Михаил Нисенбаум

Волчок

© М. Е. Нисенбаум, 2018

© «Время», 2018

* * *

Мимикрия первая. Волк, его Герберт и первое свидание

1

О свадьбе Варвары Ярутич, моей сумасшедшей возлюбленной, я узнал только через полгода. Это лишало меня возможности преподнести новобрачным свадебный подарок, какой-нибудь приятный пустяк вроде перчатки для соколиной охоты, бронзового купидона или прелестного треснувшего калейдоскопа, принадлежавшего некогда самому Одилону Редону, если лейденский антиквар меня бессовестно не надул.

Лиза Папаникос, не без злорадства сообщившая мне о свершившемся торжестве, не смогла вспомнить, во что была одета невеста. И хотя время почти исцелило меня от этого невыносимого романа, досадную прореху в девичьей памяти Лизы я оплакивал добрых двадцать минут. Ведь я отлично помнил Варин рассказ, как она нарядилась по случаю первого развода. Заливаясь своим фирменным старушечьим смехом, она рассказывала о черно-зеленом платье, золотом парике высотой в полметра и золотых же бальных перчатках, на которые ошарашенный муж смотрел с прощальным благоговением. Именно с таким благоговейным прискорбием я смотрю иногда на три перышка белоспинного дятла и на картину с черными кислицами, нарисованными на куске кровельного железа, – последние реликвии, оставшиеся от нашего с Варварой Ярутич незабываемого романа.

2

С Варварой Ярутич я познакомился чудом, если только уместно называть чудом событие, которое не привело к счастью. И все же чудо случилось – возможно, это куда важнее гипотетического счастья. Ведь счастьем, опасаясь гневить воображаемые высшие силы, вечно норовят назвать любую жизнь, в которой у вас есть своя квартира и вы не больны чем-нибудь ужасным. А чудо ни с чем не перепутаешь, потому что его дарят настоящие высшие силы, которым нет никакого дела ни до ваших квартир, ни до ваших санаториев.

Цвел роскошный сентябрь, город еще не понимал, что наступает осень, а может не хотел понимать, дабы не лишать себя удовольствия еще недельку зелено шуметь, купаться в солнце, слушать звонки велосипедов и наслаждаться легкой летней одеждой. Никаких плащей, ни единой куртки, бродячим псам и людям ночью так же тепло, как и днем.

Именно в такой день я праздно бродил по переулкам, сшивающим Остоженку с Пречистенкой, и единственной заботой было не ускорять шаг, идти не спеша, потому что моя цель заключалась в прогулке как таковой. Проходя по Мансуровскому переулку, я обнаружил, что угрюмые жалюзи, обычно наглухо застилающие окна антикварного салона, сегодня убраны, в витрине стоят белые напольные часы и бог Гермес, который занес чугунную окрыленную ногу словно бы с тем, чтобы как следует наподдать хрупкому фарфоровому пуделю. Мне пришло в голову заглянуть в салон из простого любопытства, да еще чтобы устроить лишнюю остановку в моем слишком коротком путешествии.

В салоне густо пахло воском, сухими цветами и какими-то восточными благовониями. За прилавком сидела приказчица, молодая женщина с губами, накрашенными помадой того же цвета, что и огнетушитель, висевший за ее спиной. Женщина внимательно оглядела меня и учтиво ответила на мое приветствие. Наверное, она тотчас поняла, что я не собираюсь ничего покупать, обычно продавцы умеют прочесть это с первого взгляда. Впрочем, приказчица не спросила, что мне угодно и чем она может мне помочь, так что я осторожно двинулся по комнате, забаррикадированной поставцами, горками и комодами. Вещи, которые продавались в салоне, были не слишком стары и не особенно интересны – пузатые китайские вазы, кузнецовские чашки с вензелями, барометр, указывающий на «в. сушь», и с десяток фарфоровых фигурок, изображающих белых медведей, красных девиц и старичков, почесывающих фарфоровые затылки. Тут же обнаружились и вполне современные гильотинки для сигар, пластиковая поющая макрель, лаковое папье-маше и прочие предметы, которые могут приглянуться людям, положившим за правило жить в красоте и богатстве. Кое-где висели зеркала, на которых и вовсе было скучно задерживать взгляд.

Я уже собрался уходить, как вдруг в углу над птичьей клеткой обнаружил картину, совершенно не вписывающуюся в обстановку салона. Не то чтобы собранные здесь предметы были так уж идеально подобраны друг к другу. Трофейная горка когда-то украшала квартиру советского военного или чиновника, кожаное кресло могло стоять в кабинете инженера или архитектора, а статуэтки пылились в комнате профессорши. И все же предметы, собранные здесь, объединяло общее выражение демонстративной буржуазной безмятежности. Ни одна чашка не признавалась, что в мире существуют бедность, одиночество, разлад. Картина, висевшая в углу, была чужой в этом царстве спесивого комфорта. Не то чтобы от нее веяло трагедией, ничего похожего. Наоборот, в ней было в тысячу раз больше гармонии, чем во всех прочих предметах.

