?

В ее жесте он уловил ту игривость, готовность нарушать приличия, которая так волновала его прежде. Вероятно, чтобы отделаться от несвоевременных воспоминаний и жестов, Костя небрежно произнес:

– Прости, бегу на свидание. Поболтаем в другой раз.

После этого следовало попрощаться и ускорить шаг. Однако Катя Фонвизина успела сказать с улыбкой:

– Удачи твоей девушке.

Не найдя, что ответить, Костя кивнул и почти побежал по бульвару, хотя времени до встречи с Марьяной было предостаточно. Разумеется, он не обернулся, чтобы проверить, идет ли Катя за ним или направилась к метро, хотя обернуться хотелось.

Зачем ей понадобилось его поддеть? Значит, сообщение о свидании ее задело, вызвало что-то вроде ревности. Но ведь это Катя его бросила, чего же она злится? Но и он хорош. К чему рассказывать какой-то Кате Фонвизиной про свидание? Чтобы доказать, что Косте совсем не больно и он даже рад, что они расстались? Какая мелочность! Скорее бы увидеть Марьяну и отмыться этой встречей от нахлынувших мыслей.

На скамейках, нагретых солнцем, сидели парочки, вокруг фонтана носились дети. Девочка лет пяти поила плюшевого льва, макая в фонтанную воду. Костя оказался в сквере за полчаса до назначенного времени. Он запыхался от быстрого шаг, присел на скамью рядом с пожилыми женщинами и закрыл глаза. Если бы не встреча с Катей Фонвизиной, он, пожалуй, смаковал бы ожидание, загадывал, во что будет одета Марьяна, как они обнимутся при встрече. Но прошлое взбаламутило душу, и Костя никак не мог отделаться от мрачных мыслей. Минут за десять он принялся поглядывать на часы, встал со скамьи и пошел описывать по скверу круги и петли.

В четыре Марьяна не появилась. Марьяна и прежде опаздывала на свидания, но эти опоздания Костя переносил по-рыцарски. Он считал, что Марьяна опаздывает обдуманно. Не по рассеянности, не из небрежности – она слишком дисциплинированный человек, – а потому что красивой девушке неприлично приходить на свидание минута в минуту. Сегодня Костя чувствовал себя не часовым, а забытым ребенком и вскоре принялся думать о сотне причин, по которым Марьяна могла пропустить свидание, и большинство этих причин связывал со своими воображаемыми ошибками и недостатками. В пятнадцать минут пятого он собирался уходить, в двадцать чувствовал, что сходит с ума, в двадцать пять бегал к телефону-автомату звонить долгим гудкам Марьяниной квартиры.

Марьяна опоздала на сорок минут. Она явилась в бирюзовом сари, в бусах из крупного копала, с крошечной сумочкой шафранового цвета. Чудные черные волосы медленно плескались по волнам теплого майского ветра. Издали приметив Костю, девушка смущенно улыбалась. Почти все, находившиеся в сквере в этот час, подняли на нее глаза. Да и как не поднять? – Марьяну словно освещало другое солнце. Якорев поздоровался, но не обнял Марьяну. Она тотчас извинилась – мама звонила с работы, просила сходить в аптеку за лекарством для бабушки, «другого времени не нашлось», в ближайшей аптеке лекарство отсутствовало, пришлось ехать на троллейбусе в другую.

– Знай, в каждой аптеке я думала о тебе, – заключила Марьяна.

Костя кивнул, но не успокоился. Понимает ли Марьяна, что он о ней же и тревожился? Испортившееся настроение не наладилось ни от повторных извинений, ни от Марьяниной красоты. Он перестал чувствовать прелесть теплого весеннего воздуха, не замечал осторожных прикосновений девичьей руки.

– Прости, Марьяна, я бы хотел объяснить… Все-таки мне грустно не без причины.

Не без удивления, как бы со стороны он следил за своими многословными объяснениями, видел, что выглядит мрачным занудой, но не мог остановиться, не договорив. Марьяна кивала, она больше не пыталась провести пальцами по Костиной спине или взять его за руку. Примерно на двадцатой минуте она тихо спросила:

– Костя, что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Только чтобы поняла, – упрямо проговорил он.

– Я поняла. Мы продолжим лекцию или, может, мороженого возьмем?

Костя купил эскимо, но еще некоторое время рассуждал о том, что его признание не тема для иронии, Марьяна при этом стойко светилась улыбкой итальянской мадонны.

Прощаясь, они обнялись, и в этих объятьях Костя расслышал всю упущенную радость сегодняшнего свидания, возможно даже острее, чем если бы пережил ее в течение нескольких часов.

•

На дневном отделении университета мальчиков и девочек примерно поровну: в одних группах больше девчонок, где-то сплошь парни, но в целом пропорция – пятьдесят на пятьдесят. В ГФЮУ имеется военная кафедра, так что учеба дает юношам отсрочку от армейской службы, это важный резон отдать сына именно в университет, а не в частное заведение. Но речь о дневном отделении. Вечерники от армии не защищены. Выражение «защита от армии» при всей абсурдности понятно каждому.

На вечернем отделении мальчиков почти вовсе нет или это такие мальчики, которым армия не страшна. То есть либо уже отслужившие в рядах вооруженных сил, либо освобожденные от службы по тем или иным причинам, скажем, по состоянию здоровья.

В пятой группе вечерников на первом курсе учился всего один юноша. Он не служил в армии, был абсолютно здоров и поэтому надеялся до конца учебного года перевестись на дневное отделение. Не заметить или забыть семнадцатилетнего первокурсника невозможно, не стоит даже пытаться. И дело вовсе не в том, что среди девушек-вечерниц он единственный мальчик.

Николай Бит-Ялом напоминал шумерского царька, унаследовавшего трон в отрочестве. Крепко сбитый, смуглый, он словно только что прикатил из Ниппура на золотой колеснице или вывалился из древнего музейного рельефа со своими нефтяными глазами навыкате, смолистыми волосами и бровями. При всем том он был располагающе открыт, приветлив, улыбался немного смущенной улыбкой, как бы относящейся именно к собственной ни-на-кого-непохожести, хотел всем угодить или сказать что-нибудь приятное. В этом желании угодить не было восточной угодливости. Коле Бит-Ялому сразу, до всякого разбора, нравились все окружающие его люди. Нагнав по дороге от метро трех-четырех своих соучениц, он пытался отобрать у них сумки и пакеты и огорчался отказу. Вечно приносил на пары то засахаренные орехи, то турецкую пахлаву, то хурму или груши.

Коля происходил из семьи московских курдов, чья кровь не выцвела, не побледнела на протяжении нескольких поколений, хотя в роду Бит-Яломов кого только не было – греков, грузин, армян, даже испанцев. Вавилонская башня племен, наречий, войн, караванов приняла форму первокурсника Николая, чей главный дар – дружелюбие, и еще один – дар певца. Удивительный голос, разглаживающий пространство, а также запас песен, которые Николай, похоже, запоминал с первого раза.

Учение к числу Бит-Яломовых талантов не относилось. Высшую свою оценку, «удовлетворительно», он редко получал с первого раза. При всем послушании и прилежании он словно не понимал, как обращаться со знаниями, к чему приложить, как разместить среди прочих сокровищ. Едва ли он был рожден юристом, однако отпустить сына в певцы родители не согласились. Сам Николай полагал, что главная причина учебных неуспехов – его ни на что не похожая фамилия.

•

После зимней сессии собрался семейный совет, на котором решено было поменять курдскую фамилию отца на девичью фамилию матери. Уже в феврале преподаватели, проводя перекличку, спотыкались на незнакомом сочетании «Николай Гогнадзе», искали глазами новое лицо, задавали вопросы. Коля снова переживал и прислушивался к себе: как ему живется с новым именем, что изменилось? Заглядывал в зеркало, спрашивал у отражения, кто он теперь. Запевал: «Анда-рунда-ра, танда-ринда-да», – незнакомые слова, странная мелодия – «Тинда-цвинда-переда». Иногда чувствовал хитрую легкость сбежавшего из-под ареста, к которой, впрочем, примешивалась и тревога.

В конце февраля Коля Гогнадзе, явившись за двадцать минут до начала пар, ходил по аудитории взад-вперед и напевал. Кроме него в комнате сидели пять-шесть студенток: кто-то причесывался, глядя в запыленное пудрой зеркальце, кто-то листал учебник, остальные болтали – так, ни о чем. Не то чтобы мурлычащий Коля претендовал на чье-либо внимание, но и не заметить его не получалось. Так что на пятой минуте музыкальных брожений Света Теремкова, самая старшая и самая высокая, сказала:

– Коля, не мельтеши, а? Укачал уже.

Не прерывая пения, Коля послушно вышел из аудитории, а в коридоре прибавил громкости:

Это красное платье

Для чего ты надела,

Словно пламя в объятьях

Вольного костра?

Конечно, он запел громче в пику Свете и другим красавицам, не понимающим, как хорош его голос, сколько в нем солнца, любви и витаминов:

Это красное платье,

Да бутылка мадеры —

Вот бродячее счастье

С ночи до утра!

Заходясь в руладах, Николай не видел, что за ним наблюдают. Заметив наконец поодаль незнакомую девушку, Коля допел до конца строки и замолчал, хотя взгляд его продолжал туманиться самозабвением. Девушка приблизилась и сказала: «Привет, я Аля, а ты?»

– А что такое? – на всякий случай состорожничал Коля.

– Хочешь выступить седьмого марта на КВН? В большом зале, перед зрителями.

Это была Алевтина Угланова. Услышав Колино пение, она тотчас поняла, как украсит этот забавный парень выступление команд. Музыки в сценарии категорически недоставало.

– Какой гонорар? – спросил новоиспеченный Гогнадзе.

– А ты с юмором, – одобрила Аля. – Репетиция в первом зале завтра в пять. Надумаешь – приходи.

•

В субботу Костя с Марьяной навестили Тагерта, который только что переехал на новую квартиру. В доме пахло краской, мокрой известкой, коробки с неразобранными вещами громоздились по углам. Сидеть можно было на крошечном диванчике, испуганно прижавшемся к стене на кухне. Здесь же помещались электрическая плита и умывальник. На диване могли усесться только два человека, Тагерт стоял, прислонившись к плите, и благосклонно поглядывал на гостей.

– Сергей Генрихович, а давайте мы что-нибудь поможем? – предложила Марьяна. – Как-то не сидится.

Костя взглянул на Марьяну с плохо скрываемым умилением. Тагерт усмехнулся:

– Вот и зови таких в гости. Самим не сидится – и мне теперь придется работать.

Он любовался красивой парой и чувствовал гордость оттого, что эти двое познакомились благодаря ему.

– У вас в хозяйстве нет рубахи для работы? – спросила Марьяна.

Солнце хлынуло в комнату вместе с гомонящим сквозняком. Казалось, откупорив окна, люди раскрыли на полную глаза, слух и легкие. Искрясь лопающимися пузырьками, по стеклу стекала вода. Оказалось, мыть окна втроем, болтать, смеяться, вдыхая холодный мартовский воздух – почти счастье, а может, именно оно. Марьяна рассказывала, как они с младшей сестрой и подружками сестры играли дома в прятки. Сестра потихоньку прилепила к тапочкам остальных комки пластилина, так что двигаться неслышно ни у кого не получалось. Когда началась игра, по всей квартире раздались липкие щелчки. Спрятаться не удалось никому, в том числе сестрам, которых мать заставила оттирать от пластилина паркет и ковер.

После ухода гостей Тагерт не переставал улыбаться: эта пара так счастлива, и сколько еще вокруг счастливых пар. Когда же у него появится кто-то, с кем можно так же сидеть на тесном диване, мыть окна, хохотать, говорить глупости?

За три года перед тем Тагерт встречался с женщиной, водившей экскурсии по музеям Московского Кремля. Женщина была несколько старше Сергея Генриховича, характер имела каверзный, порой исчезала на месяц-полтора, возвращаясь, рыдала, пела под собственный аккомпанемент «Мы странно встретились», требовала стихов и красного. В последний раз явилась в конце января, ходила по комнате в сапогах, молчала.

– Ты заведи кота. А меня забудь, Сереженька, преступница я, не от мира сего.

Рассказывала про какого-то генерала, который после экскурсии подарил ей золотые часы. Разбила бутылку уксуса, хотела заплакать, да не вышло: уксус перешиб слезы. Больше она не появлялась, а Тагерт не звонил.

Сергей Генрихович взглянул на клетчатую рубаху, в которой работала Марьяна. Только женщины умеют так аккуратно складывать вещи.

•

Накануне седьмого марта половина акустических колонок в первом зале не работала. Это выяснилось на генеральной репетиции, которую так и не удалось провести, не столько из-за звука, сколько из-за того, что радист Юрий Афанасьевич и электрик Анатолий Верхушкин бродили по залу, поднимались на сцену, расталкивая кавээнщиков, выдергивали и снова подсоединяли какие-то проводки. К середине то и дело прерывавшейся репетиции двери зала отворились, пропуская первого проректора, проректора по общим вопросам, деканов юридического и финансового факультетов, Нуанга Кхина. Все эти важные и занятые люди поднялись на балкон, чтобы оттуда наблюдать за происходящим. Через десять минут комиссия убедилась в том, что слышимость никуда не годится, и на балкон были приглашены оба техника. Выслушав сообщения о «старой проводке», «проверке контактов» и «студентах, которых нельзя подпускать к дверной ручке, не то что к аппаратуре», Елена Викторовна Ошеева отчетливо произнесла:

– Значит так. К концу дня все будет работать, как в аптеке! Как часы! А если не будет, пишите заявление по собственному желанию, господа-товарищи.

К вечеру звук не заработал, и половину следующего дня проректор по общим вопросам Никита Фролович Кожух провел в зале, где десять монтеров, спешно приглашенных из двух ведомственных домов культуры, ползали по полу, взбирались по приставным лестницам к черным ящикам колонок, считали до двух в микрофоны. Радист Юрий Афанасьевич и электрик Анатолий Верхушкин угрюмо смотрели на происходящее через окошки кинобудки. Не справившись с работой вчера, сегодня они не хотели затеряться среди чужаков и попадаться на глаза начальству. Наконец к трем часам пополудни звук вернулся во все динамики, и в зал гуськом проследовала бригада уборщиц с пылесосом, похожим на космический спутник, а также с ведрами, швабрами, тряпками.

Вечером в университет прибыли пять флористок из фирмы «Цвет успеха», которые до ночи украшали зал веточками гипсофилы, статицы, гиперикума, а также разноцветными герберами, в завершение закрепив у сцены зеленую, перевитую золотыми ленточками, цифру «8». Во время этих подготовительных работ в зал заглядывали деканы факультетов, начальник охраны, заведующий учебной частью, председатель профкома. Каждый желал удостовериться, что седьмого марта зал окажется в наилучшем праздничном виде.

В день игры перед дверями собралась толпа. Объявления о праздничном турнире, развешенные по университету, взбудоражили всех. Двери открыли за пять минут до начала, и толпа, весело гомоня, хлынула внутрь, заливая проходы и ряды. На скамьях для высоких гостей лежали белые страницы с крупной надписью «V.I.P.». Студента, который присел на край такой скамьи, немедленно согнал Нуанг Кхин. В это мгновение лицо Кхина сделалось страшно, точно маска Ямараджи, бога смерти.

Команды в полной готовности стояли по краям сцены, поминутно выглядывая из кулис. Начало откладывалось: места руководства в зале пустовали. Вскоре там и здесь стали раздаваться аплодисменты, подсказывающие, что терпение публики небезгранично и пора бы уже начинать. Но когда через двадцать минут после объявления начала в зал вошли друг за другом ректор, три проректора, два декана, заведующая учебной частью, главный бухгалтер, а также около десяти заведующих кафедрами, в зале вспыхнула такая овация, словно представление именно в этом дефиле и состояло. Студенты-зрители отчасти хлопали ради смеха, приравнивая начальство к артистам и отмечая долгожданное появление – то есть опоздание, нарушение порядка. Но была в аплодисментах и искренняя радость от того, что праздник, наконец, начинается. Грянула знакомая телевизионная музыка, снова поддержанная дружной овацией, занавес разъехался, и команды вышли на сцену.

Дальше все шло по заведенному порядку – приветствия команд, частушки, комические сценки, конкурс капитанов, викторина.

Как я рад, как я рад,

что я вызван в деканат, —

пел долговязый Юра Принский, и стекла зала дрожали от хохота. После многократных правок в сценарии остались только диетические шутки, которые Алевтина считала не слишком смешными. Но благодарная публика радовалась узнаванию на сцене своих товарищей, их забавным движениям, голосам, выражению лиц, а еще той возбуждающей близости большого числа своих – мальчиков, девочек, – заряжающей энергии праздника, проживаемого притом вместе со взрослыми и в некоторой воображаемой оппозиции к ним. Конечно, финансисты и юристы болели за свои команды, поддерживали их аплодисментами и плакатами, то и дело взметавшимися над рядами. Кто-то из ребят в амфитеатре в знак высшего одобрения засвистел, однако к нему тотчас бросились две методистки, которые знаками и перекошенными лицами показали смельчаку, что такие фокусы на официальном мероприятии недопустимы.

Между конкурсом капитанов и викториной на сцену выпустили Колю Гогнадзе. Коля вышел в цыганской рубахе гранатового шелка, напряженно улыбаясь и глядя куда-то поверх зрителей. Фонограмму включили не сразу, но Коля терпеливо ждал, держа на весу микрофон и кивая пока не слышимой музыке. Но когда зазвучала минусовка, зал начал хлопать в такт с первых же аккордов. Коля, самозабвенно раскачивая свое небольшое коренастое тело, запел:

Ветер песни поет

В моем кармане,

Ветер в перьях играет

Вольного орла.

Сильный голос захватил сидящих, и на припеве хлопали даже члены жюри:

Это красное платье

Для чего ты надела,

Словно пламя в объятьях

Вольного костра?

Последние аккорды песни перекрыла сокрушительная овация, Николай Гогнадзе приложил руку к гранатовому шелку рубахи в области сердца и, кланяясь, удалился за кулисы.

Иногда Але, сидевшей в первом ряду, удавалось обернуться и оглядеть зал. Интересно, здесь ли Тагерт, понимает ли масштаб ее успеха? Встречаясь взглядом с однокурсниками, она коротко кивала. Но более всего ее внимание приковывал ряд, где сидело руководство университета. Аля видела, что Ошеева одобрительно улыбается, изредка присоединяясь к аплодисментам, члены жюри смеются, переглядываются и явно получают от происходящего удовольствие. Среди этих веселых начальственных лиц ее поразило одно лицо, казавшееся здесь чужим, почти неуместным. Это было бледно-желтое исхудавшее лицо Водовзводнова. Ректор тоже улыбался и хлопал вместе с другими, но чувствовалось, что настоящего участия в происходящем он не принимает. Аля увидела, как Ошеева что-то шепнула ему, Водовзводнов не сразу понял, потом покачал головой. Отрешенная улыбка застыла на его лунном измученном лице.

После финальных выступлений команд жюри подвело итоги. На сцену под гомон и хлопки вышла Ошеева. Подкрутив стойку микрофона, она произнесла:

– Друзья! У нас сегодня два больших праздника: Международный женский день и рождение художественной самодеятельности Государственного финансово-юридического университета. Мы мечтали об этом много лет. Огромное спасибо вам лично, Игорь Анисимович, ваши идеи и мечты ведут университет к новым победам!

Елена Викторовна сделала паузу, и зал понятливо отозвался овацией.

– Но главное: спасибо вам, наши талантливые студенты, – и тем, кто сейчас играл на сцене, и вам, сидящим в зале. Впереди у нас много интересного.

Ошеева придала голосу звонкой восклицательности, которая высекла фонтанчик новых аплодисментов. Победила команда юрфака, но хвалили и финансистов, снова поздравляли с праздником дорогих женщин. Наконец, зрители начали расходиться. Аля чувствовала, что опустошена, но у этой опустошенности был привкус заслуженной победы. Дальше открывалась дорога к новой жизни – к собственному театру, своим режиссерским постановкам, к новым знакомствам, чувствам, гастролям. Почти не разбирая веселого гомона кавээнщиков, она послушно следовала с ними в направлении кафе, где решили отпраздновать успех. Ей казалось, что вокруг сверкают не голоса товарищей, а огни ее счастливых звезд.

Глава 26

Две тысячи седьмой

Вся передовица и еще полторы полосы газеты «Наш университет» были посвящены КВНу. Газета поместила и поздравления от руководства, и отзывы зрителей, и интервью с Алевтиной Углановой. Через неделю после выхода номера Алю Угланову пригласили в ректорат. Елена Викторовна, освещенная лучом солнца, точно театральным прожектором, благосклонно, по-свойски, кивнула на стул: садись. Еще раз поздравив с успехом, прибавила: эта победа – только начало.

– Через два месяца еще один праздник, даже более важный, – сказала Ошеева, – День Победы. Хорошо бы устроить театральное приветствие для наших ветеранов. Тематический концерт «Священной памяти верны».

Алевтина опустила глаза, словно впервые увидела собственные сапожки, и некоторое время молчала. Затем подняла голову и тихо произнесла:

– Елена Викторовна, я бы хотела заняться, наконец, театром. Мы ведь договаривались…

– И занимайся, теперь все пути тебе открыты. Ректорат тебе полностью доверяет. А майское представление… Это же совсем не трудно, так?

Аля почувствовала себя загнанной в западню. Отказаться от Дня Победы – значит, перечеркнуть свои достижения и испортить отношения с руководством. Но заниматься одновременно театром и праздничными мероприятиями не получится. По крайней мере, не получится отдаваться театру целиком, а как еще можно посвятить себя сцене?

– Но ведь есть еще Сергей Генрихович, – возразила она. – Он тоже мог бы подключиться, разве нет?

На лице Ошеевой наметилась едва заметная улыбка. А может, Але показалось.

– Разумеется. Но ведь он и к КВНу мог бы подключиться, даже должен был. Почему же не подключился? Может, Сергею Генриховичу это не очень интересно? Может, он готов заниматься только элитарными постановками раз в год?

– Давайте с ним поговорим? Хотите, я…

Ошеева подняла руку, останавливая Алевтину.

– У нас появилась новая организация: Союз студентов ГФЮУ. Он координирует всю студенческую деятельность: конференции, газету, самодеятельность, спорт, да мало ли что еще. Не нужно отнимать у Союза День Победы. Это дело молодых. А Сергей Генрихович пускай свой мертвый язык преподает.

•

Был ясный вечер, когда не хочется уходить из-под открытого неба и любое помещение кажется душным, точно чулан. Тагерт направлялся от метро на вечерние пары, стараясь не ускорять шага: он вышел слишком рано и теперь тянул время, чтобы подольше оставаться на свежем чирикающем воздухе. Как всегда, поначалу встречалось больше посетителей, возвращающихся из зоопарка: родителей с детьми, школьников, парочек. Некоторые несли мотки розовой сахарной пряжи на палочке, другие то и дело макали пластмассовые кольца в гильзу с мыльной жидкостью и выдували гирлянды зыбких радужных шариков, лопающихся на лету. После поворота на Зоологическую улицу состав прохожих менялся: здесь преобладали студенты и преподаватели университета и редкие сотрудники института физики Земли, также примыкавшего к зоопарку.

Огибая бок искусственной скалы, отделявшей от улицы новую территорию зверинца, Тагерт увидел метрах в пятидесяти парочку, которая так же медленно, как и он, двигалась навстречу, вероятно, к метро. Он бы не обратил внимания на этих двоих, если бы не разница их роста, почти комическая. Что-то знакомое угадывалось в этой парочке, в задумчивой праздности их походки, в двух срифмованных портфелях, которые долговязый парень нес в одной руке.

Через несколько шагов расстояние сократилось настолько, что можно было разглядеть лица влюбленных. Сердце Тагерта заколотилось – главным образом из-за совершенной невероятности увиденного. Как? Навстречу, держась за руки, двигались аспирант Роман Гутионов и третьекурсница Вера Бородима. Те самые, которые на глазах Тагерта стали врагами, когда обсуждали определение слов «нормальный человек». Гутионов не тотчас заметил латиниста, а Вера, покраснев, пискнула: «Здрасьте». Тагерт успел подумать, что на свидании женщина всегда сохраняет наблюдательность лучше, чем мужчина. Поздоровался и аспирант, соблюдая английскую невозмутимость, какую обеспечивал его почти двухметровый рост.

Что-то происходило в окружающем мире, что-то должно было вот-вот случиться с самим Тагертом: именно сейчас он ощутил это до дрожи. Разминувшись с влюбленными и продолжая улыбаться усилием воли, Сергей Генрихович ускорил шаг, вдыхая вечерние запахи запечалившейся улицы.

•

После второй пары на выходе из аудитории Тагерта встречала Юля Жернакова, новый лаборант кафедры иностранных языков.

– Вас просили зайти в отдел кадров. – Лаборантка смотрела на Тагерта так, словно собиралась детально задокументировать его реакцию.

Встретив этот взгляд, Тагерт не стал спрашивать, зачем его вызывают, ответил «зайду» и отправился на следующую пару. Юля Жернакова в прошлом году училась у него, но сейчас смотрела на него не как на старого знакомого, а как на проштрафившегося подчиненного.

В городе третий день солнце пекло по-летнему, и клены во дворике блестели лаком красноватых почек. В квартире маляры белили потолки, клеили обои, до ночи играла музыка на заляпанной краской магнитоле, и Тагерт радовался дням, когда приходилось подольше задержаться на работе. Аудитории, коридоры сверкали чистотой, а может, так казалось после домашних газет, мешков с мусором, засохших малярных валиков, ощетиненных слипшимися клочьями.

Отдел кадров занимал две небольшие смежные комнаты в административном крыле. В том же крыле располагались бухгалтерия, кабинет проректора по общим вопросам и университетский архив. Сюда редко заглядывали студенты, и этаж казался частью солидного ведомства, занимающегося то ли международной торговлей, то ли секретными военными операциями. Интересно, что начальница отдела сидела в кабинете тремя этажами выше.

В первой комнате было пусто, в дальней визжал и стрекотал матричный принтер. Две молодые женщины подняли глаза на Тагерта. Сперва обернулась сидевшая у окна, затем поглядела и та, что работала за компьютером. Тагерт знал печатавшую в лицо, но имени не помнил.

– Здравствуйте, Сергей Генрихович, – сказала она, поднимаясь из-за стола. – Тут такое дельце. Вам надо ознакомиться с приказом и расписаться.

Слово «дельце» Тагерту не понравилось. Появление уменьшительных суффиксов в речи чужого человека всегда настораживало и предвещало нечто такое, что эти суффиксы призваны смягчать. Сидевшая у окна кадровичка отвернулась. Знакомая Тагерта подошла к стеллажу, сплошь уставленному одинаковыми папками. Сергей Генрихович отметил, что у кадровички стройная, девичья фигура и прическа замужней дамы. На запястье руки, потянувшейся за папкой, повязана красная нитка. На обложке значилось: «Приказы-2006/2007». Женщина положила папку на стол, пролистала пробитые дыроколом страницы, осторожно проводя их по скобам держателя, нашла нужный документ и расщелкнула железные кольца. Протянула бумагу, не глядя в глаза.

В приказе значилось, что с пятнадцатого мая Тагерт уволен с должности заместителя декана по воспитательной работе в связи с переходом на работу в должности доцента кафедры иностранных языков. Приказ подписал Водовзводнов, и это взволновало Сергея Генриховича больше, чем сам факт увольнения. Почему? За что? Тагерт организовал театр «Лис», литературное объединение, «Дефиницию», кружок меломанов и гитарный клуб. Он проводил в университете дни напролет, уходя поздно вечером. Впрочем, все его кружки и клубы собирали человек сорок-пятьдесят – пустяк в масштабах вуза. «А вдруг теперь отберут квартиру?» – мелькнула безумная мысль. Он расписался в строке «с приказом ознакомлен» и бросился в ректорат – объясниться. Не нужно восстанавливать его в должности, он будет заниматься тем же бесплатно. Но пусть Игорь Анисимович поймет его и не сердится.

В приемной стояла безмятежная тишина. Секретарша ректора Анжела раскладывала на компьютере пасьянс и при появлении Тагерта даже не собиралась этого скрывать. Выжидательно глядя на посетителя, она готовилась ответить на вопрос и тотчас вернуться к игре. Поздоровавшись, Тагерт спросил, можно ли попасть к Игорю Анисимовичу «по служебной необходимости».

– Игорь Анисимович на больничном, – отвечала Анжела.

– Когда же? На будущей неделе?

– Пока неизвестно. – Взгляд секретарши не выражал нетерпения, но чувствовалось, что лимит вопросов вот-вот будет исчерпан.

Почему-то именно это нескрываемое раскладывание пасьянса подсказывало, что ректора нет на месте давно и появится он не скоро. Выходя из университета Тагерт столкнулся с Алевтиной Углановой. Они поздоровались, но не остановились для разговора.

Глава 27

Две тысячи седьмой

Когда это началось? Как получилось, что именно эта девочка – не лучшая и не худшая ученица – заняла все мысли, а мысли превратились в бурелом, весеннее болото, заповедник косматых предвестий? Лия, Лия, дух этого леса, манящее эхо, подружка-пастушка всех здешних зверей. Может, вести отсчет с того самого первого ее опоздания? С первой ее смешной обиды? Нет, скорее, с того укола грусти, почти безболезненного – только долго потом что-то поднывало, то ли медленно заживая, то ли пытаясь разболеться по-настоящему.

Чеграш сидела на задней парте со своей подружкой Маней Вольпиной. Вроде они и записывали, но и успевали о чем-то неслышно переговариваться, причем Лия изредка поглядывала на него – мол, не решишься ли ты нам помешать? Тагерт продолжал вещать про указательные местоимения, но тоже поглядывал – не перейдут ли подруги границы. И вдруг посреди тишины раздался смех – негромкий, нежный, но взахлеб – и тут же Тагерт увидел испуганный взгляд Вольпиной и Лию, закрывающую рот обеими руками. Какие же у нее были глаза!

– Хотел бы я так радоваться местоимению hic, haec, hoc[28], Чеграш, как вы, – сказал Тагерт укоризненно: ему было обидно, что Лия смеялась не его шутке.

Девушка снова рассмеялась, теперь открыто. Глаза ее блестели такой силой жизни, какая не вместится и в тысячу глаз. Вот в этот самый момент Тагерт почувствовал легкий укол: почему подобная и даже именно эта девушка, почему эта радость жизни никогда не будет иметь с ним ничего общего? Почему его судьбу никогда не навестит такое счастье? Чувство мелькнуло (мгновенно, куда скорее, чем длится объяснение) и пропало. Но что-то с этих самых пор переменилось в воздухе. Тагерт ходил на пары, хлопотал о квартире, готовился к докладу, а пустяки и случайности понемногу сплетали маршруты, сны и судьбы двух ни о чем не подозревавших смертных.

•

С чего началось? На листочке с контрольной по латыни, написанной отличницей Сапожковой без единой ошибки, Тагерт нарисовал рядом с оценкой кривенький цветочек. Вроде звездочки у первоклашек. Сапожкова, хихикая, показывала цветочек подружкам. После семинара к столу подошла Лия Чеграш. На ней была черная кофточка, бусы из серебряных рыб, юбка-шотландка, а ногти покрашены черным лаком. От студентки сиротливо пахло табачным дымом.

– А почему у меня нет такого цветочка? – спросила она с искренней обидой, размахивая своей контрольной.

– Потому что вы плохо подготовились, да к тому же еще и курите.

– А если я брошу, вы мне нарисуете цветочек?

– Не забудьте и про контрольную.

– С вами невозможно ни о чем договориться!

•

С мокрым скрипом вылуплялись новые листья лип и ясеней. Яркое солнце, зябкий воздух, но молодые одевались так, словно давно началось настоящее лето. Начались эти загадочные встречи в метро. Тагерт уверен, что нарочно никто никого не поджидал: просто у любви, особенно призрачной, только готовящейся, подступающей, в запасе охапки совпадений.

И вот платформа на станции «Баррикадная». Тагерт идет туда, где останавливается второй вагон. Он всегда становится у второго вагона: отсюда потом ближе всего будет к переходу. Вдруг он замечает невдалеке знакомую фигуру. Лия Чеграш стоит метрах в сорока, внимательно разглядывая розоватый камень облицовки, и Тагерта не замечает. Что здесь особенного? Он тоже не сразу ее заметил. Приходит поезд, они садятся в разные вагоны. Но теперь всю дорогу латинист – ну и тип! – будет думать про Лию: на какой станции она выходит, какое выражение у нее на лице, видела ли она его.

Проходит несколько дней, они снова стоят на одной платформе: преподаватель у своего второго вагона, а студентка – метрах в тридцати. Теперь они поедут в соседних вагонах. Поезда в этот час набиты пассажирами, и Тагерт, оглядываясь, едва может рассмотреть верхний край двери, ведущей в соседний вагон. Где так близко, практически рядом, едет Лия. Поезд резко поворачивает, пассажиров мотает из стороны в сторону, Тагерт, спотыкаясь, тонко улыбается.

Начинается сессия. На подоконниках, на скамьях, прямо на полу в коридорах сидят, уткнувшись в учебник или конспект, студенты. К выходящим с зачета или экзамена подбегают самые неспокойные: сдал? как принимает? какой билет? какие дополнительные вопросы? Все иначе одеты, в том числе многие преподаватели. Спешка, тревога, отчаяние, торжество, маленькие хитрости, коварство, мольбы. Сессия – значит страсти.

Опять «Баррикадная». Приметив Лию Чеграш в черном платье с красной блестящей сумочкой, Тагерт смотрит куда угодно, только не на нее: на табло с изумрудными цифрами, в зев темного тоннеля, на мальчика с воздушным шаром в виде клеенчатой лошади. Сегодня расстояние между латинистом и ученицей не больше двадцати метров. Лия стоит там, где остановится третий вагон. Утишая грохот, прибывает поезд. Сердце нежно танцует и, кажется, хитрит, не напрасно. Тагерт небрежно шагает в первые двери. В последние двери того же второго вагона входит красивая кудрявая девочка в черном платье с алой сумочкой. Конечно, она не повернется в сторону Тагерта, ни за что. Ее дело – не смотреть, но бросаться в глаза. Именно для этого она каким-то удивительным образом оказалась в одном вагоне с Тагертом, которого так и не заметит.

Всего более веселила его именно невозмутимая серьезность этого прелестного профиля: чтобы оказаться во втором вагоне – его вагоне! – студентка должна была ускорить шаг, а то и пробежать несколько метров. Но все это вовсе не очевидно, недоказуемо и (это ужасно) могло просто померещиться. Да, троечница. Да, юная, почти ребенок. Но и при всем этом такая девушка слишком хороша для него.

Да, вот еще какая странность. Лия выходила на Пушкинской, Тагерт – на Кузнецком, на одну остановку позже. Сразу после ее ухода на глаза латинисту начинали попадаться невообразимые какие-то люди: старая монахиня с сеткой апельсинов, рабочий в рыжем жилете с лестницей и театральным фонарем, сестры-двойняшки в бархатных платьях, милиционер, у которого в каждом глазу оказывалось по два зрачка. Тагерт продолжал улыбаться. Все эти яркие образы казались продолжением и свитой девочки, которая почтила его своим появлением, пусть и обошла вниманием.

•

Лето заходило в середину июня, тесня посветлевшие ночи, и Тагерт неожиданно понял, отчего так участились встречи с Лией. Все просто: Лия Чеграш училась плохо, поэтому сейчас постоянно посещала вечерние консультации, заканчивающиеся примерно в одно и то же время. Когда заканчивалась и консультация самого Тагерта. Он бы расстроился, но картина раз от разу менялась. Отныне он входил не в первую, как обычно, а во вторую дверь вагона. Лия – в третью. Она все так же его не замечала, он тоже старался не смотреть в ее сторону, но они ехали совсем близко друг к другу, пусть всего один-единственный перегон. Как же он хотел, чтобы Чеграш проехала свою остановку!

Со скрипом тащился к концу обоз летней сессии. В этом году Тагерта не просили остаться дежурным преподавателем, его вообще ни о чем больше не просили. Впервые никто из коллег и начальства не обращался с просьбой поставить зачет нерадивому родственнику или протеже. Оставалось всего четыре консультации, и открывались огромные каникулы. Все летние запахи обострились. Музыка стала более едкой и живой, походка – легкой, взгляд – победным и хитрым. Только примешивалась к этой самодовольной легкости веселая тревога, а иной раз пробегал тоскливый сквознячок: скоро придет конец его воображаемым радостям.

Латынь Чеграш тоже не сдала. Впрочем, многие студенты-должники нарочно дожидались, когда преподаватели уходили в отпуск, и шли к дежурному. Дежурные редко проявляют принципиальность, обычно дежурить оставляют как раз таких, которые умеют смотреть вполглаза.

В предпоследнюю пятницу июня Тагерт вошел во вторую дверь и шагнул в глубину вагона. Кстати освободилось и место прямо посередине дивана, между задумчивым бородачом в народовольческих очках и нервной девушкой, державшей на руках вырывающуюся кошку. Сегодня Лии не было на платформе, и Сергей Генрихович почувствовал, как устал за этот год. Он вынул из портфеля книгу, попробовал читать, но глаза соскальзывали со строк. Подняв голову от книги, он увидел, что всего в шаге от него стоит Лия Чеграш, троечница, живчик, с трудом дотягиваясь до поручня – ростом она маловата. Сердце рвалось из груди доцента почище обезумевшей кошки. Видимо, вбежала в вагон в последний момент.

Сегодня Тагерт не дал глазам блуждать по сторонам. Лия тоже смилостивилась, их взгляды встретились. До мгновения, когда девушка выйдет из вагона – на неделю? на две? навсегда? – оставалась минута, к которой Сергей Генрихович не подготовился (ну и кто тут троечник?). Чтобы не проявлять суетливости, он остался сидеть и сказал:

– А вот и вы! – И тут же счастливо засмеялся.

– Что смешного? – мрачно спросила Чеграш, выпустив поручень.

– Скажите, какой герой из «Маппет-шоу» у вас любимый?

Она удивилась:

– А посерьезнее вопроса у вас нет?

– Хорошо. Как ваши пересдачи?

– Мисс Пигги, – быстро ответила Лия, недоверчиво глядя на доцента: он опять издевается?

– Я обожаю пенсионеров в ложе. Хочу, когда вырасту, стать таким же.

– Вы уже такой, мечта сбылась.

Тут Лия засмеялась маленьким переливающимся смехом, который так любил Тагерт.

– Жаль, у меня нет записи, я бы посмотрел на вашу альтер эго.

– Мисс Эгго, прошу! У меня, кажется, где-то лежит кассета. Поищу для вас.

– Правда? Буду вам бесконечно…

«Станция “Пушкинская”», – торжественно, как показалось Тагерту, произнесла судьба. «Переход на станции “Тверская” и “Чеховская”». Лия Чеграш махнула рукой и упорхнула. Доценту стоило серьезных усилий не броситься за ней, не обернуться и посмотреть в окно. Ему было так весело, точно он идеально сделал что-то, требовавшее предельной точности, или обхитрил кого-то, кого обхитрить решительно невозможно. По дороге домой он едва не подпрыгивал от счастья.

•

Зачет по латыни Лия завалила. По истории и философии тоже. Зато на философии было весело. Юру Дружкова спросили, знает ли он женщин-философов. Дружков ответил: Спиноза. В кафе отмечали провал. Пошли на пересдачу. Она не волновалась: пересдавала половина группы. Но провалила и на этот раз. Не повезло с текстом. Из четырех она готовила один. Разумеется, попался другой. Тагерт всегда знает, что не следует спрашивать и спрашивает именно это.

– Что смешного? – раздраженно сказала она латинисту. – Что язык мертвый, и мы все из-за него умрем?

– Рад, что мы снова увидимся, – возражал Тагерт, не переставая улыбаясь.

Глумиться над людьми – вот чему ты рад. Так думала Лия Чеграш, в гневе несясь по коридору. На другой день методистка сказала: при трех незачетах до экзаменов не допустят. Это справедливо?

В одну из июньских пятниц Лия зашла в аудиторию на пятом этаже, где консультировал Тагерт. Консультация близилась к концу. Нет, тексты Лия не подготовила. Но если сейчас ее не допустят до экзаменов, вся сессия летит в тартарары. Она поздоровалась с преподавателем – «ой, как нам весело!» – и тихо села за последнюю парту. Сергей Генрихович, как обычно, превращал опрос в театральное представление. Сегодня ее раздражали и громогласный конферанс усача-латиниста, и угодливый, как казалось Лие, смех студентов.

– И сколько я буду к вам ходить и сдавать эти дурацкие фразы? – кокетливо тянула высокая, сильно накрашенная брюнетка.

– Пока смерть не разлучит нас.

Лия решила не давать воли чувствам и даже не смотреть в сторону Тагерта. Наконец, когда в аудитории оставалось человек пять, она подошла к столу. Не глядя в глаза доценту и стараясь говорить как можно тише, она сказала:

– Сергей Генрихович, меня не допускают к логике, если я не сдам сегодня латынь. И вообще ни к одному экзамену.

– «Не допускают к логике» – это забавно, – отвечал латинист по-прежнему громко, как бы приглашая остальных насладиться новой сценой.

– Ничего тут нет забавного. Слишком много долгов, говорят, придется либо отчисляться, либо терять курс. Порядки тут у вас…

– Уж так, Лия Германовна, вы учились.

Он думает, что назидательность может послужить уроком. Какая глупость! Тем не менее Лия снова сдержалась.

– У меня просьба. Сегодня я готова не очень. Поставьте мне зачет (она понизила голос почти до шепота). Клянусь через неделю подготовиться и сдать все, как положено.

Латинист перестал улыбаться, он затравленно посмотрел в окно мимо Лии.

– Лия Германовна. Большинство должников в вашей ситуации меня обманывали.

– Я не большинство. Кажется, это довольно заметно. – Она не смогла сдержать гнева.

– Большинство в этой ситуации утверждают, что они не большинство.

– Хорошо. Верните мне зачетку.

Лия чувствовала, как краснеет, и более всего оттого, что не хочет показать, насколько задета ее гордость. Тагерт пододвинул к себе зачетку и принялся заполнять строку: «Лат. яз., э/з, зачтено». Поставив размашистую подпись, протянул книжку Лие. Она поблагодарила, он кивнул и улыбнулся. Точнее, попытался. Он знал, что она не вернется. Все его мечты безумны, более того, неприличны. Возвращая зачетную книжку все еще красной студентке, он ухмылялся: «Бог ей судья, а ты глуп, как танцующая болонка».

•

Последняя встреча гитарного клуба «Три аккорда» имела все шансы провалиться. Учебный год окончен, сессия, считай, сдана, руководитель просил на сей раз обойтись без него. Иногородние студенты вот-вот должны разъехаться по своим городам и весям, кто будет петь и слушать? Ну а если хочется джема? Если соскучился по своим? Если еще раз перед каникулами посидеть в двадцать седьмой аудитории – с девчонками, с открытыми окнами, с чайком? Тогда все минусы глядят плюсами. Учебный год окончен, сессия сдана? Значит, надо это отпраздновать. Взрослых не будет – когда это кому мешало?

Валера Малютин, которого все звали Байярдом – руфер, зацепер, серфер, – развил бешеную деятельность: обзвонил всех гитаристов, договорился о ключе, расклеил объявления, купил на Кузнецком новые струны и пригласил Лешу Корзухина, который каким-то чудом оказался свободен. Корзухин не учился в универе, он вообще, кажется, нигде не учился, но он гений. Заполучить его на вечер – о таком и мечтать нельзя, но Валеру-Байярда подхватила волна, он ничего не боялся. Даже мысль, будто что-либо может не получиться, не приходила в его бедовую голову. За всеми хлопотами он не успел как следует порепетировать и даже составить список песен, которые будет петь.

Родители на даче, вся квартира в его распоряжении, думал: если не разрешат встречу в универе, позовет всех к себе. Даже хотелось, чтобы так вышло. Но руководитель договорился, и аудитория с шести вечера в их распоряжении. Двадцать седьмая расположена рядом с переходом из одного корпуса в другой, ни с какими другими не граничит, хоть закричись – никому не помешаешь.

В четыре зарядил теплый дождь. От нагретого за день асфальта сквозь прочерки капель поднимались клочковатые призраки пара. Чехол гитары вымок, но сам инструмент не пострадал. Двадцать седьмая аудитория оказалась пуста. Окна открыты, на подоконниках блестят лужицы дождевой воды.

Валера-Байярд не стал включать свет, снял отсыревший чехол, стал настраивать гитару. В пустой комнате рядом с дождем каждый звук казался драгоценным произведением искусства. Дверь открылась, яркий электрический свет проема ореолом обвел глыбу силуэта. Вошел Алексей Корзухин. В бороде, в длинных волосах, забранных в хвост, искрились капли.

– Что же, будем петь одинокие песни, – сказал он, обводя взглядом пустую аудиторию. – Как коростели.

– Леш, ты же знаешь, юристы – основные долбо…бы.

Румяный бородач походил то ли на молодого попа, то ли на воина времен Андрея Боголюбского. По непонятной для Валеры причине отсутствие публики его не смущало:

– Коростель брачные песни поет для кого? Он ведь пару свою не видит. Да и песня у него дурная – будто кто расческой край стола пилит. Но раз обитают коростели на свете – значит, принцип работает.

Неспешными движениями, казавшимися ритуалом, Корзухин снял чехол и вынул инструмент. Застежка чехла, вскользь коснувшись деки, высекла из глубины восхитительный отголосок аккорда. Это была гитара «Пруденсио Саез», вероятно, самый дорогой предмет, принадлежавший Корзухину. Он тронул струны, подтянул «ре», потом поднял и приспустил «соль». И сразу, ничего не объявляя, зарокотал проигрыш. Казалось, дождь в открытом окне, отщелкивающий каплями на подоконнике, изменил темп:

Багровый прут, каленый луч

из горна, разъярясь,

во мраки студенистых туч

вонзается, светясь,

и клочья пены ледяной,

и брызжущий туман

несутся дикою толпой,

не замечая ран.

Чистый, напряженный голос шагал по нотам, точно по логическим доводам, доказывая не только уму, но и телу истинность пропетого. Байярд слушал Корзухина и думал, что древнерусский облик певца тоже добавляет песне правды.

Быть может,

наша тишина —

гори закат, гори! —

есть потаенная струна

мятущейся зари:

смертельный звон ее монет

купил под вечер мне

ту тишину, которой нет

ни в тучах, ни в огне.

Песня кончилась, тишина в двадцать седьмой изменилась. Глядя куда-то под ноги, Корзухин опять запел. Байярд кивал в такт – то ли песне, то ли своей крови, которая подчинялась теперь корзухинскому голосу.

Как холодны спины от чистой лазури,

а лица сияют пространно и тяжко:

сминаясь и тратя все то, что не важно,

идут Облака над землею понурой,

и я, наблюдающий Их продвиженье,

Их вечную смену и легкую гибель,

Их рваные космы, Их плавности прибыль,

я ведаю цену их сну и скольженью.

Дверь приоткрылась, щель света пробила полумрак. Отблеск зажег вишневую гитарную обечайку. Песня переходила к побочной теме, и тут заглядывавших кто-то подтолкнул сзади, дверь распахнулась, и с криками «Привет!», «А че без нас начали!» в аудиторию ввалилась стайка студентов. Корзухин остановился, поднял голову, улыбнулся. Поднялся, сказал, что ему пора. «Погоди!», «Байярд, скажи человеку», «Не лезь в бутылку», «Странный какой». Но тот спокойно одел гитару в чехол, раскланялся и вышел. Понятно было, что он уходит не от обиды, не убегает от незнакомых, чужих людей. Какая-то неведомая сила несла его к таким словам, к таким гармониям и не давала усидеть на месте. Валера Байярд с горечью подумал, что Леша, – великий Корзухин! – тащился через весь город, чтобы спеть ему одному три песни – красивые, былинные, тоскливые – и уйти без восхищений, без аплодисментов, без новых знакомств.

– Вы что, ослы, не могли дождаться конца песни? – раздраженно сказал он, глядя на сияющих Чадова и Чивилева.

– Валера! Как же мы рады тебя видеть!

Радость этих дуралеев непрошибаема. Байярд махнул рукой и включил свет. Дождь за окном разом потемнел до синевы. Через полчаса двадцать седьмая наполнилась людьми. Примерно четверть составляли музыканты, остальные пришли послушать. Хотя в это «послушать» вмещалось много разного: молодое вглядывание в других, музыкальное чувство единства – и с друзьями, и с миром, и с собой. А еще обнаружение, примеривание в каждой песне нового себя. И внутри всего перечисленного – бездны всего. Взять хотя бы это вглядывание – сколько в нем предчувствий, проживаемых пьес – комических, сатирических, романтических, трагических!

Тем временем Чадов и Чивилев уселись перед преподавательским столом, взглянули друг на друга и грянули:

Я не кидал никого никогда,

Я говорил только «Да!», иногда

Голодал, иногда пропадал,

Безутешно рыдал.

Пели, переглядывались, знали, что хороши, понимали, что сейчас ими любуются все девушки, пришедшие на встречу, понимали не в первый раз. Знали, чем воодушевить, как заставить пританцовывать, чем рассмешить. И каждое «Ты кидал, ты-ки-ты-ки ты кидал», каждое кудахтанье – мастерское, привычное попадание в сердечки, в десятку зрительского восторга.

Байярд собирался грустить, не хотел улыбаться, он все еще не простился с древнерусской тоской корзухинских стихов, но ничего не мог с собой поделать. Нога сама собой отбивала ритм, голова кивала, губы на полдороге к улыбке приостановились в усмешке.

В «Трех аккордах» пели по кругу – по одной песне каждый. Следующим вышел Олег, которого все звали Извилиной. Извилина сказал, что он мог бы спеть одну песню, но она с матом, а в аудитории девушки. «Да ничего страшного, чего мы там не слышали», – сказали девушки. Извилина, уже сев на стул для выступающих, продолжал отнекиваться:

– Я бы всей душой. Вы же сами потом меня осудите.

– Пой, тут все свои.

– Если бы можно было запикать слова…

– Извилина, мы тебя сейчас самого запикаем. Пой, черт нездоровый.

Если бы когда-нибудь Извилина решил отрастить волосы, то оказался бы соломенным блондином. Сейчас его крепкое темя светилось упрямством: уговоры и нападки его бодрили. Наконец, он ударил по струнам и начал петь, то и дело ошибаясь в аккордах и попадая мимо нот, песню, в которой не было ни единого неприличного слова:

Я продам пиджак и куплю пальто —

нужно делать подарки себе.

Поживу чуток, погляжу на то,

Как готовится мир к зиме.

«Ну и где?» – спросили вместо аплодисментов. Извилина обаятельно пожал одним плечом и проследовал на заднюю парту, сохраняя выражение победительного торжества.

Дверь отворилась, и одна над другой заглянули две девичьи головы, принадлежавшие Насте Петровой и Лизе Павлючик. Обе шли с пересдачи по истории государства и права, их души были веселы, но требовали больше веселья. Настя Петрова и Лиза Павлючик – подружки. Обе не москвички: Петрова – из Коломны, Павлючик – из Каширы. Как это часто случается, могло показаться, что их дуэт нарочно подбирался по принципу комического несходства. Настя – маленькая, быстроглазая, по-беличьи шустрая, начинающая смеяться сразу, как только кто-то начинает рассказывать смешное, даже если до самого смешного еще не дошло. Лиза – молчаливая, баскетбольного роста, длинная Настина тень. Обе красивые, только Настя более хорошенькая, а Лиза скорее пригожая, и именно в цирковой паре красота каждой только усиливается. Настя Петрова, едва только перестает отвлекаться на смешное, волнующее, страшное, тут же начинает закапывать капли от насморка, потому что ей кажется, что она дышит не в полную силу. А Лиза Павлючик любит ароматические свечи, расшитые подушки, обожает ходить босиком по земле, ей нравится, как пахнут лошади и мокрая собачья шерсть, когда никто не слышит, она поет песни, которые начинаются как знакомые, а заканчиваются как мелодии собственного сочинения.