Это была вытянутая по горизонтали картина, по формату напоминающая вывеску. Она изображала обычную скамью, на которой лежали три сосновые, уже раскрывшиеся шишки да забытая кем-то игрушка – черная лошадка под красным седлом. Каждая деревянная чешуйка, которыми ощетинивалась шишка, была написана тонко, точно подробное павлинье перо. Нарисованные глаза деревянной лошадки смотрели кротко и загадочно. Казалось, что скамья, забытая игрушка, шишки запечатлены человеком, который видел эти вещи впервые, счел волшебными и полюбил с первого взгляда, как и я с первого взгляда влюбился в эту картину. В ней была спасительность уединения, сосредоточенность и благоговейная чистота – все то, чего в моей жизни не хватало давным-давно и в чем я отчаянно нуждался.

Как подобная вещь могла оказаться среди всех этих купеческих сервизов и птичьих клеток? Обогнув круглый обеденный стол на огромных ногах с закрученными ступнями, я подошел к приказчице, разглядывавшей какой-то журнал. Было очевидно, что большую часть дня ей приходится скучать без дела. Откашлявшись, я сообщил, что заинтересовался картиной в дальней комнате, той, где скамья и шишки. Она продается?

Едва я заговорил, женщина включила улыбку, перескочившую к ней на лицо прямо со страницы журнала. Она не сразу поняла, о чем я говорю, красиво поднялась с неантикварного стула и проследовала за мной, изящно огибая громоздкие предметы мебели. Осознав, о чем идет речь, приказчица спросила приятно-помадным голосом, может ли она предложить мне другое произведение. Так и сказала: «другое произведение». Картина не продается. Художница должна была забрать ее с выставки, которую устраивала хозяйка салона, за аренду не заплатила, так что хозяйка просто держит картину здесь до выяснения ситуации.

– Странная девица, – прибавила приказчица. – Цену не назначила и исчезла.

– Зачем же вы ее вывесили?

– Психология, – хмыкнула она. – Узнает, что картину выставили на продажу, примчится.

3

Непреодолимое желание – бомба судьбы. Если с желанием невозможно бороться, оно не часть меня, но внешняя сила, принявшая вид моего учащенного сердцебиения и жаркого нетерпения. Такого, какое охватило меня, когда я услышал, что скамью с игрушечной лошадкой нарисовала девушка. Если я не увижу ее, не узнаю имя, не услышу ее голос, не будет мне покоя. А ведь мог пойти по другому переулку и в другое время, мог не заметить картину, если бы в первой комнате салона оказалась какая-нибудь стоящая вещица.

Поклонившись в знак сочувствия и согласия, я сообщил, что намерен купить картину, но главное, хотел бы увидеть и другие работы этой – как, вы сказали, ее зовут? Приказчица посмотрела на меня с нескрываемым недоверием.

– У нас так не принято. Мы не сводим покупателей с коллекционерами или авторами, сами понимаете. Иначе на что будет жить магазин?

Конечно, я заплачу комиссионные, плел я, но мои средства не безграничны. Вдруг мне захочется украсить кабинет картиной в иной цветовой гамме? Женщина колебалась.

– Давайте я оставлю свой номер и немного денег в залог. Будем считать это выплатой комиссионных, причем они останутся у вас, даже если сделка не состоится.

Наконец приказчица согласилась позвонить хозяйке салона и спросить совета. Во время разговора она без конца тараторила «ага-ага-ага» и кивала головой, причем с каждым кивком выражение ее лица делалось более извиняющимся и счастливым одновременно. Картину в разговоре она называла «Шишки»:

– Кто ж знает, когда она за своими «Шишками»… Ага-ага-ага, поняла.

Когда консультация с начальством завершилась, приказчица еще несколько секунд любовно и вдумчиво смотрела на телефон, а потом сообщила, что могла бы дать нужные сведения покупателю, но ни в коем случае не случайным посетителям. «Ни в каком случае», – сказала она. Настороженная радость шевельнулась в сердце – намек хозяйки был весьма прозрачен. Совершая повторный обход салона, я невольно пытался представить, как выглядит художница, написавшая такую скамью.

А кто тебе сказал, что она не замужем? Как это кто – вот эта скамья и сказала. Тишина внутри картины была строгая, девичья. Стоило немало труда оторвать взгляд от шишек и черно-красной лошадки. Наверное, она высокая, тонкая, молчаливая. Сероглазая, с длинными темными волосами. Небось заплетает их в косы или прячет под платок – ведь распущенные волосы легко вывозить в краске. Судя по некоторым признакам, она не понимает шуток. Ну и бог с ними, с шутками, сколько можно шутить?

Как все же ее зовут?

Иронически улыбаясь, я нес к прилавку жертвенные покупки: чугунную конфетницу в форме цветка лотоса и медные песочные часы на одну минуту. Не шкаф же покупать ради телефонного номера. Приказчица не качала укоризненно головой, но сдачу отсчитывала с невысказанным упреком. Я же чувствовал, что надо вести себя солидно, но щебетал, точно канарейка, не справляясь с восторгом. Женщина поблагодарила за покупку таким голосом, каким манекен мог бы разговаривать с манекеном. Похоже, она готова была к новым уговорам, но я изобразил бровями разводной мост и сообщил о легком способе осчастливить меня, спасти русское искусство и обеспечить лояльность постоянного покупателя при помощи одного-единственного телефонного номера. Приказчица вынула из щели между кассовым аппаратом и стеной амбарную книгу, не спеша долистала до нужной страницы. Все это время мое сердце грозило выскочить прямо на прилавок.