Ни Настя, ни Лиза никогда не посещали встречи гитарного клуба, но в гитарном клубе на любого, кто пришел, смотрели как на своего. Они сели во втором ряду и принялись вдыхать – ноздрями, глазами, ушами, кожей, – что происходит вокруг. Поскольку это все же были новые гостьи, выступавшие чувствовали, словно оказались в другом месте – то ли в клубе, то ли на квартирнике, то ли в мечтах. Глафира Темникова, похожая на монахиню, с недовольным, суровым даже лицом, пела глубоким речным голосом:

Одинокая птица, ты летишь высоко

В антрацитовом небе безлунных ночей…

…И все присутствующие, в том числе Настя и Лиза, качались от этого голоса, задумчиво и безвольно, точно речные травы. Как всегда бывало, после одной печальной песни чередой шли другие, по-разному печальные. Есть для молодого человека в печали важное, необходимое даже предчувствие – бесконечности неузнанного мира, жалости и красоты. Не пророчество, но пережитое в воображении оплакивание себя, в котором презумпция неоцененности, непонятости так горестно повышает собственную уникальность. Грустно – и как же хорошо!

Лиза Павлючик смотрела и думала: поющий человек открывается так, как не открывается ни в разговоре, ни в танце, ни на пляже. Видимо, невозможно одновременно петь и следить за своим лицом. Все, кто пел, казались ей совершенно беззащитными, точнее, разоруженными, доверчивыми. Может быть, от этого, может быть, оттого, что с завтрашнего дня начинались летние каникулы, может, из-за дождя за окном, вечер казался таким добрым, а люди такими прекрасными, что Лиза улыбалась на самой границе слез. А Настя Петрова вертела головой по сторонам, встречаясь взглядом со всеми знакомыми, то кивая, то подмигивая каждому.

Череду печальных песен завершал романс «Ямщик, не гони лошадей», исполненный Сашей Мордашкиным. Саша выводил ноты так чисто и тонко, словно двенадцатилетний дискант. Стерильная нежность пения, как ни странно, разрушила обаяние общей меланхолии, народ запереглядывался, заухмылялся, засобирал в ладошки невидимые миру слезы, закуксился. Наконец, не выдержав, Настя Петрова прыснула и не могла остановиться до середины следующей песни. Плечи ее тряслись, как в цыганском танце, голова запрокидывалсь, рука отбивала такт смеха.

В это время дверь отворилась, и в аудиторию вошел молодой преподаватель Павел Королюк. Ветераны «Трех аккордов» помнили Королюка, но остальные не знали, кто он и приняли то ли за аспиранта, то ли за старшекурсника. Когда-то Павел приходил на гитарный клуб вместе с Таней Вяхиревой. Может, именно поэтому, услышав через дверь пение, решил заглянуть. За последние недели он слишком устал и воспринимал происходящее, словно это происходило не с ним. Много работы, сессия, никому не нужная бюрократическая писанина по поручению кафедры, подготовка к кандидатским. И Юля. Они познакомились зимой, сейчас у них вроде бы роман, и Павел никак не может избавиться от привычки сравнивать Юлю с Таней. Отсюда и это «вроде бы»: он не привык к безоблачности и не знал, как относиться к новому. С одной стороны, это ровно то, чего ему недоставало в отношениях с Вяхиревой. С другой стороны, разумность и добрый нрав Юли обделяли его каким-то витамином, какой-то остротой жизни.

Татьяну он вспоминал ежедневно, но вчера выдался особый повод. Месяц назад у Юли был день рождения, и после они доверительно насмешничали над некоторыми странными подарками, в том числе над фондюшницей, подаренной Юлиной тетей. «Ну скажи, – удивлялась Юля. – Тетя Вера никогда в жизни не станет готовить фондю, у нее любимое блюдо – жареная картошка. Откуда она знает, что мне нужна эта дурная фондюшница?» С некоторых пор Королюк решил: пора знакомить Юлю с друзьями. И вот их пригласили на свадьбу к Вадику Зырину. И что же? Его возлюбленная предлагает: зачем тратить лишние деньги? давай подарим ту фондюшницу? Все равно я ей ни разу не пользовалась, даже не распаковывала. Королюк оценил выгоды этого предложения, но тут же вспомнил овцу, из-за которой они поссорились с Таней, обидные слова, которые она сказала тогда… Вместо облегчения почувствовал, как сильно соскучился по Вяхиревой.

Это зияние, этот вяхиревый авитаминоз резко ощущался здесь, в окружении мальчиков и девочек, знать не знавших о его прежней любви. «И мое сердце остановилось, мое сердце замерло», – пела, сияла вся двадцать седьмая аудитория и пела про них с Татьяной. Послушав еще пару песен, счастливо-несчастный Павел распрощался и исчез.

После ухода Корзухина душа Валеры Байярда была не на месте. Впрочем, покой не годился Байярду в принципе. Тревога принимала разные формы: вдохновения, спортивного азарта, куража в спорах. И когда он пел, то оставался руфером, зацепером, серфером, – музыка несла его в небеса, в ветер, к черту на рога. Вот и сейчас песни, которые он выбирал, сочувствовали его беспокойству.

Он шел лишь вперед, а где и что ждет,

так ли уж важно в двадцать лет с половиной?

Он был рожден, чтобы бежать.

Он был рожден, чтобы бежать.

И всем до одного передавалось его беспокойство, только передавалось по-разному. Кто-то прихлопывал ладонями по столу или по бедрам, кто-то качал головой, а у некоторых быстрее разгонялась кровь, меняли цвет щеки. Но этого мало. Всего мало! Когда подошла очередь для следующей песни, Байярд отложил гитару, схватил стул и поставил его на широкий подоконник, прямо в лужу воды. В аудитории стало так тихо, что из полутьмы двора снова вышли звуки небольшого дождя.

– Валера с ума сошел…

– Байярд, прекрати!

– Закрой хоть окно.

Повесив на лице джокондовскую улыбку – понимай как знаешь – Байярд ухватил гитару, взлетел на подоконник, сел на стул и заиграл.

Разве страшно уйти и остыть

от любви, от страстей и сомненья?

Пой же, ветер, свисти во всю прыть

равнодушную песнь избавленья.

То ли подоконник крив, то ли стул колченог, шатало Валеру изрядно – прямо над обрывом пустого двора. Но теперь, когда почва готова уйти из-под ног, он впервые почувствовал полную радость от музыки:

Может, именно это конец

здешних странствий по веснам и верстам,

а душа моя – вечный беглец

в черной ночи плаще не по росту.

Этот концертно-цирковой номер что-то сдвинул во всех, кто находился в двадцать седьмой аудитории. И до того чувствовали себя свободно, но сейчас этого казалось недостаточно. Раскрыли остальные окна, курили, стараясь выдыхать дым как можно глубже в вечернее пространство. Чивилев приобнял Аню Барскую и, когда дошла очередь петь, сказал, что у него теперь другая музыка.

Давно ушли из университета последние преподаватели и студенты-должники, ушли и уборщицы, в большинство комнат вселилась ночь. Попрощались и некоторые из гостей «Трех аккордов», но расходиться не хотелось. В начале двенадцатого дверь отворилась, и вошли двое охранников. Прямо на строчке «О жизнь, ты прекрасна. О жизнь, ты прекрасна вполне».

– Так. Это че тут за… – удивился один.

– Вы тут что, курили? – другой, постарше, подошел к подоконнику и недоуменно глядел на стул, по-прежнему стоявший в луже дождевой воды. – Кто пустил? Кто руководитель?

Валера Байярд поднял руку, но не успел ничего сказать, потому что прямо перед охранниками выросла Настя Петрова, если, конечно, слово «выросла» подходит для таких миниатюрных фигур.

– Драсьте! Меня зовут Настя Петрова. У нас совместное заседание гитарного клуба и КВН. Под патронажем Союза студентов ГФЮА. Мы уже почти закончили, дайте нам десять минут.

– Какое заседание? Ночь на дворе, никого в здании не осталось, – возмутился младший охранник.

– По распоряжению ректората, – быстро ответила Настя. – Готовим посвящение в студенты к сентябрю. Можете спросить у Елены Викторовны.

Старший положил руку на плечо младшему, словно хотел его успокоить:

– Через пятнадцать минут запираем входные двери. Будете уходить, закройте окна.

– Спасибо! Вы лучшие! – Настя протянула руку младшему охраннику, и тот недовольно ее пожал.

Попрощались у входа. Дождь утих, но ночь дышала влагой, точно рядом текла река. Чадов с Чивилевым пошли в сторону Триумфальной площади, Глафиру поджидал молодой мотоциклист с непроницаемо холодным от гордости лицом. Валера Байярд, закинув зачехленную гитару за спину, точно ружье, поглядел на Настю с Лизой и спросил:

– Подвезти вас? До метро, – он сделал крохотную паузу, – …или куда-нибудь?

Настя Петрова посмотрела на Лизу Павлючик. Лиза Павлючик поглядела на Настю Петрову.

– Вообще не догоняю, куда, – сказала Настя в смятении. – Не думала, что так поздно. На последнюю электричку уже не успеваю.

Лиза Павлючик посмотрела на Настю Петрову с ужасом.

– Малямс пошепчемся? – обратилась Петрова к Байярду, встретилась с ним взглядом и мгновенно отвела глаза. – Лизон, давай кабанчиком!

Она приобняла подругу, и они отошли шагов на десять.

– Настя, ты что творишь? Еще две или три электрички…

– Да знаю. Тихо ты. Я маме сказала, что сегодня ночую у подруги.

– У какой еще подруги?

– У Альбинки. А Альбинка свалила на дачу к Девятовым, и куда мне теперь?

Байярд, закурив – лицо осветилось огнем зажигалки, – неожиданно произнес:

– Вообще-то я все слышал. Хотите, поедем ко мне?

– Спасибо, мы наверное… – начала Лиза, но почувствовала, как маленький Настин кулачок ткнул ее в бок. – Ой!

– Родителей нет в городе, устрою вас в спальне. А сам в своей комнате. Ну а чего? Приставать не буду, не волнуйтесь. Кофейку запарим!

Лиза Павлючик, не глядя на Настю Петрову, вдруг сказала: поедем. Настя захохотала, а лицо Валеры Малютина по прозвищу Байярд нежно озарилось угольком затяжки. В маленькой белой «шестерке» они ехали по Садовому, у Крымского моста свернули на набережную. Девушки сидели на заднем сиденье, плотно прижавшись друг к другу, и всю дорогу смеялись. Мокрый асфальт отливал неоновыми сполохами, и накатывала ночь, неглубокая, нестрашная, совершенно не всерьез, и на светофоре Настя слегка укусила Лизу. Просто для смеху и от полноты чувств.

Байярд жил на Воронцовской улице в семиэтажном доме довоенной еще постройки. На каждом подоконнике в стерильно чистом подъезде бушевала горшечная фауна, на стенах висели эстампы с видами старой Москвы. Пахло недавно высохшей краской.

– Я бы в таком подъезде жила, – протянула Настя.

– Будешь себя так вести, и поживешь, дурочка, – ответила Лиза, разглядывая следы от Настиных зубов.

Байярд, возбужденный до узнаваемой дрожи, поднимался молча. Такую дрожь он ощущал перед роуп-джампингом или перед полетом в вингсьюте. Только бы не вернулся с дачи отец. Дверь отворилась, темнота пахнула домашней духотой. Квартира была пуста.

•

Окна распахнуты, лампа в соломенной оплетке освещает медные кастрюли, бутылку с увядающими ромашками, фарфоровые тарелки и столовое серебро. На сковороде постреливают в раскаленном масле, растрескиваясь, истекая кипящим соком, сосиски. Кола в высоких стаканах, смех и пульсирующая магнитола латают малые и большие паузы. Настя рассказывает про своего таксика, Лиза смотрит на цветы в бутылке. Гитара снова извлечена из чехла, кое-как настроена, только теперь пошли тихие песни. «Из полей тянет холодом, без тебя мне летать не суждено». Настя смотрит на поющего, Лиза складывает из салфетки японского журавлика. И отлегло, и стало хорошо. Не спокойно, да и на что нужен покой, когда все летит к непонятному счастью.

На часах половина второго. «Может, пора?» – «Давно пора». Смех, девчонки моют и вытирают посуду, Байярд уходит в глубину дома готовить постели. Вот два чистых полотенца для ванной. Вот две моих футболки, надеюсь, размер подойдет. «А я привыкла спать…» – начинает Настя, но не договорив взвизгивает, потому что Лиза ущипнула ее за попу. Усталость и возбуждение. Кто первый в душ? Уже от этого вопроса на душе праздник и переполох.

После душа девочки укладываются в широкую родительскую постель, возятся, хихикают, о чем-то разговаривают. Байярд желает спокойной ночи и уходит к себе. Сердце колотится. Влажный воздух из окна дурманит. Изредка у щеки пищит комар. Как заснуть? Часы тикают так громко, словно теперь находятся в голове. Тик-так, тук-тук, так-так-так – бомба с часовым механизмом. Вроде за стеной продолжаются разговоры, но не исключено, что это галлюцинации. Почему они захотели ехать с ним, к нему? И эти взгляды. И «я привыкла спать без…» Что это, как не признание? Но он обещал не приставать. Обещал – надо держать слово. На часах три. Сколько можно болтать и смеяться? Они-то что не спят? Тут Байярд догадался: они ждут, что он к ним придет. Они не уснут, пока этого не случится. Обещание они приняли, конечно, не могли же они сказать, мол, приставай к нам, мы готовы, так девчонки не делают. Но если они его ждут, а он не придет. Сердцебиение перекроило, перестроило всю его анатомию.

Он встал, набросил рубашку и босиком вышел из комнаты. В коридоре остановился, прислушался: да нет, вроде никто не разговаривает. И свет погашен. Повернуть назад? Кажется, шепчутся. Кто-то шевельнулся в постели. Значит, шепота не было? Сейчас этот пульс разнесет тело по молекулам.

Байярд вздохнул и проскользнул в приоткрытую дверь. Стоял, смотрел с порога на бледное свечение постели, пока сердце колошматилось во рту. Шаг вперед – скрипнула половица. Одна голова поднялась с подушки.

– Валера, ты чего?

Кажется, это Лиза. Проснулась и Настя.

– Темноты испугался? Пить? Писять?

Не говоря ни слова, он бросился в постель, норовя попасть строго посередине между лежащими. И как только он приземлился, выяснилось, что никаких приятных свойств эти тела не имеют. Девицы словно закаменели, сжались, даже перестали разговаривать. «Байярд, это двуспальная кровать, не трехспальная. Но если надо, мы тебе место уступим», – произнес наконец недовольный, будничный голос Насти Петровой. Он попробовал пробиться под одеяло, но из этого ничего не вышло. Полежал секунд двадцать, сказал: «Ну ладно, спокойной ночи». Не помня себя, вернулся в свою комнату.

Руфер (плохое слово), зацепер (плохое слово), плохое слово (два раза). Какой же ты урод! Все было так хорошо, надо же (плохое слово) так все изгадить! Не смыкая глаз, проклиная себя, Байярд лежал до тех пор, пока не рассвело. Каркали вороны, шаркали метлы, гул машин нарастал, и единственное, что стоило придумать: как исчезнуть из собственной квартиры, из своей жизни, и никогда больше не видеть ни Настю Петрову, ни Лизу Павлючик, ни – особенно! – самого себя.

Было примерно десять утра, когда он услышал, как по коридору прошлепали босые ноги, щелкнул выключатель, из-за закрытой двери раздался звук льющейся воды. Голосов он не разбирал. Через четверть часа с кухни раздался белеющий шум закипающего чайника. «Может, они выпьют чаю и тихо уйдут?» – тоскливо подумал Байярд. Но ничего не поделаешь, надо вставать, неудобно. «Неудобно? Ха!» Он оделся, не глядя по сторонам нырнул в ванную. Если бы можно было просидеть здесь пару лет, он бы так и сделал, да уж больно противно видеть в зеркале себя. Вздохнул, распахнул дверь и вышел на кухню.

– Доброе утро, красавчик! – приветствовала его Настя Петрова.

– Садись, завтрак готов, – вторила Лиза Павлючик.

Свежи, опрятны, одеты как давеча, улыбаются и, кажется, совсем не сердятся. Словно не было минувшей ночи, и все трое снова оказались во вчерашнем дне. Он молча сел на диванчик, и тут же перед ним появились на тарелке свежепожаренные гренки с остатками вчерашних сосисок. Из чашки с чаем поднимался туман. Байярд, который совсем не спал, воспринимал эту заботу двух прекрасных дев как необъяснимый, но приятнейший сон. Почему они не обижаются? Почему так ласковы с ним? Ведь то, что случилось ночью, непростительно. Но сейчас у него нет сил и способностей, чтобы выработать хоть какую-то гипотезу, и он послушно, с благодарностью принимает эти незаслуженные подарки из девичьего рая.

Он проводил их до метро, вернулся домой, рухнул в постель – не в свою, а родительскую – и втянулся в глубокий сон без единого видения. Он не слышал ни птичьего гама, ни хлесткого шума поливальных машин, ни гудков, ни детских криков, словно спал не в толще городского хаоса, а в вате летнего облака.

•

Пробежал торопливый дождь, лужи подернулись светящимися разводами липовой пыльцы. В аудитории Тагерт встряхнул и раскрыл зонт. На черной ткани смолой блестели капли.

На последней перед каникулами консультации Чеграш среди должников не было. «А чего ты хотел, болван?» – подумал доцент и успокоился. С завтрашнего дня он уходит, пускай грехи отпускают другие. В свой последний день он не совершит ничего такого, из-за чего придется терзаться раскаянием.

Востриков, вечернее, тексты – зачет. Паублите, дневное, тексты – зачет. Лихих, перевод из Кемеровского университета – задание на сентябрь. Капли воды исчезли с зонта, народу прибавилось. Тагерт наслаждался ощущением, будто он – отлаженный бесчувственный автомат. Везиров тексты не сдал, заламывал брови, умолял дать возможность подготовиться и повторно ответить в конце консультации. Услышав эту монотонную мольбу, все сидящие внимательно поглядели на Сергея Генриховича: разрешишь? Если разрешишь ему, разреши и нам. Тагерт разрешил.

Уговоры, истерический смех, Яковлева прыгает на радостях: можно, я вас поцелую? – С отстающими не целуюсь. – Я же сдала! – Это не ваша вина.

Пьеска под названием «Консультация» словно разыгрывалась кем-то другим, а он, Тагерт, следил за происходящим вполглаза, без страсти и особого интереса.

– Почему я должен заботиться о вашей судьбе больше, чем вы? – Слышал он издалека собственный голос.

– Ну Сергей Генрихович, не успела я, не могу я все успевать, – ныл голос Полиэктовой.

Трое все же были отправлены к дежурному преподавателю. Консультация затянулась на лишних два часа. Блеснуло из-за туч солнце – напоследок. Высохший зонт сложился-съежился с приятным клацаньем спиц. Тагерт спокоен, он ничего не ждал. Ничего, кроме этого солнца да лимонных разводов пыльцы в магически темнеющих лужах.

– Считаете, прилично, чтобы за вами гонялись девушки?

Не успев сбросить с лица черствое неудовольствие, латинист обернулся. В шаге от него стояла Лия Чеграш. Прядь волос закрыла глаз, щеки раскраснелись, она задыхалась. Она была прекрасна – прекраснее даже той, о ком он мечтал: теперь ее красоту насыщало его страдание.

– Я готова сдать тексты. Сумасшедший Горюнов держал нас в заложниках, а я рвалась к вам.

Отпуск Тагерта прервался на девятой минуте. Ускоренным шагом, точно опаздывая, возвращались в университет. В первой попавшейся пустой аудитории Тагерт выложил на стол учебник, молча ткнул в какую-то строку. Он молился про себя, чтобы попался тот текст и то предложение, которое Лия выучила, потому что иначе волшебство ее честности рассеется. Произнося латинские слова, Лия снова задыхалась – теперь уже от волнения. Тем не менее читала и переводила она без ошибок, правильно ответила на вопрос, что такое «квэ» в «вокатурквэ»[29]. Сергей Генрихович смотрел на студентку иронически, хотя в душе таял от благодарности и умиления.

– Ну что, я сдала? – спросила Чеграш, как бы ожидая финального сигнала, по которому можно начинать собой гордиться.

– Как вам сказать… – насмешливо протянул латинист.

– Ну-у! – возмущенно протянула Лия. – Что за подлость!

– Сдала, сдала.

– Можете мной гордиться.

– Конечно, горжусь. Могли ведь обмануть, да я уж и не ждал.

– Нет, не могла. Вы меня плохо знаете. – Она посмотрела с вызовом. – Долго вы будете собираться?

Не было ни вопросов, ни переглядывания, ни предложений. Они вышли из университета вдвоем, впервые вместе видя отсветы засыпающего солнца, вместе вдыхая промытое дождем тепло, вместе делая первые шаги, не все ли равно куда? – лишь бы вместе. Все же Тагерт вынужден был спросить:

– Лия Германовна, вы к метро?

– Мы разве не будем гулять и воздавать мне почести, Сергей… Генрихович?

Она нарочно продлила паузу между именем и отчеством. На это время они словно уже отбросили прежние роли и перешли на «ты», но пауза подошла к концу и «Генрихович» звучало девичьей шпилькой.

•

Прелесть этой прогулки была в совершенной новизне, небывалости и даже невозможности происходящего. Нельзя вообразить, что преподаватель скромнейшей латыни идет рядом с такой красивой девушкой, да так близко, что она то и дело задевает его локтем – но это происходило. Невозможно вчерашней первокурснице вышагивать рядом с преподавателем, о котором Светка Петренко во всеуслышание заявляет, что хотела бы от него троих детей, – а вот она идет рядом с ним, причем не во сне, а по Спиридоновке. Непонятно, как разговаривать, о чем можно, о чем нельзя, как обращаться друг к другу, но они тараторили взахлеб, наперебой, одновременно сознавая, насколько все это немыслимо и дико.

Из переулка в переулок, вокруг Патриарших, на Малую Бронную они шли медленно, стараясь не слишком смотреть друг на друга. Но и отводя глаза, каждый видел только другого, впивался вниманием именно в него, ощущал его присутствие в пританцовывающих домах, покачивающихся деревьях, в мягкости ласковых сумерек. Как же сладко пахло липовым цветом по всей Москве, как звучали шаги в отмытом воздухе!

– Когда мне бывает грустно…

– Неужели вам бывает грустно?

– Неужели вы способны задавать такие глупенькие вопросы? Так вот. Когда мне бывает грустно, я достаю свой старый школьный дневник и читаю замечания учителей. Ваших коллег, между прочим. Мое любимое знаете какое? Учителя математики: «Писала цифры буквами».

Она расхохоталась, и пораженный Тагерт заметил, что смех Лии похож на ее тугие темные кудри, к которым ужасно, до полуобморока хотелось прикоснуться. Он даже подумал: если возможно, что мы сейчас идем по Малому Козихинскому, – а это решительно невозможно! – то вдруг однажды, скажем, через несколько месяцев, он сможет ненароком дотронуться до этих буйных кудрей?

– Я люблю осенний дождик, но не все время сидеть дома, а погулять и потом опять забраться в тепло. Люблю, когда меня гладят по голове. Люблю стоять в электричке в тамбуре, особенно если в дверях нет стекла и можно высунуть голову.

Сергей Генрихович чуть не вскрикнул от изумления. Как она могла сказать такое в тот самый момент, когда он тайно, то есть даже себе не признаваясь, подумал про ее волосы? Неужели эта избалованная девочка, почти ребенок, может читать его тайное? «Не смей!» – беззвучно крикнул он, обращаясь неизвестно к кому.

Рваная волна зелени, озорства, розового огня, фортуны несла из улицы в улицу, из двора во двор крупного, сутулящегося мужчину, размахивающего портфелем, и кудрявую кареглазую девушку, которая, кажется, и была истинной причиной этой поздней весны. Как они оказались на бульваре, где пахло отцветающей липой? Как сели на резную скамью рядом с уродливыми деревянными медведями? Так случается во сне, где никто не принимает решений, а все происходит невесть как само собой. Они были прикованы к происходящему, как прикованы к карусельному кругу разноцветные лошадки, олени и самолеты. Только и от этого кружения, и от самой прикованности двое испытывали счастье, сильное, как страх.

Все, что было дальше… А что было дальше? Цветочный и хлебный запах волос? Паузы-озера? Внезапность ночи и прохлады? Не важно, что было. Важнее другое. Времени – привычного времени – больше нет. Здесь, на бульваре, на резной скамейке, в лабиринте запахов, оказалось, что все быстрое быстро как-то по-другому, и медленное, хоть и не ускорилось, не замедлилось, просто изменило свою природу. Быстрое было все, кроме них двоих, оно вертелось, шумело, щебетало, лопалось миллионами пузырьков. А медленное – это тепло значительности, которое сводило их не сразу, долго-долго, как будто в каждую секунду набились целые библиотеки хроник, целые поля распускающихся маков, целая жизнь ожиданий. Это счастье было таким трудным, что Тагерт боялся с ним не совладать, заплакать, вспыхнуть, истлеть, умереть.

– Родители меня убьют, – произнесла Лия таким счастливым голосом, точно будущее убийство было долгожданным подарком к совершеннолетию.

Время вернулось, но прежнего вида так и не обрело. Они ехали в вагоне метро, стараясь не взяться по забывчивости за руки. Потом была бесконечно долгая дорога через какие-то темные задворки и закоулки, мимо окон-аквариумов, через запахи земли, цветов, бензина, мокрой гари, вдоль музыки, несущейся из распахнутых дверей подъезда.

– Вот это окно мое, – она указала рукой.

– Почему же оно горит, если тебя нет дома?

– Потому что в этом ненормальном доме нет частной собственности.

Она потащила его в подъезд, почти до самых дверей. Дрожала от страха, возбуждения, восторга: вот сейчас, в эту секунду кто-то может выйти из квартиры. Или соседи… Целуясь, они пытались не засмеяться.

•

В половине десятого утра Валера Байярд с рюкзаком и гитарой стоял ровно посередине между двумя эскалаторами на Комсомольской-кольцевой. Поскольку встречи обыкновенно назначают в центре зала, в этой части платформы можно встретить немало людей, у которых на лицах написано ожидание – то ли друга, то ли возлюбленной, то ли передачи. Вероятно, такое выражение сейчас было и у Валериного лица. Пару дней назад пришла эсэмэска от Насти Петровой. Смысл записки такой: в субботу ребята из Союза студентов едут в лес, берут гитары, еду, может, приедешь? Сначала Байярд собирался отказаться. Но поскольку каждый день вспоминал ту дурацкую ночевку с Настей и Лизой, решил: поеду. Произойдет что-то новое, заслонит впечатлениями нелепый случай. Байярд так и не мог понять, обиделись на него девчонки или нет. Выходило, что не обиделись. По крайней мере, Настя. Интересно, едет ли в лес Лиза? Он спросил у Насти, нельзя ли доехать на машине. Настя отвечала, что многие на своих тачках, но она знает дорогу только от станции.

Через десять минут он увидел Настю, но не сразу узнал. Точнее, узнал, но не поверил глазам. Петрова явилась в таком виде, в каком никто не ходит в лес: в легком желтом платьице и в черных туфельках. В руке она держала большой пакет, который тотчас передала Байярду. Можем двигать, сказала она, остальные на машинах. И не дожидаясь ответа, зашагала в сторону эскалатора. От нее пахло какими-то тончайшими духами.

– Насть, тебя закусают, – сказал Байярд Настиной спине.

– Ты меня закроешь своим телом, – отвечала Петрова, не оборачиваясь.

Кавээнщица. Байярд пожал плечами, хотя пожимать плечами с рюкзаком на спине не слишком удобно. До станции Донино доехали быстро – Настя болтала без умолку. Байярд спросил, приедет ли Лиза, Петрова парировала: соскучился по Лизе?

На платформу они сошли вдвоем. Тени редких облаков плыли по пустым перронам, между путями подрагивала на ветру безродная травка.

– Ну и где народ? – спросил Байярд, жмурясь на пригреве.

– «Где-где». На лужайке. Место сбора там.

– Значит, тут никого не ждем?

– Байярд, ты сегодня какой-то смурной. Ну, подожди здесь, может, кого дождешься, – сказала и усмехнулась.

Валера поглядел на Петрову. «Ноги голые, все просвечивает. Губы накрасила, дура», – подумал он, но тут же мысленно перечеркнул последнее слово, исправил на «дурочку». Интересно, приедет ли кто из гитарного клуба?

Шли перелеском, мимо высокого забора, пересекли бетонку и ступили на тропу, сплошь устеленную прошлогодней хвоей. То и дело Петрова изящно хлопала себя по шее, по лбу, по ногам. Солнце стояло высоко, пьяно дышали льнянки, яснотки, таволга, цвело и млело лесное разнотравье. Где-то далеко слышался прозрачный отсчет кукушки. Деревья по обе стороны то расступались, как бы приглашая свернуть с тропы, то снова смыкали ряды. Наконец слева открылась небольшая поляна с костровищем посередине. В двух шагах от рыхло-черного круга лежало бревно, видимо, долгие годы служившее скамьей.

Байярд уже набрал воздуха сказать, что и здесь пока никого, кроме них нет, но передумал и выдохнул.

– Дорогой, ты собери костер, а я семейный уют замучу́, – раздался звонкий шлепок, и изменившийся голос Петровой прибавил: – Знаешь, гнус, где самое сладкое.

Через четверть часа в сердце поляны полыхал постреливая огонь, бревно оделось клетчатым пледом, а на клеенке сгрудились съестные припасы из круглосуточного магазинчика. Двое держали над огнем сардельки, нанизанные на прутики, и сок из розовых разломов шипя капал в костер. И был полдень, и было лето, и было хорошо, но все-таки странно.

– Настя, где же все? – спросил Байярд.

Он уже начинал подозревать себя в глубинном идиотизме, но, но, но… Если Петрова все подстроила, чтобы они оказались здесь вдвоем – и это платье, и помада, и ее коленки, – как себя вести? Тогда, ночью, он тоже уверил себя, что от него ждут любовных подвигов, а что вышло? Глубинный идиотизм.

– Сыграй мне ту песню, – попросила Петрова, понизив голос. – «Из полей тянет голодом».

– «Холодом», – механически поправил Байярд, который расчехлял гитару.

– Да? – Петрова захохотала, как валькирия (если валькирии хохочут, конечно). – Ну хоть так спой.

Ветер гнал дым костра на них, Настя жмурилась, на глазах выступили слезы.

– Как же классно, – произнесла она, когда стих последний аккорд.

Байярд кивнул, отложил гитару и двинулся сквозь дым к костру, чтобы подбросить пару веток. При его приближении дым ловко уклонился в другую сторону. Раздался писк комара. Вставая, Байярд пробормотал: «Пора бы побрызгаться отравой». Повернулся и натолкнулся на неслышно подошедшую Петрову, которая обвила его руками. «Это вместо аплодисментов», – хихикнула она и подняла к нему лицо. Байярд не верил своим глазам, и потому за мгновение перед замедленно приближающимся поцелуем закрыл их. Прозвучал нежный писк, и вдруг щеку обожгла пощечина. Объятия разомкнулись. «Опять! Как той ночью! Зачем…» – взорвались мысли, но Петрова сказала: «Комар. Иди сюда». Этот поцелуй пошел как по маслу, подлитому в огонь горящей щеки.

Глава 28

Две тысячи седьмой

Даже счастливая любовь бывает тяжела и тянет, тянет неотвратимо, как на дно – ввысь, в дорогу, куда угодно, только бы еще ближе к любимой. Мысль чугунеет набатом, пересыхают губы, палящей любви повсюду тесно. Взять за руку мало, меняться дыханиями мало. Нет такой близости, при которой мужчина не чувствовал бы, как соскучился по той, что тает в его объятьях. Любви всего мало, она ищет большего. К примеру, любовь не хочет вечно оставаться тайной. Ей нужно признание – и в смысле исповеди, и в смысле одобрения. Влюбленные хотят постоянно говорить о своих чувствах. Прежде всего друг другу, но и этого мало.

Любовь Тагерта и его бывшей студентки пока оставалась тайной, почти непризнанной. Сергею Генриховичу просто некому было рассказать о происходящем. Паша Королюк давно уже дружил отдаленно, Косте Якореву рассказывать о счастливой любви просто бестактно.

Лия – другое дело. У Лии большая семья, где все ее любили, полно подружек. Была еще школьная учительница истории, с которой они продолжали дружить. Но о Тагерте Лия Чеграш поведала только своей бабушке. Шаг верный, даже мудрый: Лиина бабушка была тем самым человеком, который умел оценивать людей и их поступки поверх принятых правил. Не потому что пренебрегала правилами, а потому что правила следует выводить из жизни и ради жизни, а не наоборот.

Если верить Лие, бабушка занимала в семье положение самого старшего и самого младшего. В обеих ролях – праматери и малого ребенка – она была главной. Если семья не подчинялась детским желаниям бабушки, в запасе был авторитет старейшины. Галина Савельевна Дарская прежде работала адвокатом, но давно вышла на пенсию и безвылазно сидела дома.

Редчайшие выезды – например, на юбилей бывшей однокурсницы – были испытанием для всей семьи. За неделю Галина Савельевна начинала выбирать наряд, изводя домашних тревожными вопросами и жалобами: куда подевался черепаховый гребень, почему никто ее не слушает и стирает в машинке бархатное платье, отчего оно село и теперь ей не в чем ехать, и в этом сумасшедшем доме ничего нельзя найти, потому что «у вас что ни шкаф, то Бермудский треугольник». Назначенный день напоминал переезд на дачу или на новую квартиру: разворошенные шкатулки, запах корвалола и духов, коробки с подарками, занявшие обеденный стол на кухне, соседка, прибегающая сообщить, что такси пока не прибыло. Галина Савельевна, в темно-вишневом платье, с серебряной брошью, напудренная, с ярко накрашенными губами, охая, ходит то в кухню, то в спальню, давая десятки поручений домашним и ругая кошек, которые бросаются под ноги, «чтобы люди падали и ломали себе суставы и сочленения». Но выезды случались не чаще двух-трех раз в год, а остальное время Галина Савельевна обитала дома, готовила обеды, кормила щенка и кошек, часами беседовала по телефону или слушала «Эхо Москвы».

История любви преподавателя латыни к ее внучке растрогала добрейшую Галину Савельевну. Ясно было, что у Лииных родителей эта история восторга не вызовет, следовательно, речь идет о любви гонимой, об испытании чувств, о незащищенности влюбленных. Широкая душа, романтик, мечтательница, Галина Савельевна поклялась помогать внучке и хранить ее тайну.

– Если ты понравишься бабушке – а ты ей понравишься…

– Зачем тогда говорить «если»? – тревожно проворчал Тагерт.

– Хорошо. Когда ты понравишься бабушке, в семье появится второй человек, который будет на нашей стороне.

– А остальные?

– Кошки сами за себя, а остальные смирятся.

– Может, лучше просто тебя похитить?

– Просто не лучше. Подружишься с родителями, а потом похищай.

Любое проявление Лииной взрослости казалось Тагерту чудом, восхитился он и этим решением – не сбегать от старших, но обдумать и устроить постепенное вхождение Тагерта в семью.

•

Солнце светило нещадно, но дворы, которыми доцент пробирался к дому на Флотской, были завешены тысячеярусной зеленью старых деревьев. Около половины третьего Лииных родителей точно не бывает дома. Сколько раз он провожал сюда Лию, сколько раз возвращался к метро, не разбирая дороги. Каждое дерево, каждая дверь гаража, каждая лужа были частью запрета, опасности и неслыханной удачи.

На звонок долго не было ответа. Наконец дверь отворилась, и на пороге показалась пожилая женщина в строгом вишневом платье с белоснежным воротником. Платье украшала брошь с розоватой камеей.

– Сережа, скорей проходите! Фунт, дурачина, куда тебя черти несут? Чу́дно, что вы пришли! Ужасно долго ждала нашего знакомства!

Часть приветствия относилась к пегому щенку дворняжки, который, радушно помахивая хвостиком, собирался наведаться на лестничную площадку и выяснить, как устроен мир. Тагерта пригласили в маленькую комнату, стены которой были сплошь увешаны фотографиями, а внутри полупустой книжной полки над письменным столом спала черная кошка. Галина Савельевна передвигала грузное тело с трудом, морщась при каждом шаге. Очевидно, что к визиту Тагерта она тщательно готовилась. В комнате чинно пахло духами, губы Галины Савельевны были накрашены, а на широком носу лежал неровный слой персиковой пудры. Широкое, рыхлое лицо бабушки с молодыми темными глазами было согрето глубинной, определяющей всю природу этого лица добротой. Та же доброта была в голосе, в пухлых руках, в беспорядочном множестве фотографий близких, которых она хотела видеть постоянно, и во взгляде, которым она сейчас смотрела на Сергея Генриховича.

Преодолевая первое смущение, Галина Савельевна начала разговор с самой бестревожной из тем – Лииного детства. На стене и под стеклом на письменном столе нашлось несколько фотографий, где круглощекий румяный ребенок смотрит с таким пристальным упорством, словно видит за обманчивой наружностью предметов какой-то иной, более интересный мир. Принимая из пухлых бабушкиных пальцев черно-белые карточки, Сергей Генрихович чувствовал, что именно эти образы сейчас нужнее и желаннее всего, что именно эта, до сих пор незримая часть жизни Лии принимает ту полноту любви, которая уже не могла вместиться ни в одно событие нынешней действительности.

Безупречная точность такого начала знакомства состояла еще и в том, что при взгляде на детские фотографии Лии смотрящие достигали мгновенного согласия и взаимопонимания.

– Конечно, сейчас я в семье, считайте, пятая колонна, – засмеялась Галина Савельевна. – Но вижу, как вы к Лике относитесь, а кто ее любит, того и я люблю.

Переходя от фотографии к фотографии, бабушка знакомила гостя с детьми, внуками, со своими родителями, по галереям рассказов вводила в теплый мир семьи. Одно лицо, встречающееся на нескольких карточках, поразило Тагерта. Все эти старые снимки претерпели разнообразный урон: некоторые пожелтели, какие-то надорваны, там прошла трещина, здесь по серому фону расцвели пятна, похожие на клочья лишайника. Это было лицо мужчины, половину которого исказила страшная судорога. Другая половина смотрела необыкновенно мягко и умно. Заметив, что Тагерт разглядывает фото с оторванным уголком, Галина Савельевна сказала:

– А это Валя, мой муж. Уж двенадцать лет как его нет на свете.

Муж Галины Савельевны был ранен и получил контузию на фронте, и лицо его навсегда исказила напряженная гримаса. Сразу после демобилизации вместе с другими фронтовиками он поступил в университет, в ту же самую группу, где училась Галина Савельевна.

– Они все были такие взрослые, веселые, так бережно обходились с нами, девчонками… Мы-то свистушки, только школу закончили, никакой серьезности. И вдруг оказались в одной группе с офицерами, да какими!

Бабушка, охнув, встала, добыла из недр письменного стола альбом, оклеенный бордовым плюшем. Со свадебной фотографии радостно и смущенно смотрела кудрявая девушка в небогатом белом платьице. Она не была красавицей, точнее, светилась красотой счастья, жених улыбался изуродованным лицом.

Тагерт подумал, что эта способность полюбить человека с навсегда обезображенной внешностью, готовность родить от него детей, говорит о Лииной бабушке что-то самое важное. Галина Савельевна способна видеть, принимать и любить людей, не кладя на весы своего понимания большинство обстоятельств, которыми руководствуются остальные. Глядя на удивительную свадебную фотографию, Тагерт отчего-то еще острее почувствовал, как любит Лию, словно бабушка нечто прибавила к этой и без того непереносимо полной любви.

– Лиечке было всего четыре года, когда Валентин умер. Она говорит, что помнит деда, но это больше фантазия, я думаю. Сережа, милый, пойдемте, я вас накормлю!

– Что вы, Галина Савельевна, благодарю, я совершенно…

– Слышать ничего не желаю. Уморила, скажут, бабка гостя рассказами и голодом. Идемте на кухню.

Окна просторной кухни были открыты, и трепещущая листва вваливалась в них вместе с городским шумом. И мебель, и посуда, и светильники на кухне были старомодны, добротны, не слишком сочетаясь со свежепокрашенными стенами.

– Галина Савельевна, кем работал ваш муж?

– Он был заместителем директора электромеханического завода. Так всю жизнь на заводе и проработал.

Тотчас за бабушкой и гостем на кухне появились две кошки и давешний щенок.

– Вы поглядите на них: кружатся, как коршуны, ждут поживы, – воскликнула Галина Савельевна, с нежным неодобрением глядя на щенка, который с восторгом вилял хвостиком у бабушкиных ног; кошки сделали вид, что явились по собственным соображениям, а если их угостят, то они, так и быть, уступят бабушкиному капризу.

– Вы сказали, что вместе с будущим мужем учились на юрфаке. Почему же он оказался на заводе? Или он там по юридической части служил?

– Фунтик, ты ел час назад. Хочешь, как у меня, фигуру? Сереженька, садитесь куда удобнее.

За обедом была рассказана история Лииного деда, одного из самых блестящих студентов юридического факультета МГУ, который ни дня не работал в приобретенной профессии.

•

– Мы, Сережа, учились изо всех сил. Время-то какое было! Только война кончилась, и все мирное, с войной не связанное, хотелось делать как можно больше, как можно лучше. Строить, гулять, учиться, дружить, танцевать. Да и молодые были. Мне иногда кажется, теперь и молодые, простите, Сереженька, не так молоды, как тогда. Похоже на старческое ворчание, вероятно, глупость, но так чувствую. А Валька – прирожденный ученый, умница, в науку рвался, как в бой. Из всей группы у него одного был красный диплом, и вместе с двумя другими мальчишками его рекомендовали в аспирантуру.

У Галины Савельевны перехватило дыхание. За окном пробежал детский смех, и к городскому гулу прибавилось хлопанье птичьих крыльев.

– Мы, которые не с красным дипломом, уже работали. Валька тоже подрабатывал – машины грузил на хлебозаводе. И учился в аспирантуре, причем и там был в числе лучших. Уже сдал два кандидатских экзамена, уже в университетском, – не помню, как это называлось: «сборнике»? «альманахе»? – такие книжки, которые никто не читает, – статью Валькину напечатали. И вдруг случилось…

Позвонили в дверь. Под впечатлением рассказа и от неожиданности бабушка побледнела и с испугом поглядела на Тагерта. Фунт бросился к двери, пытаясь лаять.

– Кого принесла нелегкая? Лийка в институте, Катя с Герой раньше восьми никак не должны.

Пришла соседка, низенькая женщина лет пятидесяти с круглыми удивленными глазами.

– Галиночка Савельевна, ой, простите, не знала, что гости у вас. Не помешаю? – Женщина внимательно осмотрела Тагерта.

Оказалось, в магазин у Водного стадиона привезли австралийскую говядину, не надо ли взять и на долю Дарских?

– Не надо, Геля, спасибо, не в этот раз, милая.

Когда наконец соседка удалилась, бабушка, вытирая посуду, со смехом сказала:

– Геля решила, что ко мне явился кавалер.

– Правильно решила. Галина Савельевна, что же дальше было?

– Да. Была зима пятьдесят третьего года. Еще никто не знал, конечно, что случится в марте, все же думали, что Усатый будет жить вечно. У Валентина день рождения пятого января. И вот собралась у него в комнатенке – он жил в коммуналке на Башиловке – честна́я компания: наши ребята из группы, два его товарища-фронтовика с подругами и какой-то его новый приятель из аспирантуры. Еды мало совсем, выпивка тоже символическая – в основном разговоры, танцы под граммофон да песни под гитару. Борька Раудштейн – запевала. Меня тогда с ними не было, мы с братом в Киев ездили к маме на Новый год. Остались бы – неизвестно еще, как сложилась бы жизнь. Сидят, в общем, веселятся. И вот надо было Борьке спеть эти частушки. Откуда он их взял, у кого слышал, бог его знает.

Голос бабушки задрожал. Очевидно, историю эту она рассказывала много раз, но всякий раз словно надеялась, что сюжет сам собой повернет к лучшему. Теперь волновался и Сергей Генрихович.

– Ну спел он эти частушки… Притом никто Борьке не подпевал, никто особо не смеялся. Но какое время – вы себе представить не можете.

– Что же там за частушки такие?

– Сейчас. Погодите. Одну я помню. Валька рассказал.

И Галина Савельевна принялась декламировать, старательно избегая выразительности:

Когда Ленин умирал,

Сталину наказывал:

«Много хлеба не давай,

Мяса не показывай».

Бабушка посмотрела на Тагерта. Казалось, по его лицу она оценивает опасность припомненных слов.

– Между прочим, в нашей компании тогда вольнодумцев не было, не то что потом. Мимо эти частушки прошли, без особого впечатления. Даже Борька Раудштейн, который накликал, тоже не из каких-то там убеждений. Рассмешить хотел. Хотя, кажется, что тут смешного?

– Вот знаете, Галина Савельевна, много таких случаев слышал. Анекдот, частушка, опечатка в газете. И все говорят: не виноват, невинная шалость, нелепая ошибка. А мне всегда не хватало историй: когда же кто-нибудь поднимется против этого режима по-настоящему. Все сплошь невинные овечки да барашки. И ни разу не слышал. Только про одного. Один нашелся виноватый – Осип Мандельштам. Без дома, без оружия, без сторонников. Поэт, хлюпик. Остальные – все верные партийцы, преданные ленинцы, поклонники палачей. Но простите, я вас оборвал на самом важном.

– Ох, Сережа, сегодня легко быть смелым, легко требовать от нас подвигов и разочаровываться.

– Но у вас были подвиги. Вы же прошли через войну.

– Дай бог, чтобы ваше поколение оказалось смелее нашего. Нет, вру. Дай бог, чтобы не было причин ни для каких подвигов.

– Что же было дальше?

– Ничего. Ничего не было. Три недели прошло, уже и думать все позабыли про тот вечер. И вдруг объявляют на факультете собрание. Тема: об антипартийной вылазке группы аспирантов. Вале вручают официальную бумагу под роспись, вроде повестки, мол, обязуюсь явиться. Тот ничего не понимает, и в голову не пришло, что о нем речь. Так, дескать, положено. И вот в назначенный срок приходит. Уже сидит комсомольское бюро, профком, завкафедрами, декан факультета. Оказывается, группа аспирантов, которые совершили вылазку, – Валентин Дарский и антисоветские элементы из околоуниверситетской среды. Того, второго аспиранта, что на дне рождения гулял со всеми, в аудитории нет. Видимо, он и стукнул. Больше вроде некому…

То и дело звонил телефон, кто-то звал Галину Савельевну под окном, заходил почтальон. Прерываясь на звонки и объяснения, кто звонил и чем известен, бабушка продолжала рассказ. Собрание было построено на обвинениях, которые могли бы поразить любого здравомыслящего человека. Тот факт, что Валентин Дарский услышал – не по своей воле – антисоветскую частушку, был подан как спланированная акция молодых ученых, которые предали государство и народ, доверившие им служение советской юриспруденции. Видимо, чтобы не ставить в совсем уж неудобное положение профессуру, собрание поручили вести юристу-второкурснику, секретарю комсомольского бюро. Галина Савельевна не помнит, как его фамилия, обычный паренек с татарскими глазами. Спокойный такой. И паренек себя показал – не теряя спокойствия. Он топил без пяти минут кандидата наук, фронтовика, имевшего боевые награды и ранения, как бессловесного кутенка. Валентин пытался сказать, что не был инициатором этой глупой, но безвредной выходки.

– Что с того, что не ты ее сочинил, не ты исполнил. – Почему-то мальчишка сразу решил обращаться с обвиняемым запанибрата. – Если на фронте к нам на позиции пробирался немецкий шпион, наши офицеры тоже должны были сказать, что это не они подкладывают взрывчатку и отравляют колодцы? Или все же обезвредить врага?

Юноша говорил так уверенно и напористо, такие чеканил формулы, что ученые мужи молчали, как загипнотизированные, говорила бабушка. Кто-то из аспирантов вякнул, что Дарский воевал и имеет заслуги перед отечеством. На это комсомольский вожак возразил: мол, для заслуженного человека такой антипартийный и антинародный поступок вдвойне непростителен.

– Бореньку арестовали на другой день. Заметьте, это конец января пятьдесят третьего года. А Валентина выгнали из аспирантуры, из партии и тоже могли посадить, но тут как раз случился март. Усатый отдал черту душу, уж не знаю, кто из них больше черт. Так вот и вышло, что у Вальки ничего по-настоящему страшного не случилось.

– То есть это как? – воскликнул Тагерт. – А волчий билет? Он же, по вашим словам, прирожденный ученый, юрист, в этом его призвание! Его судьбы лишили – это разве не страшно?

– Смотря по сравнению с чем. По тогдашним меркам – легко отделался. Повезло.

Помолчали. Тагерт думал: только бы никто сейчас не звонил ни в дверь, ни по телефону. Сейчас требовалась тишина.

– Часто думаю, особенно после Валиной смерти: уже через пять-шесть лет он мог восстановиться в аспирантуре. Гордый был, не хотел оказаться среди тех, кто его гнал или не помешал гонителям. И говорить про это не хотел, даже со мной. Я-то адвокатом всю жизнь отработала. Веру он потерял, что ли.

– Во что? В право?

– Да в людей, в юристов конкретно, в право. А мне не говорил, чтобы своей судьбой мою не сбивать. Все-таки он был взрослее, да и любил меня.

За окнами потемнело: похоже, невидимое из окна небо затянуло тучами. Бабушка зажгла верхний свет, и Тагерт заторопился уходить. В подарок он получил фотокарточку, где Лии шесть лет, но у нее тот самый строптиво-вопросительный взгляд, который Тагерт так хорошо знал и любил.

Надвигалась гроза, бугристый мрак загромоздил провисшее небо, но на обратном пути забитые зеленью дворы казались светлее, чем днем. И только перед сном Тагерт подумал: интересно, что стало с тем комсомольцем-второкурсником, который вел собрание, сломавшее жизнь Лииного деда? А еще интересно, что и Лию, и ее мать в свое время отправили учиться именно на юридический.

•

В июле Николая Гогнадзе приказом ректора перевели на дневное отделение, правда, опять на первый курс: программы дневников и вечерников не совпадали. Что сыграло здесь решающую роль, сказать трудно. Может, участие Николая в художественной самодеятельности, может, визит в ректорат Бит-Ялома-старшего. Одно понятно наверняка: едва ли к этим причинам можно отнести смену фамилии и результаты летней сессии.

Но уже на следующее лето случилось непредвиденное. То есть не предвиденное семейством Бит-Яломов-Гогнадзе. Россия ввела войска в Грузию, и в считанные дни официальное отношение к грузинской власти, грузинской политике и даже к грузинской диаспоре изменилось. Там и здесь из русских городов стали высылать граждан Грузии, в московских школах проверяли детей с грузинскими фамилиями. Все грузинское вмиг оказалось под подозрением. Пришлось снова созывать семейный совет. Колина сестра Наталья два года назад вышла замуж за бухгалтера Ильдара Латырова. Латыров – фамилия ингушская, неплохая, рассудили дома. Оканчивается на «-ов», похожа на русскую. А что она не от кровного родственника – какая разница? Все свои. Сестра Латырова, брат Латыров, зять тоже Латыров. Лишь бы никто к мальчику не цеплялся. В октябре на втором курсе юридического факультета случилось странное событие. В четверг на занятиях присутствовал Николай Гогнадзе, а в пятницу он исчез навсегда, хотя его глаза, улыбка, брови и голос снова явились в университет, на сей раз под именем Николая Латырова.

Расчет любящей семьи оказался не вполне верен. Фамилию Бит-Ялом принимали за еврейскую, а в юридических институтах антисемитизм не практикуется. В московских вузах много преподавателей-грузин, а после неумных санкций официальных властей именно среди образованных людей градус сочувствия к Грузии и любви ко всему грузинскому возрос необычайно: повсюду открывались грузинские рестораны, люди пили запрещенные к ввозу боржоми и хванчкару, потому что запрет всегда улучшает вкусовые качества еды и питья. Грузинское хоровое пение, грузинские актеры, грузинский театр, грузинское кино – все это казалось еще обаятельнее, чем прежде. Кто тайком, кто в открытую, старались послать грузинам сигналы поддержки, симпатии и стыда за случившееся. Так что фамилия «Гогнадзе» не несла для Николая никакой угрозы. Впрочем, и с ингушской фамилией Николай продолжил учиться как прежде: с трудом одолевая сессии, завоевывая дипломы за участие в самодеятельности, смягчая сердца методисток и диспетчеров песнями и турецкой пахлавой.

•

«Рымшин и партнеры», фирма, в которой работал Павел Королюк, предпочитала обслуживать солидных клиентов – «Ямал-банк», «Газ-Надым», РЖД. Впрочем, иногда брались за поручения маленьких компаний, а то и отдельных граждан – все определялось суммой контракта и мерой хлопотности дела. Недавно Королюк из наемного работника превратился в партнера. Человек разумный, он не только не хвастался этой новостью, но и по возможности держал ее в секрете: пусть сотрудники юридического департамента по-прежнему считают его своим товарищем, рубакой-командиром, закаленным в общих боях, а не хозяином, на которого они работают.

Перемена в его положении никак не сказалась на режиме работы. Как и прежде, он являлся в контору рано утром, засиживаясь до глубокой ночи. В «Рымшине и партнерах» (которую молодые сотрудники именовали РИП) считалось дурным тоном трудиться от сих до сих. Уходишь точно в конце рабочего дня – значит, недостаточно болеешь за дело и готов бросить своих товарищей, которые остаются на работе, чтобы больше успеть, закончить подготовку документов, проявить корпоративный патриотизм, в конце концов. Правда, в течение дня можно было свободно сбежать из офиса, прибавить к деловой встрече час-полтора, проведя их в приятном кафе, да и в конторе нередко поигрывали в «Дум» или сиживали в чатах – за всеми не уследишь. Так или иначе, Павел считал справедливым уходить позже других, иногда даже оставался ночевать в кабинете.

На минувшей неделе в фирму обратились два новых клиента, которых направили в департамент Королюка. Компания «Ладья-имидж» собиралась перерегистрироваться и поручала готовить новые учредительные документы для перевода счетов на Кипр. Возможно, в дальнейшем предстояло сопровождать сделки «Ладьи» в Европе, на Востоке, в Южной Америке, так что контракт выходил чрезвычайно аппетитный. Королюка особенно привлекала работа в условиях офшора – совершенно новый опыт!

«Ладья-имидж» – крошечная компания: гендиректор, бухгалтер, управляющий. Чем она занимается? Обслуживает бренд автомобильного концерна, одного из крупнейших в России. То есть если в рекламной статье промелькнет фотография автомобиля или фирменный шильдик, это нужно согласовать с «Ладьей». Таких публикаций немало: больше ста в год. И все понятно Павлу в этом деле, кроме одного: как через счета маленькой компании могут проходить такие суммы. «Ладья» только подтверждает, что фото новой марки автомобиля соответствует брендбуку. Она не составляет брендбук, не организует съемки, она даже не оплачивает рекламу. Откуда же тогда эти многомиллионные поступления на счет? Куда они идут? И зачем «Ладье» уходить в офшор? Конечно, все эти вопросы Королюк задавал только самому себе: юристы не проверяют, чисты ли руки у клиентов. Пусть этим журналисты занимаются.

С гендиректором «Ладьи» Павел уже познакомился. Юрий Петрович Матросов, ровесник Королюка, невозмутимый здоровяк – румяный, стриженный по-военному. Рымшин, глава фирмы «Рымшин и партнеры», сказал после встречи:

– Между прочим, папаша этого Юры был проректором в вашем университете, ты знал?

– Успешная семья, – усмехнулся Павел, который впервые слышал про проректора Матросова.

– Старший Матросов попал в свое время в какую-то темную историю то ли с Эрмитажем, то ли с Ленинкой, не помню. Что-то с незаконным вывозом культурных ценностей. Но выкрутился, сейчас опять в каком-то институте начальником.

Второй клиент – Евгений Сироткин, в последние полгода его имя то и дело мелькает в интернете, звучит на радиоволнах. Сироткин добивался отмены результатов выборов на пост мэра Гурьяновска, райцентра в Подмосковье. На выборах победа досталась Леониду Шамкову, представителю партии власти. Сироткин, высокий, седовласый, нервный господин, был готов передать видеозапись с участков, на которых женщина в розовой кофточке не спеша вбрасывала в урну пачку бюллетеней (имелся целый чемодан кассет с похожими сюжетами), протоколы с подписями избирателей, давным-давно лежащих на гурьяновском городском кладбище. Дело было очевидное, но совершенно безнадежное. Впрочем, Сироткин истово верил в победу и собирался внести аванс за подготовку к судебному процессу и представительство. Иск о фальсификации выборов сулил к тому же шум в прессе, упоминание «Рымшина и партнеров» на федеральных каналах, так что независимо от результата дело сулило несомненные выгоды.

Глядя на долговязую сутулую фигуру Сироткина, Королюк невольно сравнивал его с богатырем из «Ладьи-имидж» и думал: все-таки странно, что приходится одновременно заниматься такими разными делами. «Ладья-имидж» отчетливо напоминает подводную лодку для вывоза денег государственного автоконцерна за границу, вероятно, в интересах группы людей, а не завода в целом. Это не такие деньги, на которые позже будут разрабатывать новые модели автомобилей, чудо-двигатели на экологически чистом топливе или строить новые цеха. Скорее, их переведут в ценные бумаги, купят землю, отели, спортивные клубы, да мало ли что еще. Но разве незаконно регистрировать фирму на Кипре? Вполне законно и, несомненно, получится. У крупногабаритного Матросова, проворачивающего загадочные делишки, прекрасные юридические перспективы. А у Евгения Сироткина, честного борца с загадочными делишками, который обладает всеми основаниями для победы в суде, вероятно, ничего не выгорит, потому что в таких делах последнее слово не за судом. Здесь политика, договариваться надо.

Но в обоих случаях, как ни крути, есть работа для юриста. Выиграет Сироткин в суде или проиграет, фирма не в накладе. Королюк знает адвокатов, которые берутся только за заведомо проигрышные дела и процветают. Например, дела родственников людей, пострадавших от теракта. Адвокат бесконечно дает интервью газетчикам, выступает на радио, он клеймит власть, сочувствует погибшим. Он выглядит отважным бойцом, героем, ироничным интеллектуалом. Но все до одного понимают, что такие дела против государства в России не выигрываются. И что теперь, упразднить адвокатуру? Когда-нибудь все изменится, и юриспруденция переступит скромные границы «искусства возможного». А пока надо иметь мужество отстаивать права, даже невзирая на заведомую обреченность борьбы.

Королюк огляделся. В общей комнате остался только стажер Саня, явно дожидавшийся момента, когда можно уйти вслед за начальством. Правильно себя ведет, Королюк на его месте тоже проявлял бы выдержку: так можно отличить бойца от вялого наемника. Хотя наверняка сейчас сидит Саня в каком-нибудь тихом чатике, а не анализирует практику по партнерским спорам. Ладно, все мы по молодости сачковали, что греха таить. Подрастет – научится ценить рабочее время. Павел не спеша убрал бумаги в ящик стола, выключил компьютер, проверил ключи от машины и погасил свет. Разгороженное стеклянными стенами помещение теперь выглядело таинственно и солидно. В поблескивавшем сумраке кое-где светились только крошечные огоньки выключенных компьютеров, принтеров, факсов.

– Саня, закругляйся. Поедем пожрем.

Молодой человек поднял лицо, призрачно освещенное тусклым сиянием монитора. Именно в такие моменты и начинается дружба, обычно невозможная между начальником и подчиненными. Королюк блаженно потянулся и вздохнул, предвкушая прохладу ночных улиц, быструю езду по пустеющему городу, запах жареной картошки и легкую беседу за заслуженным ужином.

Глава 29

Две тысячи седьмой

Начался новый учебный год, и об отпуске напоминал разве что загар, особенно заметный на границе с манжетом белой рубашки. Казалось, в этот загар тайно вписаны и морская соль, и плеск волн, и раскаленные солнцем камни на мысу Айя, и душный запах полуденного можжевельника. Но вот уже неделю по утрам к окнам подходил мелкий дождь, выстукивая прозрачные многоточия, и понемногу лето превращалось в воспоминание, в чье-то письмо без конверта, в обрывок забытой песни. В аудиториях пахло недавним ремонтом, который все еще напоминал о себе белесыми следами на линолеуме по дороге к закрытой столовой и редким жужжанием дрели. Университетская жизнь потекла в берегах привычного распорядка и только первокурсникам казалась ни на что не похожей.

Но в последний понедельник сентября все переменилось – мгновенно и навсегда. Придя утром, Сергей Генрихович увидел, что целый марш широкой парадной лестницы заполнен людьми. Казалось, там, на просторной и не видимой снизу площадке перекрыли проход. Авария? Ремонт? Проверка? Но почему тогда никто не поворачивает обратно, вниз?

Тагерт спешил – пара должна начаться через три минуты, он собирался заглянуть в преподавательскую, а теперь в двадцать вторую аудиторию придется бежать кружным путем. Толпа тем не менее понемногу двигалась наверх. Приблизившись к началу лестницы, доцент увидел поверх голов, что там, на площадке, светлеет небольшой плакат – разглядеть подробности с нижней ступеньки не удавалось.

Через несколько шагов Тагерт понял, что там, наверху, люди толпятся у какого-то портрета. Время от времени такие портреты, перевязанные траурной лентой, появлялись рядом с первым залом – все же в университете немало стариков. При прежних хозяевах на лестничной площадке улыбался мраморный бюстик Ленина, поговаривали, что на его месте окажется статуя Фемиды, но за пятнадцать лет богиня правосудия так и не добралась до ГФЮУ. Тагерт совершенно некстати вспомнил про шутку, мол, ради финансового факультета на чашах весов Фемиды будут мраморные пачки денег или денежные мешки.

Наконец толпа подняла Сергея Генриховича до середины лестничного марша. Теперь он видел почти все. В глубине площадки возвышалась высокая тумба, задрапированная бордовой тканью. На краю тумбы под портретом бумажно краснели гвоздики. С фотографии куда-то мимо поднимающей толпы с официальной полуулыбкой смотрела голова Игоря Анисимовича Водовзводнова.

Увидев лицо на траурной фотографии, Тагерт почувствовал, что под ногами не мраморные ступени, а отколовшаяся льдина, которую течение уносит в открытое море. Поднимавшиеся люди подталкивали его вверх, но он забыл, куда идет, пытаясь поверить страшной новости. Водовзводнов был всегда, он создал мир Тагерта и всех, кто сейчас находился рядом, он сотворил университет и не мог исчезнуть. Сергей Генрихович вспомнил бледное исхудавшее лицо Водовзводнова, которое видел на последней их встрече. Вероятно, ректор давно болел, страдал и скрывал страдания. Похоже, он уже несколько месяцев не появлялся в университете. Мгновенный фильм пронесся на перемотке перед глазами: больничная палата, какие-то прозрачные трубки, тоскливый фонарик ночной сиделки, спальня с мокрыми простынями.

Толпа уже втолкнула Тагерта на следующий лестничный пролет, а он все оглядывался, не в силах оторваться от снимка с черной лентой и страницы с объявлением. Снимок был из тех времен, когда Водовзводнов стал депутатом Думы, даже возглавлял какую-то невнятную партию (существует ли она теперь?). «Что теперь будет?» – пробился сквозь мечущиеся мысли вопрос, страшный, как сама новость.

Студенты на парах сидели присмирев. Да и весь университет было не узнать, хотя внешне ничего не переменилось: в аудиториях шли занятия, в кабинетах говорили по телефону, печатали документы, пили чай, а в недавно открывшемся после ремонта буфете стояла очередь за кофе, бутербродами и пирожными. Однако все, кто находился в здании на Зоологической, от декана до первокурсника чувствовали, что прежний уклад лишился фундамента и вот-вот начнутся перемены – никем не ожидаемые, непредсказуемые по масштабу и силе. Преподаватели на переменах собирались по углам, говорили вполголоса, тревожно приглядывались друг к другу.

По дороге домой Тагерт вдруг подумал про Нуанга Кхина. Какое у него выражение лица? Да и есть ли теперь у него лицо?

•

В среду в университете отменили все занятия. С раннего утра в зале номер два был установлен закрытый лакированный гроб с телом ректора, обложенный венками и букетами. В головах гроба, похожего на дорогую запертую фисгармонию, выставили портрет усопшего – тот самый, что давеча встречал обитателей университета на лестнице. Между гробом и зеленой учительской доской дежурил почетный караул: заместитель декана юрфака и два высоких юноши из Союза студентов. На правой руке у каждого чернела траурная повязка. На втором этаже не протолкнуться. Хотя занятия отменили, в университет явились студенты всех курсов, аспиранты, преподаватели и сотрудники. В очереди к гробу, тянущейся аж из административного корпуса, оказалось немало гостей: министерские чиновники, военные, известные адвокаты, работники прокуратуры, олимпийские чемпионы, ученые. Банкиры, артисты и префект Центрального округа попадали в зал без очереди, как и загадочная пожилая дама в фиалковом парике, с ярко накрашенными губами. Люди в очереди тихо переговаривались, но ближе к залу слышалось только шарканье подошв. Просторный коридор второго этажа напоминал зал ожидания с той лишь разницей, что у пассажиров не было багажа – да и какой багаж мог бы пригодиться в этой поездке? – и не один из них не спешил.

В полдень прощание закончилось. Два десятка дежурных в траурных повязках раздвинули поредевшую толпу, и новенький гроб на плечах переодетых в штатское охранников поплыл мимо аудиторий и информационных стендов к выходу. Через четверть часа колонна огромных разноцветных автобусов отчалила от университета, двинулась за черным автокатафалком и милицейской машиной, помаргивающей синим маячком. В начале пути процессия еще напоминала о траурном торжестве, но выехав на Садовое кольцо, слилась с потоком машин, бегущих по разным делам и причинам так скоро, как это возможно в середине дня.

Вступая вслед за гробом на территорию Новодевичьего, провожающие с осторожным любопытством поглядывали по сторонам, точно оказались на экскурсии, а не на похоронах: когда еще побываешь на самом знаменитом кладбище, куда вход только по спецпропускам? Топчась по выметенным дорожкам, поглядывая на каменных и бронзовых маршалов, балерин, академиков, клоунов, торжественно застывших на грани неузнаваемости, пришедшие с невольной гордостью ощущали причастность к величию умершего, который и при жизни знавал главных людей страны, к величию самой страны и момента прощания. Холодный ветер, сырость пасмурного дня, голубые ели, памятные имена заставляли идущих ежиться, поправлять воротники, прятать кисти рук в рукава. Наконец в дальнем углу кладбища толпа остановилась, запрудив дорожки вокруг невидимой для большинства могилы.

С четверть часа стояли молча, тщетно прислушиваясь к неразличимым словам ораторов. Вдруг впереди над головами вырос частокол ружейных дул. Ружья целились в низкие тучи, беспрепятственно перелетавшие над кладбищенскими стенами. Сверкнуло, раздался оглушительный треск. Толпа вздрогнула, люди переглянулись, снова грохнул залп, за ним третий. Стало слышно, как где-то сзади в небе кричат галки.

Тем временем сквозь толпу к могиле пробирались священник лет сорока с короткой, аккуратно постриженной бородкой, тощий дьячок и три женщины в белых платках. Через минуту началась панихида. До задних рядов донесся сладковатый запах ладана. Кое-кто из стоявших крестился. Профессор Арбузов, склонившись к профессору Тихомирову, тихо проговорил:

– Общеизвестно, что новопреставленный был атеистом. Вряд ли он бы согласился, чтобы его отпевали.

– Он и помирать не соглашался, – шепотом возражал собеседник, извлекая из кармана мятый носовой платок. – Сейчас так принято.

Впрочем, отпевание длилось минут десять, не более, блестящий лаком гроб опустили в могилу, и кладбищенские рабочие в униформе сноровисто заполнили яму глинистой землей. Толпа расступилась, давая дорогу четырем женщинам: вдове Водовзводнова, двум взрослым дочерям и Елене Викторовне Ошеевой, которая придерживала вдову за локоть. Лица родственниц были скорбно-отсутствующими, в отличие от сосредоточенного лица Елены Викторовны, казавшейся рядом с другими великаншей.

Через несколько минут траурная толпа покатилась к выходу, то и дело останавливаясь то у одной, то у другой могилы. Снова принялся моросить дождь, и посетители ускорили шаг, спеша к автобусам: через полчаса в Трапезных палатах Храма Христа Спасителя начинались поминки.

Уже после того, как последние прощальники скрылись из виду, Тагерт приблизился к могиле. Поверх серо-красноватых комьев было разбросано несколько гвоздик. К лицу нежно прикасались капли дождя. Хотелось думать о смысле ухода, о величии утраты, о потере человека, который любил его, Тагерта. Вместо этого в голове тлели мысли о том, что в тщательном выборе атрибутов положения покойного – Новодевичьего кладбища, оружейного залпа, Трапезных палат – есть неподобающая мелочность. Или как раз подобающая? Ведь в похоронах продолжался прижизненный вкус усопшего к оформлению кабинета в кремлевском стиле, к отбору посетителей и дружбе со всеми, кто вскарабкался в любой сфере жизни на респектабельную высоту. «Но ведь он столько раз помогал тебе самому… И сегодня только благодаря ему у тебя есть дом… И как хороши бывали ваши разговоры. И сколько еще таких, кому он помогал – не рассчитывая на ответные услуги». Тагерт наконец почувствовал, что слезы оттаяли и горячо наполнили глаза. Он нагнулся, поднял с мокрого асфальта новенькую стреляную гильзу и заспешил к выходу. Гильзу он опустил в карман плаща, спина и плечи которого уже темнели пятнами от усиливающегося дождя.

Глава 30

Две тысячи седьмой

Не то чтобы торопилась снять траур. Хотя со смерти дорогого Игоря Анисимовича минуло три месяца – пора дела делать. Слезы – в фоновом режиме. Скульптору Курамшеву, народному художнику России, заказан гранитный бюст покойного ректора: пусть стоит на парадной лестнице, встречает студентов и преподавателей. За прошедшие полтора года Елена Викторовна Ошеева привыкла руководить университетом сама: пока Водовзводнов болел, приходилось полагаться только на себя. За месяц до смерти он пригласил к себе на дачу ее и Караева. Еле слышным голосом просил миллиардера считать Леночку его преемницей и «не бросать университет». Караев похлопал Водовзводнова по желтой исхудавшей руке, велел не дурить, мол, еще поедем вместе в Кабарду, на соколиную охоту. А впрочем, подтвердил: Леночку не упустим, университет поддержим, только поправляйся, дорогой. Потом, уже после похорон, встречались в закрытом клубе на Покровке, и Караев – верный человек! – сделал все как обещал. Теперь Ошеева в совете директоров Госнафты на месте Водовзводнова, с теми же полномочиями и доходами.

Она постановила себе месяца три-четыре работать в своем прежнем кабинете и с тем же составом проректоров. Место первого проректора пусть пока проветрится, для точного решения ей нужно время. Но с заведующими кафедрами придется решать быстрее. Вся разболтанность в университете – с попущения завкафедрами. Симаков с административного права посреди семестра то в Брюссель, то в Стокгольм на конференции катается, а пары за него ведут аспиранты. У Арбузова полкафедры на больничных прохлаждаются, пропуски никто не восполняет.

Вообще-то любимый Игорь Анисимович, если вдуматься, странные порядки учредил. К примеру, эти бывшие звезды политики, которые мертвыми душами числятся на кафедре политологии – бывший черномырдинский вице-премьер, бывший замглавы Госдумы, бывший министр. Они даже за зарплатой не приходят, не то что на лекции – деньги им переводят на счет. И ладно бы кто из действующих политиков, а то пенсионеры, балласт. Кафедру бухучета и аудита возглавляет старик Извольский – и вокруг него такие же ветераны, доктора наук, у этих что ни сессия – полкурса не аттестовано. И что прикажете делать? Отчислять половину курса? Притом это аудит, финансы, белая кость. А на кафедре иностранных языков у Антонец секция латыни – эти-то куда со своими строгостями? У Тагерта на консультациях по сорок душ, на сессии сплошные перезачеты – пора всю эту мелюзгу поставить на место. Словом, старых и шебутных завкафедрами надо аккуратно заменять кем-то попроще и вменяемее.

Однако навести порядок оказалось труднее, чем предполагала Елена Викторовна. Стоило покуситься на ставку бывшего вице-премьера, позвонили из Администрации президента, говорили вежливо, но давали понять, что Игорь Анисимович людей не просто так держал. У аудиторов случился тихий профессорский бунт. Узнав, что Извольского собираются сместить, главные старики кафедры явились к Ошеевой и сообщили, что в таком случае кафедра в полном составе переходит в Финансовую академию. Из них песок сыплется в полном составе, а туда же – на баррикады. Однако и этот вопрос пришлось отложить. И даже извиниться перед Извольским. Ладно, ему восемьдесят без малого, не век он просидит, а пока Елена Викторовна подготовит почву для обновления.

За Антонец вступились было старушки-подружки, но главная, Муминат Эдуардовна, оказалась на больничном, и здесь Ошеевой удалось найти правильный подход. Пригласив Марфу Александровну, угощала ее чаем с курабье, спрашивала про внука, вскользь сказала: есть мнение, что кафедру иностранных языков нужно разделить на две кафедры – романских и германских языков. Марфа Александровна возглавит направление немецкого языка. Пока – в форме секции. А исполнять обязанности завкафедрой до разделения временно будет Евгения Ивановна Люшева.

Антонец заикнулась, мол, она и сама бы справилась, если ректорат ей доверит, но Ошеева твердо сказала, что в университете, как и в правительстве Российской Федерации, происходит ротация кадров, а кафедра иностранных языков находится на переднем крае перемен. Сначала Елена Викторовна хотела напомнить, что иностранцы совсем не используют лингафонные кабинеты, проекторы и технически отстают от всего университета, но Марфа Александровна – умная женщина – испугалась сразу, без запугивания.

– Ректорат благодарит вас за многолетний подвиг на посту, Марфа Александровна, и мы просим присмотреть за исполняющей обязанности, объяснить ей всю нашу специфику. И да, ваша нагрузка и зарплата останутся прежними. Университет ценит свои ключевые кадры.

По дороге из ректората Марфа Александровна с горечью вспоминала свое обещание десятилетней давности: мол, с кафедры она уйдет только вперед ногами. Да, конечно, последнее время она немного отошла от дел, но кафедра работает в обычном режиме. Сафиулиной нет, можно поговорить с Чельницкой, но та и сама держится на честном слове, втянуть ее в кампанию – значит подставить под удар. То, что было возможно при Водовзводнове, теперь исключено: Ошеева не дипломат и церемониться не станет. Почему выбрали испанку Люшеву? Она ненамного младше Марфы Александровны и ни на йоту не бодрее. Будет ли она более послушна ректорату? Это невозможно: Марфа Александровна беспрекословно исполняла все решения руководства, не только ни в чем не перечила, но и не вносила никаких предложений, не тревожила начальство инициативами. Может, в этом и ошибка?

«Посмотрим, чем вас порадует эта испанская клуша», – подумала Марфа Александровна не без злорадства входя в кабинет, который вскоре предстояло передать преемнице. Здесь было, как всегда, тепло и пахло, как в кондитерской. Марфа Александровна выдвинула ящик стола, достала коробку с шоколадом и, глядя в пасмурную даль мыслей, задумчиво откусила краешек мягкой конфеты.

•

С Марьяной Силицкой Тагерт столкнулся на площадке перед входом в Кутафью башню. Не то чтобы столкнулся: Марьяна летела навстречу, не замечая ничего вокруг. Последние ноты заката допевали на зеленых кровлях, остывал венец Кутафьей башни, заплывая сизыми сумерками. Тагерт окликнул Марьяну. Она не сразу узнала его, точнее, не сразу вынырнула из своих мыслей. Сергею Генриховичу показалось, что Марьяна не слишком рада встрече, он уже собирался свернуть приветствие и нырнуть в Александровский сад, но неожиданно Марьяна спросила:

– Можно я пойду с вами? Не хочу с собой.

Через сад они вышли к Боровицким воротам и свернули на мост. Воздух здесь дышал сильнее. Шагали молча.

– А мы с Костей больше не вместе, он говорил? – сказала, наконец, Марьяна.

Сергей Генрихович удивился. Они беседовали с Костей на прошлой неделе, Тагерт передавал Марьяне привет, и Костя ни словом не обмолвился о каких-либо неурядицах. Впрочем, неделю назад все могло быть иначе. Или Якорев решил помалкивать в надежде на то, что они с Марьяной еще помирятся.

– Не понимаю, – Тагерт повысил голос, чтобы перекричать шум проносящихся машин. – Вы были… Вы такая чудесная пара. Я всегда любовался вами – не из-за красоты, не из-за того, что вы такие (Тагерт взмахнул обеими руками, словно одним махом нарисовал в воздухе двойной портрет)… Вы так смотрели друг на друга, разговаривали, веселились… Вы же друг для друга созданы… Не понимаю.

– Ну да, созданы. Сергей Генрихович, я терпеливый человек, не люблю ссор, скандалов, вы же знаете. Но Костя… Даже когда все хорошо, его слишком много. Много слов, много рассуждений во все стороны, много лишнего, понимаете?

Тагерт молчал, ожидая продолжения. Марьяна заговорила, уже на другом берегу реки:

– Нет, вообще-то он удивительный, чего там. У него на все есть ответ, свой, не чужой. Интересный. Нет, не то! Он так думает и так говорит, словно каждую фразу на Нобелевскую премию выдвигает.

Тагерт засмеялся.

– Это не смешно. Он не может слова в простоте сказать. Как будто он не вдвоем с девушкой, а на пресс-конференции…

Они свернули на Болотную и через минуту уже сидели в кафе с красными мускулистыми диванами. Кафе напоминало придорожные забегаловки из голливудского кино.

– …Но если Костя обиделся – это конец. Кто не спрятался, я не виноват. Начинается разбор полетов часов на шесть.

– Погоди, Марьяна. Ты говоришь «обиделся». У него были причины обижаться?

– Сергей Генрихович, это как надо обидеть, чтобы три дня потратить на объяснения? Ну, были. Ну, не были. Я уже извинилась, давай жить дальше!

Тагерт видел, что Марьяна рассержена отчасти и на него: ведь теперь он требует от нее разъяснений на правах друга, вместо того чтобы понять и посочувствовать.

– Лучше бы мы трахались эти шесть часов, чем пялили мне мозг! – проговорила Марьяна и прикоснулась пальцами к волосам: прекрасными длинными пальцами к черным волосам, полным нежной силы.

•

Глядел и не видел. Глаза встречались, но взгляды не соединялись. Словно зрачки Якорева проваливались в пустоту.

– Костя, послушай, – говорил Тагерт. – Люди расстаются и живут дальше. Заезженная мысль, но так устроен мир. Ты ведь и сам знаешь, не каждая женщина подходит каждому мужчине. Или не навсегда подходит, а только на время сильной влюбленности.

Якорев молчал. В его молчании не чувствовалось сопротивления, мрачного упорства. Так молчит радиоприемник, отключенный от сети: Якорев был спокоен замертво.

– Давай о другом поговорим? – предложил Тагерт, уже не понимая, как себя вести. – Давай о музыке? Давай на выходные съездим в Ярославль? Или в Переславль?

Вдруг, глядя почти на Тагерта, но слегка не дотянувшись взглядом до его глаз, Костя заговорил:

– Я бы расстался с собой. Надоел себе до смерти. Пока не расстанусь с собой, буду со всеми ссориться и расставаться. Это мое «я» – как… рабовладелец. Как КПЗ. Сижу в себе, к себе привязанный. Конура собачья!

Лицо Якорева затвердело, но глаза ожили.

– Интересно, как ты планируешь это сделать? – Тагерт вспомнил, что такой разговор уже происходил однажды, еще до театра.

– Да легко. – Теперь Костя смотрел прямо на собеседника. – Надо жить интересами других. Надо чувствовать чувства других. Только других, понимаешь? Делать добро, за больными ухаживать, что угодно! Только не принюхиваться к своему занюханному «я».

Странное чувство совершало перестановки в душе Сергея Генриховича: казалось, у него на глазах из несчастной любви рождается новая святость. Костя, педант и максималист, с его талантом, способен переменить жизнь, притом не только свою. Но сможет ли он однажды уйти с той войны, которую ведет с собой? Сумеет ли принимать себя как одного из многих равных, а не как главного героя всемирной пьесы? Святость – род проклятья и отреченья, когда вся сила любви к себе выплескивается на бога и детей божьих. И как странно, что в этом расставании с собой столько любви – несчастной, отвергнутой любви к Марьяне. Тагерт невольно сравнивал любовь к Лие с распавшимся союзом друзей и стыдился своего счастья.

Глава 31

Две тысячи восьмой

Снег, длинными мысами развеянный вдоль тротуаров и разметенный ветром на круглые островки перед капотами машин, еще помнил, что всего час назад находился высоко в небе и даже был этим небом, сброшенным вниз ради различных превращений.

На январском заседании поздравляли с юбилеем Марфу Александровну Антонец. Одна за другой поднимались по старшинству преподавательницы французского, немецкого, английского, плели кружева похвал, растапливали сердечные слезы. Все в преподавательской, включая Марфу Александровну, знали, что это последнее заседание, на котором Евгения Ивановна Люшева исполняет обязанности завкафедрой. Собственно, уже и это заседание – на правах распорядительницы юбилея – вела Галина Мироновна Булкина, сменяющая Евгению Ивановну на посту руководителя. Скорое падение Люшевой доставляло Марфе Александровне чувство горького торжества («я так все и предсказывала») и отчасти даже примиряло с появлением Булкиной. Галина Мироновна – невысокая, крепкощекая женщина лет сорока пяти, с блестящими карими глазами, выглядела в высшей степени пристойно и говорила подобающе: то вкрадчиво, то патетически, как и принято говорить на юбилеях.

– Слово для приветствия передается многоуважаемой и дорогой Наталье Ивановне, которая десятки лет работала плечом к плечу с виновницей торжества.

Слова «десятки лет» произносились с мягким звоном, с той вдохновенной дрожью, с какой читаются кульминационные строчки драматического стихотворения. Сидя в углу возле шкафа, Тагерт думал, что Галина Мироновна празднует не столько юбилей Антонец, сколько ее окончательное смещение и свое воцарение в новой должности.

Некоторое время назад ректорат придумал разделить кафедру иностранных языков на две, назначил Люшеву до разделения временно заведовать кафедрой. Никакого разделения не случилось, и выходило, что все эти разговоры о разделении кафедр и назначении Антонец заведующей кафедрой германских языков – только тактический ход, позволивший окончательно сместить ее с руководства.

Последние два года Марфа Александровна частенько отсутствовала на парах – порой ее кожа не терпела дневного света, и если уж никак невозможно было пропустить важное событие (к примеру, заседание Ученого совета), она приходила в перчатках, в шляпке с плотной вуалью и в шелковом шарфе, укутывающем шею. Само по себе это вряд ли привело бы к потере кресла, но Марфа Александровна совершила две важные ошибки. Во-первых, она громко критиковала новую политику университета по внедрению в учебный процесс высоких технологий. Марфа Александровна не понимала, чем страничка, транслируемая на экран через проектор, лучше обыкновенной доски. Прогрессивные коллеги писали шариковой ручкой пример на листке бумаги, клали бумажку в пасть громоздкого аппарата, и ученики переписывали предложение с экрана. Конечно, у этого метода имелись свои минусы: чтобы на экране можно было различить буквы, в аудитории приходилось гасить свет и студенты оказывались в полной темноте. Зато от проектора исходило сияние прогресса, а от доски нет. Вместо того чтобы перейти со всеми на проектор или, по крайней мере, писать на старозаветной доске по-тихому, Марфа Александровна позволяла себе ворчать на нововведение в кругу подруг и не только их. Во-вторых, она не скрывала скептического отношения к Люшевой, ставленнице ректората.

Евгения Ивановна Люшева, мечтательная и рассеянная дама шестидесяти двух лет, совершенно не представляла, что значит руководство кафедрой или чем-нибудь еще, но, будучи человеком добросовестным, старалась исполнять свой долг так, как она его понимала.

На заседании она заводила взгляд на потолок и задумчиво произносила:

– Что бы нам такое обсудить, коллеги? Право, сразу и не сообразишь. Ах да. Вот я подумала. Мы же кафедра иностранных языков (в последнем слове она ставила ударение на «ы»). М-да. Так вот. Почему бы нам не вести заседание на наших язы́ках? Что мы, неспособные? Еще как способные.

Преподаватели начинали переглядываться.

– Евгения Ивановна, так у нас же языки разные, – робко возражала Наталья Лоскутик.

– Что с того? – невозмутимо отвечала Евгения Ивановна. – Мы можем разговаривать по секциям. Французы с французами, немцы с немцами, испанцы с испанцами. Не хотите? Ну тогда давайте обсудим нагрузку.

Одним словом, после Антонец кафедра оставалась словно бы вовсе без руководства, и все это время преподавательницы привычно приходили к ней поворчать на Евгению Ивановну и повздыхать о золотых деньках, когда ими руководила Марфа Александровна.

Ведя юбилейное заседание, Галина Мироновна самим звуком голоса, самим торжеством интонаций объясняла коллегам, что создана для доброго и разумного правления. В округлых жестах, в комсомольской напевности речи присутствующие чувствовали, что Булкина закалена десятками, сотнями собраний, готова к многочасовому сидению на конференциях, к отчетам перед начальством, причем не так уж важно, что это за собрания, конференции, отчеты. Есть на Руси такие люди, которые умеют руководить чем угодно – хоть университетом, хоть домом престарелых, хоть птицефабрикой.

Участники заседания нет-нет да и вспоминали, сколько раз Марфа Александровна обещала, что из заведующих ее «вынесут только вперед ногами». Сейчас юбилярша с достоинством выслушивала торжественные речи и, похоже, уже не собиралась расстаться с жизнью по случаю утраты кресла завкафедрой – ведь, как ни крути, жизнь не вмещается в кресло, даже такое почтенное.

В преподавательской цвел букет из десятка пудр, разновозрастных духов, в этом клубке ароматов хотелось плакать, петь и распахнуть окно, впустив свежий воздух.

•

Сразу после каникул на заседании кафедры Булкина, округлыми жестами сглаживая в воздухе невидимые углы, сказала:

– Коллеги, внимание. Перед нами встала серьезная проблема. Сергей Генрихович, это вашей секции касается. У нас курс латыни – один семестр. А вы занимаетесь по пособию, в котором чуть не шестьсот страниц.

Тагерт собрался ответить, но Галина Мироновна предупреждающе подняла указательный палец:

– Все мнения, пожалуйста, потом. Нам нужна небольшая методичка, привязанная к короткому курсу. Мне сказали, такая методичка когда-то существовала. Сергей Генрихович, нужно вернуться к этому формату, что-то, вероятно, отредактировать. Хотя в латыни ведь ничего не поменялось.

Француженки хихикнули, немки и испанки сдержанно улыбнулись. Тагерт поднял руку, спрашивая разрешения ответить. «Пожалуйста», – торжественно произнесла Булкина, не глядя на латиниста.

– Видите ли, Галина Мироновна, мы потратили около десяти лет, чтобы освободиться от этого формата. Словарь-учебник позволяет работать как с коротким, так и с годовым курсом, в какой-то момент программа может измениться… – Он почувствовал волнение, притом неприятное волнение, напоминающее о прежней попытке изменить программу. – Вот в МГИМО по этому самому пособию учатся два семестра.

– Сергей Генрихович, – заведующая теперь произносила слова с едва заметным нажимом. – Увеличат ли программу по латыни – вопрос. Хотя мы знаем на него ответ. Решение принято, а решения ректората мы не обсуждаем, не так ли?

Тагерт усмехнулся. Он знал, что Ошеева, в отличие от покойного ректора, не изучала латыни. И если «решение принято», за ним скрывается вовсе не забота о размерах учебника. Галина Мироновна тем временем продолжала:

– Итак, секции латинского языка поручается в кратчайшие сроки отредактировать методичку и сдать ее в печать. Ответственным за это назначаетесь вы, Сергей Генрихович.

После заседания к Тагерту подошли Воробеева и Чинская: теперь секция латинского языка собралась в полном составе. Татьяна Максимовна Воробеева, дама лет пятидесяти, была коротко, точно после болезни, острижена, одета в невероятной ширины брюки, черную рубаху, мешковатый пиджак, расшитый райскими птицами. Богемный образ подчеркивала черная шелковая повязка, закрывавшая правый невидящий глаз, потерянный Татьяной Максимовной в детстве – несчастный случай, так она говорила, не вдаваясь в подробности. Изредка вместо повязки она надевала солнцезащитные очки, чья оправа плотно прилегала к коже. В прошлом году Воробеева защитила наконец кандидатскую диссертацию на тему «Идеи даосизма в сербской литературе XX века». Тема кандидатской отлично сочеталась с роскошью пиджаков. Защитившись, Татьяна Максимовна приобрела некую дополнительную степенность, заметную и в походке, и в посадке головы, и в речи.

Валя Чинская начала преподавать латинский язык недавно. На сегодняшний день Чинская выглядела не слишком солидно. Высокая, но слегка сутулящаяся, русоволосая, с детским овалом цветущего, улыбчивого лица, она из идеальных студенток разом перешагнула в безупречные преподаватели. Четыре года назад Тагерт сам пригласил свою бывшую ученицу на кафедру. Чинская училась одновременно в трех институтах: кроме ГФЮУ еще в СТАНКИНе, по вечерам – в лингвистическом. Вдобавок, она успевала воспитывать двух малышей, давать уроки английского, ходить по воскресеньям в спортзал. Она могла бы всюду опаздывать, постоянно нервничать, раздражаться, но вместо этого сохранила приветливую мягкость, невозмутимую гармонию, которая умиротворяюще действовала как на студентов, так и на преподавателей.

– Это форменное безобразие, я считаю, заменять прекрасный словарь непонятной брошюркой, – произнесла Воробеева, внимательно глядя на Тагерта серым глазом и черной повязкой. – Но что же нам делать?

– Пока ничего, – пожал плечами Сергей Генрихович. – Вероятно, придется объясняться с ректоратом. Не понимаю, что им за дело до учебника по латыни.

•

Первая всеобщая научная конференция ГФЮУ назначена на середину марта. В ней примут участие все преподаватели и лучшие студенты университета. Об этом преподавателям кафедры иностранных языков объявили тотчас после каникул. В декабре, аккурат перед Новым годом, на информационных досках появился приказ о повышении платы за обучение на сорок процентов. С будущего учебного года профессорско-преподавательскому составу обещано пятипроцентное повышение зарплаты. Не слишком заметное повышение, но, как сказал проректор по общим вопросам Кожух, «курочка по зернышку клюет», а преподавателям любая забота руководства дорога. Обещав увеличение оклада, руководство позаботилось также о том, чтобы сотрудники не обленились, не закоснели в повседневной рутине. И хотя повышение зарплаты на деле было только еле заметным смягчением ее снижения на фоне постоянного роста цен, даже за этот реверанс работникам приходилось платить.

Елена Викторовна Ошеева, новый ректор университета, напомнила заведующим кафедрами, что ГФЮУ – не только учебное, но и научное учреждение. Следовательно, каждому сотруднику надлежит регулярно заниматься наукой и отчитываться об успехах. Именно для того и созывалась конференция, на которой должен выступить каждый преподаватель, в том числе сотрудник кафедры иностранных языков. Большинство сотрудников не занималось наукой ни дня и даже не слишком ясно представляло, как можно ей заняться. Когда на заседании объявили, что всех преподавателей забреют в ученые, поднялся негромкий переполох. Паниковать громко дамы не решались: во-первых, неизвестно, чего ждать от Галины Мироновны, во-вторых, слишком решительные протесты могли бы счесть за отказ от научной деятельности и нарушение трудовой дисциплины. Дамы ограничились укоризненными вздохами, переглядываниями и покачиванием головой (головами).

– Дорогие коллеги! – задушевно увещевала собравшихся Булкина. – Ничего сверхсложного от нас не требуется. Пусть каждый возьмет какой-то случай из повседневной практики и сделает научные выводы. Вот, например, студенты постоянно путают прошедшие времена. Значит, можно сделать доклад «Особенности плюсквамперфекта в правовой лексике». Или «Глаголы со значением насилия во французском языке». Прошу вас, коллеги, потише. Главное, тезисы нужно сдать до первого марта.

Те немногие преподаватели, кто занимался исследовательской работой, публиковал статьи, участвовал в конференциях, чувствовали протест. Приказ заниматься наукой по свистку – все равно что назначение первого встречного скрипачом или тяжелоатлетом.

– Елена Викторовна берет конференцию под личный контроль, – торжественно произнесли Галина Мироновна. – Думаю, не надо объяснять, какая ответственность, коллеги, лежит на каждом из нас.

•

В день открытия Первой всеобщей научной конференции ГФЮУ были отменены все учебные занятия. Этим шагом руководство подчеркивало, какую важную роль играет в университете наука, вдобавок отнимало у преподавателей, а равно и у студентов причину пропустить заседания. За неделю в деканаты опять вызывали старост, сверяли списки выступающих, просили доложить о готовности. Тезисы выступлений уже успели отпечатать в типографии, и пачки брошюр, перевязанные тесьмой, громоздились в кабинетах методистов.

По второму и третьему лекционному залу бродили электрики и радисты, проверявшие работу проекторов, динамиков, микрофонов. После истории с КВНом электрик Анатолий Верхушкин уволился, вместо него взяли молодого техника, который никогда не разговаривал и даже проверяя микрофоны, не говорил «Раз-раз-раз», а только щелкал по мембране ногтем указательного пальца. Отдел аспирантуры закупил для докладчиков триста литров воды в маленьких бутылках и шестьсот одноразовых стаканчиков.

Семнадцатого марта ровно в девять часов утра конференция открылась гимном Российской Федерации. Студенты неохотно поднимались со скамей, на лицах преподавателей цвело все многообразие мнений: от восклицательного одобрения до желчного недоумения. То и дело в зал входили опоздавшие. Они продвигались пригнувшись, точно оберегали себя от случайной пули. Тагерта всегда забавляла эта поза подчеркнутой робости, желание проскользнуть незаметно, особенно комичное ввиду заведомой неисполнимости.

Начались доклады. По регламенту преподавателя всякий раз сменял студент, а на смену студенту вставал преподаватель. Первый час Сергей Генрихович добросовестно слушал докладчиков. И преподаватели, и студенты читали заранее подготовленный, напечатанный текст. Некоторые старались читать выразительно, другие, напротив, гипнотизировали монотонностью чтения. Но как бы ни произносились слова доклада, в зале их не воспринимал ни один человек. Кто-то украдкой читал книгу, положив ее на колени, кто-то бесшумно перешептывался, некоторые преподаватели проверяли контрольные, другие задумчиво чертили и раскрашивали геометрические фигуры и узоры. Наконец, оглядевшись, Тагерт осторожно вправил в ухо мягкий каблучок наушника и нажал кнопку на плеере, спрятанном в кармане. Равнодушный голос диктовал по-английски: «Почему же варварам сопутствовала удача? Потому что, когда между двумя обществами, одно из которых менее цивилизованно, устанавливается строго определенная граница, это не приводит автоматически к равновесию. С течением времени граница начинает слабеть в пользу менее цивилизованной стороны»[30].

Теперь, когда голос докладчицы стал призрачным и не требовал всей полноты внимания, Тагерт почувствовал, что находится с окружающим миром в тайной хитрой гармонии. Единственная помеха – воспоминание о том, что после перерыва и ему придется встать за кафедру. Иногда он ставил плеер на паузу и несколько секунд прислушивался к тому, о чем говорит очередной докладчик:

– В юридическом контексте «хандлунг» означает не столько «действие», сколько «деяние».

Или:

– Сфера российского административного законодательства последние годы меняется, крепнет и растет.

Снова включая запись, Тагерт некоторое время продолжал удивляться происходящему: весь состав преподавателей и студентов университета освобожден от занятий, чтобы одни говорили, а другие слушали то, что совершенно не нужно и тягостно как для говорящих, так и для слушающих, причем у большинства участников эта трата времени ассоциируется со словом «наука».

Объявили перерыв до часу дня. Участники конференции потянулись в буфет или во двор – покурить и поболтать наконец без утайки и не понижая голос. Взяв чашку растворимого кофе, Тагерт оказался за одним столиком с преподавателем философии Чудихиным и доцентом с кафедры конституционного права Микуновым. Они тоже явились с заседания, происходившего в третьем зале.

– На поминках, пожалуй, повеселее будет, – сказал Микунов, маленький мужчина в лыжном свитере, украшенном голубыми вязаными снежинками.

– Только не тому, кого поминают, – резонно возразил философ. – Наше дело солдатское. Хоть в тыл, хоть в атаку.

– Зачем на конференции играют гимн? – спросил Тагерт.

– На конференции бы бог с ним. – Микунов остро взглянул на латиниста. – Зачем его играют каждое утро перед началом лекций?

– Это чтобы наши студенты помнили, в какой стране живут. Какое государство дало им возможность учиться, – наставительно произнес Чудихин. – Вот вы, молодой человек, знаете слова гимна?

Философ посмотрел на Тагерта.

– Нет. Гимны меняются слишком часто. Вообще я хотел, чтобы осталась музыка Глинки. Прекрасная, торжественная музыка.

– У советского гимна есть корни. А Глинка ваш – ельцинское новшество.

– Смею заметить, – встрял Микунов, – это новшество лет на сто постарше, чем музыка Александрова.

– И слов там не было, – не сдавался Чудихин.

– Не поручили Михалкову потому что. Мне кажется, Михалков и при Мамае мог бы гимн сочинить. Какое-нибудь «Сплотила навеки Златая Орда». Гибкий человек, хоть и в возрасте.

– Это не Михалков Союз развалил. – Брови философа грозно сдвинулись к переносице.

– Не суть, Олег Юрьевич. Не в этом дело. Бог с ним, с Михалковым. – Микунов внезапно перестал говорить со смешком. – Тут в другом вопрос. Как часто нужно играть гимн и по каким поводам? Космический корабль отправляется – да, к месту. Сборная выиграла чемпионат мира – самое оно. А играть каждый день перед началом работы или учебы… Как заводской гудок… Кто его знает. Может, воспитание, а может, обесценивание.

Возвращаясь в зал, Сергей Генрихович размышлял, знает ли сам Чудихин слова нового гимна. Задать этот вопрос напрямую не хватило смелости, а если бы хватило, как проверить правдивость ответа?

После обеда людей в зале стало меньше, притом студенческая часть полностью поменялась. Хотя студентам, как и преподавателям, было велено присутствовать на заседаниях с утра до вечера, сейчас в задних рядах сидели только те, кому предстояло выступать. Доклад Тагерта значился восьмым, и, убедившись, что дневные выступления так же скучны, как утренние, он продолжил тайное изучение Тойнби, то и дело отвлекаясь на мысли о Лие.

Наконец студентка Абросимова закончила выступление на тему «Криминология и евразийство», и Сергей Генрихович вздохнул, поднялся и двинулся к кафедре. С удивлением он почувствовал, что волнуется. Кто-то из коллег улыбался, встретившись с ним взглядом, но большинство присутствующих не повернуло головы. Впрочем, он ведь и сам не следил за чужими выступлениями – за чем там следить?

Встав за кафедру, Тагерт откашлялся и начал:

– Дамы и господа. Хотел бы в коротком обзоре понаблюдать за связями, объединяющими суд и театральное действо. Вы хорошо знаете, что судебное заседание предполагает известные декорации, распределение ролей, драматические диалоги спорящих сторон и часто – наличие публики, которая ждет исхода с неменьшим вниманием, чем театральная. Черная судейская мантия, напоминающая сутану жреца или плащ волшебника, особой формы молоток, скамья подсудимых, ритуальное вставание при открытии процесса – все это несет на себе черты театрального представления, а то и религиозного ритуала.

Обведя взглядом зал, Тагерт обнаружил, что никто не обращает на него внимания: две англичанки перешептывались у окна, студенты писали и читали эсэмэски, слушали плеер. Сергей Генрихович продолжал:

– В Древнем Риме судебный процесс в еще большей степени походил на сценическое действо. И речь не только об ораторских поединках, которые вызывали такой же интерес толпы, как цирковые зрелища. Мы знаем, что ответчику полагалось – точнее, приличествовало, – являться в суд понурым, небритым, in veste sordida[31], демонстрируя смирение и униженность. Истец, напротив, приходил in veste candida[32], весь в белом, так сказать. Известны случаи, когда ответчики, уверенные в выигрыше, являлись в суд нарядными…

Зал жил своей затаенной жизнью, словно отделенный от докладчика звуконепроницаемым стеклом. Тагерт ощутил обиду, понимая, впрочем, что у слушателей столько же причин обижаться на него самого: он ведь тоже не слушал чужих выступлений. Из какого-то невольного озорства («Вы меня не слушаете? Ну так я буду говорить неслыханное») он двинул доклад в новом направлении:

– Известно, что Калигула пришел на заседание сената, переодевшись в костюм лошади, конкретно владимирского тяжеловоза. Каково же было его изумление, когда он застал сенаторов, надевших маски поросят, зайцев и петрушек. Марк Порций Катон и вовсе нарядился снежинкой.

Никто не взглянул с недоумением, не засмеялся.

– В латинском языке был даже особый термин: «кривляться в суде» – неправильный глагол bedocurre. Например, «негатор бедокуррит» – «ответчик кривляется в суде». На Руси судебные заседания издавна проходили в театральном стиле. Тяжущиеся стороны призывали в свидетели медведей, говорящих птиц, вещих коров. Если князю или дьяку нравилось выступление, стороне, на которой мычал, блеял или чирикал свидетель, присуждалась победа. Проигравших сгоняли на так называемое вече, то есть своеобразную средневековую конференцию.

Закончив, Тагерт поклонился и не спеша прошел на свое место. Сердце учащенно выстукивало победный марш. Сергей Генрихович подумал, что своим нелепым выступлением поднялся над абсурдом происходящего, переглупив, обдурив общую бюрократическую глупость. Он даже выслушал следующие два доклада, чтобы убедиться в правильности своего шага. Доклады баюкали, блазнили, укладывали в постель, хотя какая уж тут постель. За окнами стемнело, и к моменту закрытия присутствующие настолько смирились с многочасовым сидением, что поднимались со скамей с трудом, потягивались, смущенно улыбались и медленно плелись к выходу.