Не помню, как вышел из лавки, что творилось вокруг, помню только имя, которое было написано на обрывке клетчатой бумаги рядом с номером телефона: Варвара Ярутич. Это имя было похоже на поразившую меня картину, более того, само оно и являлось картиной, наполненной родниковой тишиной и неотразимой прелестью.

Вдруг рядом раздался гудок теплохода, и я очнулся. Оказалось, я стою на набережной у самого парапета и смотрю на реку. Пробудил меня даже не гудок, а мгновенное осознание того, что вот так взять и позвонить художнице решительно невозможно. Незнакомый мужской голос с непонятного номера: покажите, пожалуйста, ваши картины. Где покажите? В мастерскую она пригласит неизвестного? Ни за что на свете.

Рука вспомнила, что отягчена сумкой с антикварной конфетницей и песочными часами. Как же все вышло глупо! С проплывающего трамвайчика махали какие-то дети.

Дома я вынул покупки и долго смотрел на них. Перевернул часы. Струйка белого, как соль, тонкого песка полетела в нижнюю колбу. Еще не упала последняя песчинка, как мне открылось, что нужно делать. Напишу этой Варваре сообщение на телефонный номер. Восхищенное, интеллигентное и деловое. Правда, на телефон много не напишешь, а два-три сообщения подряд уже выглядят как свидетельство неуравновешенности. Итак, реши задачу: умести взволнованную интеллигентность в десять-пятнадцать слов. В телеграфном стиле. «Очарован шишками скамье. Мечтаю новых шишках».

Я выдумывал телеграммы для Варвары Ярутич и смеялся. «Жажду встреч вашей кисточкой. Меценат». «Покупаю масло. Арт-дилер». Хватит, пора стать серьезным. Прохихикаешь свое счастье! Сейчас, вспоминая о начале этой истории, я поражаюсь, каким глупым, каким беззаботным был тогда и мог бы оставаться до сих пор. Или не мог?

Загадал: если за три оборота песочных часов сумею написать записку, встреча случится. А если не смогу, что ж, куплю карамелек, положу в новую старинную конфетницу. Перевернув часы, я напечатал:

– Здравствуйте, Варвара. Меня поразила ваша «Скамья с шишками». Где можно посмотреть, а может быть и купить другие ваши работы?

Песок продолжал сыпаться, но было ясно, что записка безнадежно неудачна. Кто это пишет? Как представиться незнакомой девушке?

– Здравствуйте. Меня зовут Михаил Нагельберг.

Песок вытек из колбы. А что писать дальше? Бывший историк? Будущий писатель? Коллекционер конфетниц? Кому из них художница согласилась бы ответить? Перевернув часы во второй раз, я написал, что мечтаю посетить выставку Варвары Ярутич и приобрести одну-две ее работы. Готов выбрать и по фотографиям. Песок снова оказался внизу. Записка вышла рыхлая, жалостная. Я почувствовал усталость. Сдалась тебе эта художница. Вдруг это вялая личность с вечной бутылкой пива? Вдруг она мощна, как дочь рестлера и бетономешалки? Нет-нет, рука, которая выводит такие линии, тонка, иначе быть не может. Ее мир мне родной, значит, его создательница тоже.

Я перевернул часы в третий, последний раз и стал смотреть, как сеется белый порошок быстрого времени. Еще успел подумать, что в маленьких минутных часах секунды кажутся быстрее, чем если бы часы были рассчитаны на десять минут.

«Здравствуйте, Варвара. Мне дали ваш номер в салоне на Мансуровском. Всерьез заинтересован в сотрудничестве и приобретении ваших необыкновенных работ. Пожалуйста, дайте знать, где и когда можно поговорить с вами». Оставалось десять-девять-восемь-семь песочных секунд. За это время я успел написать свое имя, безо всяких регалий, званий и ученых степеней, тем более у меня их и нет.

С последней песчинкой я отправил послание сквозь толщи последнего сентябрьского тепла в густеющую синеву, в неведомые дали, в непонятный город, неразличимую квартиру к воображаемой женщине. И сразу принялся ждать ответ. Но ответ не пришел – ни тотчас, ни к ночи, ни на другой день, ни через неделю. Несколько раз я порывался отправить новое воззвание, но сразу понимал, что это бессмысленно.

Конфетница и песочные часы, вещдоки моего провала, были спрятаны в глубину шкафа. Не то чтобы я думал о художнице неотрывно, и все же то и дело отзвуки неначавшейся истории проникали из какого-то измерения, точно гудки телефонной трубки, плохо положенной в соседней комнате.