Уже у гардероба Тагерта догнала студентка, которую прежде он видел в числе выступавших.

– Сергей Генрихович, хотела спросить: а как по-латински будет «снежинка»?

•

Через две недели Тагерта вызвали к Булкиной. Заведующая сидела за тем же столом, за которым долгие годы провела Марфа Александровна. Солнце освещало ее сложенные пухлые руки и особенно широкое, дутого золота обручальное кольцо. «Где же вы теперь, друзья-однополчане? Заведующие приходят и уходят, а мертвый язык второй раз не убьешь», – насмешливо подумал доцент.

– Сергей Генрихович, я пригласила вас, потому что в ректорате мне задают вопросы: как продвигается работа над методичкой по латинскому языку?

Тагерт удивился:

– Такое ощущение, Галина Мироновна, что ректорат скоро начнет интересоваться, какой пастой преподаватели чистят зубы.

– Вы правы, – Булкина не выразила ни малейшего возмущения. – У нас весьма вдумчивое руководство.

– Десять лет всех устраивало, как происходит обучение по учебнику-словарю, более того, книгу ставили в пример, с нее началась новая серия в нашем издательстве. Что вдруг поменялось, и почему сейчас это так взволновало руководство?

Взгляд заведующей сделался строже.

– Вы хотите, чтобы я спорила с ректоратом по поводу их распоряжений? Пошла к ректору и сказала: «Елена Викторовна, наш преподаватель считает, что вы ошиблись»?

– Почему бы нет? Разве начальство не ошибается?

– Сергей Генрихович, когда вы сдадите готовую методичку?

– Методичка сдана в архив. И никто не заставит меня перечеркнуть годы работы – заметьте, обдуманной работы – над учебником-словарем, созданным специально для юристов вообще и для нашего университета в частности.

– Что ж, – отвечала Булкина, не глядя более на собеседника, – значит, эту работу проделает кто-то другой.

Тагерт понял: новая заведующая скорее заменит всех преподавателей, чем попытается переубедить начальство. Что же, видимо опять придется действовать самому.

– Галина Мироновна, я вынужден обратиться в ректорат. Здесь явно какое-то недоразумение.

Заведующая развела руками: если кому-то взбрело на ум испортить себе жизнь, она не властна это запретить. Больше она не поднимала глаз на посетителя, показывая, что у нее хватает более важных и срочных дел. Безумие! Эта идея с переходом на методичку напоминает решение отказаться от нового автомобиля и пересесть в телегу. Более того, не настоящую телегу, а нарисованную. Возвращение к разбитому корыту. Он решил идти в ректорат немедленно.

В этом крыле университета Тагерт не был давно. Здесь ничего не переменилось: ковры, приглушенный теплый свет, ухоженная официальная тишина. Секретарша Ошеевой сидела теперь за другим, главным столом, над которым висел портрет Водовзводнова, тот самый, встречавший посетителей в день похорон.

– Елена Викторовна на защите. Уже давно, скоро придет, наверное, – сказала Леся.

«Я подожду». Тагерт вышел в небольшой коридор, ведущий в приемную. Обычно здесь дожидались приема посторонние посетители не самого высокого звания: в самой приемной не так уж много места. Хотя сейчас приемная пустовала, Тагерт неосознанно выбрал этот коридор, словно подчеркивая, что не претендует ни на какие привилегии.

Время тянулось тем томительнее, чем беспокойнее кружились мысли о предстоящем разговоре. Ошеева не изучала латынь, следует найти наилучший пример, который мог бы убедить ее в неразумности отказа от словаря. Настоящие цветы и искусственные? Нет, не туда (он вспомнил портрет в приемной). Парное деревенское молоко и порошковое? Господи, парной учебник, что за чепуха? Симфонический оркестр и синтезатор? Все не то! Тагерт сам заказывал синтезатор для нужд своего театра.

Дверь отворилась, и латинист увидел нового ректора. Ошеева приближалась, держа на весу странный, по-видимому тяжелый предмет. Это было нечто высокое, лежавшее на круглом блюде и покрытое марлей, сложенной вдвое. Кое-где марлю пропитывали влажные пятна.

– Здравствуйте, Сергей Генрихович, – сказала Ошеева не без натуги.

– Вам помочь? – предложил Тагерт, поднимаясь.

Теперь он увидел, что несла Ошеева: свежий деревенский творог, уложенный на блюде в форме сырной головы.

– Спасибо, я справлюсь, – отвечала Ошеева с неудовольствием.

Очевидно, ей было неприятно, что Тагерт застал ее с такой ношей. «Странно, – подумал латинист, – она же с защиты диссертации. Откуда там творог?»

– Леся, попроси кого-то из столовой поставить в холодильник, – сказала Ошеева, опуская блюдо на секретарский стол. – Сергей Генрихович, вы ко мне?

По привычке Тагерт шагнул направо, к двери проректорского кабинета, но вовремя спохватился. Кажется, его движение не укрылось от ректора.

– Через пять минут, хорошо? – Елена Викторовна скрылась в ректорском кабинете.

Через некоторое время в приемной появилась буфетчица в белом халате и в белой кружевной наколке, придававшей ей некоторое сходство со Снегурочкой.

– Творожок прибрать. Давайте, давайте, к нам поставим. Моя смена до семи, успеете? Ну не успеете, так я Вике передам.

Прозвонил шепотом телефон, секретарша сняла трубку, сказала: «Понятно, Елена Викторовна» и пригласила Тагарта входить. Странное предчувствие охватило Сергея Генриховича, едва он взялся за дверную ручку – словно он опять после многодневных ожиданий вдохнет тонкий аромат дамских сигарет, увидит ханскую улыбку Водовзводнова, пожмет его мягкую, холеную руку.

Кабинет остался неизменным, все предметы находились на прежних местах: тяжелые портьеры отсекали дневной свет, поблескивали лаком дубовые панели и тяжелая мебель, на столе красовался малахитово-золоченый письменный прибор. Запах табака исчез, но другой запах на его месте не появился. Пахло учреждением, как в коридоре, ведущем в приемную. Странно, от новой хозяйки в кабинете не прибавилось ни единой ноты: ни духов, ни шампуня, ни тела. Похоже, она приняла и впитала тот запах госслужбы, который был связан с существом помещения.

– Присаживайтесь, Сергей Генрихович, – предложила Ошеева любезно, однако безо всякой приветливости. – Какое у вас дело?

Стараясь говорить коротко и четко, Тагерт рассказал об учебнике и методичке. Он сделал упор на пользе дела и престиже для университета: у ведущего вуза учебники тоже должны быть высшего класса, разве не так?

– Не понимаю, Сергей Генрихович, – спокойно возражала Ошеева, – зачем с такими незначительными проблемами идти в ректорат. Этот вопрос пускай решает кафедра.

– Но на кафедре уверяют, что именно ректорат настаивает…

– Еще раз. Это дело кафедры. Ректор не может решать все вопросы. У ректора полно своих задач.

Тагерт недоуменно умолк и несколько секунд глядел на нового ректора. Что происходит? Галина Мироновна сказала неправду, и ректорат не имеет к делу отношения? Нет, не похоже. Очевидно, Ошеева уже высказала свое решение и обсуждать его не намерена. В чем причина такой непреклонности, Тагерт не понимал. Молчала и Елена Викторовна, ожидая, когда выскочка-посетитель догадается покинуть кабинет.

«Начальство приходит и уходит, говоришь?» – с горечью думал доцент, выходя из ректората. Как бы то ни было, подчиняться вздорным приказам он не намерен.

Глава 32

Две тысячи восьмой

Выйдя из метро, Костя Якорев увидел небольшую толпу, обступившую памятник Пушкину. Чугунный поэт с высоты задумчиво читал лозунги:

«Рабочих – на Канары, буржуев – на нары!»

«Рабочим – винтовки, буржуям – веревки!»

«Бог велел делиться!»

«Ешь бесплатно!»

«Кажется, бунт начинается…»

С двух сторон раздавались голоса мегафонов. Первый голос – высокий, сипловатый, принадлежал оратору, которого Якорев не мог видеть. Оратор выкрикивал хлесткие фразы, обличавшие потребительский деспотизм, ряженую оппозицию и кремлевских миллиардеров. Другой голос принадлежал плотному мужчине в серой пятнистой униформе, видимо, офицеру милиции. У обочины выстроилась колонна маленьких автобусов, перед которыми темнела цепь омоновцев в черных блестящих шлемах. Прозрачные забрала шлемов были приподняты, открывая молодые лица, с которых старательно изгнали всяческое выражение. Омоновцы стояли, широко расставив ноги, как лагерные охранники в фильмах о войне. Второй голос монотонно повторял:

– Граждане митингующие. Акция не согласована и незаконна. Не затрудняйте проход граждан. Просьба немедленно расходиться.

Граждане митингующие не обращали на просьбу внимания, офицер продолжал равнодушно говорить в мегафон, не меняя ни слова. Казалось, таков уговор: несогласные митингуют, милиция выражает несогласие с несогласными, и это создает необходимый баланс, позволяющий обеим сторонам делать свое дело и сохранять лицо.

Приглядываясь к плакатам, Костя решил пересечь площадь и перейти на бульвары. Он уже поравнялся с Пушкиным, как вдруг что-то случилось. Якорев даже не понял хорошенько, что именно. То ли кто-то из митингующих зажег фаер, то ли в сторону автобусов полетел помидор, словом, случилось нечто, нарушившее наконец равновесие. Дальше время разогналось до беспощадной перемотки. Омоновцы, которые минуту назад неподвижно стояли со стеклянными (или плексигласовыми) глазами, ожили и бросились в толпу. Кто-то отбивался рюкзаком, кто-то бросал в милиционеров плакатиками, а омоновцы, молотя дубинками, выхватывали людей и волокли к автобусам. В считанные мгновенья Костя оказался в людском водовороте и почувствовал, как кто-то вцепился ему в рукав. Он оглянулся, увидел блестящий шар шлема и злые молодые глаза бойца. Омоновец был ниже ростом, Костя рванул руку, чувствуя, как от манжета рубахи отрывается пуговица, а к лицу приливает волна ярости.

– Вы что творите! – крикнул он, но тут подбежали еще два бойца, один из которых ударил Костю по шее дубинкой.

Снова – уже с двух сторон – схватили за руки, заломив одну за спину и потащили к автобусу. Через четверть часа в автобусе оказалось около тридцати человек, по большей части молодые ребята, но не только. На одном из передних сидений очутился дедок лет семидесяти с бурой от загара шеей и красной ленточкой, приколотой к лацкану пиджака.

– А давайте споем, – громко предложил дед и, не дожидаясь согласия, завел:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры – дети рабочих.

Близится время светлых годов.

Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Очевидно, ветеран полагал, что молодежи пионерская песня окажется ближе, чем «Интернационал» или «Марсельеза». Молодежь отнеслась к песне положительно, но слов не знала. Поэтому две девчонки, сидевшие недалеко от Кости, звонко запели:

Солдат шел по улице домой

И увидел этих ребят.

«Кто ваша мама, ребята?» —

спросил у ребят солдат.

Эту песню знали почти все, и автобус грянул:

Довольно веселую шутку сыграли с солдатом ребята:

Раскрасили красным и синим, заставляли ругаться матом.

Как ни удивительно, омоновцы не пытались прекратить этот хоровой бунт, и машина тронулась с места, до отказа набитая вызывающим криком:

Мама – Анархия, папа – стакан портвейна.

Через несколько минут колонна автобусов разделилась, развозя задержанных по разным изоляторам. Машина, в которой везли Якорева, попетляв у Белорусского вокзала, нырнула в пресненские задворки и спустя четверть часа приостановилась у ворот, которые разъехались и втянули автобус в небольшой дворик. Задержанных провели по коридорам, выкрашенным голубой краской, и растолкали по камерам. Якорев чувствовал, что соглашаться с любыми действиями милиционеров – значит принять лишение свободы и сотрудничать в этом лишении. Каждое соприкосновение с милиционерами он сопровождал протестующими комментариями: «Вы не имеете права отнимать документы», «Мне следует выпивать два литра воды в день. Обеспечьте, пожалуйста, нас всех водой», «Когда нам выдадут белье?» Подсознательным содержанием всех этих замечаний было: «Отпустите нас на волю, чтобы мы могли жить обычной нормальной жизнью, для которой здесь, в изоляторе, не создано необходимых условий».

Он нарывался, ждал ответа конвоиров и охранников, но те не реагировали на его слова вовсе или отвечали односложно. К удивлению Кости, его новые товарищи, которые шумно митинговали на площади, здесь разговаривали только друг с другом, в конфликт с милицейскими не вступали.

Арестованных по одному вызывали в маленькую комнату, где за письменным столом сидел немолодой офицер. Он задавал вопросы, неторопливо заполняя строку за строкой в протоколе: фамилия, имя, отчество, место учебы, место работы, дата рождения, привлекался ли раньше к ответственности… Бурча ответы, Костя представлял, как известие о его задержании доходит до матери, отца, деда, как об этом узнают на работе и в институте, как о случившемся расскажут Марьяне Силицкой и Кате Фонвизиной. Заполнив протокол, дежурный снял трубку и спросил: «Володя, эти твои не ушли? Пусть заглянут. Для изъятия». Через минуту дверь отворилась, и в комнату вошли два молодых смуглолицых мужчины. То ли дворники, то ли сотрудники столовой. Костю обыскали, вынули из карманов куртки, из рюкзака все, что оказалось при нем. Опять записывали в протокол: рюкзак серый, два отделения, телефон «нокиа», книга на английском языке (офицер старательно перерисовывал непонятное название: Richard Dawkins. The God Delusion[33]), таблетки «Линекс», ручка шариковая, игрушка мягкая (обезьяна). То, что милиционер видел, трогал, описывал обезьяну, подарок Марьяны, было неприятнее всего.

Якореву разрешили сделать один звонок по телефону. Следовало предупредить мать, но он набрал номер Тагерта. К счастью, тот сразу поднял трубку.

– Сергей, выслушай и не перебивай. Я в третьем СИЗО на Пресне. Пожалуйста, позвони маме и скажи, что я останусь ночевать у тебя. Взяли на митинге. Потом, потом расскажу. Еще одно. Есть у тебя знакомый хороший адвокат? – Тут Костя невольно покосился на милиционера, сидевшего в двух шагах. – Если тебе не сложно, объясни суть и попроси приехать. Не задаром, конечно. Если получится…

Последние слова Якорев произнес упавшим голосом. Он вдруг осознал, что придется провести ночь не в своей комнате, а в тюрьме, на неудобном матрасе, бок о бок с незнакомыми людьми.

Вскоре заключенным выдали сухой паек: пластиковую банку с растворимым супом, булочку, ломтик сыра, джем и пластиковую ложку. Нары в камере примыкали к стенам, составляя букву «П». Сейчас, кроме Кости, здесь оказалось четыре человека: три студента и один молодой парень, безработный анархист. Двое студентов были знакомы друг с другом, оба учились в МИИТ.

– Больше пятнадцати не дадут, – сказал Макс, высокий юноша с меланхолично-спокойным лицом, один из двух миитовских.

– Да за что? – удивился Костя.

– За все хорошее, – отвечал Артем, анархист. – Участие в несанкционированном митинге, сопротивление милиции, хулиганство.

– Честно говоря, я не ходил на митинг, – признался Якорев. – Мимо проходил, такое мое везенье.

Соседи обернулись на него. Макс неспешно произнес:

– Если прессуют, лучше, чтобы было за что. Они волки, да ты не овца. Хотя – тебе решать.

– Какие там волки, – презрительно потянул Рома, коротко остриженный парень, похожий на новобранца. – Да-а, теперь точно из универа погонят.

Оказалось, Рома учится в ГФЮУ. Узнав это, Костя обрадовался, словно встретил друга. Говорили, пока не сморил сон. Даже засыпая, Костя чувствовал чуждый, тяжелый запах камеры, но, как ни странно, это заставляло спать крепче. Утром, часов в семь, его разбудил грохот открываемой двери:

– Якорев, Зеленский, на выход!

Костя едва не буркнул «дайте поспать», но спросонок разглядел камеру, лежащих и привставших на нарах товарищей, голубую краску стен, с каждой секундой трезвея и вспоминая подробности случившегося.

Оказалось, его и еще одного студента выпускают без суда. Пока дежурный, сорокалетний милиционер с желтоватым рябым лицом, проверял по списку возвращаемые вещи, Костя спросил:

– Скажите, а что с остальными?

Дежурный не отвечал, продолжая проверку. Якорев повторил вопрос.

– Хочешь обратно в камеру? – насмешливо спросил дежурный.

– Хочу, чтобы всех отпустили.

– А я хочу крем-брюле и студентку в розовых гольфах, – отвечал милиционер. – Расписывайся.

Он ткнул пальцем в низ листа. Сердце Кости радостно колотилось. Чтобы не выглядеть слишком послушным или напуганным, он принялся проверять возвращенные вещи. Вроде все на месте: телефон, книга, игрушка, коробка с линексом. Стоп. Где наушники?

– Господин дежурный, я не вижу наушников, – сказал Якорев, стараясь не выдать волнения.

Он видел: Зеленский, студент из МИИТа, нервничает, опасаясь, что сейчас Костя договорится и милиционер раздумает их отпускать. Но промолчать Якорев не мог. Дежурный смерил его недовольным взглядом, взял в руки протокол со списком, глядел с полминуты.

– А где ты видишь здесь наушники?

– Это часть телефона.

– Ничего не знаю. Если бы были наушники, в бумаге бы написали.

– Но…

– В бумаге нет – в природе нет. А что ночью не купили – извиняюсь.

К дежурному вернулось прежнее насмешливое настроение.

– Будете расписываться или пойдете подумать? – Непонятно, обращался ли он только к Косте или к обоим задержанным.

– Слушай, распишись уже, а? – прошипел Зеленский.

Костя пожал плечами и поставил подпись.

– И здесь, – ткнул дежурный в другой документ.

– Что это?

– Протокол о задержании.

За доли секунды Якорев видел план последующих событий, точно фильм, где ему отведена главная роль. Вот он говорит, что не подпишет документ, не читая. Читает не спеша, понимает, что подписав, соглашается со всеми формулировками и с самим беззаконием его задержания, отказывается от подписи, его возвращают в камеру, а дальше? – бог знает, что будет дальше. Мать теперь точно все узнает, как и остальные. Работу в срок не сдаст, для заказчика незаконный арест не довод. Костя мотнул головой, стиснул зубы и подписал протокол. Дежурный аккуратно сложил документы в папку и запер в ящик письменного стола.

Во дворике какой-то понурый человек подметал и без того чистый, хотя и разбитый асфальт. Звук шаркающей метлы усиливал чувство свежести летнего утра, безграничного городского шума, будничной беззаботности.

– Свобода! – потянулся Зеленский. – Ну, бывай, друг. Чтобы в другой раз встретиться в кабаке, а не здесь.

Костя понял, что товарищ хочет поскорее разделаться со всем, что связано с прошедшей ночью, молча пожал протянутую руку и не спеша пошел по переулку, даже не раздумывая, в какой стороне метро. Он размышлял, почему его не встретил ни Тагерт, ни адвокат, ни даже мать, хотя он сам просил не говорить ей о случившемся. Якорев чувствовал непривычный вкус свободы, которая впервые оказалась подарком, а не постоянной, неотъемлемой данностью. А еще он думал об украденных телефонных наушниках. Как ни странно, эта обида не мешала радоваться свободе, скорее, расцарапывала и обостряла эту радость.

Он достал из рюкзака телефон и переложил его в карман. Не прошло и двух минут, как запиликал звонок. Костя услышал в трубке веселый голос Тагерта:

– Ну что, рецидивист, отмотал свое?

Оказалось, знакомый юрист уже вчера узнал, что утром Костю отпустят, мать думает, что сын ночевал у Тагерта, и, собственно говоря, в жизни Кости не случилось никаких потерь, если не считать этой странной ночи да пропавших наушников. Немного огорчал веселый тон Тагерта – легко ему принимать с юмором чужие испытания.

Якорев почувствовал, что жив и страшно голоден. Голоден был не только его желудок – он жадно вдыхал утренние запахи, вертел головой, хватая взглядом балкон с цветочными ящиками, гирлянду сохнущего белья в затоне дворика, стрекот пролетевшего вертолета. Через пару кварталов он вышел на набережную, заметил вывеску с чашкой и двумя круассанами, похожими на бумеранги и через десять минут уже жадно поедал угловую башню запрещенного врачом шоколадного торта, ловя ладонью крошки и тут же отправляя их в рот.

•

«Пора знакомиться с родителями». День за днем эта мысль подкатывала ближе и ближе, наваливалась неумолимым весом, занимала в сознании все больше места. Господи, к чему все это? Есть они, Сережа и Лия, им больше не нужен никто. Или это только Тагерту их двоих достаточно? Но вот что любопытно: знакомство пугало, хотелось его отложить, перенести на год, а лучше на несколько лет. С другой стороны, день за днем нарастало тревожное желание познакомиться с людьми, о которых они с Лией говорили при каждой встрече и на которых во многом держался ее мир. Притом что долгие годы их отношения выглядели одновременно затяжной войной и безоблачной идиллией. Нет, война не была идиллической, она велась всерьез, непримиримо, с постоянным нарушением правил. Но это никак не отменяло ни родства, ни любви, ни общих шуток и воспоминаний. Не говоря уже о том, что при всей напряженности борьбы и Лия, и Полина, ее младшая сестра, учились в частных учебных заведениях на отцовские деньги, ездили с родителями в путешествия, получали подарки на праздники.

Но дело не в подарках и не в деньгах. Лия любила своих родителей, не мыслила себя отдельно от них, была им верна. Дорожа Лииными чувствами, Тагерт дорожил и этим. Он думал о стене в бабушкиной комнате, сплошь увешанной фотографиями близких. Стена напоминала фотоалтарь, и в этом строю привязанностей, ссор, воспоминаний, праздников ему предстояло найти и занять свое место.

С каждой неделей это все больше напоминало заговор, и чем дальше, тем меньше понятно было, каковы планы и возможности заговорщиков. Конечно, родители уже знали о том, что их старшая дочь встречается со своим бывшим преподавателем, который старше ее на восемнадцать лет. Разумеется, им это не по душе. Любого поклонника дочери они рассматривали бы придирчиво, что уж говорить про такого кандидата.

В поклонниках, между прочим, недостатка не было и сейчас нет. Лия рассказывает о них с насмешливой гордостью, как военный летчик мог бы говорить о сбитых самолетах. Один из самолетов продолжает давать круги, даже зная, что Лия встречается с другим. Галина Савельевна простодушно делилась с Тагертом сочувственными рассказами о звонках и подарках «Сашеньки Студеникина», как бы и от Тагерта ожидая жалости к неудачливому сопернику. Все, кто любит Лию, милы бабушкиному сердцу. На днях Сашенька в отсутствие Лии принес роскошный букет белых роз, в который вложил два билета в Большой на «Иоланту».

– Можем сходить, – смеялась Лия, – если хочешь.

«Бедный мальчик, он так любит Лиечку!» – вздыхала бабушка.

Отвернувшись на миг, Тагерт скашивал глаза к переносице. Может, родители предпочли бы, чтобы их дочь встречалась с Сашенькой? Лиин отец – банкир, мать – адвокат. Зять-преподаватель – не самая удачная партия, не так ли?

По городу гуляло лето, у метро торговали ранней клубникой, стрижи рассекали воздух на свистящие дуги. Первый официальный визит был назначен на вечер пятницы. Через неделю часть семейства Лии, включающая бабушку, младшую сестру, кошек и собаку, переезжала на дачу, и появление Тагерта вписали в программу предотъездных хлопот.

– Что принести? – растерянно спрашивал Сергей Генрихович. – Букет? Бутылку вина? Вино не ассоциируется с пьянством и разгулом?

– Ты лыжи принеси. Они ассоциируются со здоровым образом жизни, – советовала Лия.

Тагерта лишали покоя вопросы: что надеть, как рассказать родителям о любви к дочери, просить ли ее руки? Вообще сейчас кто-нибудь просит руки дочери у родителей или это такая степень старомодности, при которой очевидно, что у просящего не все дома?

По учительской привычке он явился минут за пять до назначенного времени и давал круги по двору, чтобы немного опоздать. Женщины, сидевшие на лавочках у подъездов, с равнодушным любопытством провожали взглядом фигуру в костюме и блестящий пакет, украшенный восточным орнаментом. Тагерту было жарко, сердце колотилось: «Жених-доцент явился к невесте-студентке. Что за нелепая комедия!» Наконец, вздохнув и мысленно перекрестившись, он вступил в подъезд, куда так часто пробирался тайком. Еще не дойдя до площадки, он услышал знакомый собачий лай. Напоследок оглядев себя, позвонил. Сердце пыталось удрать из груди, из подъезда, из космоса.

Дверь отворила бабушка. Она была в том самом темно-вишневом бархатном платье, в каком Тагерт видел ее в первый раз, аккуратно причесанная, с ярко накрашенными губами. Больше гостя не встречал никто.

– Ну здравствуй, Сереженька, – сказала бабушка шепотом. – Не целую, чтобы не испачкать. Лиечка скоро выйдет из ванной, хотя мне кажется, она там уснула.

Из кухни послышался негромкий женский голос:

– Что, сволочь, теперь ты довольна?

Как ни удивительно было слышать подобные речи в первые секунды жениховского визита, поразили Тагерта не они, а та нежность, с какой их произносила невидимая женщина. Щеки бабушки покраснели сквозь румяна.

– Проходите, Сереженька, – от волнения Галина Савельевна перешла на «вы», – не принимайте на свой счет. Это кошка, Норушка, – дрянь такая! – ободрала новые ламбрекены.

В ту же минуту отворилась дверь ванной, и оттуда явилась Лия в ярко-зеленой гавайской рубашке и обтягивающих брючках из ненатуральной змеиной кожи. Она произвела эффектный жест, каким завершают танец эстрадные дивы.

– Ты помнишь чудное мгновенье, перед тобой явилась я! – произнесла она; в реплике не было вопроса, только победная утвердительность.

– Мы уж думали, тебя в водосток смыло, – проворчала бабушка.

– Я оседлала волну, – сообщила внучка, гладя Фунта, явившегося с очередным приветствием. – А чего вы в прихожей толпитесь? Страшно?

Она негромко засмеялась – как он любил этот воркующий смех! – и стало немного легче. В светлой – слишком светлой! – кухне за столом сидели Лиины родители и Поля, младшая дочь, которых Тагерт видел на десятках снимков. Едва он вошел в кухню, сидевшие застыли в принужденной приветливости, точно за секунду до щелчка фотокамеры.

– Мама, папа, Лина, это Сережа, – начала Лия. – Он преподавал мне латынь.

Тагерт покраснел.

– Сережа, это Герман Яковлевич, мой папа, это Екатерина Валентиновна, моя мама, а это Полина, наш домашний любимец.

– Чего это я любимец? – возмутилась Лина, крепкая девочка лет двенадцати. – Может, это ты любимец?

– Верно, меня все обожают, – снисходительно согласилась Лия.

– Хватит препираться, лучше помогите накрыть на стол, – сказала Екатерина Валентиновна куда менее нежно, чем когда называла кошку сволочью.

Тагерта усадили за стол. Разговор, впрочем, вела, главным образом, бабушка, и если бы не ее голос, на кухне воцарилась бы тишина. Она вспоминала смешной случай из жизни Лии и Лины или историю про первое появление Фунта с явным намерением вовлечь в разговор Лииных родителей. Екатерина Валентиновна, миниатюрная брюнетка со строгими чертами восточного лица, изредка вставляла короткие замечания, касающиеся то бабушкиных рассказов, то посуды, которую дочери доставали с полок и из шкафа.

Герман Яковлевич, невысокий мужчина с лицом невыспавшегося вельможи, не только молчал, но и избегал смотреть на гостя, точно этот взгляд мог бы обременить его ненужными и даже обидными обязательствами. Тагерт легко представлял, как Герман Яковлевич направляет армию на войну, диктует указ о введении налога на усы или, положим, отправляет на казнь нерадивого гражданина, к примеру самого же Тагерта.

– Лия, Линочка, чего вы столько тарелок выставили? – удивилась Галина Савельевна. – У вас инвентаризация? Нас тут всего – раз-два-три… шесть человек.

Сергей Генрихович отметил, что его посчитали вместе с членами семьи и благодарно посмотрел на бабушку.

– Сейчас придут Баркины, – проговорил Чеграш-отец.

– Да ну? Вот так новость, – отвечала бабушка, пытаясь не показывать растерянности: очевидно, приглашение Баркиных стало для нее сюрпризом.

Выходило, что вечер посвящен вовсе не знакомству с Тагертом. Прием гостей, званый ужин, где Лиин жених всего лишь один из гостей. С одной стороны, проглядывало явное вероломство родителей. С другой – так гораздо проще. Тагерт ощутил горьковатую легкость: вот и хорошо, ну и пожалуйста. Не то разговор неизбежно превратился бы в опрос с неловкими паузами, полуудачными шутками, со всеми прелестями жанра «знакомство с родителями».

Через минуту затрезвонили в дверь, залаял Фунт, на сей раз все поднялись из-за стола и направились в прихожую встречать гостей. Посреди компактной толпы Чеграшей явилась супружеская пара: маленькая аккуратная женщина с добрым немолодым лицом и ее муж – великан с разлохмаченной русой шевелюрой и бородой, в черном артистическом беретике, державший на весу зачехленную гитару и матерчатую сумку. По красному лицу, по беретику, почему-то и по сумке тоже было видно, что Баркин – художник. В прихожей сделалось тесно, громко, весело. Не настолько тяжелы эти родители, если позволяют себе дружить с таким вот Баркиным, подумал Тагерт, стоявший в прихожей позади всех.

За столом гулял разноголосый шум, в котором тон задавали бабушка и Толя Баркин, говоривший точно со сцены. Баркин и впрямь оказался художником, а у Людмилы, его супруги, была небольшая мастерская по ремонту и пошиву постельного белья. Эксклюзивного, добавлял Толя и со значением поднимал великанский красный палец. Люда улыбалась так же скромно, как разговаривала и ела. От нее пахло вечерними духами, театром, музыкой на летней террасе. От художника пахло чесноком и пиджаком, какой носят бессменно. Такой запах бывает у стариков, ведущих здоровый образ жизни, почитающих народную медицину и не имеющих в виду производить впечатление на кого бы то ни было. Говорил он немного невпопад, но так празднично, весело и громко, что логика бы здесь только помешала.

– Толя, – спрашивала бабушка, – а ты помнишь, как Фунтик в первый раз тебя встретил? Он такое, не к столу будь сказано, озеро напрудил…

– На выставку, – басил Баркин, – все силы на выставку. А когда – как бог даст и рак на горе свистнет.

Тагерт, сидевший рядом, пришелся Баркину по душе, и тот следил, чтобы у латиниста были полны бокал и тарелка. Особенно бокал. После двух тостов – за гостеприимных хозяев и за королеву, Галину Савельевну, Тагерт почувствовал себя свободно и участвовал в общем разговоре блеском глаз и понимающими усмешками. Лия, когда ей удавалось сесть, спешно, но не особенно скрываясь, гладила его по руке. Эти жесты безо всяких сговоров и условий как бы узаконивали пару в глазах остальных.

Гитара стряхнула с себя черный чехол, Толя попробовал струны, и хотя гитара не строила, загрустил глазами, вздохнул и запел. Каждая новая песня начиналась по просьбе, даже по мольбе бабушки или Екатерины Валентиновны. Впрочем, долго Толю Баркина уговаривать не приходилось. Взгляд его наполнялся нежной благодарностью – хорошо, что не забыли такую песню! – он трогал колки и брал первые, пробные аккорды. Играл он неумело, но уверенно, пел громко, звук выходил гулкий, точно племенной бык мычал в карстовой пещере. Но при всей безыскусности Толино пение наполняло кухню жизнью, минувшей и настоящей, точно на время звучания песни наступала какая-то другая весна, в которой оказывались молоды не только Лиины родители, но и бабушка, Галина Савельевна. В бокалах готически искрились хмельные рубины, за столом улыбались, и без всяких объяснений и переговоров ткалось согласие, сближающее пирующих в благодарном дружелюбии.

Потом Лия и Лина выхватили Тагерта из-за стола и повели в свою комнату показывать Лиин школьный дневник, а также Полинину коллекцию наклеек «Спайс герлз». Несмотря на то что Лия числила себя во взрослых, они с младшей сестрой спали в одной комнате на одинаковых кроватях, застеленных одинаковыми покрывалами, пошитыми, вероятно, в мастерской Люды Баркиной. На подоконнике, на полках книжного шкафа, даже на полу восседали игрушки: зеленый осьминог с печальными итальянскими глазами, маленькая горилла с черным кожаным животом, короткошеий жираф и несколько кукол, удивленно уставившихся в пустоту перед собой. Игрушки в комнате невесты поразили Тагерта. Он словно чудом успел заглянуть в дни недавнего и не вполне завершившегося детства возлюбленной.

– Сережа, скажите, Лия хорошо у вас училась? – спросила младшая сестра, хитро глядя на старшую.

Изящным движением Лия дотянулась до игрушечного жирафа и запустила им в Лину:

– Конечно, в герлфрендс к Сергею Генриховичу огромный конкурс, плохих студенток даже не допускают, правда, Сергей Генрихович?

– Хорошие студентки не бросаются жирафами в младших сестер.

Тагерт смущенно улыбался и молчал. Лия сморщила нос:

– Не знала, что есть такая народная примета. Пойдемте ко всем, а то нас потеряют.

Лия поднялась и протянула руку Тагерту. С кухни доносилось:

Пусть гаолян

вам навевает сны,

спите, герои русской земли,

отчизны родной сыны.

Какой странный вечер, подумал Сергей Генрихович. Свет на кухне больше не казался чрезмерным. На всех лицах теплилась та печаль, которую так сладко пережить сообща.

Баркин предложил тост за «прекрасные цветы этого дома, Лиечку и Полечку». Тагерт сам не успел сообразить, что происходит, как запел вместе со всеми – и это самое умное, что теперь можно было сделать. Он вдруг почувствовал, что больше не отделен ни от компании, ни от семьи и находится среди своих, увидел, что на него смотрят любящие смеющиеся глаза Лии, нахмурился и запел еще громче.

•

Как ни крути, начиналось лето. Со дня первого визита к Лииным родителям Тагерт мог ездить в дом на Флотской свободно. Роль жениха была молча признана, его принимали любезно, хотя и без удовольствия. Казалось, для преодоления отчужденности родители прилагают немалые усилия, и одно это уже усиливает отчуждение. Визитам Тагерта несомненно радовались бабушка, Лиина младшая сестра и особенно собака Фунт. Сейчас бабушка с Полиной (вместе с Фунтом и кошками) уже жили на даче, куда на выходные наведывались остальные. Впрочем, если бы его не ждала Лия, Тагерту в голову бы не пришло ехать на Флотскую.

Однажды Лия смущаясь передала жениху предложение родителей не спешить со свадьбой, подождать до будущего года. В этой просьбе Тагерту послышалась родительская надежда на то, что за год дочь передумает и откажется от замужества. Именно поэтому он тотчас безоговорочно согласился, стараясь не показывать своего огорчения. Понятно, что своим его здесь пока считают не все.

Будними вечерами квартира на Флотской казалась обезлюдевшей, хотя и Лия, и родители были дома. Теперь стало особенно заметно, сколько жизни вносила в дом бабушка с ее бесконечными хлопотами по хозяйству, телефонными звонками, беседами с родными, гостями и соседями. Без Галины Савельевны квартира сделалась втрое больше, пространство затекало угрюмой тишиной и одиночеством.

Когда дома бывали родители, Тагерт и Лия не могли оставаться наедине слишком долго: в этом уединении чудился какой-то не вполне приличный вызов, причем чудился как старшим, так и младшим. Каждую четверть часа по молчаливому уговору следовало показаться на глаза, задать какой-нибудь необязательный вопрос, сообщить новость, предложить чаю. Этот режим напоминал игру, в которой выигрыш состоял в том, чтобы наполнить отрезки уединения как можно большим удовольствием, только обостряемым краткостью и полузаконностью.

В разгар тихого разговора раздался звонок в дверь. Родители сидели на кухне, в прихожую вышел Герман Яковлевич. Кто звонил, о чем говорят, из детской было не разобрать. Однако тон голосов тревожил, через минуту послышался плач. Сергей и Лия прошли через полумрак большой комнаты (шторы наполовину закрыты) и увидели из-за спин родителей Ангелину, Гелю, как звала ее бабушка, пожилую соседку с третьего этажа. Она всхлипывала, прикрывала рот рукой, и Тагерт никак не мог понять, что она говорит. Наконец, удалось разобрать: Гелина невестка «в положении», беременность поздняя – женщине сорок пять, здоровье никудышнее, все идет неладно, беда за бедой. Мужа, Гелиного сына, нет в городе. Полчаса назад невестка вышла из ванной бледная, сказала, мол, в глазах плывет, а потом повалилась на кухне без сознания. Перепуганная свекровь вызвала «скорую», те приехали пять минут назад. В машине, кроме водителя, только женщина-фельдшерица. Надо ехать в больницу, а они ни положить больную на носилки, ни спустить к машине не могут – о чем они там думают на станции?

Герман Чеграш и Тагерт переглянулись, кивнули друг другу: поехали? едем! Минутные сборы, и вот уже вместе с благодарно всхлипывающей Гелей они поднялись по лестнице. Дверь на третьем этаже распахнута. Обшарпанная прихожая, оклеенная обоями «под кирпич», заспанная комната, тряпье на кресле, резкий запах лекарства. Носилки на пороге кухни. У плиты фельдшерица с сердитым лицом, на ней бирюзовая рубаха и такие же штаны, у окна мужчина в джинсах и футболке с разводами соли подмышками – водитель. На полу в расстегнутом халате – грузная женщина с полузакрытыми глазами (сквозь веки страшно глядят розовые белки). Рядом – носилки. Чеграш приказал:

– Сергей, берите сзади под руки, я возьму за ноги. Готовы? По счету «три» поднимаем.

– Главное, не трясите, – сказала фельдшерица. – Любое резкое движение опасно.

– Раз. Два. Три!

Замедленно и тяжело спускались по ступенькам. Вправляли носилки в душное нутро машины между двумя скамьями. Простыня, которой Ангелина накрыла невестку, при погрузке сползла, открыв оплывшую, желтоватую, с проступающими чернилами сосудов плоть. В этом теле не было ни следа былой тайны и красоты. Оно казалось курганом, выросшим над погребенной девушкой, отдаленно-расплывчато повторяющим ее исчезнувшие черты. Стараясь не смотреть на обнажившееся тело, поправили простыню.

– Лена! Елена! Вы меня слышите? Не засыпайте, мы в пути, через десять минут будем на месте. Лена! – фельдшерица говорила на повышенных тонах, точно отчитывала больную. – Вы тоже разговаривайте с ней. Ей надо оставаться в сознании.

Тагерт, не понимая, что и как можно сказать незнакомой женщине, лежащей на носилках в полуобмороке, неожиданно принялся выкрикивать стихи:

Как фокусник из черного цилиндра,

Бог за уши вытягивает жизнь

из влажного, из бархатного тлена.

Какой великолепный фокус:

из каждой ветки зелено торчат,

просвечивая, фокусника уши!

Веки лежащей дрогнули, и она открыла глаза. Мутный страдающий взгляд скользнул по Тагерту, по Чеграшу и уперся в потолок скорой помощи, медленно отходя от забытья. Тагерт смутился. Ему казалось, он произнес нечто совершенно неуместное, однако фельдшерица одобрительно произнесла:

– Вот что значит хорошо учиться. Я ведь любила литературу, но кто же думал, что от нее есть какой-то прок? Может, еще почитаете? Что скажете, Елена, как вам?

Но тут машина остановилась у крыльца приемного покоя. Открыли задние двери, и внутрь хлынул поток счастливого несочувствующего света. Через четверть часа Тагерт и Герман Яковлевич, поймав такси, возвращались на Флотскую. Оба чувствовали, что происшествие изменило их взгляд друг на друга. Словно два офицера-пограничника, стоявших по разные стороны, стали свидетелями объединения государств и упразднения разделявшей их границы. Теперь можно было начинать новую жизнь – на одной стороне.

Глава 33

Две тысячи восьмой

Примерно с трех часов пополудни и до самой темноты съезжались в Хохряково, деревеньку неподалеку от Домодедово, давно превратившуюся в дачный поселок. Заранее выкошенная поляна вдоль забора напротив дачи Королюков постепенно скрывалась белыми, черными, красными, серебристыми кузовами автомобилей, на которых прибывали гости. С участка доносилась музыка, дым шашлыков, веселые голоса.

Каждый год в первое воскресенье июля Павел Королюк приглашал друзей отпраздновать свой день рождения на даче родителей. Традиции этой без малого полтора десятка лет. Когда-то, в школьные времена, компания состояла только из домодедовских друзей-одноклассников, затем в нее вливались студенты университета, не вытесняя прежних друзей, а теперь год за годом прибавлялись коллеги Паши по юридической фирме, партнеры из аудиторской компании плюс, понятное дело, девушки и жены друзей, бойфренды и мужья приглашенных подруг.

Родительская дача не увеличилась в размерах, но теснота никого не смущала. Приятно хоть раз в год оказаться в кругу знакомых, симпатичных лиц, наблюдать перемены, посудачить о новостях и познакомиться с новыми друзьями Паши.

Тагерт был первым университетским преподавателем, введенным в школьно-студенческую компанию. Большинство приглашенных знали латиниста и каждый год приветствовали его, а вместе с ним память о радостном студенчестве, первом курсе, а теперь и о предыдущих праздниках.

Кроме друзей в Хохрякове собиралась вся Пашина семья: родители, младший брат Петюня, дед, двоюродные сестры с мужьями. Домашние, за вычетом деда, большую часть праздника хлопотали, готовя и разнося еду, колдуя над мангалами, размещая вновь прибывших, словом, заботились об удобстве гостей.

С утра вокруг Домодедово громыхая ходили грозы, то и дело принимался хлестать ливень, но после обеда выглянуло солнце, жарко оглядывая мокрые травы и деревья. В этом году к июльскому празднику впервые присоединились совсем юные студенты, которым виновник торжества приходился преподавателем. Окончив аспирантуру и защитив кандидатскую, Павел Королюк остался на кафедре и уже несколько лет вел семинары у второкурсников. Самых способных и симпатичных он приглашал на стажировку в юридическую фирму, где работал сам, и вот теперь проявлял высшую степень расположения, включив новичков в число своих июльских гостей. Тагерт знал этих ребят: все они отучились и у него. Таким образом, на праздник в Хохряково съехались два поколения учеников, одни из которых нынче сделались преподавателями для других. Обводя улыбающимися глазами гостей, Сергей Генрихович чувствовал себя древним патриархом.

Еще одной приятной новостью, нарушавшей незыблемые традиции хохряковских съездов, стало появление на празднике Юлии Королюк, молодой жены Павла. Свадьбу сыграли только что, на майские, и большинство хохряковских гостей уже познакомились с избранницей. Это была невысокая русоволосая девушка с теплыми карими глазами, казавшаяся неприметной до тех пор, пока ее что-нибудь не смешило – смеясь, Юля оживала и заметно хорошела. Супруга новорожденного работала в банке, и вскоре молодожены должны были въехать в новую квартиру на Зубовском бульваре, сообща подаренную Паше и Юле родителями.

В Хохряково Тагерт приехал без Лии. Во-первых, у нее свои дачные планы, во-вторых, хохряковские ритуалы и компания, кажется, совершенно не из Лииной жизни. Но главное, Тагерт не спешил знакомить ее с Королюком. Почему – он и сам толком не мог объяснить.

•

День рождения праздновался по раз навсегда утвержденному сценарию: съезд гостей, закуски в беседке, футбол, купание, большой обед, костер с песнями. После костра часть гостей разъезжается, остальные ночуют в доме и догуливают на следующий день. Накануне приглашенных просили брать с собой спальники и подушки, и многих сам этот призыв побуждал уезжать в первый день.

К четырем часам беседка была набита битком, части гостей пришлось рассаживаться снаружи. Общая болтовня то и дело разделялась на костерки отдельных разговоров, готовых в любой момент воссоединиться.

– Что за велосипед такой, вместо седла огрызок?

– А тебе мягкое кресло подавай – по горам прыгать со всеми удобствами.

– Оль, говорят, ты на парашюты подсела.

– Катя, не подсела, а подвисла.

– Ха-ха-ха.

– Сергей Генрихович, подложить салатику? Что-то плохо как едите.

– Профессора называть «игемон».

– Игги Поп!

– Латинисты питаются нектаром и амброзией!

– Молоком волчицы!

Тагерту было непривычно находиться так близко к людям, от которых большую часть времени его отделяла субординация. Но приглашение к равенству он принимал весело и одобрительно. В беседке, в доме, на поляне, мокрой от недавнего дождя, теснясь цвели дружбы – давние, новые, будущие.

Начался футбол. Гости разделились на команды, кое-кто переоделся в заранее привезенную спортивную амуницию. А Володя Шляпников в эффектной желтой майке, черных гетрах и кроссовках на поле не вышел: только-только снял гипс, но болеть за своих собирался серьезно.

Как обычно, играли бестолково, почти комично. Большинство игроков только раз в году и выходили на поле, как раз на Пашин день рождения. Серьезнее всех к игре относился сам Павел, его брат Петюня, их старые домодедовские друзья, постоянно практиковавшиеся в теплое время года. Они горячились, делали едкие замечания партнерам по команде и страстно спорили, было ли положение вне игры.

Болельщики, устроившись на краю поля, частью следили за игрой, частью перешучивались и просто болтали. Только когда мяч влетал в ворота, намеченные деревянными чурками, дружно кричали «гол!», не всегда разбирая, чья команда выигрывает. То и дело невысоко проплывали взлетающие и идущие на посадку самолеты, затем с некоторым опозданием падал наземь облегченный расстоянием грохот двигателей. Через полчаса Тагерту стало скучно наблюдать за игрой, и он рассеянно побрел по саду. Красная смородина была увешана кистями ликующих полнокровием прозрачных ягод, тянулись аккуратные грядки с зеленью, морковью, кабачками, клубникой, гороховая делянка напоминала растрепанный штормами корабль с покосившимися мачтами.

На скамейке у дома сидел старик, дед Павла. Паша часто рассказывал о дедовских чудачествах, и, глядя на старика, Тагерт невольно улыбался.

– Простите, Максим Федорович, навели мы тут переполох.

Дед посмотрел на Тагерта без улыбки и сказал:

– Вы, извиняюсь, с работы или из института?

Услышав ответ Тагерта, старик помолчал.

– Ну а как вы оцениваете Павла? Как он там справляется с обязанностями?

Справляется, отвечал Сергей Генрихович. На кафедре о нем хорошего мнения, со студентами строг, науку не забывает. Максим Федорович проворчал:

– Мальки икру плавать учат.

Тагерт почувствовал, что по шее мазнуло водой. Еще капля, еще. Мгновенно, ни с того ни с сего зачастил, захлопотал новый дождь.

– Дедушка! Сергей Генрихович! Домой заходите! Бегом!

На крыльце, накрывшись полиэтиленовым плащом, стояла Виолетта Васильевна, мать новорожденного Паши. Однако вместо того, чтобы заскочить в дом, Тагерт бросился к беседке. На бегу он мгновенно вымок до нитки: казалось, дождь хлестал со всех сторон. В беседке от непогоды укрылись еще пять человек, четверо – студенты-третьекурсники, успевшие прискакать с края поляны, где под холодным ливнем продолжалась почти невидимая игра.

К счастью, на скамейке нашлось несколько пледов. Вокруг шквально шумела вода, и близость дождя сообщала спасшимся в беседке чувство сладкой безнаказности и неуязвимости. Ливень обрушивался с такой мощью, что спрятавшимся собеседникам приходилось повышать голос. На столе оставалось немало еды, и, переговариваясь, гости то и дело закусывали. Казалось, ливень усиливает аппетит – не только к еде.

В какой-то момент разговор свернул на практику, которую третьекурсники проходили с конца июня. Двое из четырех попали в Якиманскую районную прокуратуру и теперь наперебой делились впечатлениями.

– Между прочим, Сергей Генрихович, там работает ваш бывший ученик, – возбужденно говорил Андрей Чадов, неунывающий паренек, который то и дело являлся в университет с гитарой, не только на гитарный клуб, – Станислав Шутаев, помните?

Тагерт кивнул, хотя имена запоминал плохо.

– В первый день так стремно было, жесть! – продолжал Чадов. – Стоим в коридоре, а рядом сейф, старый, высотой почти в человеческий рост. Подходит к нему мужик в костюме, в руках у него то-о-олстая книга… Типа, телефонный справочник, только еще толще.

– Это был сборник кодексов, – вставил Юра, однокурсник Андрея. – Как бы все законы в одной книге. Конституция, УК, ГК, УПК, вот это всё. Жутко неудобно пользоваться.

– Короче, этой книженцией он начинает по сейфу колотить. Грохот на весь коридор. На нас, главное, ноль внимания. Минуту постучит, передохнет и опять. Звук – как кувалдой долбануть по листу железа. И так минут десять, а то и больше.

Остальные студенты, вероятно, уже слышали эту историю, поэтому смотрели не на Андрея, а на Тагерта, ожидая его реакции.

– Потом мужик кладет книгу, поворачивает ручку и отпирает сейф. Мы такие смотрим – а там внутри сидит человек. Типа на корточках, пополам сложенный.

– Живой?

Все засмеялись. Звук смеха сквозь шум дождя – довольно красиво.

– Вполне живой, – отвечал Андрей. – В джинсах, в майке. Но вылез из сейфа с трудом. Понятно, поза неудобная. И если тебе так по ушам долбят, это не колыбельная на арфе.

– Да лан, на концерте «Сплина» не тише, особенно в танцполе, – со смехом возразил Юра.

Они продолжали шутить, подтрунивая друг над другом, то и дело выдергивая с пластиковых тарелок то кусок пирога, то банан, то кружок копченой колбасы. Тагерт слушал их веселую болтовню, иногда кивая в такт, но уже не разбирал ни слова. Вместо этого в голове раздавались удары, гулкие, сотрясающие тело, сводящие с ума. С каждым ударом Тагерт чувствовал, как по его жизни, которую еще десять минут назад он полагал осмысленной и не лишенной пользы, пробегают новые и новые трещины.

Итак, он учит студентов «искусству добра и справедливости», самонадеянно полагая, что формирует верный взгляд на мир. Он думает, что сотней латинских афоризмов и атмосферой веселого здравомыслия на семинарах делает молодых людей защитниками прав, учит человеколюбию, хотя бы приверженности закону? Романтический олух! Подслеповатый дурачок! Его ученики превращаются в следователей-палачей, легализованных бандитов-милиционеров, в продажных судей, которые оставляют глупости вроде римского права для таких вот дачных посиделок. Чтобы ностальгически улыбнуться своей студенческой юности, может быть, даже в точно таких же беседках. Закусывают, играют в футбол, купаются. Почему бы в жаркий день не искупаться?

Да что далеко ходить? Тимур Калимуллин и Вадик Зырин, которые продолжают играть в футбол, работают в прокуратуре. Во что они играют там? Каждый из них приехал на новой машине. Она на честные деньги куплена?

Что происходит с жизнью, если в один прекрасный момент из нее вынимают смысл? Это напоминает тело, в котором за полчаса – без боли, почти неощутимо – искрошился бы скелет. Такое мертвенное безболезненное обмякание чувствовал Тагерт, сидя в беседке среди весело гомонящих студентов. Он перестал разбирать слова, хотя почему-то по-прежнему ясно слышал животворный шум хлещущего дождя.

•

Когда лупит ливень, большинство людей, даже не самых здравомыслящих, предпочитают укрыться – в доме, под козырьком подъезда, хотя бы в подворотне. Но бывают такие моменты, когда хочется под дождь. Когда защита от мира ни к чему, когда нужно приблизиться к стихии, слиться с ней воедино. Так случается, когда человеку совсем плохо или чрезвычайно хорошо. А еще так бывает, когда человек влюблен. А сегодня все схлестнулось, сплелось. Влюблен – до точки кипения, ему зверски плохо, но и так хорошо не бывало прежде никогда.

Байярд держал Лизину руку в своей. Она не отнимала руки, но это значило только то, что со всех сторон рушился ливень, а ветер, который на три четверти состоял из воды, раскачивал подвесной мост над оврагом. На дне оврага текла Пахра, но сейчас ее не было видно из-за слепящего дождя. Они стояли на мосту, плачущая одежда облепляла тела, и Байярд говорил, задыхаясь:

– Лиза, чот я туплю. Но вроде оно и есть. Нет, не вроде. Точно. Мне надо сказать, сознаться…

Она не отвечала, смотрела на него. Вода текла по лбу, по мокрым маленьким бровям, струилась по щекам, капала с носа.

– Месяц назад узнал, что люблю тебя, – прибавил он, зачем-то понизив голос. – Сорри. Началось давно, тогда, в переходе, помнишь? Думал: что со мной не так? Вроде помираю, но притом живой, как никогда. Ну вот. Любовь. Только о тебе и дышу.

Лиза не произнесла ни слова в ответ. Она сунула руку в свой рюкзачок, достала оттуда косынку – странно, что в мире осталось еще что-то не промокшее – и отерла воду с Валериного лица. Впрочем, лицо через мгновенье снова сияло от воды. Лиза улыбалась. Может, она не слышала последних слов?

Байярд до сих пор не мог понять, знает ли Петрова про них с Лизой. Конечно, с Настей они, считай, не встречаются уже полгода, но все-таки Петрова с Павлючик лучшие подруги… Этого не должно было случиться, но случилось, он и сам не понимал как. Та поездка в Донино прошлым летом, когда Петрова устроила свидание в лесу с песнями и комарами. Отвага и хитрость – совершенно в духе самого Байярда. Но почему кроме благодарности он испытывал разом и протест? Они встречались прошлым летом, потом осенью. Их встречи случались только по желанию Насти. Не потому что Валера не предлагал встретиться. Предлагал поначалу. Петрова соглашалась с восторгом, но всякий раз что-нибудь перерешала: время, место встречи. Пойти ли в клуб или поехать в Сергиев Посад, кататься на лодке по Царицынским прудам или носиться на машине по ночной Москве – выходило все, как придумала она. Байярда раздражала ее постоянная потребность смеяться и самый смех, неожиданно бабий, запах духов, в которых Петрова, казалось, купается, бесили вечные кавээновские цитатки.

Она не умела слушать. Задавала вопрос, Байярд начинал говорить, и примерно на середине ответа Настя перебивала и переходила к следующей мысли. Выходило, что его ответ даже не предполагался, достаточно было задать вопрос. Но когда она приникала к нему, клала голову на плечо, то затихала, как горячий птенец, и он умилялся тем сильнее, чем больше злился перед этим.

Все-таки понемногу их встречи сошли на нет. Два-три раза подряд Байярд отказывался от петровских вариантов. Причины вполне законные: учеба, поездка в Питер с другими московскими руферами, потом простуда. С днем рождения Петрова его не поздравила, да он и не ждал. Говорят, ее видели с Серегой Гращенко, четверокурсником с финансового факультета. Они не ссорились, не объяснялись, не мирились. Всякий раз, думая о Петровой, Байярд мысленно пожимал плечами: не понимаю, зачем все это? Но! Лиза Павлючик оставалась главной Настиной подругой.

Ливень превратился в шумный дождь, потом распался на капли, точно у водяных бус порвались нити. Оказалось, что Лизина рука опять в руке Байярда, что рука эта тонка и горяча. Нужно скорее возвращаться на дачу, растапливать печь, искать сухие вещи – чьи угодно, хоть мамины старые. Они шли через перелесок, отряхивавшийся от воды, точно промокший пес. Нежная глина утяжелила ботинки, тянула вниз. Но теннисные туфли Лизы, хоть и промокли, оставались незапятнанными, точно она ухитрялась не задеть земли.

Это началось в прошлом ноябре, в самом начале. Они еще встречались с Петровой? Хотелось бы ответить просто «нет». В начале семестра они пару раз сталкивались с Лизой, но всегда вскользь и не один на один. То Лиза, как обычно, тянулась за Настей, то в столовой сидела в компании других девчонок. Когда Лиза составляла свиту Петровой, она полуотсутствовала. Вторила улыбкой Настиному смеху, кивала, иногда отворачивалась и глядела в окно. О чем она думала, зачем дружила с Петровой, Байярд не понимал, даже не задавался таким вопросом. Знала ли Павлючик об их с Петровой романе, хотя какой там роман? Наверное, знала, не могла не знать.

Накануне их первой настоящей встречи случилось важное событие. Байярд вместе с Олегом Извилиной поехали зацепом на собаке[34] до Балашихи. После Реутова отзефирились: бодрячком! По руфам добрались до хвоста, поиграли конташкой. Между Стройкой и Горенками нехило разогнались. Притом уже холодно, руки к скобе примерзают. Но Байярд понял, что зацеп больше не цепляет. Это было почти так же скучно, как просто ехать внутри, в вагоне. Кофеин опасности перестал действовать, и Байярд не понимал почему.

Почему-то это связывалось и с Петровой, не столько с их отдалением, сколько с тем, что чувства никак не могли разгореться, точно сырые дрова. С ранних пор, лет с двенадцати, он бессознательно искал и выбирал ситуации, где обстоятельства не позволяли себя контролировать, когда приходилось принимать мгновенные решения, не успевающие дойти до рассудка. Игры на заброшках, метание ножа, ныряние под лед, зацепы, руферство, прыжки с парашютом – казалось, Байярд способен почувствовать себя только с риском для жизни. Но если перестает действовать и зацеп, что теперь делать? Заменить американские горки русской рулеткой?

Вот с этими мыслями Байярд шел из главного корпуса во второй и увидел в переходе печальную Лизу Павлючик. На дневном пары закончились, на вечернем еще не начались, Лиза стояла у окна одна. Она заметила его и покраснела. Пока румянец заливал Лизины щеки, Байярд почувствовал, что именно Лиза и вот это ее смущение – главное в жизни. Он вспомнил все ее редкие реплики, совершенно не похожие на то, что говорили Петрова, другие студентки, да и сам Байярд. Он словно впервые ее увидел и понял, что жив. Впервые жив! Надо было сказать что-то важное, не «привет», не «как дела», а что – он не знал. Но он подошел и смотрел на нее, так что казалось, что этот важный разговор начался, причем даже не сейчас, а когда-то давным-давно.

Лиза сказала тихим, как бы простуженным голосом:

– Ты можешь мне объяснить, что мы делаем здесь? В этом городе, в этом университете? Что я здесь делаю?

– Мы здесь живем, – пробормотал Байярд, который однако тотчас согласился, что нет ничего более неподходящего и уродливого, чем учиться на юриста.

– Больше всего мне хочется быть бросовой травой. Сорняком. Осотом или лебедой где-нибудь на окраине, на каком-нибудь сто сорок седьмом километре, на обочине дороги. Чтобы никто меня не замечал, не церемонился.

Байярд слушал, словно после целого дня на холоде пил горячий чай. Эти слова, совершенно не из его обихода, никак не связанные с его привычками, были как раз то самое, что сейчас требовалось его душе. И не только слова, но и этот тихий голос, и карие печальные глаза, и маленькие, как на японской гравюре, брови. Он понимал, что это ему необходимо и при этом совершенно невозможно.

– О, вот вы где! – послышался радостный, несколько театрализованный крик.

С распростертыми объятиями на них летела Настя Петрова. В переходе запахло, точно в парфюмерном салоне под конец дня. Байярд вдруг испугался, что сейчас Петрова начнет его тискать, целовать, словом, предъявит Лизе доказательства своих прав на него. Но Настя обняла как раз Лизу и сказала:

– Лизон, хорош загоняться. Пересдадим, впервой нам, что ль?

А Лиза, бегло взглянув на Байярда, поцеловала Настю, причем Байярду показалось, что этот поцелуй втайне предназначался ему. Он не забудет этот ее взгляд, вспомнит и в тот день, когда ливень венчал их на подвесном мосту.

•

На даче после дня рождения брата разгром, как будто с обыском приходили. Но здесь было сухо, пахло помидорной зеленью, тикали ходики. Байярд растопил печь и вернулся в комнату. После того как он произнес эти невыговариваемые слова, казалось, степень бережности и неловкости по отношению к Лизе увеличилась раз в сто. В мокрой, прилипшей к телу одежде, он давал вокруг нее круги, оставляя блестящие следы босых ног. Наконец нашел чистую рубашку и протянул ее Лизе издали, с расстояния вытянутой руки. Вот тут обнаружилось, что она смотрит на него тем самым взглядом. Вода уже не капала с ее челки, ткань перестала льнуть к коже, но взгляд спрашивал, таял, тянул. Потянуло смоляным дымком с кухни, лениво сдвигаясь, раскалялись до горячечной дрожи тела. Все происходило замедленно, неправдоподобно долго, точно эти двое были галактиками, льнувшими и сплетавшимися в течение миллионов световых лет.

– У тебя волосы пахнут рекой.

– Я и есть река.

•

Прошел месяц после праздника в Хохряково. Тогда, в начале июля, латинист по существу сбежал, напросившись в попутчики к одному из гостей, который спешил в Москву по неотложным делам. Паша не скрывал удивления: как так, до обеда, до костра, побыв всего пару часов, дезертировать, бросить товарищей, в том числе его, новорожденного? Мешковатый Тагерт улыбался, разводил руками, твердил про внезапные обстоятельства. Не устраивать же проповедь на чужом дне рождения.

В первых числах августа Паша позвал Тагерта прогуляться по набережным. В Москве даже вечером все еще было душно, но запах воды обещал прохладу, близость осени. Сначала они шли вдвоем, но у Андреевского моста остановились, чтобы встретить Юлю. Странно, что человек, появившийся в жизни Паши совсем недавно, гораздо позже Тагерта, теперь оказывается ближе, чем Тагерт. Юля нравилась Сергею Генриховичу: легкая, насмешливая, наблюдательная, она схватывала любую мысль, даже невнятно выраженную, на лету. Тагерта забавляло, что теперь уже рядом с женой Королюк принимался разговаривать плюшевым голосом, точно уговаривал ребенка съесть еще ложечку. Но при Юле стала невозможной та степень откровенности, какая отличала прежние беседы друзей. Словно в комнату, где резвились мальчишки, вошла мама одного из них. Никаких замечаний, никаких одергиваний – просто при маме нет полной свободы.

В новой квартире Королюков шел ремонт, и они временно жили у Юлиных родителей. Тагерт не успел завести с Пашей тот самый разговор и теперь не знал, стоит ли затевать его при Юле.

– Поехали на Брестскую, – предложил Паша. – Лету конец, а вот сколько раз ты ел мороженое?

Когда-то давно друзья нашли способ измерить, насколько счастливо прошло лето. Это определялось по тому, сколько раз за лето человек купался, катался на велосипеде, ел арбуз и мороженое.

В маленьком кафе у Белорусского вокзала было безлюдно. Холодный свет ламп придавал залу вид банковского помещения. Поставив на стол стаканчики с разноцветным мороженым, долго не приступали к еде: предвкушали, ждали, пока ноздреватая поверхность шариков чуть подтает и разгладится.

– Сергей, вы какой-то неспокойный, – сказала Юля. – У вас все хорошо? Вот и с дня рожденья тогда умчались.

Тагерт понял, что теперь разговора не избежать. Пошлепывая ложкой по шарику мороженого, он принялся рассказывать о практике в прокуратуре.

– Теперь не знаю, как в сентябре войду в аудиторию и начну бубнить про какие-то личные окончания, про сервитуты, про никому не нужное римское право. Надо искать другую работу.

– Профессор, ты это брось. Как это ненужное?

– …А еще смотреть в их невинные лица и гадать, кто потом будет выбивать зубы на следствии, кто цеплять висяк на бомжа, кто…

– Сергей! Мы, кажется, за столом, – запротестовала Юля.

Павел покачал головой:

– Ты слишком упрощаешь картину. Три четверти наших выпускников не имеют к уголовке никакого отношения. А из оставшихся не все скурвятся. Ты же не скурвился? Я в консалтинге тружусь, ко мне какие претензии?

Подтаявшее мороженое плакало флуоресцентными отблесками. Тагерт молчал, вспомнив вдруг о праведном Лоте, который просил отвести кару от целого города грешников, если в том найдется хоть несколько праведников. Сколько праведников может отвести от города божью кару? По этой логике, даже если все студенты, кроме пяти-шести, превратятся в продажных судей, прокуроров или полицейских, следует продолжить преподавание ради этих нескольких чудаков? Кстати, Господь ведь все-таки спалил тогда Содом.

– Понимаешь, Паша, это не такой простой вопрос. Сколько людей должно остаться честными, чтобы ты… Хорошо, чтобы я не утратил смысл своей работы? Половина от всех? Каждый десятый?

– Не ты же учишь их нарушать закон. – Павел с удовольствием срезал с шарика крем-брюле стружка за стружкой. – Не знаю, сколько. Нет такой разнарядки.

– Но я не смог их научить соблюдать закон. А те, кто честен, – они благодаря нам честны или сами по себе? То есть несмотря на наши усилия?

– Казуистика это, – сказала Юля. – Сережа, вас все любят, вы на своем месте. Ешьте уже мороженое, наконец.

Тагерт послушно принялся за свою порцию.

– Какой-то заговор самообманов, – пробормотал он.

– Вкусно? – с нажимом спросил Павел.

– Ты не понимаешь.

К своему стыду, Тагерт чувствовал, что ему гораздо легче, возможно, просто оттого, что удалось выговориться. Или при помощи праведного Лота. А может, благодаря друзьям, которые не поддакивали, а, наоборот, спорили с ним, тем самым подкрепляя веру, которую Тагерт чуть не утратил? И еще его ждет Лия.

•

Впервые за многие годы он не хотел отпускать лето. Обычно уже в начале августа время тянулось, плавилось, лежало без движенья среди сохнущих трав или считало капли трехдневного дождя. Скорей бы сентябрь, в такт дождю барабанил он пальцами по столу, торопясь увидеть новые лица первокурсников, вышагивать между рядами, загадывать римские задачки, дирижировать хором: «О-эс-тэ-мус-тис-нтэ[35]».

Но такого лета, как нынешнее, не случалось никогда. Лето суеверного счастья, небывалого – потому и тревожного. Они виделись каждый день, почти каждый, но даже когда он держал Лию в объятьях, все равно скучал по ней, даже еще больше скучал. Жара, перекати-поля тополиного пуха, не разбирающие дороги, зыбкий отсвет воды на потолке – продолжение повышенной температуры чувств. Лето их понимало, обнимая, разбегаясь миллионами отзвуков, звеня подсказками и совпадениями. Избыток красоты в каждой былинке: смотришь на просвет через листки пастушьей сумки и кажется, что это связка крошечных воздушных змеев, сияющих, готовых к будущим полетам. Всех кошек кормить, всех собак приютить, голубей приголубить, в любви столько доброты, словно в глаза вселился бог.

Город утратил знакомые черты, громоздился легендой, веял будущими воспоминаниями. Всего чересчур много и катастрофически мало: нескончаемый день исчезает в мгновенье – и жалко его до слез. Близко к лицу ее лицо, и хочется утонуть в ее дыхании, пропасть, слиться, но только не переставать видеть, невыносимо не видеть. Слишком мало, слишком далеко – как минорно бывает счастье!

И все же наступил август, похолодели и умножились звезды, где-то в невидимой высоте стучал стеклянный молоток – то ли ремонт в соседнем доме, то ли пульс пилота в сверхзвуковом самолете. А тут вдруг выясняется, что завтра сентябрь, Лие пора учиться, Сереже преподавать, причем в одном и том же университете.

•

В тот год – последний год – особенно долго держалась летняя погода. А еще грибы – на рынках, у каждой станции метро десятками дежурили старики, бабы, мужики с ведрами и корзинами, вымощенными до дна крепкими молодыми подосиновиками или набитыми веснушчатой порослью опят. Сосед Чеграшей по даче, Викентьев, полковник в отставке, спокойно сказал: «Год грибной, быть войне». Галина Савельевна, услышав это, помянула черта и перекрестилась. В доме на Флотской пахло уксусом, гвоздикой, смородиновым листом, на стеллажах в гараже загадочно поблескивали литровые аквариумы с огурцами, помидорами и огневою хреновой закуской. Странно было возвращаться в жаркую пыль московской квартиры. Странно надевать костюм, начищенные жесткие ботинки взамен летних сандалий, повязывать галстук, заталкивая все летние свободы в заведомо тесный чехол распорядка.

И все же, идя на первое занятие, Тагерт радовался волнению, к которому так и не привык за двадцать лет: сегодня он встретит совсем новых людей, и они тоже увидят его впервые, так что непременно нужно сказать нечто такое, чего он не говорил никому и никогда. Он знал, что так и будет, причем подскажут ему сами незнакомые лица, но знание это не имело ничего общего со спокойной уверенностью. Он знал именно волнением, именно тем озаряющим предчувствием, за которое так любил начало учебного года.

Входя в большую солнечную аудиторию, где по стенам летали солнечные отсветы от пробегающих машин, Тагерт молча прошел к столу, открыл журнал. Не поднимая глаз, заполнил верхнюю, самую первую строку на правой странице, вздохнул, обвел взглядом лица притихших первокурсников и сказал:

– Здравствуйте, меня зовут Сергей Генрихович Тагерт, и в ближайшие полгода я буду преподавать вам дисциплину, которую вы даже не предполагали встретить в расписании, – латинский язык.

Проходя между рядами, он заметил, что у большинства студентов на столах одинаковые тетради приятного желтого цвета. На обложке чернела то ли надпись, то ли девиз, то ли афоризм – мало ли теперь выпускают тетрадей. Странно, отчего первокурсники понабрали таких тетрадей, точно сговорились. Может, в университетском киоске только они и продаются?

Тагерт предложил дать определение справедливости: «Вы – люди двадцать первого века. Вы знаете о жизни такое, что древним людям и не снилось. Вы дадите свое определение, а потом я процитирую Ульпиана. Тут-то мы и поймем, есть ли у римского права какая-то ценность, кроме музейной». Пока говорили, выражение лиц новичков изменилось: породнявшая всех маска робкой почтительности растаяла, и стало заметно, какие это разные люди. А еще, пожалуй, какими они могут стать через много лет.

– Справедливость – это когда у всех людей, независимо от пола, возраста, социального положения, равные права.

– Да? Точно? А разве у грабителя и ограбленного должны быть равные права?

– «Вы имеете право хранить молчание» (смех, аплодисменты)…

Тагерт наслаждался спором. Он знал, что в финале прозвучит та самая цитата, и ее парадоксальная точность будет означать победу – не преподавателя, но римского права и латинского языка. А уж эта победа даст ему право перейти к скучным вещам вроде склонений и спряжений, раз они открывают дорогу к такой красоте юридической мысли.

В конце первой пары Сергей Генрихович всегда объявлял, по какому учебнику группа будет заниматься. Несколько студентов подняли руку:

– А нам в библиотеке выдали такое пособие. Оно нам не подойдет?

Прищурившись, Тагерт попытался разглядеть, что ему показывают, и увидел те самые желтые тетради. Он подошел к первой парте, снял очки и прочел на обложке: «Методическое пособие по латинскому языку. Кафедра иностранных языков ГФЮУ». Он почувствовал, что лицу жарко, мысли, бросившиеся было врассыпную, собираются в боевую шеренгу.

– Этим пособием можно пользоваться, а можно и без него обойтись. Учебник-словарь, о котором я говорил минуту назад, нам необходим. Задания будут даваться по нему, пожалуйста, возьмите его в нашей библиотеке. Мы прощаемся на неделю.

Пока первокурсники толпились у двери, Сергей Генрихович рассеянно пробежал глазами по списку фамилий в журнале, словно искал здесь какой-то ответ своим сбивчивым мыслям. «Евгеев Алдар, Желонкина Марфа, Колоб Иван, Прибылов Мишель…». Здравствуй, племя, младое, незнакомое!

– Сергей Генрихович, разрешите вопрос? – У стола задержался юноша в аккуратном, по-школьному выглядящем костюмчике и галстуке с готовым узлом. – Я спрашивал в библиотеке, что еще есть по латыни, они сказали: больше ничего.

– Это вряд ли. – Тагерт начинал сердиться. – В библиотеке около трехсот экземпляров словаря. Ну или немного меньше.

– Но они сказали…

Тагерт резко поднялся, щелкнул застежкой портфеля (звук вышел оружейный):

– Пойдемте в библиотеку прямо сейчас. Сразу получите книжку.

От перемены оставалось минут семь, но до библиотеки рукой подать – сделать двадцать шагов и спуститься в подвал. Тагерт шел впереди, не оглядываясь. Юноша шагал следом.

Низкие потолки, тусклые лампы, лежалый запах книг, проходивших через тысячи рук. В библиотеке не ощущалось времени дня и года, однако иногда именно эта стертость времени и оторванность от мира действовали как успокоительное. К столу абонемента выстроилась очередь – человек десять-двенадцать. Первокурсник растерянно взглянул на Тагерта: вот-вот начнется пара, как тут успеть? Извинившись перед стоявшими в очереди, Тагерт протиснулся к столу и сказал:

– Мне бы только узнать, здравствуйте. Насчет латинского языка. Студентам выдали методичку, говорят, ничего другого библиотека не предлагает.

Библиотекарь, молодой мужчина в тяжелых очках, чьи линзы раздували глаза так, что страшно было думать, как они удерживаются на таком маленьком лице, ответил:

– Так нечего предлагать. Одна методичка и есть.

– Как? – Тагерт был поражен. – А учебник?

– Ничего.

Очередь, поначалу смотревшая на Тагерта с явным неудовольствием, теперь не без любопытства следила за новым поворотом событий.

Сергей Генрихович, повернувшись к первокурснику, извинился, обещал разобраться и велел возвращаться на занятия, а библиотекаря просил вызвать заведующую. «Она в городе, поехала в коллектор, подходите после обеда», – спокойно отвечал мужчина, возвращаясь к высокой студентке, возглавлявшей очередь, казалось, именно благодаря своему росту.

Две следующие пары Тагерт провел уверенно, но без вдохновения: вспоминая о библиотеке, мрачнел, хоть с курса не сбивался. Что произошло? Иногда случалось, что библиотека отправляла часть учебников в филиалы. Реставрация? Словарям по десять лет, это первое издание, теперь в книжных продается третье. На многих страницах между строк подписаны переводы, на полях пестрят наклейки и рисунки. Может, инвентаризация? Удачно выбрали время.

На большой перемене Тагерт заглянул в преподавательскую. Преподавательницы тоже о лете не забыли – отпускной загар, новые платья, прически, иронические поздравления с началом страды. «Сергей Генрихович, вы уже видели?» – спросила англичанка Карлова, указав куда-то в угол. На столе за шкафом высились аккуратные стопки, сложенные из знакомых брошюр. Тагерт взял одну в руки и ощутил отталкивающий, протестующий холодок, точно сейчас его заставят, а может, уже заставили проглотить небольшую рептилию. Старательно сохраняя безмятежность на лице, он открыл брошюру и пробежал глазами по строкам. Разумеется. Конечно. Это опять было собрание фразочек и отрывков, какими разговаривают с младенцами или не самыми умными собаками. Фразочки рассказывали о мире, где все так понятно и складно, что беспокоиться не о чем: «Житель острова – моряк», «Земля – шар», «Вилла – в деревне». Тем не менее участники юридических баталий с головами, простыми, точно спичечные головки, затесались и сюда: «Наш судья справедлив», «Первый ответчик уже в суде, второй ответчик тоже в суде».

А может, так и нужно, запаниковал доцент. Может, в том, что житель острова – моряк, есть свое величие? Может, это авангардистская простота? Солнце встает на востоке, мой отец рабочий, мама мыла раму, у Зины – мази. Нет, господа, у Зины, может, и мази, но обучать в университете букварным фразам на искусственной латыни – обман, хуже того, бессмыслица. Житель острова – чурбан! Тагерт не отречется от своего долга и собственного труда.

Кто же готовил пособие? Перелистнув страницы, Сергей Генрихович прочитал: «Составитель – Т. М. Воробеева, кандидат философских наук. Рецензент – В. А. Чинская». Вот оно что. Значит, он остался один. Не только начальство и вся кафедра, но и вчерашние товарищи против него. Почему-то эта печальная, чтобы не сказать отчаянная новость его ободрила. Так даже легче: когда нет надежды, бояться больше нечего. С брезгливой осторожностью он вернул брошюру на вершину стопки, молча поклонился и вышел.

•

После пар Сергей Генрихович снова спустился в библиотечный полумрак. Очередь к столу сократилась и повзрослела – сейчас в ней преобладали старшекурсники, некоторых Тагерт знал. Вернулась ли заведующая? Тот же библиотекарь с линзами-аквариумами, где за стеклами плавали два огромных глаза, отвечал, что Роза Ренатовна у себя. Тагерт пошел между стеллажами, освещаемыми все теми же тусклыми лампами.

Внезапно на перекрестке стеллажных коридоров он точно ударился с наскоку о невидимую преграду. У самой стены метра на два от пола возвышался штабель, сложенный из самых благородных кирпичей – на ребре каждого тускло золотилась еле заметная надпись: «Учебник и словарь латинского языка».

Стоя рядом с погребальным курганом из книг, он вспомнил год, когда выписывал на листочки цитаты, как любовался их древним щегольством, вспомнил комнату, заваленную многоэтажными подборками литературы, синий космический экран, бессонные ночи, вспомнил летний день, когда закончил работу. Вспомнил, как впервые взял в руки только что напечатанный учебник. Сейчас, всего через десять лет, его книги, его любимые чада, свалены в темном библиотечном закутке перед тем, как оказаться – на свалке? на костре?

Через два ряда в стене образовалась дверь, у которой видны были только замочная скважина и ручка. Тагерт нажал на ручку, всхлипнула кожаная обивка, и в лицо шибануло холодным светом. Щурясь с непривычки, Сергей Генрихович увидел в кабинете женщину, сидевшую за письменным столом, на котором теснились ящики каталога, до отказа набитые карточками. На женщине был чернильного цвета халат, напоминающий наряд цехового мастера. Увидев Тагерта, женщина, кажется, немного смутилась. Поздоровался, назвал себя. Он старался говорить спокойно, но не умел понять, удается ли это.

– Сейчас я видел учебник-словарь латинского языка. Мой учебник, который не выдают студентам, который даже лишили места на полках и свалили на пол. У вас есть этому какое-то разумное объяснение?

– Присаживайтесь, Сергей Генрихович. Видите ли… Мы получили новый учебник. Точнее, пособие Воробеевой. А старый учебник велено списать.

– Для двух учебников, выходит, места нет.

– Сергей Генрихович, прошу меня понять, это не инициатива библиотеки.

Круглое лицо Розы Ренатовны порозовело.

– И что же теперь будет с моей книгой? – спросил он почти без голоса.

Заведующая молчала.

– Ее сошлют за сто первый километр? Раздадут беднякам? Выбросят на помойку? Сожгут? Я хочу знать.

– Простите, я не знаю, как вам ответить, – мягко отвечала заведующая. – И не понимаю, чем провинилась. Мы всего лишь библиотекари, государственные служащие. Сходите в ректорат. В конце концов, это их решение.

Тагерт повернулся к двери. Сейчас он снова окажется в полутьме хранилища и увидит свои книги, которые вот-вот переедут на свалку. Уже взявшись за ручку, он произнес:

– Как это у нас в России вечно все, кроме верховного начальника – невинные дети? Кого ни возьми – он просто выполнял распоряжение. Что с такого спросишь? Он же просто солдат, а командуют генералы.

Роза Ренатовна молчала. Сергей Генрихович продолжал:

– И как потом себя чувствуют эти солдаты? Кем считают? Хорошими людьми?

Заведующая подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– Как чувствуют? Прекрасно чувствуют. Моя мать при смерти, муж без работы, дочь школьница. Я единственная добытчица в семье. Что предлагаете сделать? Вы меня и мою семью возьмете на баланс? Возьмете? Тогда я с радостью откажусь и от этого подвала, и от ваших генералов. Нет? Не возьмете? Ну тогда извините, ваше презрение я уж как-нибудь переживу.

Выйдя из кабинета, Тагерт споткнулся об угол стеллажа. Он не хотел еще раз увидеть штабель из своих книг, и ему это вполне удалось.

•

Облака тянулись с востока, их тени плавно прыгали с крыш на проезжую часть, с лип и вязов на воду Яузы, за тенями гнались пятна, поля счастливого солнца. Из окон машины на перекрестке неслось: «Она хотела даже повеситься, но институт, экзамены, сессия…», и переходящие дорогу школьницы покатывались со смеху.

Беззаботность сентябрьского лета только сгущала мрак в глазах Сергея Тагерта. Повержен, загнан в ловушку – пора сдаваться и все силы посвятить тому, чтобы капитуляция выглядела достойно? Нет, сдаться невозможно. Достойная капитуляция – оксюморон, вроде «героической трусости». С чем ни подай свою уступку, от согласия несет предательством. Он просто не может преподавать по этой брошюре. Вот хирург не может делать операцию куском краковской колбасы, а он не может преподавать по пособию Воробеевой. Ну а она-то может? Получается, в умелых руках и колбаса – скальпель? Нет, не получается. То, что делают с помощью колбасы, хоть краковской, хоть докторской, – не хирургия. А чтение тупеньких фраз, составленных из латинских слов, не изучение латыни.

Надо уходить, сделать этот шаг самому. Но он не мог уйти. И дело не только в латыни. Главное и непроизносимое, что связывало с университетом, – годами складывающаяся репутация, память многих поколений студентов, родственная ирония, узнающие улыбки при встрече.

Нет, он не сдастся и будет бороться до конца. Похоже, финал не за горами, что ж, тем важнее действовать по сердцу, по уму, по совести. Из головы не шел разговор с Розой Ренатовной: Тагерт не мог остановиться ни на уверенном осуждении, ни на внятном оправдании. Осудить заведующую мешали обстоятельства ее жизни. Но для оправдания этих обстоятельств было недостаточно. С другой стороны, что ей какой-то старый учебник? Кому вообще есть дело до того, как преподавать древний язык людям, которым он, пожалуй, никогда не понадобится? Какой-то одинокий одичавший донкихот, вооруженный лишь упрямством, стоит на поле битвы, которую заведомо проиграл.

Вдруг Тагерт понял, как следует ему жить. Он напишет и поставит пьесу о… о человеке… об ученом, который продолжает писать по правилам старой орфографии – с ятями, фитами и ерами… Нет, не так. Крошечная группка молодых поэтов, которые решили писать стихи в стиле восемнадцатого века… Нет! Про монахов Соловецкого монастыря, которым присылают новые служебные книги. Обстановка перед осадой. И откуда взялся предатель. Стоп. Здесь ведь одни только мужские роли, и язык – с ним не угадаешь. Придумал! В деревню под Псков приезжают реставраторы. Здесь с тринадцатого века стоит удивительная каменная церковь Рождества Иоанна Предтечи, в которой осыпаются фрески… Осыпавшееся лежит на полу. И вот приезжие разделяются на две неравные партии. Большинство за то, чтобы восстановить письмена по старым фотографиям. То есть наносить роспись заново. А три реставратора настаивают: надо собирать настоящие фрески по кусочкам. Это работа на десятилетия, кропотливая, дорогостоящая, но как иначе спасти древние шедевры? Потом к спорам подключаются деревенские, чиновники из Пскова, опять-таки, роман между реставраторами из противоположных партий. Душераздирающая комедия на фоне забавной драмы. Он ее напишет и поставит вместе с «Лисом».

А с учебником-словарем все просто. Он же продается в каждом книжном магазине. Раз библиотека списала старые книги, можно покупать новые, без единой помарки и подписанных переводов.

•

Солнце катилось во дворы Красной Пресни, раздраженный румянец заката предвещал ветреный день. Лия была дома, и Тагерт поехал на Флотскую. Увидев его посеревшее от расстройства лицо, она возмущенно сказала:

– Послушай, душа моя, ну что ты себе жить не даешь?

Это «душа моя» было бабушкино, и Тагерт, глядя на возлюбленную, вздохнул. Лия принялась расхаживать по комнате, иногда приближаясь к нему, чтобы погладить по голове, встать на колени и заглянуть в глаза, попытаться пальцами растянуть его губы в улыбку. Лия была другим, лучшим лицом его волнений. Он хотел бы воспринимать свое положение так, как понимала его Лия. Но для этого нужно быть прямее и моложе. Не одно ли и то же – честность и молодость?

Даже не глядя на любимую, Тагерт понимал, что она за него переживает, готова броситься в бой, чувствовал, как горят ее щеки. От возмущения Лия так хорошела, что нельзя было, посмотрев на нее, оставаться несчастным. Вот он и не смотрел. Лия снова остановилась напротив него:

– Ты будешь каждый день приходить в дурацкий университет и любоваться на эти хари? Они тебя и расстреляли бы, если начальство поручит.

– Ну уж.

– А ты думал? Перестройка перестроила что-нибудь? Ни грамма. По радио да в газетах шуршит новое что-то, а люди, как бабушка говорит, по той же цене, с тем же артикулом.

– Лия, я же не спорю. Но есть нюансы.

– На этом заседании выговор, на другом уволят, на третьем к стенке поставят. Как ты с ними работать собираешься?

– А я не с ними работаю. Я с вами.

– Ну и чучело же вы, Сергей Генрихович! Не знаю, как это по-латыни.

Лия иногда переходила с «ты» на «вы» и обратно, не потому что сбивалась – ей нравилось снова и снова забавляться этим переходом.

– Ты права, права, права… – соглашался Тагерт безрадостно.

– Что ты мычишь, как заблудшая корова!

– Потому что есть тонкости. Потому что все сложнее, чем кажется.

Проклятое, несчастное положение: куда ни ступи, оступишься. Главное и непроизносимое, что связывало его с университетом, – подчинение маленькой, но верной славе, которой овеяна жизнь всякого преподавателя, любимого учениками. Невозможно было объяснить Лии, как он зависим от любви. От той, которой любила его Лия и которую он сам чувствовал к ней. Но Лиина любовь не на пустом месте взялась. Она выросла на почве тысяч любовей, которые горели, перегорали, истлевали, напластываясь вокруг. Университет – студенческая его часть – тучная любовная нива, к которой Тагерт привязан корнями своей слабости. Впрочем, отчего же слабости? Разве он сам не любит всех, кто видит, слышит, понимает его, кто смеется, удивляется, спорит, кто делает его жизнь живее? Разве не признателен он всем сердцем этим мальчикам и девочкам, которые готовы вместе с ним изучать латынь, себя и друг друга?

Любовь эта – не столько притяжение пола, сколько – восхищение, благодарность, радостная искренность, вечный вызов и родственная привязанность всех ко всем. Лиина любовь вспыхнула от искр, там и здесь танцевавших вокруг. Ее заразили этой любовью, почти беспредметной, практически беспричинной – молодость так легко удивить, привязать и влюбить. А девочка в силу таланта, дурости и ревности превзошла всех остальных. Обскакала, победила, ухватила – всем на зависть. А Тагерт? Что Тагерт? Если бы не Тагерт, был бы кто-то другой. Так уж устроена университетская жизнь: студенты и студентки влюбляются – иногда друг в друга, иногда в преподавателей, иногда в кого-то еще. Университет – залежи любви. Тагерт и Лия нашли друг друга. Что ж, раз так складываются обстоятельства, теперь можно уходить? Почему же Тагерт продолжает держаться за университет? Не потому ли, что это место насквозь прогрето любовью к нему, а что будет на всяком новом месте, неизвестно?

«Да тебе-то на что? У тебя уже есть Лия! Мало ее любви? Нет, разумеется, нет». И все же отлучать себя от омолаживающего тепла студенческой привязанности, бежать из мифа, в котором тебя назначили главным, холодно и заунывно. Глядя на раскрасневшееся, взволнованное Лиино лицо, Тагерт чувствовал себя неразоблаченным предателем.

•

Для обсуждения слова «любовь» собралось человек тридцать. Такого в «Дефиниции» не случалось никогда. Явился и Миша Горецкий – не ради любви, а из любопытства к новым людям. Миша, худенький брюнет с озорными глазами, готовый за компанию смеяться, танцевать, идти на митинг или в поход, учился на первом курсе, но знал уже половину университета. Он и в «Дефиницию» решил заглянуть, потому что об этом на неделе говорили несколько человек. Не то чтобы тема любви совсем не интересовала Горецкого. Просто он не видел смысла теоретизировать на эту вполне понятную тему.

На собрание риторико-философского общества он явился одним из последних. Все столы в двадцать второй аудитории были сдвинуты со своих мест, образовав нечто вроде пентагона. Большинство присутствующих составляли девчонки, о которых и не подумаешь, что им есть дело до любви. «Напряженные такие, как на олимпиаде, – подумал Миша. – Хотя, вон Влада. И нарядилась-то как! Как будто это не риторико-философский кружок, а свидание. Ага, Антон Махов. Тоже мне любовник-теоретик». Миша едва не рассмеялся.

Дверь отворилась, вошел Тагерт, латинист. К Тагерту в университете относились по-разному. У него полно поклонников и особенно поклонниц, но многие его и недолюбливают – кто-то за незачеты и пересдачи, кто-то за вечную улыбку, кто-то за ту самую армию поклонниц, а некоторые – просто так. Бывает же, что человек нравится не за что или неприятен без причины. Сегодня латинист не улыбался. Он озабоченно оглядел негромко гудящую аудиторию, осторожно пробрался куда-то в угол и оттуда (многим пришлось повернуться) сказал:

– Что же, друзья, давайте начинать. Итак, вы выбрали слово «любовь». Любовь, люблю, любимый, нелюбимый… Мальчик любит маму и шоколадное мороженое. Пьер Безухов любит Наташу, герои кино занимаются любовью – нет бы спортом заняться. Выходит, в любви признаются миллионам предметов и само слово растягивают или разрывают на десятки значений. Одно из самых сомнительных слов в любом языке. Столько людей и столько раз употребляли его не по делу, что оно могло бы и вовсе утратить смысл. Но не утратило. При этом слово «люблю» часто – оборотень. Вся ложь, все лукавство рода человеческого перепачкало его снаружи и изнутри, а вот поди ж ты: в какое-то мгновенье оно все-таки является в божественной чистоте и в трагическом свете верности. Итак, кто из вас попытается дать определение слову, которое все понимают по-разному?

Первокурсница Нина Трощук, оглянувшись, подняла руку. Побледнев, она прошептала:

– Любовь – это сильная привязанность.

– Насколько сильная? – быстро спросила Маша Солоневич, насмешница и оппонент для всех, с кем ей случалось разговаривать.

Нина пожала плечами.

– Вот я привязана к воздуху, которым дышу, – продолжала Солоневич; теперь стало заметно, что на крупных зубах у нее поблескивает поясок брекетов. – Получается, у нас с воздухом любовь?

– Мы же говорим: «Ты мне нужен, как воздух», – возразила Лиза Никульшина; сегодня она была в белом свитере, белых брюках, белоснежных кроссовках. – По-английски есть такое выражение: ты отбираешь мое дыхание, you’ve take my breath away. Это тоже про любовь, между прочим.

– Поэзия это все, ерунда! – насмешливо сказала Маша Солоневич. – Если любовь так же физиологически необходима, как дыхание или кровообращение, чем объяснить, что в мире преспокойно живут миллионы нелюбящих людей?

– Почему физиологически? Я не говорила «физиологически».

Горецкий, который никому пока не признавался в любви, подумал, что все здесь: Лиза, эта первокурсница, вероятно, говорят о каких-то собственных историях – о чем еще можно говорить так пристрастно? А Машка Солоневич никогда не влюблялась, поэтому отрицает любые определения любви: мол, если со мной такого не происходило, значит, не такая это ценная вещь, ваша любовь. Интересно, что скажет Влада. Горецкий еще раз посмотрел на нее. Нарядная, но какая-то поникшая. Чем она расстроена?

Тем временем ведущий из своего угла предложил «очертить линию» и отсечь от любви все ложные смыслы. Руку поднял Антон Махов, Мишин однокурсник. Все в Антоше какое-то рыхлое, подумал Горецкий: длинные слипшиеся волосы, неспортивная фигура, вечно сонные лицо, голос и молчание. Причем если Антон молчит, кажется, он молчит о чем-то странном и идиотском. А когда откроет рот, думаешь: лучше бы уж молчал. Но Махов заговорил:

– Любовь – это, мне кажется, как договор дарения. Я дарю себя девочке или женщине… – По аудитории порхнули смешки. – А девочка дарит мне себя. Ежедневно и на всю жизнь.

«Хорош подарок, – подумал Миша и опять едва удержался, чтобы не фыркнуть. – Поглядел бы я на эту девочку».

– Хочешь сказать, что мужчина теперь в собственности женщины, а женщина – в собственности мужчины? – насмешливо спросила высокая девушка с мелкими чертами лица, сидевшая во втором ряду недалеко от окна.

Антон кивнул с таким простодушием, что Горецкому стало его жалко. Девушка же продолжала:

– А сам себе он уже не принадлежит – этот мальчик или там мужчина?

– Он себя полностью доверил женщине, – важно отвечал Антон.

– Вот и дари себя такому, который собой не владеет, – фыркнула девушка.

Горецкий посмотрел на Тагерта. Тот сидел, погруженный в какие-то невеселые мысли. Но вот он поднял глаза на Антона, перевел взгляд на долговязую насмешницу и произнес:

– Напрасно смеетесь, Светлана Константиновна. У влюбленных и правда с самообладанием непросто. Ну а сами вы что думаете?

Светлана Константиновна передернула плечами:

– Я вообще послушать сюда пришла про всяких там ваших бабочек в животе.

Горецкий увидел, что руку тянет Влада. Не то чтобы Миша прежде не замечал, что Влада хороша собой, но сейчас ее красота поразила Горецкого. В ней не было ни капли кокетства, а в поднятой руке чудилась обреченность.

– Мне кажется, – сказала Влада, вставая, – любовь – это наркотическая зависимость от другого человека.

Договорив фразу, она опустилась на скамью. Странная получилась дефиниция, даже не слишком похожая на Владу. Может, услышанная от кого-то? В любом случае за всем этим мерещился какой-то темный, пожалуй, стыдный сюжет.

– Почему наркотическая? – спросил Антон своим войлочным голосом. – Ромео и Джульетта, по-твоему, наркоманы?

Неожиданно для себя Горецкий вмешался:

– Во-первых, понимай шире. Во-вторых, да, конечно.

Он слышал свой голос и не узнавал его. Миша не читал Шекспира, не видел ни одной театральной постановки по его пьесам, но не сомневался, что главное о Ромео и Джульетте он понимает.

– Я тоже не понимаю, почему ты говоришь «наркотическая», – произнесла Нина Трощук, подняв руку и забыв ее опустить. – Мы зависим от разных вещей, в том числе от хороших. От света, от тепла, от семьи.

– А что ты знаешь о наркотиках? – не унимался Антон, похоже, уязвленный тем, что слова Влады восприняли серьезнее, чем его собственные; на Мишу он не обращал внимания, словно того не было в аудитории.

– Я не наркоманка, если ты об этом, – спокойно ответила Влада.

– Откуда тогда тебе знать о наркозависимости? – Антон обвел торжествующим взглядом собравшихся, как бы пересчитывая свидетелей своей правоты.

Горецкий чувствовал, что на турнир вызывают Владу, а значит, в бой идти ему.

– А ты был на Сатурне? – громко спросил он.

Антон наконец перевел глаза на Мишу, ничего не отвечая: а что ответить на нелепый вопрос?

– …Видел кольца у Сатурна? Своими то есть глазами. Не видел? И что теперь, значит, нет ни Сатурна, ни колец?

– Да причем тут? – возмутился Антон. – Я про Фому, а он про Ерему.

– Да притом, – возразил Горецкий. – Не надо быть космонавтом, чтобы знать про Сатурн. И не обязательно быть наркоманом, чтобы знать о наркозависимости, понял?

Тут подняла руку Маша Солоневич со второго курса:

– А если мама любит ребенка, она тоже наркозависима от него?

– Влада, защищайтесь, что вы на это ответите? – с улыбкой произнес Тагерт.

Влада снова послушно встала и сказала:

– Просто наступает момент… Типа: остановите машину, выпустите меня, не хочу дальше ехать. Меня тошнит! Но машина едет дальше. И хуже всего то, что эту машину не другой человек ведет. Тебе кажется, другой, но на самом деле нет. Ты же сам и есть эта сумасшедшая злая машина.

Она посмотрела на Мишу, а может, ему показалось. Горецкий чувствовал, что с ним творится что-то важное, непонятное, у него кружилась голова, точно от голода, в глазах торжественно смеркалось все, что не было Владой. Он поднял руку и заявил:

– Попробуйте у мамы отобрать сына. У нее такая ломка начнется, мама не горюй.

Раздался смех.

– А что смешного? – продолжал Миша. – Насчет машины. Просто нужно пересесть в другую, я так скажу. Такую, где не укачивает… Такую…

– С карими глазками… – неожиданно вставила Маша Солоневич.

Миша посмотрел на нее строго, покачал головой, но не выдержал и присоединился к общему смеху. Во взгляде Влады он прочел смущенную благодарность. Хотя, возможно, ничего подобного в нем не было написано. Главное, теперь она тоже улыбалась. «Какая улыбка, мама моя! – подумал Горецкий. – Грусть-печаль-тоска-котята!»

•

Галина Мироновна смотрела строго и, как случалось всегда, когда она хотела показать нерасположение, целила слегка мимо глаз собеседника или невольно промахивалась.

– Сергей Генрихович, вы помните, что кафедра приняла решение проводить обучение по новому пособию.

Тагерт молчал.

– Нам стало известно, что вы, игнорируя решение кафедры, продолжаете пользоваться вашим старым учебником.

Тагерт слушал внимательно, кивая в такт выговору.

– Кафедра не допустит…

– Решение кафедры, Галина Мироновна, ошибочно. Это решение следует отменить. – Произнося эти слова, Сергей Генрихович продолжал согласно кивать, не теряя прежнего ритма.

На мгновение заведующая потеряла дар речи. К счастью, скоро этот дар к ней вернулся:

– Сергей Генрихович, в университете действует единый порядок. И кафедра не потерпит отклонений от принятого решения. Решение кафедры – это закон!

– Девять лет назад кафедра приняла решение перейти с методички на учебник-словарь. Который, кстати, рекомендован комитетом по высшему образованию, чего не скажешь о желтой брошюре. Разве рекомендация министерства не закон?

Теперь от собеседника уклонялся не только взгляд Булкиной. Заведующая повернула голову к окну, словно никакого собеседника в комнате не было вовсе.

– Предупреждаю, Сергей Генрихович. Кафедра и ректорат настоятельно просят вас направить обучение в утвержденное русло. Я вас больше не задерживаю.

Шагая по коридору, Тагерт ощущал, что пол, стены, стенды на стенах теперь считают его чужаком, нарушителем, преступником. Казалось, недружелюбие прикасается к его лицу, горчит во рту, сжимает сердце. «Ты всего лишь ослушался начальства, но не делал ничего дурного. Как раз наоборот, ты действуешь правильно. Они готовы уничтожить дело твоей жизни, только чтобы поставить тебя на место. Но на какое место нужно встать, чтобы отказаться от смысла жизни? Держись правды и не совершай ошибок, особенно чужих». Он заметил, что лампа в дальнем конце коридора подмигивает – то ли ободряюще, то ли нервно.

•

– Что еще должно случиться, чтобы ты решил уйти из этого дурацкого университета?

Когда Лия волновалась, казалось, она задыхается, захлебывается воздухом. Он взял ее за руку и поглаживал, словно шептал: ну-ну, успокойся, все хорошо.

– Не говори так. Ошеева и Булкина еще не весь университет. Пока он еще мой и твой.

– И ты позволишь им так с собой обращаться?

– Лика, это же борьба. У них свое оружие, у меня свое. Уйти сейчас – значит исполнить их заветное желание. Это ведь их план – заставить меня исчезнуть.

Лия отняла у него руку, встала и подошла к окну.

– А каков твой план? Сделать, чтобы они исчезли? Они не исчезнут. Кто угодно, только не они.

– Хочешь знать, почему я держусь за эту работу? Причин хватает, но есть важнейшая: университет – это эликсир молодости. Да-да, смейся. Не знаю, помнишь ты или никогда не видела… Анна Богдановна, инспекторша юрфака. Обычная сорокалетняя тетка с золотыми зубами и волосами, окрашенными хной. Точнее, такой она была, когда пришла в университет – безвкусно одетой, вечно раздражительной, некрасиво стареющей женщиной. За пять лет, пока она вела к диплому свой курс, глаза у нее заблестели, ожили волосы, кожа, ногти – я не шучу! – она стала одеваться по моде, быстрее и остроумнее отвечать на вопросы. Эти мальчики и девочки, эти инфантильные разгильдяи, прогульщики и двоечники – вы! – научили ее своей юности. Заразили быстротой реакции, легкомыслием, беспричинным смехом и невольной радостью жизни. Работай она в департаменте министерства или в офисе инвестиционной компании в окружении озабоченных сверстников и сверстниц, у нее не было бы ни мотива, ни ресурсов, ни шанса помолодеть. А здесь – было.

Лия слушала внимательно. В этом внимании слышалось благодарное притихание человека, допущенного к важнейшим тайнам. Тагерт продолжал:

– Так вот. Пьеса для «Лиса» почти дописана. У меня есть театр. Я отвечу им со сцены. И не только им.

– Почему ты ничего не говорил? – В Лиином голосе звучала ревнивая обида. – Какие у тебя еще от меня секреты?

– Ну… Стыдно признаться… Это суеверие. Скажешь заранее – и не допишешь.

Лия смерила Тагерта подозрительным взглядом, помолчала и произнесла:

– Хочу играть главную роль.

Он посмотрел на Лию с удивлением:

– Ты даже не знаешь, о чем пьеса.

– Мне все равно. А о чем?

Тагерт коротко пересказал сюжет, и пока он говорил, Лия все заметнее хмурилась: она размышляла. Наконец, просияв, она встряхнула головой:

– Я буду главной фреской.

– …

– Во-первых, меня возрождают, спорят обо мне. Во-вторых, все будут на меня молиться. Как я того и заслуживаю.

•

Войдя в тридцать шестую аудиторию, Тагерт обнаружил на задней парте Ольгу Ипполитовну Лабунцову, преподавательницу французского. В первое мгновенье она казалась матерью одного из первокурсников. Тагерт поздоровался не без удивления, подошел поближе и спросил вполголоса, чем обязан такому удовольствию. Ничуть не смутившись, Ольга Ипполитовна сказала:

– Не обращайте на меня внимания. Как будто меня здесь и вовсе нет.

После этих слов студенты, как по команде, обернулись к задней парте.