3

Вскоре сентябрьское лето закончилось, пошли дожди и, опомнившись, за одну ночь пожелтела добрая половина листьев на липах и березах. В жилтовариществе, к которому принадлежит мой дом, трое неизвестных ворвались в бухгалтерию и вынесли компьютер, в котором хранились все сведения о товарищеских платежах. Председатель жилтоварищества Сычев носился по квартирам, созывая всех на митинг. Душевное волнение председателя было так велико, что он написал стихотворное воззвание к жильцам, которым дворники заклеили сплошь двери подъездов:

Вот до чего мы дожили уже –

Громилы вторглися на наше ТСЖ.

Время текло, впадая в вечность, ни на минуту не меняя своего направления, и ряд повседневных событий понемногу унес меня в сырую середину октября, как вдруг пришло мне престранное сообщение, составленное сплошь из каких-то черточек, точек и тире:

_Простите… телефон_ _ _не… в… моих – силах… пишите_ _ _… адрес – _ _ _

Дальше был адрес, в котором я разглядел слово «ярутка». Тире похожи на сосновые иголки, точки – на камушки. А вся записка, хоть и видна на экране телефона, кажется эхом из глубины какого-то леса или кузнечьим чириканьем из густопсовых степей. Каждое тире-иголка дыбом встало в моих волосах, каждое многоточие мурашками засеменило по холодеющей спине. Это было первое сообщение от Варвары Ярутич.

Так началась наша переписка, похожая на диалог человека то ли с птицей, то ли с травой, то ли с болотным туманом – настолько непривычны и непонятны бывали присланные ответы. Впрочем, кто сказал, что туман – именно Варвара Ярутич? Господи, как же меня трясет всякий раз, как я пишу это имя. От чего? В двух словах не передашь, для этого надо рассказать всю эту историю. В двух не передашь, а в одном запросто: от красоты.

Наша переписка… Я почти привык, что ответ может прийти в любое время – через пять дней или даже еще до того, как я отправил свое письмо. Говорить по телефону Варвара отказалась наотрез, дескать, будет не в себе, толком сказать ничего не сможет, потом будет страдать от стыда. Лучше уж так.

Каким бы безумным ни становился время от времени наш разговор, не вызывало сомнений, что моя персона Варваре интересна, причем не только благодаря возможности продать мне картину-другую. Не сразу выяснилась причина этого интереса, но когда выяснилась, я совсем потерял голову.

Откуда-то у Варвары оказался журнал, в котором был напечатан мой первый рассказ. Она не написала, что рассказ понравился, не пыталась обсудить сюжет, не задавала обычный читательский вопрос, происходили ли описанные события на самом деле. Просто после этого стала разговаривать со мной по-другому и согласилась прислать фотографию еще одной своей картины. Точек, тире и подчеркиваний не стало меньше. Но теперь она часто говорила не «я», а «мы с Гербертом». Оказалось, Герберт – любимый Варварин кот, о котором она вечно плетет всяческие небылицы. Говоря «мы с Гербертом», Варвара словно соглашалась видеть меня если не в кругу своей нежности, то где-то неподалеку. Отныне мне было дозволено кое-что узнать о ее чувствах, хотя бы о чувствах к коту.

Между прочим выяснилось, что у Варвары Ярутич случались персональные выставки – в Москве, в Петербурге, в Мадриде, в Ницце и в Будапеште, – причем в Испании и во Франции несколько работ было продано.

Семья Варвары жила где-то за городом, но ни где именно, ни кто ее семья, она не сообщала, всякий раз не замечая вопроса или отвечая уклончиво. Почему она не хотела говорить по телефону, я понял позже. От предложений встретиться она отказывалась не так решительно. Откладывала будущую встречу. Однажды, возможно, если у нее будут дела в городе… Возможно, у Варвары имеется какой-то физический изъян, которого она стесняется, но надеется когда-то победить смущение и робость. Мое нетерпение то и дело сменялось тревогой – уж больно странной была наша переписка.

4

Позвонил профессор Вадим Крэм, предложил повидаться. Мы встретились в маленьком шумном кафе на Никитском бульваре. Он жил где-то неподалеку, то ли в Скатертном, то ли на Поварской, но в гости никогда никого не звал, предпочитал ресторанчики или кондитерские поблизости. У нашего рандеву не было деловых причин. Мы давно познакомились заочно, изредка перезванивались, обменивались письмами и вот наконец надумали встретиться. У него недавно вышла книга по психоанализу, Крэм обещал подарить экземпляр. Конечно, дело не в экземпляре: меня одолевало любопытство, отчасти связанное с каким-то загадочным проектом, о котором Крэм говорил взахлеб, но главным образом – с самим Вадимом Марковичем.

В кафе было тепло, частично от беззаботного шума музыки, голосов, позвякивающего стекла и приборов. Хотя я ни разу не видел Вадима Крэма, но сразу его узнал. Во всей его фигуре, во взгляде, даже в костюме сочетались робкая профессорская деликатность и подчеркнутая солидность дельца. Не без усилий он поднялся из маленького тесноватого креслица, сделал шаг навстречу, приятно улыбнулся, но не во весь рот, а как-то неровно: левой половиной до уха, а правой почти вовсе не. При этом правая бровь поднялась гораздо выше левой.