Занятие началось. Тагерт понимал, что Лабунцову прислали с инспекцией, что проверка связана с недавним разговором у заведующей, но зачем прислали преподавательницу французского? Ведя семинар, Сергей Генрихович не без удовольствия заметил, что совсем не волнуется. Через четверть часа после начала Лабунцова поднялась и, сгорбившись, как делают опаздывающие студенты, просеменила между рядами к выходу.

Несколько дней жизнь текла своим чередом. У проверки не было никаких последствий. Покой – не постоянное ровное благополучие. Покой – то короткое время, когда не происходит ничего дурного. В какой-то момент Тагерт перестал думать о странном визите.

В пятницу, готовясь идти домой, Тагерт столкнулся с Татьяной Максимовной. Повязка на глазу Воробеевой твердо смотрела на Тагерта мертвым взглядом. Они встретились впервые с начала учебного года. До этого Тагерт не счел нужным, точнее, не решился найти Воробееву и обсудить произошедшее. Да и к чему бы такое обсуждение привело? Татьяна Максимовна свой выбор сделала. Они поздоровались и замолчали, потому что не знали, что говорить. Наконец, Воробеева произнесла:

– Вы должны знать, Сергей Генрихович… У вас хороший учебник, хороший словарь, дело не в нем.

– Для чего же вы участвуете в его изгнании, Татьяна Максимовна?

Она развела руками:

– Обстоятельства непреодолимой силы. Если не я, был бы кто-то другой. Смотрите на это по-буддийски.

– Но вы не оставили плохое дело другим, сделали сами. Не знаю, как на это смотрит буддизм и даже причем тут буддизм.

Воробеева кивнула и запахнула зеленый шелковый палантин, расшитый ветвистым узором.

– Ветер скоро переменится, – многозначительно проговорила она. – Ветер – это прекрасно. Он выносит из города все тяжелое и ненужное.

Слова звучали туманно, как предсказания сивиллы, допуская самые разнообразные толкования: ветер мог вынести из города как неприятности Тагерта, так и его самого. Глаза Татьяны Максимовны, зрячий и отсутствующий, взирали настороженно и надменно. Выйдя на крыльцо, Тагерт с наслаждением почувствовал дуновение сырого сквозняка, катившегося по Зоологической улице куда-то в сторону гостиницы «Пекин», а потом дальше на север, гораздо дальше.

•

Самое сложное – подгадать. Причем не в какой-то случайный момент, а чтобы каждый из них понял, кого провафлил. Лизка – иуда, гадина! Нет, не гадина. Просто овца! Это Байярд ее совратил. Уже вторую пару Настя Петрова сидела в буфете вместе с Максом Шипуновым. На них смотрели, порой неодобрительно: столов в буфете мало, сколько можно занимать место! Максик рвался на волю, делал грустные глаза, но Петрова щипала его за руку и спрашивала: «Ты же не хочешь бросить меня одну?» Очередь сокращалась, удлинялась, закручивалась завитком. Если посетителей было мало, коренастая буфетчица спрашивала первого в очереди: «Чего тебе хочется, мой хороший?» Когда народу прибывало, она призывала помощницу и отрывисто говорила следующему: «Вам?»

Петрова, помешивая давно остывший чай, вглядывалась в Шипунова глазами Лизы и Байярда: достаточно ли крут ее новый друг? Сможет ли ее выбор их уязвить? Конечно, Макс не скачет по крышам и не падает с моста на веревочке, но он прикольнее, чем Валера, с ним легко, он не упирается, как баран, лишь бы доказать, что он мужчина.

Она никак не могла решить, обидеться всерьез или не придавать значения роману бывшего парня с лучшей подругой. Байярд ей надоел еще прошлой осенью. Не то чтобы надоел, только все у них происходило через силу, против течения. А она любит легкость. И еще: мужчина, который рядом, должен ее ценить, должен считать незаслуженным счастьем, что она рядом. Байярд отставлен. Откуда тогда обида? Если он ей не нужен, почему не порадоваться за них с Лизон? Настя Петрова не думала этими словами, не пыталась разнять и разобрать свои ощущения. Она кожей, жаром тела чувствовала, что не меньше Лизы заслуживала такую влюбленность, пусть даже Валера ей без надобности.

Хорошо, если эти двое войдут в буфет вместе. И если Макс в этот самый момент что-нибудь отмочит. Например, выдаст какую-нибудь фразу. Шипунов раньше ходил в театр «Лис», потом переметнулся в КВН. Он не из первых звезд, вроде Гриши Колганова. Гриша, конечно, был бы идеальным вариантом, но он уже год встречается с Лорой, витринной девушкой.

Но в целом Макс может. Назвал как-то англичанку Карлову просроченной красавицей, Настя хохотала полчаса! А еще он умеет жалобно бровки приподнимать – тоже смешно. Эту встречу она подсознательно подгадывала не впервые, но пока безуспешно. Ничего, никуда не денутся, голубчики. Сегодня на Максе свитер нежнейшего светло-сиреневого цвета, солнцезащитные очки сдвинуты наверх, придерживают волну волос. Модный мальчик. Петрова поднялась к самовару, стоявшему в углу на столе, чтобы подлить кипятка в бывший чай. На ходу оглянулась, как бы проверяя, не сбежал ли Шипунов.

Тут в коридоре послышались шаги, шум, смех, и в буфет вошли Гриша Колганов, Байярд и три первокурсницы. Похоже, первокурсницы были сами по себе, но узнали Гришу и теперь оживленно хихикали. Гриша, высокий, спортивный брюнет с эффектной седой прядью в челке, обвел взглядом посетителей буфета, точно поле битвы или зрительный зал. Настя, заметив Байярда, поспешила за столик к Максу, на ходу расплескивая кипяток.

– Макс, ты сегодня такой нарядный… Просто лицо с обложки… – одобрительно произнес Байярд, кивнув Насте.

– …Из журнала для собак, – прибавил Колганов.

Первокурсницы заржали, а Макс Шипунов жалобно приподнял бровки, как еще минуту назад хотела Петрова.

Глава 34

Две тысячи восьмой

Видя на столах знакомую черно-вишневую обложку, Тагерт успокоился. Теперь можно работать как прежде хотя бы до Нового года – отобрать купленные книги у студентов никто не посмеет. Слыша привычные и давно затверженные наизусть фразы, он думал о времени и о Лие. Некоторым мыслям две тысячи лет, некоторым пять, десять, восемнадцать веков. Сколько деревянных построек тех времен истлело, сколько каменных храмов и дворцов обратилось в щебень и пыль. И ни один из выживших не сохранился в первозданном виде. Великие греческие изваяния люди угадывают только по поздним копиям, всегда менее искусным. Прошлое – мозаика утрат, истончившаяся ветхая ткань, где прорех больше, чем нитей. И только слова, немногие, но важнейшие, дошли в том виде, в каком были однажды записаны. Чудо, причина которого в безмолвном согласии немногих людей по поводу всемирной важности «Пира» Платона, од Горация, определений Ульпиана. Сколько поколений сменилось с тех пор, как впервые было дано определение свободы? Сколько людей в каждом поколении оценили эти слова и защитили от гибели? Десять тысяч? Тысяча? Сто? Хотя так ли много подобных слов в его учебнике? Жалкие крохи. Но это крохи высшей пробы, а не пустышки, с важным видом выдаваемые за отголосок вечности.

Пара закончилась, аудитория опустела. Тагерт заметил, что на последней парте кто-то забыл платок или… Он встал из-за стола, подошел поближе и увидел опаленный осенним огнем кленовый листок. На измученной ткани синей ручкой было написано «amor», «carmen»[36], «СГТ» и нарисовано сердечко. Мысли Тагерта тотчас метнулись к Лие. Словно Лия застигла его за чем-то преступным, и он вынужден оправдываться перед ней. Но он любит только ее, а этот листок просто поднимает настроение, он даже не станет думать, кто оставил на парте это осеннее послание.

•

– Кто дал вам право принуждать студентов покупать ваш словарь? – в голосе завкафедрой за неимением металла звенел цемент.

Гнев Булкиной вызывал недоумение: библиотечных учебников нет с сентября, ни для кого не секрет, что новые книги куплены студентами. Вероятно, кто-то подсказал Галине Мироновне, что именно в принуждении к покупке можно найти криминал.

Раздался звук, похожий на одиночное «ку-ку»: Тагерту пришла эсэмэска – от Лии, конечно. Какая-нибудь глупейшая шутка, они оба их любят.

– Такое право мне дали вы, Галина Мироновна.

– Сергей Генрихович!

– Вы распорядились выбросить из библиотеки бесплатные учебники, рекомендованные, между прочим, государственным комитетом по высшему образованию. Как прикажете выполнять эти рекомендации?

– Да что вы себе позволяете? – Булкина побагровела. – Решением кафедры вам многократно указывалось, по какому пособию должны заниматься учащиеся.

– Кто же виноват, что кафедра поставила себя выше министерства? Пособие студентам выдано. Пусть пособит, если сможет.

Овладев собой, заведующая понизила голос:

– Видит бог, Сергей Генрихович, я надеялась, вы поймете по-хорошему. Но вы по-хорошему не понимаете.

Тагерт неожиданно и некстати расплылся в улыбке:

– Знаете, что замечательно, Галина Мироновна? Что в юридическом вузе вы разговариваете на языке, которым пользуются на большой дороге или в кабинетах Лубянки. И это не грим, не маска. Такое лицо у нашего права.

– А на другом языке до вас не достучишься, Сергей Генрихович. Но университет достучится, поверьте.

– У меня, знаете ли, пара начинается через минуту. – Тагерт поднялся.

– Не задерживаю. – Таким голосом могла бы разговаривать табличка в отделении милиции.

Шагая по коридору, Тагерт чувствовал, что его трясет. Вспомнил про звук в телефоне, на ходу достал трубку из портфеля. На маленьком зеленоватом экране было написано: «Тирли-тирли-солдатирли. Это цитата. Из Гегеля». Прилети записка на предыдущей перемене, дурашливая легкость передалась бы ему. Сейчас он должен быть сильным, чтобы защитить эту легкость. Он должен – притом без слова «должен» – стать и оставаться невозмутимым бойцом. Дрожь понемногу утихала.

Войдя в аудиторию (молочно-фисташковые стены, столы оклеены пленкой под палисандр), он увидел, что студенты обступили его стол. Над головами приплясывали воздушные шары в виде золотых сердечек, а за преподавательским столом сидела Лилия Билялова в восхитительном бальном платье. При виде Тагерта она подскочила и, протянув к нему руки, сказала:

– Сергей Генрихович, а у нас день рождения. У меня!

– Конгратулор[37], – машинально ответил он.

– Можно мы с вами сфоткаемся? Ну, пожалуйста!

Вздохнул, прошел к столу и уселся в сердцевине улыбающегося букета за мгновение до праздничной вспышки. «Безумный день! Цитата из Гегеля».

•

«Я паршивая овца из порядочной семьи», – сказала Лия Сереже. Свадьбу назначили на первое декабря. Можно и в ноябре, но уж больно унылое слово «ноябрь». Декабрь – раскатанная ледяная дорожка к новому году. Черненькая наподобие зелененькой. Весь месяц выходит праздничный. И времени побольше. Хлопот хоть отбавляй: заказать и сшить платье, составить список гостей, чтобы бабушкины подруги не перевесили ее друзей (хотя все равно перевесят), придумать туфли, а еще скоро сессия. Если платье сделать лиловым, какие тогда туфли? Хорошо бы золотые, но зеленые. Бывает же зеленое золото? А если черная кожаная куртка, шорты, сапоги и черная кепка с вуалькой? Или красное кимоно?

Почему-то сомнения выглядывали именно в те моменты, когда она думала о вещах не главных. Не о переезде к Сереже, не о детях, не о свадьбе даже, а о туфлях, о прическе, о музыке. Еще не поздно отложить. Не отменить, нет. В конце концов, если это необходимо вообще, то будет необходимо и весной. К тому же весной можно выйти из машины и гулять в платье среди зелени, деревьев, цветов.

Насколько сильно Сережа любит ее? Кажется, сильно, но как понять, что это та самая сила? Как поверить, что это навсегда? Анька Шихматова год назад вышла замуж за однокурсника, влюбленного насмерть, а неделю назад развелись и теперь видеть друг друга не могут. И дело не в Аньке, даже не в Сережиных чувствах. Как это все устроено в мире, что если ты одна, никто на тебя не посмотрит, но стоит влюбиться, начать с кем-то встречаться, все вокруг прозревают и вдруг понимают, какая ты прекрасная-желанная. Шизарня! Лычкин каждый день таскает ей конфеты. Олег и Веревкин порхают кругами, как шмели, все уши прожужжали своими шутками. А вчера опять нагрянул Саша Студеникин. Дома были только она и бабушка. Как он всегда подгадывает со временем? Лия подозревала, что без бабушки тут не обошлось, хотя та, разумеется, не признается. На чьей она стороне? На Сережиной? На Сашиной? Лия как-то прямо задала бабушке этот вопрос. Бабушка ответила коротко: «На твоей».

Она окунула нос в середину букета маленьких белых роз. Цветы ничем не пахли, словно искусственные. Хотела их выкинуть, да рука не поднялась: розы-то чем виноваты? Но розы – ладно. Саша Студеникин совершил нечто такое, от чего просто невозможно отмахнуться. Лия почти ненавидела его – именно за то, что он никак не хотел уместиться в масштабы заведомо более скромные, чем масштабы их с Сережей романа.

Когда ей было четырнадцать, она прочитала Исэ-моногатари, затем «Тысячекрылого журавля», «Дикий плющ»[38]. Ей снились сосны на краю скал, храм Дайтокудзи, Большой Будда в Наре, прогулка через черное озеро по круглым камням. Она испещряла тетради воображаемыми иероглифами и профилями японских красавиц. Словом, Лия мечтала о Японии и готова была часами говорить о своей страсти. К восемнадцати годам увлечение поостыло, но до сих пор на дни рождения ей дарили веера, томики японской поэзии, порошковый чай. Любовь к горным туманам и поэзии Басе не мешали подростку-Лии оставаться фанаткой группы «Алиса», носить косуху с заклепками, ботинки-гриндерсы, красить ногти черным лаком.

Кончиками пальцев она погладила белые тугие лепестки, вздохнула: неужели и у нее теперь есть такое прошлое, как у бабушки, о котором можно вспоминать как о прекрасной утрате? Открыв сумочку, сквозь коробочки, баночки, блокноты, футлярчики, она добралась до конверта из золотистой рисовой бумаги. Конверт уже немного помялся. Лия еще раз вздохнула и вынула из конверта твердый продолговатый билет: Москва – Токио, тридцатое ноября. Время красных кленов на островах. Сердись, не сердись на Сашу Студеникина, а это поступок: купить два билета в страну, о которой она так долго мечтала, и преподнести подарок накануне свадьбы. Не свадебный подарок. Отчаянный жест и ход ва-банк. И что ей делать? Рассказать ли Сергею? То есть, конечно, она расскажет, но как это будет выглядеть? Как предложение принять вызов и сделать ответный шаг? Она не собиралась уходить к Саше, что бы тот ни предложил. Но разве она не заслуживает таких отчаянных, красивых жестов? Вдруг ей представился склон горы и красное облако кленовой кроны. Неужели она никогда этого не увидит?

Лия подошла к письменному столу, опустилась на колени. В двух ящиках левой тумбы хранились ее сокровища из прежней жизни: веер из Японии, японско-английский разговорник, резиночки, бусы, железный паук на серебряной цепочке – дурацкие подарки подруг и поклонников. Поминутно вздыхая, она доставала и разглядывала то брошь в виде разбитого граната, то вусмерть изрисованную тетрадь по математике за девятый класс, то пачку сигарет. Вдруг из залежей грусти выпрыгнула пластиковая коробочка с магнитофонной кассетой. Лия покачала головой, раскрыла исцарапанную коробочку, достала кассету и вставила в магнитофон Aiwa, годами пылившийся на полке. Загорелись марганцево-розовые лампочки, динамики щелкнули, и время мгновенно перемоталось на четыре года назад.

Иди ко мне,

если случится ночь,

мы не станем пить чай.

Иди ко мне,

я тебе объясню смысл слова «прощай».

Она прибавила громкости и начала танцевать, не стирая слез, щекотавших щеки.

•

История про побег в Японию поразила Тагерта. Почему такие идеи не приходят в голову ему? Разве он не любит Лию почти непереносимо? Разве у него нет воображения? Он ведь знал про японские мечты. Но ему и в голову не приходило, что в Японию можно просто взять и полететь. Убогий классик, квадратная голова! И что теперь прикажете делать? Пойти и купить еще одну пару билетов в Токио? Это означало бы, что у Тагерта нет и не может быть своих мыслей. Предположим, он подарит Лии машину. Господи, какую машину может подарить латинист? Игрушечную квадригу? Но без путешествия нельзя. Путешествие необходимо: они с Лией хотят жить не в квартире, не в доме, не в Москве – в бескрайнем мире, который пока не успели повидать. Однажды они поедут и в Японию – не сейчас, чтобы не связывать впечатления от страны с набегом наглеца Студеникина. Интересно, как он выглядит? Не важно, черт с ним. Занять денег до Нового года и…

Вечером того же дня Сергей Генрихович скакал по квартире, точно орангутанг, не выпуская из пальцев два билета в Рим на майские праздники. Данные Лииного паспорта продиктовала Галина Савельевна, та самая, которая продиктовала их прежде и Саше Студеникину. Но ограничиться билетами невозможно. Кроме того, тему Японии нельзя просто проигнорировать. Прекратив наконец носорожьи прыжки, Тагерт уселся за стол, достал лист чистой бумаги и начертал:

Горит лампада у Киото.

Начертал, зачерпнул, зачерпнутое зачеркнул. Строки клубились, катясь по черновым колдобинам, войска зачеркиваний зачернили три четверти территорий, но взъерошенные мысли упрямо продвигались вперед. К тому моменту, когда раскаленный набросок остывал на измученной бумаге, шальной план был готов. Сам того не сознавая, он учился бесшабашности у своего соперника.

Не в силах ждать, он лихорадочно перелистывал записную книжку, отыскивая телефон Валеры Малютина по прозвищу Байярд. Валера Байярд из гитарного клуба сочинял музыку, обладал свежим тенором и легким, как бы хмельным характером.

– Сергей Генрихович? Без пяти полночь, – смеялся Байярд. – От вас – не ожидал.

Выслушав латиниста, немедленно согласился и написать музыку, и участвовать в церемонии. Предложил: «Давайте еще поповича возьмем для представительности!»

– Какого еще поповича?

– Ну как какого? Сашку Мордашкина. Который «Ямщика» пел и плакал.

– А если он и там заплачет?

– Он только от русских народных песен плачет. Берем? Я ему скажу.

Половину ночи Тагерт провел без сна, вскакивал, включал настольную лампу, перечитывал стихи, разглядывал билеты на самолет. Когда же наконец уснул, ему снились китайские фонарики в страшном, шатком, готовом обвалиться картонном Колизее.

•

На заседании кафедры Сергею Генриховичу вновь поставили на вид, что он уклоняется от программы и нарушает трудовую дисциплину. На сей раз руководство и коллектив кафедры иностранных языков обратили внимание на психологический аспект преступления. Француженка Рыкина пожаловалась, что Сергей Генрихович смотрит на коллег как на пустое место.

– Как будто мы не женщины, а какие-то табуретки, – подтвердила англичанка Лоскутик.

– Сергей Генрихович, вероятно, считает себя слишком важной фигурой, чтобы прислушиваться к нашему мнению, – укоризненно произнесла Карлова.

Марфа Александровна, которая со времен своего юбилея и смещения редко посещала заседания, неожиданно сказала:

– Мы ведь давно знаем, как Сергей Генрихович старается, чтобы его запомнили студенты.

После этих слов усмехнулись англичанки, хмыкнули немки, иронически переглянулись испанки и француженки. Некоторые вспомнили разговор, случившийся накануне первого увольнения латиниста. Тагерт, до тех пор молча слушавший ораторов, знал, что студенты не помнят имени-отчества большинства преподавателей иностранных языков. Серьезно посмотрев на сидевших дам, он сказал негромко и ни к кому в отдельности не обращаясь:

– Да, это не худо, чтобы запомнили. Знания знаниями: кому пригодится, запомнит, кому не пригодится, забудет. А вот качество личности учителя – урок посерьезнее. Не хочу сказать, что моя личность – эталон высшей пробы. Но верю, что это важно и для учителя, и для учеников.

– Правильно говорит Марфа Александровна. Тут у нас случай острого нарциссизма, – насмешливо произнесла Ольга Ипполитовна Лабунцова.

– Быть искренним, честным, давать точные оценки мыслям и поступкам, не превращать звание преподавателя в пьедестал, – продолжал Тагерт, как бы не слыша насмешек, – не делать вид, что у тебя есть все ответы и не переставать их искать. Да, хорошо, если они запомнят.

– Коллеги, очевидно, что господин Тагерт и сегодня не расположен нас услышать, – подытожила Галина Мироновна. – Стало быть, придется и на этот раз ходатайствовать о вынесении выговора. Весьма печально, Сергей Генрихович.

– Рвать договор, – отрезала Махова – Сколько можно нянчиться?

– Это просто наглость, Галина Мироновна, я считаю, – прибавила Алина Петровна.

– Коллеги, не будем уподобляться, – торжественно произнесла Булкина, – ставлю на голосование. Кто за объявление выговора доценту Тагерту в связи с систематическим игнорированием, прошу поднять руку. Видите, Сергей Генрихович? На вашей стороне никого.

Тагерту хотелось крикнуть, но он ответил с обычной громкостью, впрочем, выговаривая согласные подчеркнуто четко:

– А я думаю, вы все ошибаетесь.

•

После многочисленных примерок и подгонок пышное белое платье, белые туфельки на заказ, шляпка с вуалью в белый горох были готовы – в отличие от Лии, которая по-прежнему не понимала, нужна ли ей свадьба. Точнее, свадьба – важно и чудесно, пусть случится. Но разве нельзя сыграть свадьбу, но остаться любовниками и друзьями? Лия согласна и дальше жить в одной комнате с Полей среди любимых книг и игрушек, чтобы бабушка будила ее по утрам, чтобы слышно было шарканье отцовских домашних туфель, раздавался мамин голос из дальней спальни, чтобы Лие принадлежали долгие часы в ванной, когда время исчезало до тех пор, пока не остывала вода, а потом снова таяло в шуме хлопочущего кипятка, пене и клубах пара.

Конечно, дома Лию числили ребенком и это часто ее обижало, но теперь, за две недели до свадьбы, выяснилось, как много у этого детства привилегий. Она любила будущего мужа, но опасалась переселиться к нему, остаться без защиты родителей и бабушки. Каково-то будет вдвоем со взрослым мужчиной, у которого свои правила (преподаватель!), привычки, желания. Вдруг он не станет воспринимать ее как равную? Нет, равенства мало. Вдруг он не поймет, что любовь, красота, талант, да просто тот факт, что она – это она, дает ей право на главенство? Пусть маленькое, необъявленное, но ощутимое. Как у мамы над отцом – хотя уж мамино главенство точно ни для кого не секрет, и отец принимает его с благодарностью, иногда даже с благоговением. Порой взбрыкивает, но все остальное время… И в этом нет ничего унизительного, Лия часто думала, что такое признание верховенства сродни оправданному доверию ребенка. Способен ли Сережа на такую любовь?

На примерках Лия замечала, что прекрасное, точно облако, платье в минуты сомнений становилось тесным, неудобным, странным. Но однажды шел дождь, день все никак не мог начаться, Лия сидела на паре у окна, не слыша ни преподавателя, ни шепота соседей. И вдруг отчетливо увидела, как они вдвоем в доме мужа, Тагерт простужен, сидит, кутаясь в одеяло, на диване, а она, Лия, принесла ему чай с лимоном. Горячий чай, над чашкой закручивается свежий пар, Сережа благодарно и жалобно улыбается. Теперь ей все показалось понятным, словно в связке из тысячи неподходящих ключей наконец нашелся тот единственный, отворяющий все двери, разрешающий все сомнения. Заботиться – это и значит обрести то положение, о котором она мечтала. Кто заботится – тот и старше и, главное, прекраснее. Лия посмотрела на Аню Трауб, потерянно сидевшую справа. Заметив на рукаве ее блузки приставший волос, сняла его, сдунула под парту и неожиданно засмеялась, так что все обернулись на нее, а преподаватель нахмурился и покачал головой.

Под вечер Лия заглянула в комнату к бабушке, присела на край кровати и сказала:

– Бабуля, можно, я тебя попрошу? Позвони, пожалуйста, Саше Студеникину, скажи, чтобы он забрал свои билеты. Я же замуж выхожу все-таки. С чего бы мне с чужими парнями в Японию летать?

– А я бы слетала, – вздохнула Галина Савельевна, разглядывая переданные билеты. – Да только не зовет никто.

– Так поезжай вместо меня.

– Бедный Саша, он так тебя любит.

Лия сердито поглядела на бабушку:

– Мне что, разорваться? Чтобы один на мне выше пояса женился, а другой…

Тут в стекло окна стукнуло, бабушка и внучка синхронно вздрогнули и переглянулись. Через несколько мгновений стук – чуть мельче и острее – повторился. Лия резко поднялась и двинулась к окну.

– Лика, стой. Ты же не знаешь, кто там. Давай папу позовем. – И не дожидаясь ответа, бабушка закричала: «Гера! Герка!»

Впрочем, крик вышел несколько сдавленный, можно сказать, даже вовсе не вышел. К тому же внучка, не дожидаясь, подошла к балконной двери и повернула ручку. С улицы в спальню хлынула сырая вечерняя свежесть, а вместе с ней – треньканье струн откуда-то снизу, из-под уцелевших листьев клена, из пожухлой травы. На мгновенье Лие показалось, что это стрекочут непонятные насекомые. Затем снизу всплыла связка воздушных шаров, черных и белых, и остановилась, покачиваясь напротив Лииного лица. Их держал кто-то, кого с балкона невозможно было разглядеть как раз из-за теснящихся шаров. Зато рядом стояли двое парней, одетых в странные халаты… стоп, это что, кимоно? Один из парней, чернявый, перебирал струны банджо, а другой, долговязый, с хорошим деревенским лицом, смотрел прямо на Лию. Этого высокого она где-то видела, второй ей не знаком. А кто держит шары? Что вообще все это значит? Тут парень, бренькающий на банджо, запел:

Как у наших у ворот

Лия-сакура цветет,

ежедневно поливается,

красотою наливается.

Что ты смотришь на Киото,

как на новые ворота?

Охаё, комбанва[39],

приходи плясать, братва!

Из соседнего окна раздался смех. Оказывается, японскую серенаду через приоткрытые створки слушала Поля. Лия улыбалась, пребывая в смятении: сначала она решила, что это опять Саша Студеникин, потом, что это Сережа, но вдруг ее посетила мысль, будто спектакль устроил кто-то третий, и именно эта мысль взволновала ее сильнее всего. Поняв это, Лия смутилась: что же получается – она продолжает ждать кого-то еще? За спиной стояла бабушка, не решаясь выглянуть на балкон, но готовая в любой момент заслонить внучку собой.

Куплеты завершились, музыканты склонились в низком японском поклоне. Знакомый голос сказал: «Лови», – и шары полетели вверх. Бабушка сзади охнула, но Лия успела ухватить ленточку, хотя черно-белая гроздь уже готова была отправиться дальше, к другим балконам, на крышу, в остывающее вечернее небо поздней осени. Она заметила, что к шарам привязана маленькая плетеная корзина, притом не пустая, потянула связку к себе. Шары упруго заплясали над головой. В корзинке плотно, от края до края, сидела застрявшая кукла, изображавшая то ли инопланетянина, то ли регбиста, то ли… постойте… римского легионера? Тряпичный инвалид с огромным носом, таким же подбородком, в пластиковой каске и с пластиковым щитом. «Причем тут римский дурачок?» – начала было думать Лия, но вдруг заметила, что кукла прижимает ко дну корзины черный конверт. Выкорчевав легионера, Лия посмотрела под балкон. Там никого не оказалось: музыканты исчезли. На черной бумаге конверта тускло сверкнуло золотом: «Лие». Она почувствовала холод, и тотчас раздался звонок в дверь. Лия вспомнила, что прямо сейчас на столике у бабушки лежит еще один конверт, с японскими билетами.

Лицо Тагерта застыло.

– Ну ты даешь, – протянула Лия растерянно. – А где остальные?

Тагерт уставился на черный конверт в Лииных пальцах.

– Мы могли бы поговорить наедине? – сипло спросил он.

Лия мысленно пробежала по квартире: в их комнате была Поля, бабушка затаилась в своей спальне, родители сидели на кухне при включенном телевизоре. Пойти в родительскую спальню? Неизвестно, все ли там в порядке. В столовую в любой момент кто-нибудь войдет. Не запираться же в ванной.

– Я возьму куртку, и мы прогуляемся, да?

– А ты в конверт заглянула?

Лия покраснела, потому что вспомнила про оба конверта – черный и тот, что лежал у бабушки.

– Здравствуй, Сереженька! – В прихожую вплыла Галина Савельевна в нарядной шали. – Куда же это вы? Лия, что происходит?

– Бабуля, мы вернемся через полчаса. Идем? – быстро взглянула на Тагерта.

Они спускались по ступеням молча, Лия сжимала в пальцах конверт и размышляла, как связаны шутовские кимоно под балконом с предложением Саши Студеникина. День выдался сравнительно теплый, но обоих принизывала дрожь. В парке Дружбы на берегу пруда они нашли свободную скамейку и сели.

– Может, откроешь конверт? Это уже не шутки.

– Почему-то мне страшно.

Тагерт усмехнулся.

– Чего только люди не пугаются. Но ты можешь, конечно, вернуть его, не раскрыв.

Он протянул руку, но Лия спрятала конверт за спиной. Ее взгляд в это мгновенье он будет помнить долгие годы: пытливость, потеплевшая до беззащитности.

То и дело посматривая на Тагерта, как бы не желая упускать из виду его лицо, она раскрыла конверт. Увидев билет до Рима, Лия засмеялась – не без горечи. Она поняла, что Рим – ответ на Токио, что могло бы быть и Токио, но Сергей – ох, Сергей! – видите ли, не так прост. А как же Токио? Японский садик съежился до размеров детского фуросики, потом – носового платка, которым она мысленно смахнула подступившие слезы.

– Посмотри, там еще кое-что, – прерывающимся голосом произнес Тагерт. Он почти отвернулся, торжественно и отстраненно глядя прямо перед собой.

Действительно, в конверте прятался еще один листок, тоже черный. Лия увидела золотые латинские буквы и ржавую, еле заметную подпись в углу. Весь универ знал эту подпись, и она с улыбкой произнесла:

– Конечно, я уже сдала латынь, но ты хорошо обо мне думаешь…

– На обороте перевод.

Она начала читать и тотчас, с первых слов, спиной ощутила вечерний холод: «Я, Сергей Тагерт, свидетельствую перед лицом Бога, что передаю свою душу и всю жизнь без вычетов и исключений в дар моей любимой Лии Чеграш. Все, чего я достиг и чего достигну в будущем, принадлежит и посвящается тебе. В этот дар входят моя любовь, защита, забота, обновление жизни, ожидаемые и неожиданные подарки, путешествия, а также множество событий-зеркал, в которых ты увидишь себя в самом прекрасном свете».

С этой стороны листа также виднелась подпись, и теперь Лия поняла, что значит ее еле различимый ржаво-бурый цвет чернил. Она почувствовала холод, озноб вдохновения: во все стороны распахивались пространства, точно сцены разных, одновременно идущих спектаклей или фильмов – лодка, проплывающая между двух высоченных скал-островов, маленький автомобиль петляет через зеленые поля между каменных изгородей, костер на даче посреди осеннего сада, сегодняшняя японская серенада под балконом, паркетно-зеркальный зал какого-то дворца и рубиновые шарики ягод на подушках болотного мха, причем в сердце каждой картины находилась она сама – иногда с Сережей, иногда с сестрой, иногда с родителями, а то и одна.

Странно, что они все еще стояли на берегу пруда в парке Дружбы, нужно было что-то сказать или сделать, но никакие слова не были достаточным и справедливым ответом на эту клятву и на собственные Лиины чувства. Сейчас она скажет какую-нибудь бесповоротную глупость, и все будет испорчено. Вдруг среди головокружительных картин выскочило давешнее: комната, дождь за окном, простуженный Сережа сидит на краю кровати, а она протягивает чашку чая с лимоном. Лия прижалась к нему, спряталась в его тепле и затуманенно сказала: «Послушай. Сейчас расскажу сказку».

СКАЗКА, РАССКАЗАННАЯ ЛИЕЙ ЧЕГРАШ

На одной грядке рос баклажанчик, у него была шкурка темно-синяя. Он рос-рос, пришло время его с грядки снимать. Стали его резать, смотрят: а под шкуркой не мякоть, а несколько оранжево-золотистых шаров. Эти шары медленно поднялись в небо и стали там расти и разгораться. Потом из каждого шара появились еще золотые шары, как звездочки. И тогда у каждого появилось свое собственное солнце.

– А не получилось, что столько солнц спалили землю? – не удержался Тагерт.

– Нет, каждое солнце светило только для одного и грело только одного.

– А у них были имена?

– (хитро улыбаясь) Да.

– А одно солнце звали Лией? И оно светило мне?

– Точно.

Глава 35

Две тысячи восьмой

Двадцать шестую аудиторию, где назначили репетицию, в последний момент у «Лиса» отобрали. Актеров ни разу не пустили в зал, хотя без зала пока можно обойтись. Про двадцать шестую сказали, мол, там будут менять батареи. Может, и будут, но репетиция опять оказалась сорвана.

– Давайте в коридоре на пятом репетировать, – предложила Люба Шарова. – Там общага, мы никому не помешаем.

– Мы, может, не помешаем. А нам помешают. Вечно там кто-нибудь ходит со сковородками. Плюс музыка…

– Я знаю! Я понял! – Филипп тряс поднятой рукой, как на семинаре. – У нас в Тушино долгострой, здание школы уже пять лет стоит недоделанное. Я там сто раз внутри проходил: нормальные классы, только не покрашенные, а свет через окна с улицы проходит. Во!

Он торжественно ткнул большим пальцем вверх.

– Сергей Генрихович, можно предложить? – спросила Алиса Сметарникова. – У нас есть сцена в электричке, так? Давайте завтра соберемся и сыграем ее в настоящей электричке – тверской, владимирской, какой хотите.

Сцена эта, хоть и не была в пьесе одной из главных, на каждой репетиции привлекала общее внимание многолюдностью, многозначительностью, а кроме того, всех смешила. Герои ехали в Псков на прием к губернатору, в электричке шли один за другим торговцы, нищие, слепой музыкант, сумасшедший поэт, продающий сборник своих стихов, милиционеры, гадалка, проповедник. Сцена длилась минут пять-шесть, потом герои принимались спорить о разговоре с губернатором, притом что разговора в итоге так и не случится. Идея Алисы пришлась по вкусу многим, особенно мальчикам. Договорились встретиться у пригородных касс на Казанском вокзале – с Казанского электрички бегают часто. Куда ехать, сколько времени, где сойти – даже не обсуждали, и эта неопределенность будоражила: такой и должна быть авантюра. Но угадывалось и другое: подобная репетиция – идеальная подсказка для спектакля. Вся постановка должна стать бесшабашной авантюрой, и так спектакли не ставил еще никто.

•

Раннее утро на вокзале, зябкий сумрак, пахнущий углем, дорожными булками, креозотом. Что может волновать больше? Здесь начинается иная жизнь, много жизней, по нескольку на каждого уезжающего, провожающего, встречающего, на каждого дачника и носильщика. В пути полно развилок, и это вовсе не только про рельсы. Взять хотя бы спутников по вагону: сколько предложенных знакомств! Самая поэтичная из проз, самые праздничные из будней: предчувствие дороги, запах перемен.

Вместо десяти человек у пригородных касс собрались тринадцать: двое явились с друзьями, Варя Моторина – с младшей сестрой. На табло с расписанием выбрали ближайшую электричку – до Голутвина. Невыспавшиеся, возбужденные начинающимся приключением – все вокруг вызывало смех: полный господин, семенящий за багажной тележкой, игрушечные десантники, ползущие по-пластунски по грязной клеенке, девочка в шапке с длинными вязанными ушками, держащая на руках живого кролика.

Электричка тронулась через минуту после того, как запыхавшиеся от бега, а пуще – от хохота, они вбежали в последний вагон. На площадке уже стоял продавец мороженого с огромным коробом, оклеенным серебристой фольгой. Смеясь и перекрикиваясь, шли по вагонам в середину состава. Накануне сговорились взять самый никчемный товар, чтобы в ходе репетиции не вступать ни в денежные отношения с пассажирами, ни в конкурентную борьбу с другими коробейниками.

В сценарии имелись и пассажиры, которые затевают разговоры с продавцами и музыкантами. По-хорошему артистам следовало сесть в разных местах вагона, а то и в разных вагонах, но в последний момент оробели, сели рядышком, в три компании, держа друг друга в поле зрения. До Люберец решили не начинать: не успеешь пройти, нахлынет новая порция пассажиров. Потом подсаживаются меньше, чем выходят, так что начинать можно на подъезде к Панкам.

Электрозаводская, Новая, Перово, Вешняки – заводы, заборы, гаражи, битые бочки, брошенный ковш экскаватора. Полупустой вагон понемногу наполнялся пассажирами, и примерно раз в минуту в дверях появлялся очередной торговец газетами, сборниками кроссвордов, дешевыми носками, зонтиками, фонариками и батарейками. Актеры «Лиса» цепко и весело смотрели на своих героев. Кто-то вполголоса повторял понравившееся словечко, кто-то, обезьянничая, сутулился, взмахивал рукой. Опять смеялись, с каждой станцией, по мере нарастания страха, все ближе, до дрожи ощущая друг друга друзьями.

Алиса Сметарникова, высокая, вечно убавляющая свой рост сутулостью, поправила прическу и сказала Тагерту:

– Давайте мы понемногу перейдем в предыдущий вагон, прогоним реплики там, потом повторим здесь.

Предложив репетировать в электричке, она чувствовала, что отвечает вместе с режиссером за весь ход репетиции.

– Отличная мысль! А потом в следующем. Три вагона, три прогона. – Тагерт тайком поглядывал на соседей, пытаясь предсказать их возможную реакцию.

– Кепки-бейсболки, по последней американской моде, любимый головной убор президентов, чемпионов, кинозвезд.

По вагону, прихрамывая, передвигался мужчина в черной куртке, из-под которой выглядывал ворот грязной розовой рубахи. На седую голову надеты были разом две бейсболки:

– Имеются черные, синие, бурые. Кто ходит в бейсболке, тот всегда молодой. Цена сто рублей.

«Ну, пошли», – кивнула Алиса остальным. Оставив рюкзачки и сумки на лавках, актеры потянулись к выходу. Солнечный луч выхватывал на ходу клетчатую челночную сумку, золотистый лак гитарного бока, жарко-зеленый платок Вари Моториной. Солнечные квадраты окон качнулись вслед ушедшим, поезд, поднывая, набирал скорость. Спутники актеров (в том числе Варина сестра-школьница) и Тагерт остались в вагоне, ожидая возвращения своих – уже в театральном образе. Поскольку в последний момент товары, упомянутые в пьесе, заменили, пришлось срочно переписывать реплики. Музыкантов и проповедницы это не касалось.

Двери разъехались, в вагон вошел молодой мужчина в рабочем комбинезоне, за его спиной в тамбуре маячила фигура следующего коробейника, возможно, театрального, – с места не разглядеть.

– Батарейки пальчиковые, аккумуляторы. – Мужчина говорил «акамуляторы». – Держат электричество крепко, пятьдесят рублей за шесть штук, немецкое качество.

В вагоне нашлось целых три охотника до батареек. Пока мужчина производил расчеты и выдавал товар, в вагон вступила Лиза Турчина. Щеки ее горели румянцем здоровья и смущения. Глядя поверх голов, она напевно завела:

– Уважаемые пассажиры, хорошего вам настроения! Предлагаю бинты и вату – здоровья в каждую хату. Товары стерильные, дохнут микробы даже самые сильные.

Проголосив свою речевку, Лиза двинулась по вагону. Голову она держала высоко, словно на параде и смотрела прямо перед собой.

– Девочка, можно тебя? – раздался голос из глубины вагона.

Лиза вздрогнула, растерянно оглянулась на Тагерта, потом нашла глазами источник звука. Голос принадлежал немолодой женщине в стеганой куртке и трикотажном светло-голубом берете.

– У тебя пластыря часом нет?

Боясь произнести слова, которых нет в сценарии, Лиза помотала головой.

– Жалко, хотела деду купить. Что ж…

Лиза облегченно упорхнула в сторону тамбура, а Тагерт подумал, что женщина просто пожалела девчонку, которая вынуждена ходить по вагонам и зарабатывать на жизнь.

– Пиво, вода, сухарики, орешки! Пиво, вода, сухарики, орешки!

Усталая молодуха тащила две клеенчатые сумки, напряженно улыбаясь и озираясь по сторонам.

– Доброго пути, сограждане! Позвольте побаловать вас веселой дорожной песней, чтобы на своей станции вы сошли счастливые, отдохнувшие и поумневшие.

Вадя и Боря улыбались так, словно надеялись озарить улыбкой все вагоны, а потом помогать локомотиву освещать влетающие под колеса рельсы и шпалы. Пассажиры оглядывались, кто с любопытством, кто с неудовольствием. Боря встряхнул головой и ударил по струнам:

Мы поедем гулять в Кандалакшу,

Но сперва – на Казанский вокзал.

Парни пели громко, с вызовом, словно осознанно нарушали порядок. Видно было, что вдвоем им не страшно, в их пении звенела юная глупость и дружная удаль. Девушки переглядывались и хихикали, улыбались и пассажиры постарше:

Мне родней остановок движенье.

Так что, господи, благослови

Министерство путей сообщенья,

утешенья, свободы, любви.

Песня закончилась, кое-где раздались хлопки, Боря с Вадей двинулись по вагону на выход. Там и здесь к проходу потянулись руки с монетами и мелкими купюрами. К такому вполне ожидаемому итогу выступления музыканты оказались не готовы. Ни пакета, ни кепки, ни другой емкости для сбора денег – только карманы курток, куда, суетясь и комкая бумажки, мальчики распихивали выручку, с ухмылкой оглядываясь на своих.

Следом шли погорельцы из Тирасполя, которые выглядели куда более театрально, чем актеры «Лиса», за ними – Алиса Сметарникова в облике продавщицы школьных дневников и тетрадей. Ни один человек в вагоне не заинтересовался школьным дневником, не пополнил запасы тетрадей. Пассажиры разгадывали сканворды, хрустели чипсами, тянули за уши мужские носки, но школьная тема в дороге не волновала никого: дорога сама есть школа, и дневники в этой школе без надобности.

В вагон шагнула Варя Моторина. Лицо ее сделалось монашески-строгим, платок придавал, а может, открывал какую-то старообрядческую непреклонность, но в то же время и очарование – из иных веков, из других широт. Варя раскрыла потрепанную книжицу и высоким голосом монотонно зачастила:

– Господи, Господь наш, яко чудно имя Твое по всей земли, яко взятся великолепие Твое превыше небес.

Мужчина в фетровой шляпе демонстративно отвернулся и принялся внимательно смотреть за окно, пожилая женщина, та самая, что хотела купить пластырь, перекрестилась, а юноша, сидевший у дверей на противоположном конце вагона, не отрываясь глядел на красивую девушку с мечтательным сожалением. Никто не понимал, для чего юной деве декламировать псалмы в электричке, но никто и не удивлялся, ибо чем можно удивить россиян? Ждали какого-то итога, к примеру, объявления о сборе средств на ремонт обители или на открытие воскресной школы, но дочитав псалом, Варвара исчезла в тамбуре, точно прекрасная фата-моргана из времен протопопа Аввакума.

Последним по сценарию шел Бахтиер, продавец хлопушек и фейерверков. Электричка давно миновала Красково и Малаховку, за окном мелькали крыши дач, безлиственные яблони, гаражи, зелено-бурые луга.

– Какой праздник без огней! – звонко декламировал Бахтиер, похожий на багдадского принца (черноглазый, с нежным румянцем, дымчатыми бровями, он бессменно держал на лице то выражение, какое бывает у людей, собирающихся чихнуть). – Граждане пассажиры, хотите зажечь? Для вас петарды, хлопушки, отличная вещь! Огни бенгальские, малый дракон. Мир возник из огня и уйдет в огонь.

Сразу несколько пассажиров пожелали приобрести хлопушки и петарды, казалось бы, предметы не самые необходимые, более того, совершенно бесполезные предметы, особенно для садоводов и рыбаков. Похоже, на полдороги из тьмы во тьму, из небытия в небытие, душа дорожит ярким, небывалым, праздничным, даже опасно праздничным. Большой взрыв, извержение вулкана, пожар революции, уменьшенные до короткого мгновения безобидной вспышки, когда разгораются глаза и разгоняется кровь – огонь вроде вина, умеющего оживлять и объединять. Словом, Бахтиер заработал около пяти сотен, хотя и пришлось наскребать сдачу у актерских подружек.

Репетиция – если случившееся можно назвать репетицией – прошла, причем прошла недурно, но приключение не окончилось. Спустя четверть часа по одному, по двое начали возвращаться артисты. Оказалось, они прошли еще три вагона, хмелея от собственной дерзости, оттачивая реплики и волнуясь от обращения к незнакомцам. Сейчас три компании, прежде сидевшие порознь, соединились, предпочитая ехать стоя, но поближе к своим. Актеры были в восторге.

– А где Бахтиер? – голос Алисы пробился через общий гомон и звуки набирающего скорость поезда.

Полетели шутки про игру с огнем, Вадя с Борей предположили, что Бахтиер не остановится, пока не продаст всё, но через пару минут стало не по себе. Тагерт, Алиса, музыканты отправились вперед по вагонам искать товарища. Электричка миновала платформу «Отдых», мелькнул за окном кратовский пруд. Бахтиер исчез. Один, два, три вагона. Искали глазами среди сидящих пассажиров, заглядывали в тамбуры, но нигде не было никого, даже отдаленно напоминающего багдадского царевича. До первого вагона добрались аккурат перед Раменским – и в тамбуре перед самой кабиной машиниста увидели наконец знакомую фигуру. Пока поезд замедлял ход, ускорили шаг. В тамбуре вместе с Бахтиером стояли два милиционера: молодой, лет двадцати пяти, и мужчина под сорок.

– Здравствуйте. Я доцент из университета, где учится этот молодой человек. Что случилось?

Поезд двигался все медленнее.

– Незаконная торговля. Проверка документов, – не спеша, произнес старший.

– Позвольте объяснить… У нас, видите ли, театр, это была репетиция, эксперимент. Если кто и виноват, то я, преподаватель и режиссер.

– Куда вы его ведете? Отпустите немедленно! – приказала Алиса.

Милиционеры даже не взглянули на нее. «Станция Раменское», – объявил голос в динамиках.

Во время этого разговора Бахтиер растерянно молчал, глядя на заступников безо всякой надежды. В тамбуре тоскливо пахло пепельницей и солидолом.

– Боря, Вадим, Алиса, – быстро сказал Тагерт. – Выходите на следующей остановке со всеми и езжайте в Москву. Я выйду здесь и разберусь.

– Я с вами! – выпалила Алиса.

– Алиса, я тебе приказываю…

– Не спорьте, Сергей Генрихович!

Двери разъехались, в тамбур хлынул здравый студеный воздух. Бахтиер с конвоирами и заступниками оказался на платформе. Выходящие следом и садящиеся в вагон пассажиры с равнодушным любопытством оглядывали странную компанию. Когда человек – виновный или невинный, богатый или бедный, горделивый или покорный, – словом, когда любой человек оказывается под конвоем, он выглядит если не преступником, то подозреваемым. Только ли в России случается такое или повсюду? – люди мгновенно верят в виновность того, кто взят под стражу, сфотографирован в профиль и анфас, пострижен наголо или переодет в арестантскую одежду. В народном подсознании нет презумпции невиновности, скорее, наоборот.

Ежась от холода, шагали вдоль длинного желтого здания станции, похожего на торговые ряды. По дороге Тагерт снова излагал историю репетиции, но никто ему не отвечал. Обогнув вокзал, они прошли через серую железную дверь в пункт охраны правопорядка. Бахтиера куда-то увели, а Тагерт с Алисой остались в дежурке. Доцент пытался теперь убеждать сонного дежурного в том, что произошла ошибка, просил вызвать руководство, всплескивал руками и горячился. Что же касается Алисы, она недолго наблюдала за происходящим, затем добыла из рюкзачка сотовый телефон, похожий на миниатюрную калошу, и вышла из дежурки. Ее не было минут пять, после чего она вернулась и равнодушно плюхнулась на скамью. Через некоторое время рядом с ней уселся и Тагерт с пятнистым румянцем на издерганном лице.

Прошло около получаса. В дежурку привели хохочущую женщину, которой хотелось громко петь. От женщины пахло перегаром и духами «Пуазон». Тагерт подскочил и в третий раз попросил дежурного допустить его к руководству.

Целовал, миловал,

Целовал, миловал,

Говорил, что я буду его, —

голосила женщина, встряхивая мелкими кудряшками и шлепая себя по бедрам в такт песне. В это мгновение дверь отворилась, оттуда вышел, как ни в чем не бывало, Бахтиер, а за ним – сорокалетний милиционер.

– Забирайте, – буркнул он раздраженно. – Надо было сразу говорить… А то «репетиция, репетиция»…

Произнеся эти малопонятные слова, милиционер сказал дежурному:

– Без протокола. Пускай катятся. Темников приказал.

И скрылся за дверью, но не той, откуда вышел, а за соседней.

– Бахтиер, что там произошло? – по дороге через привокзальную площадь Тагерт задыхался, они почти бежали, стараясь как можно скорее удалиться от пункта охраны правопорядка.

– Не знаю, – отвечал багдадский царевич, загадочно глядя вдаль; на лице его по-прежнему была жалобная гримаса, предвещающая чихание. – Наверное, позвонил кто-то. Я думал, вы скажете.

Они добежали до касс и только тут поглядели на Алису. Та молчала, но и не выражала удивления. Она так и не сказала, какую роль сыграл в освобождении Бахтиера калошеобразный телефон «Эрикссон». Купили билеты, перебрались по мосту над путями, уводящими в разные дали, на нужную платформу и через десять минут уже засыпали в приятной духоте вагона, наслаждаясь каждым звуком мирного движения, безопасными лицами спутников и голосами продавцов, предлагавших пиво, газеты, игрушечные самолеты.

•

После свадьбы молодые поселились в квартире Тагерта. Когда недавно поженившуюся пару называют «молодыми», в этом слове содержится важная правда, не обязательно связанная с возрастом. На некоторое время все приметы уклада, правила и привычки прежней жизни теряют обязательную силу, особенно если молодожены влюблены. Юное, почти детское легкомыслие, любопытство к новой игре, готовность услужить другому, а вместе с тем детская обидчивость, упрямство, желание настоять на своем – все это происходит вместе, разом: молодая глупость, жизнь одним днем, борьба за пустяки и разгорание бестолковой любви.