– Очень рад, Михаил, – сказал Вадим, коротко и энергично пожимая мою руку, – вы удивительно молодо выглядите.

Фраза о моей моложавости звучала довольно двусмысленно: получалось, что выгляжу-то я неплохо, но истинный возраст не скрыть. Дескать, для своих пятидесяти я еще о-го-го. Но в добрых намерениях Вадима Марковича сомневаться не приходилось. Он отодвинул стул, приглашая сесть, предложил вина, приветливо сверкал глазами сквозь голубоватые стекла очков. Невысокого роста, немного отяжелевший, Крэм сутулился, втягивал в плечи массивную голову. Мы поговорили о литературе, о политике, об общих знакомых. Я все ждал, когда он заведет разговор про свой таинственный проект. Но его больше интересовала моя работа в издательстве, общение со знаменитостями, особенно с Кронидом Кафтановым. Он восхищался его книгами, расспрашивал, что за характер у этого человека. Мне даже показалось, что Вадим Маркович был бы рад познакомиться с Кафтановым. Но надо знать Кафтанова, чтобы понять, насколько глупо стремиться к знакомству с ним. Этого людям не объяснишь.

Между тем, сказал Крэм, у него самого тоже есть маленькое издательство, выпускающее книги по психологии. Право, он уже и не знает, что с ним делать: тиражи крошечные, продажи того меньше.

– Хотите, я подарю его вам? Вдруг у вас получится вдохнуть новую жизнь в это безнадежное предприятие…

«Как он может такое предлагать? А вдруг бы я согласился?» Я посмотрел на профессора с новой силой любопытства. Вадим ел с аппетитом, время от времени шутливо укоряя меня в том, что я со своей аскетической чашкой чая выставляю его обжорой. У него были молодой высокий голос и одновременно нечеткая, почти старческая дикция. Впрочем, истинный возраст Крэма жил в глазах, цепких и любопытных.

Принесли десерт. Тут-то Вадим Маркович и рассказал, что купил двадцать гектаров земли в Италии, недалеко от Перуджи. До ближайшей трассы – два километра по грунтовке, до соседней деревни – около трех. Вокруг умбрийские горы, а в ясный день можно видеть Субазио, гору, где молились в скиту святой Франциск и его братья.

Умбрия. Мне тотчас вспомнилось лоскутное одеяло разноцветных полей, розоватые шапки крохотных городков, нахлобученные на вершины гор, острова на Тразименском озере. Еще тогда я пытался представить, каково это – постоянно жить в тех краях, ежедневно видеть из окна туманные подолы гор, дом с черепичной крышей на дальнем склоне, маленькие облака овец на зеленом небе луга.

– Михаил, приезжайте в гости, в любое время, на любой срок. А хотите – рядом продается земля, будем соседями. Приезжайте, мне есть что вам показать. Мне кажется, вам будет любопытно увидеть, что я делаю в поместье с пространством, какие там сооружения…

Услышав про покупку земли, я подумал, не смеется ли он надо мной. Но, кажется, Крэм говорил от души. Не то чтобы он страстно желает меня видеть у себя в Италии, но приглашает не из вежливости и не в твердом убеждении, что я все равно не приеду.

Какие эксперименты производятся с пространством, Вадим Маркович не стал уточнять, сказал, что это лучше увидеть своими глазами.

– Главное, что это полностью меняет восприятие, – произнес он и прибавил: – Если хотите приехать с женой или с подружкой, еще лучше.

– Чем же это лучше?

– Нет, на самом деле, как вам удобнее, – Вадим поспешил уточнить формулировку.

Про себя Крэм сказал, что женат, но отношения с женой давно свелись к дружбе, «что бы под ней ни понимать». Шутя я спросил, не беспокоит ли его, с кем он проведет остаток дней. Крэм небрежно ответил, что последний стакан воды его не волнует вовсе, но он часто думает о достойной литературной вдове. Выходило, что его жена-друг – всего лишь один из кандидатов на эту роль.

5

Прошло чуть не три месяца с того момента, когда в неведомые дали была заброшена первая записка для Варвары Ярутич. Уже темнело рано, и небо позднего ноября космически розовело от городских огней, освещавших низкие тучи. Телефон дернулся и пополз к краю стола. Взяв его в руку, я прочел сообщение:

_ _ _В… субботу-оказия*** у- меня… Навещаю_ _ _москву-и-Бабушку… Герберт… кланяется-не… вам_ _ _ _ альбому**** Клее.

Я понял, что мне дан шанс наконец увидеть Варвару Ярутич, а я все еще не знаю, ни как она выглядит, ни сколько ей лет. Спросить Варвару о ее возрасте или попросить прислать свою фотографию мне недоставало духу. Однако она в курсе, сколько мне лет, и видела в журнале мою фотографию. Наверное, этого достаточно, хотя что можно сказать с уверенностью о Варваре Ярутич? Между прочим, иногда она сама присылала мне фотографии цветов – клевера, золотарника, поздних роз из сада. Хотя на этих фотографиях не было ни лица, ни плеч, ни рук Варвары Ярутич, все же она там была.

6

Просыпаюсь посреди ночи, потому что снова слышу эту музыку из старого, всеми забытого фильма. Больше тридцати лет меня преследует ее напоминание о безвозвратной юности, о единственном – упущенном – шансе жизни, которую прожил не так, вполсилы, не в ту сторону. Музыка прошедшей любви, которая мучит из своей навсегда оторванной, но тут же, у изголовья живущей дали. В стекло осторожно скребется холодный дождь, – может, хоть он остудит мою горячечную, бредовую тоску?

Мне никогда не хватает сил сопротивляться этой музыке. Затянув волю в морской узел, уговаривать себя: нет, не упустил, не прошляпил, не опоздал, не глупи: ты пытался сохранить распадающийся, разъезжающийся мир – сделал это как мог и будешь делать дальше, не только оянтаривать прошлое, но и жить сейчас, любить, делать доброе, спотыкаться, вставать и идти по бездорожью. Не оглядывайся туда, слышишь? Не то сойдешь с ума и, как Орфей, останешься в ее непереносимо прекрасном аду. Скорей бы рассвело.

7

Голубой дом в три этажа, забытый между цехами бывшего завода. По краю двора проложены рельсы, уходящие в тоннель деревьев, которые давно срослись кронами. Восемь лет работаю в этом доме и каждый день собираюсь уйти навсегда.

Это прекрасная работа, о такой можно только мечтать. Здесь чисто, на подоконниках в горшках апельсины, лимоны, кумкваты. Люди разговаривают тихими голосами, словно боятся кого-нибудь разбудить. Мне нравятся эти люди, люблю за ними наблюдать, люблю их разговоры.

Отгородившись двумя огромными экранами, сидит Дмитрий, добрый молодец с гусарскими усами. Он поворачивает ко мне румяное лицо от монитора.

– Ну что, Дмитрий? Как дела ваши?

– Катастрофа! – отвечает Дмитрий с чрезвычайно довольным видом.

– Ну и что же вы так сияете?

– Привык.

Техред Нина, маленькая беспокойная женщина с добрым лицом, ходит со стопками бумаги от редактора к редактору. Каждое имя она произносит по два-три раза, точно птица:

– Лида, Лид! Валя, Валя, Валь!

Молчаливый мужчина с кудлатой бородой и маленькими живыми глазами вырезает из картона непонятные фигуры. Потом вертит, складывает, зацепляет один край за другой – и на столе появляется белая угловатая лягушка, щенок или луноход. Каждый раз, сложив новую фигуру, мужчина оглядывается по сторонам с мрачным торжеством.

На этой работе мне все по душе, особенно поездки в типографию. Люблю следить за печатником, хищно вглядывающимся в «кресты» через увеличительное стекло или намазывающим шпателем на валик блестящий мед солнечно-желтой или ленивой синей краски. Люблю слушать ногами дрожь работающих станков и следить за шелестом напечатанных листов, мягко опадающих на поддон. Люблю вес и запах свежих книг, особенно тех, которые делал сам.

Прекрасная работа, что ни говори! Просто она мала: я вмещаюсь в нее только на четверть, в лучшие дни – наполовину. А чем заняться остальным трем четвертям, учитывая, что на работе проходит большая часть времени?

Зато в голубом доме в коридоре третьего этажа есть окно, через которое можно выйти прямо на крышу. У крыши мягкое пружинистое покрытие, в котором слегка утопают ноги. После дождя здесь долго держатся лужи, в которых лежат рябые коричневые листья с ближних деревьев. По крыше ходишь, как по поверхности незнакомой планеты: крыша черна, как вулканическая лава, и даже в прохладные дни здесь жарко от выдохов десятка промышленных кондиционеров.

Велика ли польза от моей работы? Хоть бы раз в жизни получить на этот вопрос точный ответ.

9

Обменявшись десятком записок с Варварой Ярутич, мы договорились отправиться в Пушкинский на выставку офортов Рембрандта. Осень давно погрузилась в унылое ожидание снега, целыми днями было темно, точно перед рассветом. На земле, в небе и между ними черно блестела стылая вода. В такие дни отвыкаешь от красоты и уже не ждешь света. Только и думаешь, куда бы девать мокрый зонт, если, конечно, он у тебя есть.

В новом, с иголочки, здании Отдела личных коллекций было пустынно. На посту клевал носом полицейский, чья рация то и дело выкашливала и вычихивала неразборчивые проклятья. Вдруг в крутящейся двери кто-то забился, как в ловушке, кажется, даже сделал лишний круг. Полицейский поднял голову.

С удивлением я разглядывал эту молодую женщину. Серое мятое пальто было ей велико. Поверх пальто, поверх прибитой каракулевой шапки накинута была огромная пегая шаль. Казалось, незнакомка перевозит на себе весь имеющийся у нее запас зимней одежды. Чувствуя, что выглядит странно, она ускорила шаги и ринулась вглубь холла, плача на бегу.

– Позвольте я вам помогу, – предложил я, подойдя к ссутулившейся фигуре в углу.