В первый же день Лия поняла, что дом мужа совершенно не приспособлен для девушки. Конечно, если ходить всегда в одном платье и стирать его на ночь, тогда здешнего шкафа хватит за глаза. Но она не собирается ходить в одном платье. Нет места для ее обуви, для дисков, для книг. В ванной одна-единственная куцая полка под зеркалом, на которой теснятся принадлежности для умывания. Вторую зубную щетку поставить можно, но не все можно сделать зубной щеткой. Попробуйте просушить с ее помощью волосы или покрасить ногти, посмотрим, как вам это удастся. Лиины флакончики, баночки, тюбики, бутылочки пока помещались в красивой сумке, втиснутой между ванной и стиральной машиной. Сережа освободил для нее все плечики, кроме тех, на которых были нахлобучены в семь слоев его собственные костюмы и рубашки. А еще эта тишина, такая непривычная после многолюдного дома с постоянными разговорами на кухне, в комнатах, в прихожей, с лаем и цокающими перебежками Фунта, с телефонными звонками и невыключаемым «Эхом Москвы».

Как ни удивительно, непривычность и неудобства только обостряли поэзию новой жизни. В Лииной сумочке теперь лежали две связки ключей, иногда прямо на паре она потихоньку заглядывала внутрь, прикасалась к ключевым монистам – то родительским, то ее с Сережей. Если вечером случалось возвращаться одной, подходя к дому она радовалась, когда видела свет в их окнах. Свет был вроде маяка, зажженного для нее, и каждый раз ее шаги невольно ускорялись, приближая мгновение встречи.

Домашней одежды Лия не признавала, наряжалась вызывающе празднично – короткие юбочки, брюки из змеиной кожи, облегающие сари. Зачем ей комфорт? Комфорт для невлюбленных. Ей нравилось, как безуспешно Тагерт пытается сохранить ироническую невозмутимость и как легко сдается – сдается ей.

А еще они без конца смеялись – друг над другом, над собой, над общим глупым остроумием, а то и вовсе без причины.

– Замечала, какие своеобразные завсегдатаи в консерватории? – спрашивал Тагерт.

– А заникогдатаи?

По субботам Лия навещала родительский дом, часто – почти всегда – оставаясь ночевать. В воскресенье к вечеру за ней приезжал Сережа, и за ужином собиралась уже вся компания: увеличившаяся семья и прочие гости. Стыдно признаться, эти субботы Лия любила, кажется, больше других дней. На полтора дня она снова становилась беззаботной дочерью и внучкой, по которой соскучились, рады побаловать, избавить от любых хлопот. Она понимала, что эта радость возможна только теперь, когда из обитателей она перешла в разряд гостей, но, закрывая глаза на доводы, отдавалась празднику легкости и воображала, что рождена именно для такой жизни (как-то бессознательно присоединяя сюда любовь к мужу, их дни, ночи, смешные и задушевные разговоры).

•

Никто в университете не знал об их романе. Та самая любимая игра началась за полгода до свадьбы. Рисуя на доске цветочки, оставляя записочки на виду у всех, они играли с огнем. В любой момент их могли застигнуть и спросить напрямую или хотя бы задаться вопросом: что это за послания? Кому они предназначаются? Почему именно в этой аудитории на третьем этаже? Кроме того, всегда сохранялся риск, что кто-нибудь сотрет написанное-нарисованное раньше, чем оно будет увидено.

Они рисовали забавные рожицы, цветы, кометы, писали цитаты из вчерашнего разговора, о котором могли знать только они двое. Ох, как весело скакало сердце у каждого из них: и у того, кто отправил, и у того, кто получил секретное послание на доске. Иногда Лия думала, что если бы не эта игра, черта с два ее видели бы в университете так часто.

Во время большой перемены из жарко натопленной аудитории ушли почти все, побросав сумки и рюкзаки. Упорно сидел и слушал плеер Дружков, нарочно перед Лией показывая, как его прет от музыки. Но Лия, подождав пару минут, попросила его сходить в буфет и купить ей соку. «Какого?» – спросил Дружков. «Березового. Шутка! Апельсинового, конечно». Получив личное поручение, счастливый Дружков удалился. Лия взяла обломок мела и в нижнем левом углу доски написала:

Что ты смотришь на Киото,

как на новые ворота?

Вдруг сзади раздалось ехидное «так-так!». Лия быстро обернулась и увидела Аньку Трауб: и как та ухитрилась войти, не издав ни звука?

– Ты чего подкрадываешься? До инфаркта хочешь довести?

– Лика, ты в последнее время такая загадочная.

– В смысле?

– Думаешь, все вокруг слепые? Могла бы лучшей подруге сама сказать, не дожидаясь, пока я догадаюсь.

– Аня, ты о чем вообще?

– У вас с Дружковым любовь?

– Ты че, упала?

Аня Трауб хихикнула и обняла Лию:

– Только не пойму, на что Дружкову Киото. Напиши «Капотня», ему в самый раз.

Как захотелось прямо сейчас открыть правду всему миру, ну хотя бы Аньке, показать кольцо, висевшее на цепочке под кофточкой, рассказать, откуда Киото. Они женаты, уже можно обо всем говорить. И все-таки какая-то мелочь, нечто почти неощутимое мешало открыться. Что же это? Возможно, Лия боялась, что, будучи рассказана, их история потеряет отсвет тайны, отделяющей их двоих от всех остальных людей. А еще – глупость, конечно! – хотелось и одновременно не хотелось сказать всем поклонницам: он мой! Хотелось почувствовать себя победительницей и не хотелось становиться предметом ревнивого злословия. К тому же она ни за что не согласится стать в их паре «женой Тагерта», то есть второй.

Вернулся Дружков с бутылочкой сока. В лице его соперничали ухмылка и мольба. То и другое выглядело настолько глупо, что подружки залились смехом.

•

Готовые декорации разместили в университетском гараже. В зале за сценой поставить щиты не позволил пожарный: дескать, горючие материалы, запрещено инструкцией. А деревянные столы президиума не горючие? А бархатный занавес? А трибуна докладчика? Про гараж у пожарного не спрашивали: договорились с начальником, дочка которого училась на первом курсе. Щиты составили у стены, не собирая. Выходит, целиком декорацию не видел пока даже Матвей Осадчий, три месяца назад взявшийся за сценографию. Дядя Матвея работал в аэропорту Шереметьево, там в одном из ангаров Матвею позволили расписывать щиты. Расписать позволили, а хранить – нет: в ангар поставили «Боинг-737» для бизнес-полетов.

Сначала Матвей собирался играть в спектакле, но быстро остыл. К тому же совершенно не переносил вмешательства чужой воли, будь то инспектор, преподаватель или режиссер. Эскизы впечатляли, но видения при мысли об истинных масштабах потрясали воображение. На огромной сборной декорации таинственно мерцали полустертые росписи храма: Христос-Вседержитель из купола раздвигал руки, точно собирался обнять всех обитателей земли, евангелисты в парусах, волхвы продираются сквозь лес, точно бременские музыканты, звезда Вифлеема катится над ними… Фрески светились резкими пробела́ми, утерянные части изображений многозначительно молчали, ведь утраты – тоже образы. Во втором действии появлялись отдельные яркие фигуры, как бы написанные поверх фресок – благообразные и никакие. По ходу споров героев они раскачивались, точно маятники, показывая, что ничем не связаны с древними стенами, но к концу пьесы заполняли все пространство храма. В этот момент качались уже не отдельные фигуры – шатался весь храм.

Худой, всклокоченный, нервный, Матвей походил на юного пророка. Экстатически сверкая глазами, он рассказывал о декорациях настолько убежденно, что двое друзей его отца, владельцы огромной строительной компании, завезли в ангар все необходимое, да еще прислали столяра, который натягивал холсты на подрамники и вырезал из тонкой фанеры накладные фигуры. Когда декорации были готовы, для перевозки понадобился полуторатонный грузовик.

По гаражу гуляли узкие сквозняки, водители полдня стучали костяшками домино в натопленной каморке, отгороженной желтоватым оргстеклом. Матвей заходил в гараж проведать свою работу каждый день. Сначала шоферы ворчали, но скоро привыкли к этим визитам, а Николай Андреич предложил закрыть холсты с фигурами огромным куском брезента – «шоб не простыли».

День премьеры приближался, а служебная записка Тагерта о проведении двух генеральных репетиций и премьеры все еще не была подписана. Мысли о спектакле носились в воздухе, вмешиваясь в задачки по римскому праву и упражнения.

После пары Тагерта опять, как уже случалось, вызвали в отдел кадров – расписаться в приказе о вынесении выговора. Расписываться он не стал, и сотрудница, пожав плечами, сказала, что доложит начальству. Еще один выговор – и контракт с ним могут разорвать. Непременно разорвут и ножками потопчут, но себя топтать он не позволит. «Выговор с занесением в личное дело» – за нарушение трудовой дисциплины и невыполнение решений кафедры.

Тагерт подумал, что теперь, когда нет надежды, нет больше и страха. Не осталось ни единого шанса на благополучный исход. Пора уходить. Завершить семестр, сыграть премьеру – и поставить точку. Он вздохнул и толкнул дверь двести третьей аудитории, где начиналась следующая пара. Забавно, что его беды и тревоги никогда не доходят до первокурсников, не должны доходить. Вот они сидят – пригожие, умноглазые, одетые по моде, и их веселая готовность учиться и общаться почему-то защищает и успокаивает его – на полтора часа.

В этой группе учится Марина Уланова. Всякий раз, видя ее, Тагерт вздрагивал: студентка как две капли чего-то похуже воды напоминала Елену Викторовну Ошееву, скажем, в ранней юности. Что еще поразительнее: Уланова встречала Сергея Генриховича тем же настороженно-неодобрительным взглядом, каким смотрела и Ошеева. Казалось, на первом курсе обдуманно помещен клон ректора, в котором скопированы не только внешние черты Ошеевой, но и ее враждебность. Сергей Генрихович понимал, что сходство это случайно и, пожалуй, им же преувеличено, равно как и неодобрительность взгляда. Скорее всего, в этой неодобрительности бликуют ожидания самого Тагерта. Может, и вовсе нет никакой неодобрительности – взгляд и взгляд, серьезный, немного угрюмый. У юности миллион причин быть мрачной. Не каждому же смотреть на Тагерта с любовью.

Так или иначе, Сергей Генрихович старался обходиться с Мариной так, чтобы сходство с ректором ничем ей не вредило. Он спрашивал ее только тогда, когда она поднимала руку, и, если возникали сомнения, как оценить ответ, ставил более высокую оценку. При этом изо всех сил боролся с желанием вновь и вновь смотреть на это круглое, тяжеловесное лицо, на аккуратное каре, на богатырские плечи, в эти глаза, казалось, всегда преследующие его пристальным судейским взором. Покидая аудиторию, снова и снова падал в воронку давней мысли: как получилось, что новый ректор стал его врагом? Когда это началось? Можно ли было на каком-то перекрестке свернуть на другую дорогу и сохранить возможность осуществлять свое призвание? Тагерт размышлял над этим последнее время и не мог найти ни одного убедительного ответа. Если бы Елена Викторовна Ошеева принялась обдумывать эти вопросы, пожалуй, она тоже не сумела бы на них ответить. Точнее, не стала бы отвечать по существу.

Дело не в Тагерте, не в его личности, характере и поступках. За последние годы изменился самый воздух – не только в университете. Каждый, кто жил в стране, кто имел глаза и уши, получал сотни, тысячи сигналов, передаваемых по капиллярам народного эфира – независимость опасна. Свобода стала чем-то вроде чужеродной метки, знаком отщепенства, опасным, нездешним хобби. Время отвергало вольность, за нее приходилось расплачиваться: работой, имуществом, дружбами, жизнью.

•

«Передай мне свое тело для опытов. Наука любви скажет тебе спасибо». Как часто случалось, игривая эсэмэска от Лии застала Тагерта в самом неподходящем для любовных игр положении. Он сидел в приемной Никиты Фроловича Кожуха, проректора по общим вопросам. Утром начальник гаража, встретив латиниста во дворике, откашлялся и сказал:

– На этой неделе получаем новую «Газель» плюс колеса запасные. Короче, надо бы картины ваши куда-то перебросить.

– Куда же мы их перебросим? – спросил Тагерт, чувствуя, как подступает тоска.

– Уж я не знаю. Пока могли – держали, а сейчас – извините. Мы гараж, а не музей.

В прежние времена такое было просто невозможно. Театр – долгожданное детище, все средства, все силы университета – к услугам театра. Теперь даже генеральную репетицию в зале приходится выбивать в ректорате. Притом ректорат давно не тот, и Кожух, пожалуй, единственный из проректоров, с кем у Тагерта оставались добрые отношения.

«Тело… Ты бы о душе подумала», – написал он, сидя в приемной.

Секретарша Кожуха, Линда, красавица. Кожух всегда выбирал себе секретарш, точно кастинг проводил.

– Фигура, семь букв, – произнесла вслух Линда, задумчиво вперив прекрасные серые глаза в кроссворд. – Стройная? Толстая? Нет, не встает. Сергей Генрихович, вы знаете?

– Может, квадрат? – Тагерт старался выглядеть приятным посетителем, словно от Линды зависело решение хозяина кабинета.

«Душу ты мне подарил на свадьбу, забыл?» – новая эсэмэска от Лии.

Курлыкнул телефон, Линда подняла трубку (кизиловый оттенок ногтей прекрасно сочетался с синим пластиком аппарата):

– Проходите, – неожиданно официальным голосом произнесла секретарша.

В просторном полутемном кабинете было тесно от запаха лосьона. Никита Фролович сидел за столом и напряженно вглядывался в какую-то бумагу. Он не поднял глаз на посетителя, в ответ на приветствие хмуро кивнул. За годы, прошедшие после ухода Водовзводнова, Кожух сгорбился, поседел, но сохранил привычки старого оперативника. С подчиненными и посетителями говорил отрывисто, перекладывая речь хриплым матом, туго краснея от скорого гнева. Исключение делал только для пожилых дам-профессорш, но при этом между словами возникали провальные паузы, так как Кожух не сразу понимал, чем заменить привычные выражения.

Прожурчал телефон. По-прежнему не глядя на визитера, Кожух снял трубку:

– Слушаю. Да. Да. Что? Вам Кожух кто, цербер? Ты тоже добрым хочешь быть? А посылать на … всех ко мне отправляют?

Видимо, собеседник пытался сказать что-то в свое оправдание.

– Тебе кабинет, …, дали, оклад …, положили, а ты … хочешь, чтобы твою … работу Кожух делал? Давай, я сделаю. Только на … тогда ты тут нужен? Что? Вот так бы сразу. Давай, бывай.

Он впечатал трубку в рычаг и, словно продолжая телефонный разговор, произнес:

– Как вам это нравится, Сергей Генрихович? Нашли себе пугало в ректорате. Славы ищут… Они только по голове будут гладить, а сволочь – один Кожух.

Тагерт, не зная, что ответить, сочувственно развел руками. Он вспомнил, что в прежние времена Водовзводнов всегда перекладывал неприятные ответы на подчиненных.

– Какое у вас дело? – спросил Кожух. – А то мне уже ехать пора.

Стараясь говорить как можно спокойнее и короче, Тагерт рассказал о театре, который не может провести в зале генеральную репетицию. И даже премьеру назначить невозможно, хоть никаких занятий в те часы, о которых театр просит, нет.

– Залом командуют учебники. В смысле, учебная часть и деканаты. Мы там только стены красим, лампочки меняем. У Матониной спрашивали? И что?

– Тянут и уклоняются.

– Ну так идите к Ошеевой. Видать, другого пути нет. У нас если муха пернет, надо к ректору идти. Извини, Сергей Генрихович. Всей бы душой – но не обладаю властью.

Кожух встал, поднял еще раз трубку: «Линда, машину!» Рывком раскрыл шкаф, сдернул с вешалки пальто. «Господи, только не к Ошеевой», – подумал Тагерт, тотчас понимая, что без этого визита не обойтись.

– Если что нужно по сантехнике или мебели… Или, скажем, охрана не пускает в здание, – сказал Кожух, подмигивая, – сразу ко мне, Сергей Генрихович. Порешаем вопросы. Порешаем – и порешим.

– Но декорации в гараже оставить можно? – в отчаянии спросил латинист. – Куда нам их деть?

– Еще неделю даю. Еще неделю. – Кожух и Тагерт вышли в приемную. – Линда, позвони в гараж, пускай до среды вещички Сергей Генриховича не трогают.

•

В ноябре на семинары приходили с проверкой дважды, сначала две немки, потом две испанки. Поначалу Тагерт не мог взять в толк, что, собственно, проверяют: ревизоры сидели на задней парте минут десять, потом, извинившись, покидали аудиторию. Истина открылась на заседании кафедры. В течение трех месяцев кафедра трижды проводила контрольные посещения занятий доцента Тагерта. Голос Булкиной звучал по-судейски монотонно:

– В ходе проверок выявлено упорное нежелание сотрудника подчиниться требованиям учебной программы и администрации. В этой связи кафедра вынуждена просить ректорат объявить доценту Тагерту предупреждение.

Сергей Генрихович не понимал: для чего присылать на семинары соглядатаев, если он не скрывает, что преподает по учебнику. Потрескивало в тепле сохнущее дерево, елки и олени на студенческих свитерах водили безобидные хороводы, за окнами мельтешил снег. Теперь, во времена гонений, в аудитории было хорошо, как никогда. Тагерт особенно остро чувствовал радость от внимания учеников, от насмешливых перепалок, от того, как ловко и вдохновенно рассказывается и живется при таких лицах. Он понимал, что между этими сторонами жизни – прямая связь: чем темнее сгущались тучи на кафедре, в ректорате, в отделе кадров, тем яснее он ощущал, как любит свою работу – главное в ней.

Как-то, войдя в аудиторию, Сергей Генрихович обнаружил двух посетительниц: это были заведующая Булкина и проректор по учебной работе Матонина. В отличие от других ревизоров дамы-руководительницы уселись за первую парту, положив перед собой по блокноту. Вместо страха Тагерт ощутил кураж: группа, в которую явились с проверкой, одна из лучших, занятие началось минута в минуту, проверяющие, сами того не подозревая, загнали себя в ловушку. Он объяснял новые темы: четвертое и пятое склонение, потом читали текст, заданный на дом. Сергей Генрихович втайне ликовал – студенты произносили латинские слова безукоризненно, переводили без ошибок, легко отвечали на вопросы по грамматике. Потом разбирали задачку из римского права: Луций Тиций устраивает свадьбу сыну и берет в долг у соседа тридцать амфор хиосского вина. Бумаг не подписывают – соседи же, все по совести. Через месяц Луций Тиций возвращает тридцать амфор, наполненных каленским вином. Тоже хорошим, но подешевле. А документов нет как нет. Вот теперь вопрос: сможет ли сосед добиться правды в суде?

Все в голос говорили, мол, без бумаг не стоит и пытаться: раньше надо было думать. Поэтому правильный ответ вызывал удивление: сделка относится к категории договоров de iure gentium[40]. В самой природе займа заключается необходимость вернуть предмет того же рода, того же качества, той же ценности.

– А как он докажет? Без договора-то? – выкрикивали с мест.

– Элементарно. Есть сорок-пятьдесят свидетелей, которые пили вино. Не вусмерть же они упились, помнят, чем их угощали.

Булкина и Матонина сидели на первой парте, строчили в блокнотах, изредка перешептывались. По их лицам невозможно было понять, нравится ли им увиденное. Впрочем, об этом Тагерт не беспокоился. Он испытывал прилив того нервного вдохновения, в какое артисты переплавляют страх. Слова находились точные, студенты работали с удовольствием, словно чувствовали, что должны показать себя с наилучшей стороны.

Семинар закончился. Покидая аудиторию, где студенты оставались на следующую пару, Тагерт оглянулся и посмотрел на них с благодарностью. Заметив это, одна студентка, Вера Якушева, улыбнулась и помахала ему рукой.

•

После пар позвонил Павел Королюк, предложил подбросить до дому. После ноябрьских в Москве наконец похолодало. Они давно не встречались, хотя преподавали в одном университете. У Паши семья, много дел в фирме. Сейчас он возглавляет юридический департамент, ведущий дела крупных клиентов, у него два десятка подчиненных, возвращается домой за полночь. Хотя, возможно, причина не только в этом. Тагерт чувствовал, что Королюк, хотя и продолжает числить его в друзьях, но, как бы сказать, держит в запасных. Новая жизнь, новые знакомства, новые деловые контакты, а времени в обрез, и Павел отдает это время новым людям, выстраивает дружбы, укрепляет связи, как выражаются политические обозреватели.

О неприятностях на кафедре Тагерт в университете ни с кем не говорил: он взрослый человек, справится сам. Тем не менее по университету уже гуляли слухи, которые, видимо, добрались и до Королюка.

– Здорово, народоволец! – приветствовал он Тагерта. – Все бунтуешь?

Глаза Павла за стеклами очков выглядели уставшими.

– Иных любить тяжелый крест.

– Но-но!

Вдруг вспыхнула радость, словно в разгар тяжелого сражения показалась свежая дружина, спешащая на подмогу. После морозного воздуха в салоне машине окутывал умиротворяющий комфорт. Тагерт продолжал ездить в метро – припарковать автомобиль рядом с университетом невозможно, да и время на дорогу по пробкам не рассчитаешь. Он вдруг вспомнил самую первую их с Пашей поездку – сколько лет утекло с тех пор? – такой же уют, в котором радость быть рядом с другом умножает или даже заменяет удобство.

«Лексус», автомобиль, подобающий положению успешного менеджера, мягко отчалил от тротуара и поплыл в сторону Пресни. Полусерьезно, избегая тона обиды или жалобы, Тагерт рассказал о проверках. Паша хмыкал, вставлял короткие замечания, наконец, сказал задумчиво:

– Почему бы тебе не перейти на эту методичку? Год-другой потерпишь, а там, кто знает, может, ветер переменится.

Радостное оживление остановилось, точно наткнулось на преграду. Уж не ослышался ли он? Верно ли все понял?

– По-твоему, мне нужно отказаться от главного, прости за высокопарность, труда моей жизни?

– Ты и не отказываешься. Просто… да двигай ты уже! – Королюк раздраженно просигналил замешкавшемуся впереди микроавтобусу. – Просто тактически отступаешь на заранее подготовленные позиции. Вре-мен-но!

Тагерт смотрел на приборную доску, похожую на пульт управления небольшого космического корабля.

– Паша, какой в этом смысл? Отступить от того, ради чего работаешь, чтобы продолжать работать? Потерпеть бессмыслицу два-три-четыре года или дольше? Зачем? В чем смысл терпеть бессмыслицу?

Павел пожал плечами:

– Потому что это твоя работа, ты создан для нее, может так? Потому что тебе без нее будет плохо и ты принесешь на этом месте какую-то пользу?

Сергей Генрихович хотел возразить, дескать, в чем же польза преподавания несуществующего языка на искусственных примерах, но вдруг почувствовал, что не хочет говорить. Ему сделалось тесно, он почувствовал, какой чужой, суконный воздух в машине, и замолчал. Умолк и Королюк, который через минуту включил приятную музыку, потому что в машине подобного класса все предусмотрено для комфортабельной поездки.

•

Ошеева внимательно слушала проректора. Диссертационный совет перенести на июнь: профессор Шеляков в Мадриде, заменить можно, но нецелесообразно. Цекулидзе согласился прочитать курс театрального менеджмента на новом факультете управления. Заломил за час несусветную цену, но мы его по трудовому договору на полставки оформим, в неделю как раз то и выйдет. Ошеева одобрительно кивнула. Конечно, за полставки нужно пять-шесть пар вести плюс консультации и научная работа, но Цекулидзе – громкое имя, отличная реклама факультета и вуза в целом.

Были с Галей Булкиной с проверкой у Тагерта, продолжала Матонина.

– Понравилось? – усмехнулась Елена Викторовна.

– Семинар начался с опозданием. Вместо того, чтобы проверить домашнее задание, сначала давал новый материал, что нарушает заведенный порядок. Какие-то игрища, забавы, минут пятнадцать от урока потеряли. А главное – он продолжает проталкивать свой словарь, хотя кафедра…

– Сколько времени у него осталось до истечения контракта? – прервала проректора Ошеева.

– Три года. В позапрошлом году подписали.

Елена Викторовна задумалась. Можно, конечно, пойти по пути выговоров за нарушение трудовой дисциплины. Но это наверняка означает суд, ненужную огласку: у Тагерта полно поклонников среди выпускников, в том числе работающих в судах.

– Выговоры пока остановить, но проверки продолжать – он не должен воображать, что о нем забыли и с его нарушениями согласились. Вторую латинистку – эту, как ее, одноглазую, – предложить кафедре поставить руководителем латинской секцией.

– Поняла, – кивала Матонина, делая пометки в блокноте.

– Подготовьте, пожалуйста, проект документа, по которому преподаватели не могут заставлять студентов покупать учебники, если библиотека располагает необходимыми пособиями. Тут и сказочке конец, – произнесла Елена Викторовна и улыбнулась.

•

Лекцию по экономике Матвей Осадчий, художник театра «Лис» и юрист-второкурсник, решил прогулять. Двух первых пар хватило, чтобы он почувствовал, насколько заслужил скукой право на перерыв. Он вышел во дворик, где ежась, курили десятка два студентов. Не так уж холодно, снег, редкими хлопьями нисходящий свыше, тает еще в воздухе. Матвей не спеша достал из сумки сигареты, щелчком наполовину вышиб из пачки ароматную палочку, с удовольствием щелкнул зажигалкой и сделал первую затяжку. За это время он успел подумать:

– Хорошо бы сваять такую скульптуру, где бы постоянно работала сварка: разрезая металлические листы и сваривая их по-новому.

– Пригласить на премьеру Лушу и сказать, что может взять подружек. Только как сказать, чтобы позвала ту, черненькую?

– Зачем у профессора Арбузова такая шапка, будто он косит под бобра?

– Кофе. Взять кофе и выкурить вторую.

– Что я вообще делаю в этом университете?

Перемена закончилась, и дворик понемногу опустел. Матвей медленно побрел сквозь призрачный лес слабого снегопада. Несколько снежинок попали на лицо, и он не стал стирать капли. Он обогнул второй корпус, намереваясь нырнуть в буфет через ту дверь, через которую ходили только повара и буфетчицы. Завернув за угол, он замер, пытаясь осознать открывшуюся картину. Поверить в нее было невозможно.

У ограды рядом с гаражом в беспорядке громоздились щиты декораций – его декораций. Большинство щитов отвернули лицом к ограде, поставили в несколько рядов и в два яруса. Но три щита смотрели на Матвея в упор, и в этом разобранном, частичном взгляде зиял пульсируя странный, безболезненный укор. С одного щита, неровно намокшего от снега, тянулись руки, держащие над купелью младенца. На другом, перекошенном, скакала половина волхва, указывая перстом на отсутствующую звезду Рождества, а с последнего глядела четвертая часть огромного лика Спасителя, который оказался в самом беспомощном положении, совершенно немыслимом для Вседержителя.

В этой заброшенности, в мусорной жалкости была какая-то чудовищная красота, сродни красоте поля сражения, увиденного с высоты воронова полета. Матвей собрался сделать шаг, но не смог, как не мог и отвести глаза от своего уничтоженного труда. Он затянулся и успел удивиться, что не чувствует вкуса табачного дыма и даже вроде бы не знает, вдохнул его или нет.

«О чем думает этот чертов режиссер?» – крикнул он про себя, притом вместо слова «чертов» употребив другое, совсем уж непечатное. С этим вопросом, внезапно ожив, он бросился искать виновника катастрофы. Дорогой ему казалось, что все мельтешащее снегом небо состоит из разорванных криков.

•

Попасть в кабинет Ошеевой на сей раз оказалось неисполнимой задачей. Секретарша Леся не говорила: «Елена Викторовна не хочет вас видеть» и отвечала без лишнего холода, но в самой ровности ее голоса и отговорок читался отказ. Заявление о выделении зала для генеральной репетиции так и оставалось без подписи. Через полтора месяца Леся, извинившись, сообщила, что бумага затерялась. Тагерт тотчас написал новую служебную записку, но и она, похоже, всегда оказывалась в стопке документов ниже остальных. Наконец в середине декабря на заявление была положена ректорская виза: «Рядчикову». Декан не распоряжался аудиториями и залами, ожидать от него решения – мечта и мираж. Все же, недоуменно приняв из рук секретарши заявление, Тагерт направился в деканат. Холодный свет люминесцентных ламп напоминал сегодня о больничных коридорах.

– А, Сергей Генрихович! Заходите, заходите, рад вас видеть! Присядьте. Чайку́ распорядиться? – Радость плескалась в улыбке декана, распахнутых, словно для отеческих объятий, руках, в фарфоровых золоченых фигурках на полке, изображавших красноармейца и комсомолку в звонко блестящей косынке. – Чем могу? Или все же чаю, а? Зелененького, а?

Отказавшись от чая, Тагерт положил на стол заявление. Рядчиков немедленно вынул из внутреннего кармана пиджака черный футляр, извлек оттуда очки, нацепил их на свой короткий, словно игрушечный нос. Пока декан читал заявление, Тагерт смотрел в окно на редкие хлопья парящего снега. Дочитав, Рядчиков кашлянул и произнес:

– Счастлив был бы оказать вам услугу, дорогой Сергей Генрихович. Но деканат, как вы знаете, не распоряжается аудиторным фондом. Это вам в учебную часть надо.

– Но зачем в таком случае в резолюции указано ваше имя?

Декан развел руками:

– Вы понимаете, решение руководства не обсуждаются.

– Как раз это выше моего понимания. Может, ректорат имел в виду, что деканат по своей инициативе потревожит учебную часть?

– Сомневаюсь.

Тон Николая Павловича оставался по-прежнему любезным, но теперь в голосе слышалось сдержанное ожидание: у декана много дел и мало времени, не хочется напоминать об этом гостю. Прощались церемонно, словно пытались доказать, что никакие недоразумения не отменяют взаимной приязни.

В коридоре на Тагерта вихрем налетел Матвей Осадчий:

– Вот зачем так делать? – крикнул он.

Тагерт смотрел измученными, непонимающими глазами.

– Вы бы еще сожгли, какие проблемы? «Цельный образ, потомок Феофана Грека»! – Последние слова Осадчий произнес кривляясь, как бы передразнивая Тагерта.

– Матвей, что случилось?

– А вы типа не знаете! – зло хихикнул художник.

– Вероятно, не знаю.

– Ну так пойдем, я вам покажу.

Снег учащенно штриховал пространство, здание высотки на Кудринской стерлось в призрак, а потом и вовсе исчезло. Падая на землю, снег уже не таял, Тагерт и Матвей шли по чистому, бесследному тонкому ковру. Увидев выброшенные из гаража щиты, Тагерт набрал полные легкие воздуха и неожиданно почувствовал, как что-то творится с его дыханием. Оно остановилось, пошло трещинами, сломалось, таща за собой обломки жизни: он уткнулся лбом в нарисованного младенца, сотрясаясь от подступающего плача. Такого не случалось ни разу, даже тогда, когда он видел гору выброшенных из библиотеки учебников – его учебников! Но в этом сокрушении скрестились все изломы и разрывы последнего времени – подкатывающий запрет на профессию, отмена спектакля, разрушение дружбы. В перемалывающую воронку теперь затягиваются другие люди, те, кто в него верил, кто шел за ним. Видя, что творится с Тагертом, Осадчий не знал, как себя вести.

– Вы уж, Сергей Генрихович, это… Так-то не надо. Чего уж, переживем, да? – бормотал он.

Сергей Генрихович меж тем опомнился: Лия! Пока есть Лия, он будет сильным! Вытер нос платком, достал из портфеля сотовый, говорил солидно и весело как бы простуженным голосом. Матвею сказал:

– Через два часа здесь будет грузовик, он увезет декорации на склад до лучших времен. Один бывший студент владеет сетью магазинов – ну вы же все слышали. А пока пойдемте, найдем какую-нибудь рогожу, укроем щиты.

В комнате уборщиц нашелся рулон пленки, оставшейся от летнего ремонта. От пленки пахло почтовой духотой. В сумерках крытый фургон увез подсыхающие щиты с декорациями на склад под Мытищи, успокоившийся Матвей направился в Кунцево, где до вечера просидел в салоне отцовской машины, слушал через наушники музыку, мечтая стать рыбой-удильщиком и жить на дне Марианской впадины.

Первым движением Тагерта после спасения декораций было явиться в кабинет Кожуха и закатить скандал. Но что даст такой скандал? Проректор станет пожимать плечами и нести околесицу о том, что он человек маленький, гараж не резиновый и самому Кожуху давно пора на металлолом. Словом, визит к проректору не имел ни малейшего смысла, как невозможно было и проглотить эту варварскую несправедливость.

Глава последняя

Две тысячи восьмой

Декабрь, долгожданный мороз до глянца лощит ноготки продолговатых луж, воздух украшен туманными вздохами прохожих. По розоватой кайме ясного неба видно – холодно на свете, до того холодно, что на душе хорошо. Не у всех, конечно. В кабинете тепло, немного пахнет духами, мягкий свет разлегся кру́гом на сукне стола, зажег волокна дубовых панелей, радужным пером пыхнул на грани хрустального графина. Идя в кабинет проректора, Тагерт знал: это последнее посещение, более того, и оно ни к чему. Все решено, нет ни надежд, ни иллюзий. Можно не приходить на эту встречу, можно даже перестать являться в университет. Он свободен. Одно только осталось – слова. Приговор приговоренного.

На лицах Матониной и Булкиной, наполовину освещенных снизу низко склонившейся настольной лампой, приятная сдержанность. Видно, начальницы готовы ко всему, их равновесие нерушимо. Да и кому придет в голову нарушать душевный покой таких почтенных, таких высокопоставленных дам? Обменявшись взглядом и кивком с проректором, заведующая начала:

– Мы собрались в столь высоком кабинете, Сергей Генрихович, потому что все желаем вам добра. Но ваша политика, иначе не скажешь, для кафедры и университета в целом – верно, Марина Юрьевна? – неприемлема.

Галина Мироновна сделала крошечную паузу, как бы ожидая возражений или уточнений то ли от проректора, то ли от Тагерта.

– Библиотека ГФЮА укомплектована пособиями по латинскому языку, утвержденными кафедрой. Вы же заставляете студентов, из которых далеко не все такие уж богатые, тратить деньги на вашу книгу, между прочим, исключенную кафедрой из учебного процесса. Ректором университета вчера был подписан приказ, запрещающий преподавателям давать студентам… приказывать… – Галина Мироновна кашлянула. – …Словом, запрещено заставлять студентов приобретать учебную литературу, если она, в смысле рекомендованная литература, есть в университетской библиотеке.

Пока Булкина говорила, Матонина размеренно кивала головой, точно помогая кивками двигать речь в нужном направлении. Матонина, женщина лет сорока пяти, с сухими чертами умного лица, представляла тот тип руководительницы, который не доводит своих оценок и чувств до мимики. Таким образом, на протяжении всей встречи лицо Марины Юрьевны выражало не больше эмоций, чем фотография в паспорте. Говорила она редко, негромко, ровно:

– В самом деле, Сергей Генрихович, у нас в университете глобально отлажены все учебные процессы, а мы то и дело слышим сигналы с вашей кафедры…

– Как, например, лживый отчет о посещении моего семинара? – с невинным видом поинтересовался Тагерт. – Тут бы надо разбираться с теми, кто подает и заказывает такие сигналы.

– На что вы, собственно, намекаете? – Выражение лица Матониной не переменилось.

– Не то чтобы намекаю. Скорее, обвиняю.

– Кого?

– Вас.

Проректор и заведующая кафедрой переглянулись.

– Я обвиняю вас в том, что вы хотите отбросить преподавание на двадцать лет назад. В том, что вы решили закрыть нашим студентам доступ к римскому праву – единственной серьезной причине изучать латынь – к самым точным, важным словам Ульпиана, Гая, Павла, Модестина, Папиниана, а вместо этого предлагаете суррогатный язык, примитивные бессодержательные фразы, придуманные советскими методистами позапрошлого поколения. Вы решили выбросить на свалку все…

Он не успел договорить, его перебила Матонина:

– А правду говорят, что некоторые преподаватели крутят романы со студентками? Можем и об этом поговорить, Сергей Генрихович.

– Правду, правду говорят. Моя жена – студентка, и роман с моей женой вас совершенно не касается.

– Ну это как посмотреть, – подала голос Булкина.

– Вы смотрите в оба, Галина Мироновна, куда хотите. Вот на кафедре иностранных языков, которой вы заведуете, преподаватели дают частные уроки студентам, которые потом им же сдают экзамен. Можно туда посмотреть. Имена вам известны.

– Это что? Да как вы смеете?

– А можно, Марина Юрьевна, посмотреть на то, как в университете осваивают иностранные гранты. Тоже захватывающее, доложу вам, зрелище. Или кандидатские диссертации для депутатов, которые наши преподаватели и аспиранты склеивают из обрезков своих. Вы и правда считаете, что мои семейные дела для вас важнее?

Выражение неудовольствия, на минуту появившееся на лице Матониной, исчезло.

– Давайте не будем отклоняться от нашей темы, коллеги. Итак, Сергей Генрихович, вы не желаете прислушаться к требованиям кафедры и ректората?

– А почему театру «Лис» так и не позволили репетировать и выступить в зале? Чем студенты провинились?

Булкина, пунцовея от сдержанного гнева, отчеканила:

– Сергей Генрихович, будьте любезны проявить уважение. Вы не со студентами разговариваете.

– Со студентами было бы гораздо приятнее, Галина Мироновна. Но боюсь, у меня нет выбора. Итак. Я готов преподавать свою науку как должно, а не как прикажете.

– Боюсь, Сергей Генрихович, есть общая для всех дисциплина.

– Хорошо, что хирургов не заставляют учить анатомию по кукле Барби или по кукле Маше, еще более пластмассовой и простой. Как же не хватает Игоря Анисимовича!

– Надеемся, вы примете правильное решение, – Марина Юрьевна сочла шутку про хирурга признаком того, что собеседник готов пойти на уступки.

– …Но для чего же он передал власть в такие руки, которые умеют только загребать? Вот вопрос.

– Что вы себе позволяете? – голос Булкиной повысился почти до крика.

– Создать такой университет и передать – своей волей, в полном сознании – узколобым носителям силы. Что это? Безумие? Осложнение болезни? Рок?

– Довольно, Сергей Генрихович!

Тагерт чувствовал вкус своего сердцебиения: на языке, как после драки, плыл вкус собственной крови. «Вот и конец твоей латыни. А ты думал, мертвому языку ничего не сделать?» Оставаться в кабинете не имело смысла. Все, что следовало сказать, сказано с избытком, изменить ничего нельзя. Тагерт встал, стараясь не спешить, кивнул и направился к выходу. В дверях он столкнулся с Кожухом, которого не видел со времени визита, когда просил сохранить декорации в университетском гараже.

– Какие люди в Голливуде! – благодушно приветствовал его Кожух и протянул руку.

Тагерт понимал, что нельзя отвечать на рукопожатие, но помимо воли отдал руку, которую Кожух сжал так крепко, словно пытался изменить ее форму. Чувствуя след этого постыдного пожатия как ожог, Тагерт шел по коридорам, покидая прежнюю жизнь навсегда.

•

– Лия, я не понимаю, какая связь? – Герман Чеграш мерил шагами кухню, каждый раз меняя направление: от холодильника к окну, от окна к умывальнику, от умывальника к дверям. – Он преподаватель, у него нелады с руководством. Ты студентка.

– Я его жена.

Лия сидела за столом, сцепив пальцы рук. Ее взгляд то и дело задерживался на золотом ободке кольца.

– И что? Если бы он стал деканом, ты пошла бы в аспирантуру?

– Если бы он стал деканом, я стала бы ректором. Я главная.

Отец остановился у окна, отвернувшись от Лии. Возможно, не хотел, чтобы дочь видела его непрошеную улыбку.

– Тоже мне, жена декабриста. Мы деньги внесли за год обучения, теперь о них забыть? Не дороговато за красивый жест, учитывая… Ладно, к свиньям, не учитывая.

Чеграш снова принялся ходить из угла в угол.

– Послушай меня. – Голос Лии как бы изменил цвет. – Никогда не понимала жен, которые живут при муже, как декоративные растения, или, не знаю, кошки. У мужа, мол, своя мужская жизнь, работа, а жена у окна вышивает, детей встречает из школы, ногти красит да кроссворды разгадывает. Что там у него случилось? Он мужчина, сам разберется. Разве мама такая?

– А причем тут мама?

– Ну представь, вы бы работали в одной фирме. Тебя бы там подставили…

– Лия!

– Что? Тебя выкинули бы из партнеров или зарубили все твои проекты, вынудили уволиться. Мама осталась бы там работать?

– Лия, ты, пожалуйста, не путай…

– Скажи, осталась бы? – В голосе ее была та настойчивость, которую отец знал с давних пор и от которой невозможно было отделаться никакими хитростями.

– Но что с деньгами?

– За полгода они обязаны вернуть. А я перейду в МГУ.

– Конечно, заждались тебя там.

– Сережа уже договорился.

Чеграш обессиленно сел за стол, неудобно сел, на самом углу и принялся отбивать ногтями какой-то испанский ритм. Лия поняла, что возражений больше не осталось, но случившегося отец пока не принял. Ничего, через полгода она докажет, насколько лучше учится в другом университете, и он смирится, еще гордиться ей будет. Правда, она еще не сказала мужу ни об уходе из ГФЮУ, ни о переводе в МГУ. Да, он хорошо знаком с тамошним деканом, но согласится ли помочь ей? «Если любит, поможет», – почему-то это соображение ее не успокоило.

•

«До конца недели»… Какой короткий путь до конца нынешней жизни, которую Тагерт возводил, обустраивал, обживал двадцать лет. Только когда твой дом идет под снос, понимаешь, сколько нажито мелочей, которые до сего дня незаметно сливались со стенами, полками, шкафами, прятались в кладовках и там, где обычно спит домовой. Но стоит только начать подготовку к переезду, народец полузабытых вещей вылупляется из янтаря домашнего уюта и смотрит на хозяина с жалобой, с сиротской укоризной. Книги на полке в преподавательской, сменные легкие ботинки, какие-то грамоты, брошюры, распечатки пьесы, накладная борода Одиссея, сотня телефонных номеров в старом блокноте – куда его теперь? И фотографии. Откуда столько фотографий? За учительским столом в окружении улыбающихся студентов, где хотя бы один человек, да скроит из пальцев победную козу; у костра в лесу с гитарой, с бумажками на лбу, на сцене среди молодежи в тогах и туниках, с Пашей Королюком. Почему Тагерт не вклеил их в альбомы, не унес домой? Сначала долго не было места в крошечной коньковской комнатке. Но вернее то, что он считал фотографии неотделимой частью шума здешней университетской жизни, а не реликвиями. Перебирая десятки карточек – весенних, летних, зимних, с лицами, которые давно скрылись из виду или переменились, – он чувствовал, слышал морской плеск такого счастья, от которого слепило глаза и делалось солоно во рту.

До конца недели оставалось четыре дня. Он и прежде понимал, что предстоит расставание. Сколько раз такое случалось? Подходит к концу семестр, минует сессия – до свидания, смешные и любимые, жаль, что так скоро закончилось, еще увидимся – во дворике, в коридорах, в буфете, по пути к метро или из метро. Теперь другое: расстаемся навсегда, в том числе с двориком, с улыбками встречных, с чувством, словно в этой части города тебя знают и любят все. Расстаемся – и надо что-то сказать перед разлукой. Кому сказать? Что-то сделать, а что?

Студенты ничего не знают о его борьбе, поражении, увольнении. У них своя жизнь, свои заботы. Уйдет он – придет другой преподаватель, лучший или худший. Студент и лучшему порадуется, и худшего переживет – мало ли плохих преподавателей, скучных предметов, невразумительных учебников?

И все же уйти молча, ничего не сказав, – как-то не по-людски. В эти дни, входя в аудиторию, он смотрел на учеников иначе: прощание многое открывает в тех, с кем прощаешься. Жаль, а впрочем, еще и забавно, что они ничего не знают. В среду он наконец решился. В конце третьей пары (в той самой группе, где училась Марина Уланова, похожая на ректоршу во дни цветущей юности), вздохнув, он обвел студентов торжественным взглядом и заговорил:

– Не по теме. Сегодня мне нужно сказать вам самые важные вещи. Видите ли, с будущей недели я больше не работаю в университете. Это будет не последний урок, не сведения о грамматике, даже не припасенная на случай житейская мудрость. Должен вам кое в чем признаться. Я имею в виду, это разговор о признательности. Обращаюсь к вам – то есть, с одной стороны, лично к вам, с которыми мы прожили вместе эти полгода… Да-да, и особенно к вам, Хотьков. Извините, никакой друг, никакая подруга не конкурент вашему телефону. Когда вы с ним распишетесь наконец, позовите нас всех на торжество, мы будем кричать «горько» и считать до ста. С другой стороны, к вам – это вообще ко всем первокурсникам, с которыми мы изучали латынь на протяжении двадцати лет. Их здесь нет, но во мне они живут, так же, как и вы, о чем и речь.

Я благодарен всем вам за то, что двадцать лет вы давали мне легко просыпаться к первой паре и каждый август томиться ожиданием начала учебного года. Вы учили меня держать удар, не щелкать клювом, из-за вас я разучился стареть и быть неинтересным. Всякий раз, входя в аудиторию, я встречаю… я встречал некий вызов: настолько ли ты силен, настолько ли умен, есть ли у тебя право проповедовать нам какие-то истины или ты просто пользуешься своим положением? Справишься ли ты с нами, если мы начнем жить в аудитории по-своему, не обращая на тебя внимания? Сможешь предложить что-то более интересное, чем наши эсэмэски, книжки под партой, игры в наладонниках? И, встречая этот вызов, иногда веселый, иногда ожесточенный, я должен был сделать или сказать что-то такое, что заставило бы вас принять всерьез меня, а главное – мою науку, которая без меня останется для вас сухой, непритягательной, непонятной. Такова моя роль – передать свой характер преподаваемой науке.

Вы заставляли меня становиться артистом, четко мыслить и излагать мысли языком, который понятен даже Хотькову, которого я сейчас посередине прощания выгоню за дверь вместе с его невестой…

– С какой еще невестой? – удивился Хотьков, на всякий случай оглядываясь по сторонам.

– Итак, спасибо вам – и всем моим студентам! – за радость жить среди все новых и новых лиц, которые так и остаются во мне, за наши открытия, подначки, за оттачивание во всех нас чувства справедливости, меры и юмора. За юность! За любовь!

Теперь он старался не смотреть им в глаза – боялся несочувствия. Напрасно. Студенты переглядывались огорченно, кто-то говорил: «Как же так?», кто-то: «Не надо, не уходите!» Володя Симонов спросил: «А что случилось?» Они были растеряны, не хотели его отпускать. На расспросы он сказал, что ему запретили преподавать по учебнику-словарю, он с этим не согласен и потому предпочитает уйти. Произнося эти слова, он чувствовал, сколько вопросов оставляет его объяснение, и понимал, что подробностей слишком много: начни распространяться, и превратишься в нудного мелочного педанта. А когда все закончилось, случилось странное. Расходились не сразу, некоторые напоследок толкались у стола, просили передумать, произносили какие-то приятно-прощальные слова. Чувствовались печаль и неловкость, некоторые студенты старались незаметно прошмыгнуть мимо, и Тагерт заторопился уходить. Но тут после всех подошла Марина Уланова, юный двойник Елены Викторовны Ошеевой. Она дождалась, когда остальные уйдут из аудитории и протянула что-то серое, мягкое, тряпичное, Тагерт не сразу понял, что это. Марина – так похожая на Ошееву! – посмотрела на него с каким-то материнским сочувствием:

– Знаете, Сергей Генрихович, я каждую неделю ждала этих пар. Вы, конечно, уже решили. Но если можно, останьтесь.

«До чего же они похожи!» – в который раз подумал Тагерт. Удивительное, неясное чувство охватило его: словно он оказался в потайном рукаве судьбы, где враги превращаются в друзей, где все его понимают, любят, ждут и откуда, разумеется, нельзя, просто глупо уходить. Оставшись в комнате один, он рассмотрел Маринин подарок. Это был пенал в виде тряпичной выдры с застежкой-молнией на мягком животе. Конечно, она решила подарить его в последний момент, это оказалось самая подходящая вещь из тех, что находились при ней: никто из студентов не мог предвидеть сегодняшнего расставания. Вытряхнула в сумку свои ручки, карандаши, разгладила шерстку и понесла ему. Хотела, чтобы он ее запомнил. Как же он был несправедлив, как однобоко воспринимал ее – да только ли ее?

Тагерт обвел взглядом опустевшую аудиторию – столы, исчерченные именами, инициалами, девизами, рисунками, скамьи, где десять минут назад сидели главные люди в его жизни. Вдруг он понял, как поступит с фотографиями из шкафа. Только бы успеть – ведь в пятницу ему придется сдать пропуск. Он еще раз взглянул на пенал-выдру и вышел из комнаты.

•

Среди фотографий, хранившихся в кафедральном шкафу, было штук десять крупных отпечатков, оставшихся с позапрошлого года. А кто фотограф, уже и не вспомнишь – Юля? Андрей? Забыл. Похоже, его окликнули на выходе из зала, он поворачивается, улыбается, поднимает руку в прощальном приветствии. То, что нужно.

Тагерт решил изготовить несколько плакатов и развесить их по университету. Никаких слов – только фотографии, изображающие счастье, те самые, где он со студентами в классах, на репетициях, во дворике, в электричке, в лесу. Вся его жизнь, почти вся.

Десять листов ватмана, свернутых в рулон, банка сапожного клея, толстая пачка фотографий. Принести это домой незаметно никак невозможно. А если бы и удалось – запах клея не утаишь. Тем не менее Тагерт собирался наклеивать фотографии сам. Лия ревновала его к другим студентам, зачем дразнить человека? Сейчас ее не было дома, и Тагерт решил, что успеет изготовить один-два плаката. Он застелил кухонный стол газетами, долго разглаживал пружинящий лист, двигал фотографии по бумаге, пытаясь найти наилучшую композицию. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа – точно в железной норе повернулся на другой бок стальной жук.

– Ты пьешь волшебный яд желаний? Тебя преследуют мечты?

На Лииных щеках горел нежный румянец, на плечах и вороте шубки блестели растаявшие снежинки. Сняв шубу и помогая раскутать платок, он не удержался и обнял ее, вдыхая тепло распеленатого тела.

– Ты же меня безумно любишь? Безумно? – Лия повернулась к нему и требовательно смотрела снизу вверх.

– Ты знаешь.

Она высвободилась из объятий и двинулась на свет, горевший на кухне.

– Сережа, что это?

Тагерт принялся смущенно объяснять.

– А я тут есть?

– С тобой же мы не расстаемся.

Она снова посмотрела на него, как минуту назад в коридоре – испытующе.

– Я забираю документы из университета.

– Что?

До Тагерта не сразу дошел смысл сказанного. Несколько мгновений он ошарашено смотрел на собственный прощальный взмах с большой фотографии.

– Лия, зачем? – пробормотал он, но тут же перечеркнул сказанное: – Нет, я понимаю зачем, просто стоит ли?

Тагерт чувствовал, как в маленькой кухне толкутся, раскрываясь, десятки соображений, которые не могут уместиться ни в голове, ни в этой минуте, но при всей невозможности продолжают прибывать, шириться, расшатывая мысли и стены. Конечно, Лиин шаг – единственный возможный в сложившихся обстоятельствах. Кто-то посторонний, чужой вполне может остаться в университете, из которого вытеснили, выдавили его, Тагерта. Кто-то продолжит учиться у тех людей, которые запрещали его книгу, писали доносы, голосовали за его увольнение. Никогда не решить окончательно вопрос, какая степень близости к злу, которого лично ты не совершаешь, делает тебя ответственным за него. Журналист, который работает в газете и пишет, положим, рецензии на новые спектакли, романы, фильмы – и хорошо пишет! – до какой степени он отвечает за колумниста, который на соседней полосе, а то и в другом номере газеты призывает дать тюремный срок тому, кто оскорбляет его верноподданические чувства? Должен ли этот прекрасный журналист-театровед уйти в другую газету – если такая найдется, – где все авторы и даже главный редактор – его единомышленники или хотя бы порядочные люди? Или ему достаточно самому не писать ничего бесчестного и бесчеловечного? Но если он такой чистоплюй, который не терпит в ближайшем соседстве подлецов, может ли он позволить себе жить в стране, которой правят деятели похуже, чем его товарищ-колумнист? Платить налоги, идущие в том числе на беззакония, мириться с продажными судьями и бандитами-полицейскими? Или нужно уехать из страны – куда? Хорошо бы на планету Венеру, но там нет работы и кислорода.

И все же, останься Лия в университете, как Тагерт это принял бы? Она решила все сама, без объяснений, без обид – и отчего же теперь он недоволен? Потому что это неудобство, и придется о чем-то хлопотать и беспокоиться?

– И как теперь? Как же твой диплом?

Они стояли над столом, где на листе ватмана уже лежали неприклеенные снимки.

– Хочешь, я помогу тебе клеить фотографии? – предложила Лия, улыбаясь.

– Помоги.

– А ты тогда помоги мне перевестись в МГУ.

Тагерт растерянно посмотрел на жену. Минуту назад он узнал о ее отчислении, а теперь – что именно он должен… И куда! В МГУ!

– Конечно. Разумеется. Если это в моих силах.

– Мужчина, который смог получить меня в жены, в силах сделать что угодно. Например, поцеловать меня немедленно.

– А можно медленно?

– Нет! То есть да. Запутал, окаянный.

•

Уже получены деньги и трудовая книжка, сдан пропуск, а плакаты все еще не готовы. Теперь расклеить их по университету Тагерт не мог, как не мог и отказаться от замысла, который мысленно воплотил много раз. Чего он ждал? Слез, протестов, звонков? Нет, только одного: пусть как можно больше людей знают о его уходе и о том, что этот шаг сделал он сам. Кто-то спросит, что же случилось, некоторые добьются ответа. Что же изменится? Наверняка ничего. Разве только что-то в головах тех немногих, кому важно понимать, как устроен окружающий их мир. Вероятно, плакат – его последний урок. Хотя какой же это урок без объяснений причинно-следственных связей? Сентиментальность? Ну да, почему же не рассказать людям, которых любишь, как жаль с ними расставаться?

Но время упущено. Теперь плакаты может расклеить на этажах кто-то другой. Кто? Кого попросить о такой услуге? Про Пашу Королюка Тагерт не думал: мало того, что откажется, так еще начнет разубеждать, разгорится никому не нужный спор – ну его, этого Пашу. Нужен кто-то из студентов, причем из таких студентов, кто на хорошем счету у начальства. Которым этот поступок не повредит. Мол, преподаватель попросил, для чего – не знаю.

Среди бывших актеров «Лиса» таких нет: эти парни не отличники, сессии сдают с опозданием, их лучше не трогать. Валера Байярд сразу согласится, но ему это наверняка навредит. Андрей Чадов? Он в прошлом году получил диплом. Девчонок просить не стоит. Они не откажутся, но разговор выйдет чересчур соболезнующий – такой разговор ему сейчас не нужен. Дойдя в телефонной книге до строчки «Горецкий Миша», Тагерт остановился. Пожалуй, Миша – наилучший кандидат. Он не отличник, но член Союза студентов, кажется, даже один из руководителей. Его все любят за дурашливую жизнерадостность, легкость, готовность участвовать в любом общем деле, потому что если собрались многие, значит, дело не может быть плохим.

Тагерт набрал номер и на середине первого же гудка услышал веселый голос:

– Здрасьте, Сергей Генрихович. А когда следующая «Дефиниция»? Приведу вам пару новых фанов философии.

С приятной горечью Тагерт отвечал, что следующей «Дефиниции» не будет, что он ушел из университета и просит ему помочь попрощаться со студентами. Горецкий, ни о чем не расспрашивая, согласился сразу:

– Конечно, сделаю. А может, давайте соберем Союз студентов, организуем, не знаю, письмо или собрание?

– Нет, Миша, не надо письма, все уже решено, ничего не изменить. Как передать вам плакаты?

Дав отбой, Тагерт подумал: почему он не рассказал о запрете учебника? Почему не согласился на то, чтобы в его защиту выступили студенты из Союза? Если ты просишь студентов об участии во взрослом деле, почему не относишься к ним как ко взрослым? Но Союз студентов – это же в основном комсомольцы ректората. Только наивный Миша Горецкий может воображать, будто в конфликте Тагерта с начальством Союз примет сторону Тагерта. Стоит Мише обратиться к этой публике, он сам окажется за бортом, хорошо если только за бортом Союза. Ну а стоит ли тогда вообще расклеивать эти плакаты? Тагерт прошелся по комнате от окна к шкафу и обратно. Серое субботнее небо казалось пасмурным навсегда. Все-таки стоит. Молча исчезнуть теперь равносильно признанию, что его выставили за дверь и он послушно подчинился. Что выставили его не просто так, а за какую-то провинность: какую, они же и объяснят.

В понедельник рано утром они встретились на «Баррикадной» в центре зала. То и дело Тагерт отвечал на приветствие студентов, спешащих на пары. Они спешили, он нет. Спешил и Миша Горецкий, поэтому Тагерт передал ему свернутые в толстую трубку плакаты и обещал позвонить вечером. Горецкий старался выглядеть сочувственно, но не мог сдержаться и светился своей обычной дурашливой ухмылкой. Попрощавшись, Тагерт сел в поезд в сторону Кузнецкого моста: дальнейший путь лежал на Воробьевы горы, где он договорился о встрече с Тищенко, деканом юридического факультета, с которым они заканчивали МГУ в один год.

Выпавший накануне снег лежал на обочинах, но черный асфальт блестел подтаявшим льдом. По дороге ко Второму гуманитарному корпусу навстречу Сергею Генриховичу тоже попадались студенты, но никто здесь не узнавал его и не здоровался. Он шел по аллее мимо зимних яблонь, старых, знакомых еще со времен учебы. На ветке одного из деревьев висело красное яблоко. Как оно удержалось до декабря, несмотря на ветреные дни, птиц, перепад температуры? «Анахронизм, вроде латинского языка… Если зерно не упадет и не умрет, то останется одно… Ты бы еще шумерскую клинопись придумал изучать и преподавать. Но разве латынь бесплодна? Разве это не дело живых? Это как “Отче наш” – слова двухтысячелетней давности. Разве их пора забыть? А Exegi monumentum?[41]»

Он уже входил в тепло широкого вестибюля, но все еще думал о заледеневшем красном яблоке. Лифт вознес его на седьмой этаж, как прежде возносил на десятый. И здесь его тоже не замечали ни студенты, ни преподаватели, точно он был невидимкой. К удивлению Тагерта, вопрос с переводом Лии решился мгновенно, правда, с потерей года. Не беда: повторение – мать наук. Прощались, пожали руки, половина Тагерта уже покинула кабинет, как вдруг Тищенко что-то припомнил и воскликнул:

– Сергей Генрихович. Ну, супругу мы вам пристроили. А вы-то сами к нам не хотите?

Краснея, Тагерт вернул в кабинет обе свои половины и ответил:

– Хотеть, конечно, хочу. Лучшего места и не придумаешь. Только ведь по моей книжке вы преподавать не дадите…

– Помилуйте, а чем вам Козаржевский не хорош? Небось, сами по нему и учились в былые-то годы.

– Нет, у нас на классике был Соболевский, да и то недолго. А про Козаржевского слова худого не скажу. И никакого другого.

– Понимаю. Что ж, это решает завкафедрой. Надумаете – приходите. Как-никак родная мать-кормилица, не так уж мало преподавать там, где тебя учили, так ведь? – засмеялся Тищенко. – Так, так! Не поспорите.

Второй раз попрощались взмахами рук. Перед тем как покинуть корпус университета, Тагерт поднялся на десятый этаж, прошелся мимо аудиторий, но на кафедру заглядывать не стал – не хотелось снова обсуждать увольнение и перспективу перехода в МГУ. Здесь почти ничего не переменилось. Тот же запах картонной учености и жидкого кофе из буфета, те же прямоугольники дверных стекол и щербины на полу. Этаж классического отделения казался прежним телом, сброшенной кожей, втиснуться в которую уже невозможно.

•

Телефон звонил долго, но Тагерт, идя к дому с двумя сумками, ответить не мог. Едва отперев дверь, он поставил осевшие пакеты под ноги и вынул из кармана трубку, казалось, раскалившуюся от стольких звонков. Миша Горецкий ответил тотчас, словно не выпускал телефон из рук.

– Ну, Сергей Генрихович, я и попал! – Мишин голос звучал взбудораженно.

– Что случилось?

И Горецкий рассказал. Между первой и третьей парой у них окно, он взял в комнате Союза студентов ножницы, скотч и пошел по этажам. Первый плакат он наклеил на пятом этаже, в том крыле, где располагалось общежитие, а дальше стал спускаться вниз. Когда он прикреплял ватман рядом с кабинетом инспектора второго курса в юридическом деканате, к нему присоединился Дима Чучаев. Дима, как выяснилось, уже знал об уходе Тагерта. Последние два плаката Горецкий решил повесить рядом с лекционным залом и у гардероба. Но тут пара закончилась, народ повалил из зала, пришлось спуститься на первый этаж. У гардероба, пока Горецкий с Чучаевым наклеивали плакат, их обступили студенты. Эти ничего об увольнении не знали, принялись расспрашивать Мишу, а тот не знал, что сказать: Тагерт же ему ничего толком не объяснил. Впрочем, он бы и не успел – как из-под земли рядом выскочили Анна Богдановна и Тамара Рустемовна, инспекторши из юридического деканата. Они сорвали плакат, скатали в трубку, кричали, чтобы все расходились, а Мише велели подняться к декану. Дима Чучаев исчез. «В чем дело? У меня, между прочим, пара начинается», – возмутился Горецкий, но женщины затараторили, что сейчас не о парах надо думать, а о своей голове. Миша пожал плечами и не спеша пошел в деканат.

Декан Рядчиков в чрезвычайном волнении бегал по кабинету мимо стоявшего Горецкого:

– О чем вы думали? Вы же заместитель председателя Союза студентов ГФЮА, надежда и опора университета! Что вы хотели доказать?

Горецкий никак не мог взять в толк, в чем причина такого возбуждения. Его попросил помочь преподаватель, он помог. Что не так? Раздался звонок, Рядчиков метнулся к столу, поднял трубку, сказал отрывистое «да», а потом, гораздо мягче: «Конечно, Марина Юрьевна. Безусловно. Сейчас, Марина Юрьевна».

– Вас вызывает проректор по учебной работе, – произнес он, повесив трубку. – Идите, расскажите все, как на духу, а наперед включайте голову, дорогой мой. Ступайте.

Рядчиков проводил Мишу всплеском рук, точно Ярославна – князя Игоря. Поднимаясь в ректорат, Горецкий пытался в подробностях припомнить, не было ли на плакатах каких-нибудь скрытых знаков, зашифрованных посланий? Вроде ничего такого. Обычные фотографии, все прилично. Да и с какой радости Тагерту приклеивать какие-то непристойные фотографии? Миша, никогда не посещавший ректорат, с любопытством толкнул дверь, прошел по мягким коврам, вертя головой по сторонам.

– Здрасьте, мне тут намекнули, что надо зайти к Матониной, – весело доложил Миша секретарше.

Леся была немногим старше его, и он говорил с ней легко, как со сверстницей.

– Ты кто? Как фамилия? – Секретарша не приняла панибратского тона, давая понять, что Горецкий тут не среди студентов и должен вести себя скромнее. Он назвал себя. Секретарша посмотрела на него с осуждающим любопытством: так смотрят на человека, узнав стороной, что тот совершил ограбление или болен эпилепсией. «Проходи», – она кивнула на дверь кабинета.

Матонина, сидевшая за большим столом, сдержанно поздоровалась, уткнувшись в какую-то брошюру. Она не предложила посетителю сесть, и он стоял с противоположной стороны стола, оглядываясь по сторонам. Наконец, не выдержав, спросил:

– Я по какому делу нужен? У меня пара, может, я потом загляну?

Не поднимая головы, Матонина энергично мазнула пальцем воздух: нет, нельзя. Горецкий подумал было, не выйти ли из кабинета без разрешения, но не сделал ни шагу. Теплые отсветы на дубовых панелях, мягкий запах духов, безупречный порядок на столе словно не давали двинуться с места. Наконец, Матонина отложила ручку и посмотрела на посетителя.

– Вы – один из руководителей нашего Союза студентов? Хочу понять, как получилось, что вас втянули в эту историю.

– Какую историю? – Миша решил держаться роли ничего не понимающего простака, тем более что и впрямь не понимал, что дурного сделал; он чувствовал, что его поступок осуждают, но пока не позволял себе согласиться с этим осуждением.

– Как вы решили заняться этой… хм… этой странной, мягко говоря, агитацией.

Горецкий повторил, что просто расклеил эти листы по просьбе преподавателя, прибавив, что между студентами и преподавателями в университете сложились отношения взаимного уважения и сотрудничества.

– Но гражданин Тагерт уже не преподаватель университета, разве вы не знали?

Миша пожал плечами. Этот жест можно было истолковать двояко: не знал или знал, но не понимает, какое это имеет значение.

– А вы знаете, что Сергей Генрихович дважды получал выговоры за нарушение дисциплины и срыв учебного процесса?

Горецкий молча помотал головой.

– А вы знали про его романы со студентками?

Миша, холодея, неожиданно для самого себя усмехнулся.

– И вот такого деятеля вы, член нашего Союза студентов, решили поднять на щит и пропагандировать после всех его подвигов?

Горецкий развел руками, он не знал, что отвечать. Подводить Тагерта ему не хотелось, а что касается всех этих выговоров и романов – бог их знает, как на самом деле все обстоит. Может, нет дыма без огня. А может и есть. Заметив растерянность Горецкого, Марина Юрьевна несколько смягчила тон:

– В другой раз как следует подумайте, в чем принимать участие, а от чего бежать, как черт от ладана. Идите на занятия.

Спускаясь по лестнице, Миша налетел на Диму Чучаева. Чучаев, вроде как дезертировавший там, у гардероба, держал подмышкой последний неприклеенный плакат.

– Михан, ты откуда? Что вообще за жесть? Бабки такой шухер навели, говорят, тебя к декану таскали?

Михан посмотрел на Димона снисходительно. Зачем ему все эти подробности? Дай-ка сюда, сказал он и забрал плакат. Возвращаться на пару глупо. Он подошел к подоконнику, развернул криминальный ватман и обвел внимательным взглядом все фотографии. Приветливо махал рукой уходящий Тагерт. У стола перед доской собралась группа нынешних третьекурсников – Миша знал этих ребят. Такие счастливые. Два выговора. Сергей Генрихович – бунтарь? Хулиган? Если и так, то хулиган нестрашный, нормальный такой хулиган. Подумав с полминуты, Горецкий двинулся в сторону столовой. До конца пары оставалось добрых полчаса и пока у входа в столовку не было ни души. Оглядевшись, Миша быстро приклеил на стену рядом с дверью последний плакат и припустил в учебный корпус.

Тагерт слушал Мишу, который рассказывал о случившемся нервно посмеиваясь. Что этому мальчику пришлось пережить из-за него!

– Она сказала, что вас уволили после двух выговоров за нарушения и за романы со студентками, – сообщил Горецкий с радостным недоумением; чувствовалось, что эта часть истории его интересует и от нее, от ее содержания и смысла зависит, как Миша в конце концов может оценить события сегодняшнего дня.

– Что ж… Мне следовало сказать с самого начала. Помнишь учебник-словарь, по которому мы занимались?

– Ваш? Конечно помню. У меня свой, не библиотечный, с вашим автографом.

– Мне запретили преподавать по моему учебнику, изъяли книги из библиотеки и выбросили в мусорный контейнер. А выговоры за то, что продолжал заниматься по нему.

– Почему запретили? Бред какой-то.

– А что касается «романов со студентками». Моя жена когда-то училась у меня, то есть была моей студенткой. И это лучшее, что дал мне университет, хотя, черт возьми, какое до этого дело сушеной Матониной?

На другом конце фыркнули.

– Миша! Я благодарен вам за отвагу и за помощь. Прошу прощения, что все это обернулось такими тревогами… Но то, что вы сделали, важно и для меня, и для всех моих учеников. Надеюсь, никаких серьезных последствий для вас не случится – все-таки вы несомненно положительный герой и любимец публики.

– Да ну, Сергей Генрихович, не за что. Мне кажется, пронесло. Но почему они запретили ваш учебник, все равно не вкуриваю.

Дав отбой, Тагерт долго мерил комнату шагами. Хорошо, что эта история не повредила Мише Горецкому. Немного странно, что он так и останется в этом комсомольском Союзе студентов, но это не Тагерту решать. Интересно, чего это они так переполошились? Чего испугались? Его фотографий со студентами? Таскали бедного Мишу аж к самому проректору. И зачем нужна была эта разъяснительная беседа с рассказом про выговоры и романы? Неужели они думают, что такими беседами смогут изменить память о нем? А вдруг и правда смогут? Выходит, плакаты попали в самую точку. Тагерт пытался успокоить себя, но получалось плохо, как если бы его правота была сделана из недостаточно прочного материала.

•

После второй пары, когда Павел Королюк почти успел обо всем позабыть, явилась лаборантка Риммочка. Интересная такая эта Риммочка – только что кокетничает с тобой, глазки строит, а через минуту, глядите, она уже должностное лицо, какие там глазки. Вас, говорит, Павел Александрович, завкафедрой хочет видеть. Ну да, он опоздал к первой паре на сорок минут, пробки, что тут поделаешь?

Заведующего, профессора Древомыслова, Павел любил: настоящий ученый, автор целой библиотеки книг, четыре языка – старая школа. И всегда уважительный тон, притом если что-то считает правильным, может отстоять, не повышая голоса, одним лишь авторитетом и силой доводов. Павлу, как и другим молодым преподавателям кафедры, покровительствует, но без послаблений. Хороший! И как неприятно, что именно перед ним Королюк подставился под пескоструй.

– Мне звонили из деканата, Павел Александрович, говорят, не первый раз такое серьезное опоздание. Я так же не люблю дисциплинарных разговоров, как и вы. Но сорок минут – это же половина пары. То есть половина материала не обсуждена или обсуждена второпях. Словом, не стоит так. Не нужно… Иначе выговор мне, выговор вам, удар по кафедре.

Он кивал, просил прощения, обещал: больше никогда. Неприятно, но не смертельно. Его пары закончились, надо ехать на фирму. Вот только кофе он утром так и не успел выпить, теперь чего уж, можно в университете. Сдержанно попрощавшись с лаборанткой, Королюк направился в буфет. Перед входом в крыло, где располагаются студенческая столовая, кафе для преподавателей и буфет, он задержался. У двери не вполне ровно висел ватманский лист, сплошь заклеенный фотографиями. С самой большой махал рукой Сережа Тагерт, на остальных тот же Сережа улыбался в разных студенческих компаниях. Типа выставка: «Мой любимый преподаватель». И не лень было клеить. Вся эта история с увольнением – какая-то театральная постановка, ей-богу. Вот ему, Павлу Королюку, сейчас тоже сделали выговор. И что теперь? Обижаться, дверью хлопать? Тагерт – неплохой преподаватель, мог бы и дальше работать. Нет, уперся в свой словарь. Надо все-таки отделять главное от второстепенного. Я могу здесь принести пользу, учить новые поколения профессии, заниматься наукой. А что кто-то из начальников удила закусил – ну потерпи пару лет, в России надо жить долго.

Кофе казался кисловат, и Королюк снова принялся думать о Риммочке, выговоре и первой паре. Чтобы не опаздывать, надо отказаться от машины. Но какой смысл отказываться? Для чего тогда свой автомобиль? Как-то он выехал за час до пары – и что же? Как назло, дороги оказались свободны, он приперся за полчаса до начала. Идиотизм!

Когда он выходил из буфета, плаката уже не было. «Фанаты унесли», – иронически подумал Павел и почувствовал кислый привкус во рту. Видимо, придется позвонить этому Сереже, подумал он с неудовольствием.

Он набрал номер Тагерта уже вечером, когда большой опен спейс департамента опустел.

– Сегодня видел тебя в университете, – мягко начал Королюк.

– Галлюцинируешь понемногу? – голос Тагерта звучал насмешливо.

– Ты помахал мне рукой, а потом тебя сорвали враги.

– Понятно. – Собеседник не поддержал шутливого тона. – Как дела?

Королюк спросил, сам ли Сережа развешивал свои плакаты. Он знал, что не сам, знал, что с прошлой недели Тагерт лишился университетского пропуска, но решил задать вопрос: интересно, что за поклонники остались у Сережи в университете. Тагерт отвечал: помог один студент-второкурсник. Павел спросил – вроде с удивлением:

– Студент? Хм. А ведь за такое ему и по шапке могли, пожалуй… – Не удержался и прибавил: – Ты сам-то не понимаешь? Взрослый вроде человек. Так подставить парнишку.

Молчание на другом конце линии. На всякий случай Паша решил свернуть на другую тему:

– Чего теперь мыслишь делать? Такого спеца в любом институте с руками, по идее, оторвут.

Однако Тагерт не спешил переходить к новому предмету:

– Что же, я тебе, Паша, отвечу. Ты за парнишку переживаешь? Понимаю, у меня самого на душе кошки скребут. А на кого мне надеяться? На тебя? На других моих бывших учеников, которые нынче преподают в университете? Куда там. Вы делаете вид, что ничего не произошло. Это, знаешь, как стадо коровье: задрали волки теленка, остальные чуть отошли и щиплют травку на той же лужайке.

– Ничего себе теленок! – начал было Паша, но Тагерт его перебил:

– Но мало того, что вы за товарища, за друга – мы ведь друзья, верно, Паша? – не заступитесь. Уйти в знак протеста всем вместе из университета? Куда там! Вы-то здесь причем? Будете дальше пастись, не мыкнете.

– А ты бы хотел…

– Мало того! Ты еще отчитываешь меня за то, что я позволил мальчишке проявить отвагу и солидарность, которых нет у тебя. Ни у кого из вас нет. И ему с этим жить дальше, поверь, гораздо легче, чем тебе без этого. Хотя нет, все это самообман. Тебе тоже будет легко.

Пока Сережа говорил, сильнее всего Павла задело не то, что его обвиняют в малодушии и лицемерии. Больно было сознавать, что Тагерт, оказывается, не считает его другом. Это выглядело как предательство, нарушение каких-то клятв, никогда не принесенных, но подспудно ощущаемых. Тагерт разговаривал с Пашей как взрослый, причем именно как чужой взрослый, словно в течение долгих лет он, Паша, не сделал столько всего для их дружбы. Вертелось и готовилось вылететь возражение: мол, что же ты вместо себя отправил на подвиг пацана. Но в последний момент вспомнил вдруг, как Тагерт ходил к Водовзводнову хлопотать за Петюню, когда тот готовился поступать в университет. Ни за что Паша не хотел бы, чтобы сейчас Тагерт срезал его этим козырем. Потому как тогда выходило бы, что все ради друга в нужный момент переступают через свою неохоту и страх. Все, кроме него, Павла Королюка. Поэтому он спокойно произнес:

– Что ж, Сергей Генрихович. – Он совершенно непроизвольно перешел на «вы», как бы возвращаясь в то время, когда Тагерт был его преподавателем. – Желаю вам удачи и всего наилучшего.

Дав отбой, он посмотрел на телефон так, словно это был вовсе не телефон, а вагон, в котором катилась в тартарары – «и … бы с ней!» – целая огромная эпоха, которую сентиментальный болван вроде Тагерта называет «молодость».

•

По многолетней привычке Тагерт проснулся рано. Еще не рассвело и долго не рассветет – предел декабря. Он осторожно выскользнул из постели – Лии ехать к десяти, пусть поспит человек.

Целую неделю он оставался дома. Устраиваться на работу перед Новым годом не стоит даже пытаться, он займется этим в январе. Казалось бы, наслаждайся внезапными каникулами: высыпайся, читай, ходи по театрам и выставкам, зови гостей или езжай в гости. Но Тагерт безотчетно пытался заместить работу какими-нибудь обязательными делами, словно чувствовал вину за непредвиденную свободу. Он собирал документы на загранпаспорт, отвозил Галину Савельевну в поликлинику, сдавал в ремонт монитор, занимался стряпней, а в паузах переводил Тертуллиана.

На кухню, потягиваясь, вышла Лия в синей шелковой пижаме, украшенной солнцами, лунами и улыбающимися облаками. Она уткнулась в мужа сонным поцелуем, словно хотела доспать хоть несколько минут в объятьях.

– Если бы мне можно было оставаться дома, я бы не покидала постель и тебя. А ты? Спал бы и спал.

– Жизнь есть сон. Хочу проснуться.

Лия прижалась крепче и теплым дыханием сказала:

– Ну не грусти, не надо. Я скоро к тебе вернусь.

Из всех способов наладить настроение сегодня был доступен один. Тагерт всегда прибегал к нему, когда мыслей становилось слишком много и они путались, точно рыбацкая леска. Нужно навести в доме порядок, притом непременно избавляясь от ненужных вещей. Он перебрал платяной шкаф, освободив несколько деревянных треугольников от старых рубах – белых и клетчатых. За окном проморгался рассвет, и на пол легла щепка розового глянца.

Труднее всего изгонять книги, даже те, что точно не станешь перечитывать никогда. Их набралось с десяток, но Тагерт точно знал, что освободившиеся пазухи долго пустовать не будут. Нет, сделанного недостаточно. Он распахнул дверцы антресолей, где хранилось сосланное в забвение, от чего по разным причинам не хватало сил избавиться навсегда. Антресоли были чем-то вроде маленького чердака. «Вот идеальное место для скелетов», – подумал Тагерт, спуская на пол тяжелые картонные коробки.

Он стирал с картона тонкую пыль, делал паузу и заглядывал внутрь. Господи, для чего здесь этот сломанный принтер? Долой! Кто станет есть из этих щербатых тарелок с двойным золотым ободком? Надо оставить их внизу, у входных дверей – кто-нибудь увезет на дачу, будет из них есть щербатыми ложками. О боги, сколько грусти в ненужных вещах! Сколько прощального укора! А это что? Распечатав очередной короб, Тагерт обнаружил какие-то тетради, стопки исписанной бумаги, полупрозрачные папки с машинописными листами. Не может быть! Картонка была доверху набита ископаемыми его студенческой жизни: курсовые, выписки из книг, тетради с конспектами, запасной экземпляр дипломной работы. Бледные машинописные буквы из третьей копии: «Стоические корни философии Цицерона». Прочитал половину наугад раскрытой страницы. Нет, это невозможно: что за язык, что за надменной наукообразие. Румяный мальчик, нацепивший профессорские очки, играет в книжного червя. Выбросить? Нет, не сегодня, когда-нибудь потом. Тетрадь по сравнительному языкознанию. Вот на полях тщательно заштрихованная синей шариковой ручкой бычья голова, на одном из рогов звездочка. Тагерт вспомнил профессора Широкова, его размашистые жесты и столь же размашистые метафоры, изящную трость. Почему Тагерт рисовал на его лекции? Точно не от скуки. Скорее, захватила какая-то мысль и, следуя за ней, он рисовал этого минотавра. Что за мысль? Куда она вела?

Тагерт уже собирался закрыть коробку, но заметил втиснутую сбоку папку из мутно-алого пластика. Он не без труда извлек ее из теснин – папка сопротивлялась. Какие-то рукописные листочки. Что это? Боже. Его юношеские стихи, так вот они где! Сколько зачеркиваний, листок там и здесь точно изрыт чернильными ямами. Варианты слов – по три над строкой, по три под ней.

Снег так густо летит, что нетрудно забыть

о тобою наполненном тихом сосуде,

словно книгу любимую, медля закрыть

дом, а в доме себя – ради тихой минуты

мешковатого счастья, которое в том,

что теряется с вялой какой-то улыбкой

цепкий груз бытия в разбредании зыбком

снегопада, пока ты приходишь с трудом

в то, что так неуклюже и полубезлико

восседает в углу с приоткрывшимся ртом.

Он вспомнил, как писал в библиотеке во время сильного снегопада, не разжимая зубов, почти не дыша. Тут рука, державшая на весу папку, удивилась необычному ощущению: что тут, в уголке? Это не бумага. Маленький плотный прямоугольник, вроде плоской коробочки. Он перевернул и потряс папкой, и на диван выпала крошечная темно-синяя книжка. Стертой позолотой на ней было оттиснуто: «Студенческий билет». Тагерт почувствовал, как больно оживает сердце. Его студенческий, потерянный тысячу лет назад, нашелся. В счастливой перемотке бешено проносились кадры обеих его жизней – прежней и новой, тоже, впрочем, оставшейся позади.

Весть из прошлого? Нет, послание из будущего. Значит, опять учиться, опять нырять в незнаемое, не умея плавать, взмывать в иные измерения, прошибая облака и стены, нарушая, узнавать правила, встречаться с новыми людьми, знакомиться с новыми чувствами и новым собой. «Что же, здравствуй, моя следующая вынужденная юность: возьми меня, я вполне для тебя созрел». Он засмеялся, поднял коробку и задвинул в пробитую отсветом пещеру антресолей.

Черно-белое лицо со студенческой фотографии смотрело ему – то есть себе – в глаза. Он почувствовал небывалую легкость и вздохнул так глубоко, словно мог вдохнуть целую вселенную, а то и две.

P. S

Две тысячи пятнадцатый

Жизнь редко меняется за один день, даже если в одночасье начинаются войны или иные гибельные катастрофы. Говорят, когда войска царя Кира захватили Вавилон, многие жители в течение трех дней ничего об этом не знали и продолжали жить как жили. Когда же нет войны, люди судят о качестве жизни по событиям, которые происходят день за днем. Иные события воодушевляют, другие подтверждают наши представления о миропорядке, а третьи доказывают, что никакого миропорядка нет или этот миропорядок никуда не годится. Соотношение событий, которые обнадеживают или лишают надежды, колеблется день за днем, так что невозможно сделать окончательный вывод, прекрасна жизнь, просто терпима или непереносима. Вдобавок, окружает нас, по большей части, не сам мир, но сведения и слухи о нем.

Отправили в колонию двенадцать ни в чем не повинных людей, команда по биатлону заняла второе место на чемпионате Европы, на Дальнем Востоке взорвался склад боеприпасов. Три семиклассницы убили за гаражами четвертую, но вундеркинд из Махачкалы сделал блестящее открытие в области астрофизики. В магазинах вдоволь продуктов, автобусы ездят по своим маршрутам, в квартирах дали тепло, на кухне пекут блины, где-то играет музыка. По радио передают: в Южнокировске обрушился девятиэтажный дом, уцелевших временно разместили по ближайшим школам. Вот крошечная, ничтожная выборка из того, что случилось в стране за ближайшие сутки. А завтра будут говорить об изобретении вакцины от страшной болезни и о том, как застрелили человека, подозреваемого в краже рулона обоев. Притом те же самые бойцы, убившие человека по ошибке, прежде задерживали и настоящих преступников.

Так какова она, наша жизнь? Легче всего сказать: нет и не может быть однозначной оценки, пока не минует лет сто. Но нам не дано ста лет, мы просто прячемся от понимания, что происходит с жизнью по нашему же недосмотру и малодушию. Тощает воздух, от недовольства люди потихоньку сходят с ума, не в одиночку, а дружно, осуждающие взгляды искрят, точно проводка в пороховом погребе.

Мы же спасаемся, отвлекаясь на предметы, которые вечно хороши, но которым нет до нас никакого дела: выпал первый снег, солнце блеснуло в вечерних окнах, мелькнула синица на ветке с прошлогодним желтым листком, в лесу расцвели медуницы, а там влюбленные целуются на троллейбусной остановке, к которой больше не приедет ни один троллейбус.

•

Всякое казенное учебное заведение, какое бы звание оно ни носило, чему бы ни обучало и в каком городе ни находилось, непременно является отображением всего государства. В каждом таком зеркале отечество отображается правдиво, но по-своему. Некоторые вузы, к примеру, отображают вчерашний или позавчерашний день страны, некоторые забегают в своем отблеске вперед, большинство же с небольшой задержкой старается держаться сегодняшних фасонов. Правда, и тут есть свои оттенки. Иной заштатный институтишко вроде напрочь застрял в прошлом и обречен тащиться в хвосте прогресса и рейтинга – глядь, а страна так развернула свои эволюции, что позапрошлое внезапно свежеет до самого близкого будущего, и, выходит, отстающие оказываются в авангарде, а разные модернизаторы, следовательно, забрели не в ту степь.

Опять-таки все эти слепки не точно копируют оригинал, но невольно выпячивают разные черты великого прообраза. Положим, один институт воплощает бескрайнюю разбросанность нашей родины, где от одной части до другой вести доходят поздно, плохо или никогда не доходят. Другой – нежность к крепкой вертикали, третий – дремучее, повальное воровство. Это не означает, разумеется, что в первых двух вузах не воруют, а в последнем пренебрегают вертикалями, отнюдь. Вопрос в пропорциях и акцентах.

К очередному Дню Победы на всех стендах ГФЮУ развесили точные копии газеты «Правда» от 10 мая 1945 года с обращением к народу товарища Сталина и, разумеется, с большим портретом генералиссимуса. А за пару месяцев до этого рядом с дверями зала номер один ректор Елена Викторовна Ошеева в окружении проректоров, деканов, главного бухгалтера и руководителей Союза студентов ГФЮУ торжественно открыла бюст товарища Сталина. Небольшой бюст, по сути, бюстик, но на мраморном пьедестале поблескивала золотом надпись: «В этом зале 10 марта 1938 года И. В. Сталин выступил с речью перед делегатами съезда ВЦСПС». В течение последующей недели ГФЮА в знак протеста покинули профессор Арбузов, профессор Древомыслов, два доцента и один старший преподаватель. Известный адвокат Густав Мытник, читавший в университете лекции, заявил журналистам, что нога его не переступит порог заведения, где учат праву и прославляют того, кто право похоронил.

Но эти одиночные демарши никак не отразились на бесперебойной работе университета. Многие преподаватели и студенты одобрили появление бюста и подтвердили, что гордятся прошлым своей страны. На место ушедших профессоров и преподавателей немедленно заступили новые работники: незаменимых в университете нет. В частности, после ухода профессора Древомыслова должность заведующего кафедрой предложена кандидату наук Павлу Королюку. Молодой ученый предложение принял, хотя однажды доверительно посетовал супруге Юлии, что бюсту не рад и об уходе старика Древомыслова сожалеет. Юлия, кормившая в этот момент отбрыкивающуюся дочь, сказала в поддержку мужа: «Собака лает, караван идет» – и ловко увернулась от летящего заряда яблочного пюре, пущенного младенцем. Кстати, Юлия Королюк работает теперь в одной компании с Павлом. В той же компании работают и другие люди, носящие фамилию Королюк: младший брат Петр Королюк и жена брата Наталья Королюк. Потому что друзья друзьями, а по-настоящему положиться можно только на семью.

•

У Сергея и Лии подрастают сын и дочь. Сына назвали Марком, а дочь – к общему неудовольствию всех родственников, кроме бабушки, – Малиной. Тагерты переехали в огромную квартиру Лииной тетки, которая давным-давно отбыла во Францию, где живет с мужем-демографом в личном замке на берегу Луары. Московские родственники не могут поверить, что у демографа может быть личный замок. Бабушка согласилась пожить с внучкой. Рыба ищет, где глубже, а Галина Савельевна – где громче, говорит Герман Чеграш. Действительно, Лиина бабушка вечно оказывается в эпицентре суеты и многоголосия, словно по уровню и пестроте родного шума приближается к самой живой сердцевине жизни. Фотографии Марка и Малины теперь занимают лучшие места на стене прямо над изголовьем бабушкиной кровати.

Поскольку бабушке трудно управляться с правнуками, в доме поселилась няня Умида, славная, добрая женщина, которую часто навещают старшая сестра, дочь, племянник с женой, так что шум в доме Тагертов утихает только ночью и только ночью Тагерты могут поговорить.

– У тебя бывает так, что все снаружи настолько соответствует тому, что в душе, что уже трудно провести границу, где душа, а где весна?

– А ты вот помнишь, как выглядит мать-и-мачеха?

– Однажды утром я шла по дороге из дома на Флотской. Еще не было никаких цветочков, земля только из-под снега… Но потом, на обратном смотрю: на какой-то прогалинке куча распустившихся мать-и-мачех. С неба падают узкие лучи солнца, и мать-и-мачеха мне показалась пятнами этого самого света – понимаешь? – словно кружки света на театральной сцене.

– Значит, у тебя действительно нет границы между душой и весной.

– Между прочим, я выиграла страшный суд…

Они говорят жадно, стараясь не разбудить годовалую Малину, а когда смеются, то приглушают тихий хохот рукой или подушкой, хотя, справедливости ради, помогает не всегда. Малина спит крепко, возможно, родительские разговоры и смех даже убаюкивают ее, вплетаясь в мирную дичь младенческого сна: родители, пусть и такие глупые, рядом, бояться нечего.

Наговориться все равно не получается – прежде всего из-за неутолимой охоты говорить, подыскивать ловкие словечки, смешить, производить впечатление, хотя, казалось бы, после семи лет семейной жизни и рождения детей завоевание воображения должно бы смениться спокойными домашними разговорами. Кроме того, и у мужа, и у жены полно новостей.

Сразу после свадебного путешествия в Рим Сергей Тагерт организовал в Москве театральное агентство «Ренар»[42], которое устраивает антрепризы, концерты, фестиваль имени А. С. Грибоедова, гастроли во всех странах, где люди говорят по-русски. Нет в России такого дела, которое шло бы по заведенному распорядку с утра до ночи, с понедельника по пятницу и так годами. Трех дней не пройдет – и непременно застрянет работа или укатит не туда. Норма давно перестала главенствовать и превратилась в раритет, исключение, диковинку. Что уж говорить про театр, где к обычному дурелому прибавляется богатый внутренний мир режиссеров, артистов, музыкантов, а также непременные внешние обстоятельства, которые на каждом шагу подстерегают именно творческую натуру. Поэтому новостей у Сергея Тагерта хоть отбавляй.

Но и у Лии на работе покоя не предвидится. Она – юрист в фонде, который помогает людям, пострадавшим от терактов. На первый взгляд, невозможно сохранить веселый нрав и способность шутить, ежедневно держа в уме столько страшных событий, столько уничтоженных и искалеченных жизней. Но именно в делах заботы и защиты удается встретить таких прекрасных людей, что баланс веры и безверия никогда не уходит в решающий перевес, а помогать без смеха во сто крат труднее.

•

Костя Якорев живет теперь в Тбилиси со своей женой Нино и не собирается возвращаться ни в Москву, ни вообще в Россию. После ночи, проведенной в изоляторе безо всякой вины, он словно впервые увидел, сколько несправедливости творится вокруг и принял увиденное к сердцу. Но сути это не меняло. Как человек, по складу ума и по профессии мыслящий системно, он скоро осознал причины происходящего и понял, что не может оставаться к этому безучастен. После многомесячных поисков и метаний он нашел круг молодых людей, чьи взгляды оказались ему близки. Именно в этом кругу, в этой партии, не имевшей пока ни названия, ни вождей, он познакомился с Нино Цихистави.

Нино закончила химико-технологический институт и держала с подругой крошечный магазин, торговавший авторским мылом с ароматом лаванды, кедровых орехов, карамели, меда. Мыло выпускалось не только подушечками, но также в форме месяца, глаза, лодочки и упаковывалось вручную в мягкую овсяную бумагу. После того как их с Костей вместе задержали на Маяковке с плакатами о конституции, они вместе ходили на митинги, держались за руки, стоя в пикетах, и вскоре говорили о любви с тем же пылом, что и о борьбе.

Через полгода они поженились. Сотрудница загса, куда пара пришла расписываться, обратила внимание на синяк под глазом у жениха и забинтованную ногу невесты. Хотелось полюбопытствовать, отчего торжественный день молодые встречают в таком непарадном виде, но, взглянув на выражение лиц новобрачных, она ничего не спросила. Когда шли из загса, Костя сказал:

– До какого-то времени мне казалось, что любой человек хорош, пока не доказано обратное. А теперь я не верю, что люди вокруг добры, надежны, что они будут бороться с несправедливостью. Пока не увижу своими глазами. Вот ты хороший человек. Но ты исключение.

– Нет, Котэ, хороших людей много. Просто мы с тобой слишком часто приближаемся к тем, с кем нужно сражаться.

Вскоре Костя продал московскую квартиру, купленную всего пару лет назад, и вместе с женой переехал в Тбилиси, дав слово не возвращаться в Россию, пока она не освободится от рабства и беззакония. «То есть никогда?» – смеялась Нино, которая пока не стала продавать ни квартиру на Автозаводской, ни долю в своем магазине. Костя пожимал плечами: он поставил такое условие – себе или стране – и выполнит его. Мать, сестры – все они могут видеться с ним, приехав в Грузию.

Молодые поселились в очаровательно ветшающем доме на улице Ладо Асатиани у родителей Нино, Костя мгновенно нашел работу в большой международной компании. И не было бы предела радости молодоженов, если бы отец Нино, Георгий Луарсабович, не взял за правило бранить при Косте российскую власть и российские нравы. Хотя по существу Георгий Цихистави говорил то же самое, что и сам Костя, здесь, в Грузии, эти слова почему-то вызывали протест. Якорев никогда не возражал тестю – да и что он мог возразить? – но после таких разговоров мрачнел и умолкал.

– Черт знает, что такое… Но здесь, в прекрасном Тбилиси, в этом доме, рядом с тобой – мне обидно за Россию, которую я осуждаю в тех же выражениях, что и твой отец, – жаловался он жене. – Может, мне жаль мою страну, может, я принимаю эту брань и на свой счет… Или мне кажется, что из Грузии критиковать Россию слишком легко?

В ответ на это Нино обнимала мужа, и ее нежность казалась – и была – лучшим ответом и самым верным утешением. Так или иначе Котэ (так зовут Костю в Тбилиси) и Нино собираются переезжать в Штаты. Родители отговаривают их, но без чрезмерной настойчивости.

•

На исходе зимы Лия простудилась и внезапно получила пятидневный отпуск, а в довесок к нему летний жар и перемену голоса. Галина Савельевна с Марком и Малиной временно перебрались на Флотскую, и супруги остались вдвоем. За окнами с утра тянулся мартовский сумрак, во всем доме не зажигали света, и только в спальне теплился огонек маленькой лампы, точно окошко в бременском лесу. В спальню вошел Тагерт, осторожно неся чашку горячего чаю с лимоном. Над чашкой прядями поднимался ароматный туман. Тагерт медленно поставил чашку на журнальный столик и присел на край постели. Эта сцена о чем-то напоминала, но о чем, Лия не могла сообразить. Прячущееся воспоминание волновало, хотелось поймать его и рассмотреть в подробностях. Пристально глядя на мужа, Лия спросила:

– Скажи, ты ведь скучаешь по университету?

– Сама видишь, скучать мне не приходится, – произнес Тагерт улыбаясь. – Какая рука у тебя горячая!

Лия продолжала молча смотреть на него, ожидая настоящего ответа. Тагерт поглядел за окно и сказал уже без улыбки:

– Видел как-то в метро Чудихина с кафедры философии. Он не имеет никакого отношения к моему увольнению. Когда я еще работал на Зоологической, мы порой разговаривали… приязненно, что ли. Так вот. Этот Чудихин меня не заметил, а у меня не возникло ни малейшего желания его окликнуть, поздороваться. Мне был бы даже неприятен разговор с ним, хотя он в этом нисколько не повинен.

– Но я же помню, ты говорил, что университет – эликсир молодости, преподаватели припадают, молодеют… Как же ты без эликсира?

– Почему это без эликсира? Я забрал его с собой, – он легонько пожал Лиину руку. – Теперь он со мной навсегда.

– Ох, хитрец! А как же твои бесконечные влюбленные первокурсницы?

– А как же твой бесконечный Сашенька Студеникин? Давай, пей чай, пока горячий.

Упоминание бывшего ухажера и чая с лимоном словно изменило освещение в комнате. Воспоминание, которое до сих пор пряталось в нетях, вдруг выглянуло наружу и казалось теперь то ли тревожным дежавю, то ли сбывшимся пророчеством. Лия вспомнила о своих сомнениях накануне свадьбы, о битве авиабилетов и о том, как собиралась ухаживать за простуженным мужем. Именно выдуманная, подсмотренная сцена с лимоном убедила ее тогда согласиться… И вот теперь эта комната, мягкий огонек лампы, горячая чашка с целебным чаем. Все, как она представляла. Только простужена она, заботится о ней Сережа, и вопрос, кто главнее, давно перестал ее занимать.

– Вообще говоря, – продолжал Тагерт, – так долго преподавать вредно. Начинаешь свыкаться с мыслью, что у тебя по долгу службы есть авторитет и что ты знаешь ответы на все вопросы. А ты просто сбежал в круг таких вопросов, ответы на которые тебе известны.

– Это не чай с лимоном, – возразила Лия, хитро глядя на мужа. – Это эликсир молодости и любви.

– Ну-ка дай отхлебнуть!

2012–2021

Примечания

1

Делают генеральную уборку (жарг.).

2

Ferre (лат.) – носить, вносить; издавать; переносить, терпеть; сообщать, рассказывать.

3

Древнеримское название Милана.

4

«А теперь он идет теней дорогой». Цитата из стихотворения Гая Валерия Катулла, посвященного смерти воробья (Carm. Catulli 3).

5

Mundus (лат.) – убранство, наряд, мир, вселенная, красота; латинский аналог древнегреческого κόσμος.

6

Рецепция римского права – использование положений римского права в современном законодательстве без указания источника.

7

Pubes (лат.) – зрелый, совершеннолетний.

8

Le mousquetaire du roi (фр.) – королевский мушкетер.

9

Дигесты Юстиниана – свод текстов, составленный в VI веке из фрагментов сочинений римских классических юристов. Дигесты сыграли основополагающую роль в истории европейского правоведения и юридического образования.

10

Honoris causa (лат.) – из уважения к заслугам, в качестве почести.

11

Жюль Лелё (Jules Leleu) – прославленный дизайнер мебели и декоратор, законодатель французского ар-деко.

12

Ō – так выглядит латинское «о» со знаком долготы.

13

Папинианцы (papinianistae) – в древнем Риме – правоведы-ученики третьего года, изучавшие юриспруденцию по сочинениям ученого-юриста Папиниана (140–212).

14

Пьеранджело Каталано – итальянский ученый-правовед, один из ведущих европейских авторитетов в области римского права.

15

В слове populi ударение падает на первый слог.

16

Есть вещи, которые прилично принять, но которых неприлично добиваться.

17

Mea culpa (лат.) – моя вина.

18

Вовсе нет, мадам.

19

Эксцесс исполнителя (франц.).

20

Несчастный случай на производстве (франц.).

21

Статья 152 ГК РФ. Защита чести, достоинства и деловой репутации.

22

Статья 128.1 УК РФ. Клевета.

23

Lex est quod populus iubet atque constituit (лат.) – закон есть то, что приказывает и постановляет народ.

24

Plebs autem a populo eo distat, quod populi appellatione universi cives significantur; plebis autem appellatione ceteri cives sine patriciis significantur (лат.) – Плебс же отличается от народа тем, что названием «народ» обозначаются все граждане в целом, а названием «плебс» – граждане за вычетом патрициев. (Gai Inst.)

25

Еврипид, «Вакханки».

26

Axmaq adam (азерб.) – глупец, болван.

27

Nomina sunt odiosa (лат.) – букв. «имена ненавистны», то есть «давайте не переходить на личности», «речь не о личностях».

28

Этот (он), эта (она), это (оно) – одно из латинских указательных местоимений.

29

– que (лат.) – частица, играющая роль союза «и». Vocaturque – «и называется».

30

Арнольд Тойнби «Исследование истории». Пер. К. Я. Кожурина.

31

In veste sordida (лат.) – в грязной одежде.

32

In veste candida (лат.) – в белой одежде.

33

Ричард Докинз. «Бог как иллюзия». Популярное антирелигиозное сочинение английского биолога, популяризатора науки.

34

«Собакой» зацеперы называют электричку.

35

O-s-t, mus-tis-nt – личные окончания глаголов действительного залога в латинском языке.

36

Amor (лат.) – любовь, carmen (лат.) – песня.

37

Congratulor (лат.) – поздравляю.

38

Исэ-моногатари (X век) – сборник маленьких текстов, как прозаических, так и поэтических, в которых темы любви и красоты переданы с загадочной простотой; «Тысячекрылый журавль» – роман Кавабата Ясунари, классика японской литературы XX века; «Дикий плющ» – автобиография Хакуина Экаку, патриарха японского дзен-буддизма.

39

Охаё, комбанва (япон.) – доброе утро, добрый вечер.

40

Договоры de iure gentium (букв. «на основании права народов») исходят из универсальных, общих правовых норм, а не тех, которые регулируются гражданским правом.

41

«Я воздвиг памятник» – начальные слова оды Горация (Carm. III, 30), многократно, многообразно переведенной и перелицованной во многих литературах, в том числе в русской (в частности, М. Ломоносовым, Г. Державиным, А. Пушкиным, И. Бродским).

42

Renard (франц.) – лис.

Content

Михаил Нисенбаум
Лис

Книга первая Непереводимая игра

Глава предварительная Одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой

Глава 1 Одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой

Глава 2 Одна тысяча девятьсот девяностый

Глава 3 Одна тысяча девятьсот девяносто второй, одна тысяча девятьсот девяносто третий

Глава 4 Одна тысяча девятьсот девяносто пятый, одна тысяча девятьсот девяносто шестой

Глава 5 Одна тысяча девятьсот девяносто шестой, одна тысяча девятьсот девяносто седьмой

Глава 6 Одна тысяча девятьсот девяносто седьмой

Глава 7 Одна тысяча девятьсот девяносто седьмой, одна тысяча девятьсот девяносто восьмой

Глава 8 Одна тысяча девятьсот девяносто восьмой, одна тысяча девятьсот девяносто девятый

Глава 9 Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

Глава 10 Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

Глава 11 Одна тысяча девятьсот девяносто девятый

Книга вторая Молодость – это заразно

Глава преждевременная Две тысячи восьмой

Глава 12 Две тысячи второй

Глава 13 Две тысячи второй, две тысячи третий

Глава 14 Две тысячи третий

Глава 15 Две тысячи четвертый

Глава 16 Две тысячи четвертый

Глава 17 Две тысячи четвертый

Глава 18 Две тысячи пятый

Глава 19 Две тысячи пятый

Глава 20 Две тысячи шестой

Глава 21 Две тысячи шестой

Глава 22 Две тысячи шестой

Глава 23 Две тысячи седьмой

Глава 24 Две тысячи седьмой

Глава 25 Две тысячи седьмой

Глава 26 Две тысячи седьмой

Глава 27 Две тысячи седьмой

Глава 28 Две тысячи седьмой

Глава 29 Две тысячи седьмой

Глава 30 Две тысячи седьмой

Глава 31 Две тысячи восьмой

Глава 32 Две тысячи восьмой

Глава 33 Две тысячи восьмой

Глава 34 Две тысячи восьмой

Глава 35 Две тысячи восьмой

Глава последняя Две тысячи восьмой

P. S Две тысячи пятнадцатый

Примечания