Хотя я нарисовал тысячи мысленных портретов Варвары, женщина не была похожа ни на один из них. И все же ни малейшего сомнения в том, что это именно Варвара, не было ни секунды.

– Если бы я не опаздывала, то успела бы отбиться от маминого пальто.

Это звучало так, словно ожившее пальто гонялось за несчастной девушкой по всему дому. Когда я помогал ей избавиться от хищного пальто, выяснилось, что на Варино тело накинулись также три кофты: черная, кофейная и еще одна, приятного горохового оттенка. Не исключено, что кофт было больше. Злые слезы она промокнула шалью и тут же попыталась улыбнуться. Эта учтивая улыбка означала, что Варвара прекрасно помнит о хороших манерах. Дипломатическая улыбка маловата, неудобна, поэтому Варя ее пару раз поправляет-подтягивает.

Отчего-то сразу было понятно, что пристально разглядывать Варвару Ярутич запрещено, для нее это неловкость, а то и удар. Но не смотреть на женщину, с которой так давно мечтал встретиться и которую видишь в первый раз, немыслимо. Опять же, если совсем не смотреть, тоже выходит подозрительно: вроде, отворачиваясь, ты определяешь свою даму в уроды. К счастью, на выставке было на что посмотреть.

Варвара Ярутич выглядела совершенно не так, как я предполагал, но именно так, как должен выглядеть человек, чьи письма наполовину состоят из черточек и многоточий. Она не была хорошенькой, черты ее лица были вырезаны суровой твердой рукой: зеленые настороженные глаза, благородно-хищный нос, крепко сомкнутые губы и неожиданно маленькие, почти игрушечныеые уши. Небольшого роста, с фигурой стройной и ладной во всех отношениях. Надобно тут уточнить, что бывает стройность, которая являет хрупкость и видимую беззащитность женщины. Варварина стройность показывала силу – способность много работать, отплясывать танцы землян, рожать детей. При этом фигура не выглядела ни крестьянской, ни спортивно-коренастой.

У Варвары сыроватый цвет лица, русые гладкие волосы. Встречаясь со мной взглядом по пути в гардероб, она смотрела затравленно, зло и каждую секунду готова была снова заплакать.

Оказавшись в зале и увидев свет рембрандтовских гравюр, она успокоилась, ходила от офорта к офорту чинно, втянув голову в плечи, точно птица. Шаги ее были единственными звуками, громко раскатывавшимися по безлюдным музейным залам.

Офорты Рембрандта я видел много раз. Но то ли потому, что репродукции вечно перерисовывают оригинал, то ли благодаря присутствию Вари они стали намного подробнее и тоньше. Свет трепетал, ходил столбами, хлестал струями и дребезжал, из полумрака вырисовывались все новые, прежде невидимые герои, а те, кого видел неоднократно, оказались другими или занялись чем-то другим.

Стараясь не пугать Варвару, я держался на некотором расстоянии. В какой-то момент все же мы оказались перед одной и той же гравюрой.

– Посмотрите, Варя, здесь свет из облаков как на театральной сцене падает.

– Мать честная! – после небольшой паузы ответила Варвара, глядя на меня со злобной усмешкой.

Тут я скользнул взглядом по моей спутнице и вздрогнул от ужаса: в ее ухе рос клок черного меха. Как у сапожника-курда, который когда-то целыми днями сидел в будке возле метро Бауманская. По спине поскакали ледяные мурашки, но тут Варвара, обогнув меня, перешла к другому экспонату, и я увидел во втором маленьком ухе клок шерсти приятного горохового оттенка. Она сумасшедшая, догадался я. Господи, твоя воля! Поколебавшись несколько минут, все же спросил:

– Варя, ради бога, что у вас в ушах?

Нимало не смутясь, она включила улыбку профессиональной танцовщицы и ответила:

– Шерсть, Михаил. Защита от ветра и отита. Вот, стихами заговорила.

Тут я впервые услышал этот смех: так могла бы смеяться злая старуха, напудренная Пиковая дама. Сумасшедшая, как пить дать.

– Но почему один клок черный, а другой гороховый?

Надменно вздернув подбородок, Варвара произнесла:

– В тон одежде, разумеется. И отнюдь не гороховый, а горчичный.

Итак, девушка готовится идти на свидание, выбирает наряд, причесывается перед зеркалом, красит губы и заталкивает в уши разноцветную шерсть, так что та торчит из ушей крупными растрепанными кисточками. Зато кисточки подобраны в тон одежде.

10

Дождь падал медленнее, но стать снегом пока не решался. Варвара снова превратилась в небольшой холм одежды, уверенно шагающий рядом со мной. Впрочем, сейчас в этой переукутанности проступила некая величавость, притом не из нашего века и даже не из прошлого. Казалось, рядом со мной шествует опальная барышня-староверка, которая даже некрасивые вещи умеет носить только по-боярски.

В кафе было светло, точно в операционной, по-над полом гуляли посторонние сквозняки. Варя на все поглядывала неодобрительно. Подумав, снова накинула на плечи мамино пальто. Поглядывая на резкие черты ее бледного лица, я никак не мог решить, красива ли она. Возможно, мне нужно успокоиться. Хоть немного почувствовать ее доброту. В том смысле, что она не ненавидит меня и готова согласиться с моим существованием.

При появлении официантки Варвара мгновенно натянула улыбку светской львицы и милостиво кивала каждому моему слову. Не явно кивала, а колыхала головой, словно трава под легким ветром. Я спросил, кто ее родители. Про родителей Варя ничего не сказала, только охнула. Но сообщила, важно глядя в пространство за моим плечом, что среди больших собак главный – Федон.

– Среди больших? – удивился я, даже не знаю, чему сильнее: упоминанию собак в роли домочадцев или тому, что собака, похоже, не одна.

– Он масштабный, – гордо продолжала Варвара. – Ростом с медведя, спокойный, как старец.

– Варя, сколько у вас собак?

– Иногда Хват хочет стать вожаком. Хват могучий, может даже сильнее Федона. Но у Феди есть святость. Поэтому он главный. – Помолчав, она прибавила: – Шестнадцать.

«Сумасшедшая», – затверженно повторил мой рассудок.

– Чего шестнадцать?

– Псов, кого же еще.

Внимательно посмотрев на Варвару, я понял, что она не шутит, подождал мурашек, но те куда-то подевались. Вероятно, акклиматизировались в условиях непрекращающегося безумия.

– Вопрос был про вашу семью, Варя.

– Федон, Хват, Лиза, Рохля, Шум, Алмаз, Кручу, Полчаса, Кармен… Эмммм… Дикий, Цахал, Вальс, Бова.

Тут я спросил, не заводчики ли они.

– Чуть не забыла. Чушь, Маска, Вихор… Еще Герберт и другие коты. Семью не продают, Михаил. А вы что же, животных не любите?

Она смотрела на меня насмешливо. Ни малейших признаков помешательства в этом веселом волчьем взгляде не наблюдалось. Но кто-то из нас точно сумасшедший, подумал я и наконец ощутил спиной весь холод этого странного дня.

Мимикрия вторая. Черная шуба, синее кресло

1

Это ничем не напоминало роман, если я вообще помню, что такое романы. Скорее, это был военный набег, карательная операция, где роль оружия играли: злые глаза, крик, слезы. Когда мы познакомились, Варвара Ярутич была диким зверем, затравленным, забитым, больным. Не волком – бездомным псом. Она не могла говорить, задыхалась, ее обветренные руки дрожали, каждую секунду она готова была разрыдаться или убежать. Даже странно было слышать из ее уст фразу, произнесенную от начала до конца. Обычно она путала слова, махала рукой и умолкала, мучнисто серея лицом.

Надо расстаться, думал я. Сцены бешеной ревности, истерики, хлопанье дверями… Варвара бывала настолько безумна, что возникали опасения, не вредит ли ее душевному здоровью сам факт наших встреч.

Обычно по дороге от метро к дому мы делали по две-три остановки и на каждой разбирали вопрос, нужно ли было несчастной девушке тащиться в такую даль, чтобы встретить бесчувственное чудовище, которое не умеет оценить своего счастья.

– Что? Это таким лицом встречают любимую женщину? Любящий мужчина был бы счастлив, что к нему сама приехала такая девчонка. Приперлась за пятьдесят километров, в холодном электроне.

– Варечка, ты прекрасно…

– Не смей! Никогда не говори «Варечка»! – лоб прорезает тяжелая хмурая складка.

– А как?

– Можешь студенток звать варечками, балеток своих разулыбистых.

Лицо яростное. Теперь и я злюсь. Варино настроение меняется мгновенно:

– Маленький, ну прекрати! Слышишь? Медведик! Медвежатина! Неси меня! Немедленно! Ах, он не рад! Ну что же, сейчас повернусь и уеду к бабушке. Дура горемычная, притащилась за триста верст. Там Герберт глупит один, без меня, в избе с пауками, я здесь одна!

Уже на середине слова «горемычная» Варвара переходит в крик и плач. Прохожие оборачиваются. Она кричит еще некоторое время, слова путаются, взмывают на гребень яростного рева, падают в икоту. Я стою рядом, как мрачный истукан. Всхлипывая и вытирая слезы обветренной рукой, Варя говорит:

– Ап… Ап… Ф-ф-ф-ф-ф-ы-ы-ы. А-а-а-абнимай меня-а-а-а-а-а!

Обнимаю ее в той манере, в какой обычно обнимаются мрачные истуканы. Медленно, как два обозных инвалида, мы идем к дому.

Рядом с Варвариным сумасшествием я чувствую себя нетонким, неискушенным, скучным.

Я знаю, что Варя красива, но редко чувствую ее красоту. Я бесчувственный болван? Но рядом с Варей красоту окружающего мира чувствую, как никогда и ни с кем больше. Чувствительный болван? Общее в обеих формулах: я болван. Потому что только болван может не чувствовать всем телом, какой у Варвары Ярутич прекрасный нос. Филигранный, хищный, тончайших линий – произведение искусства, а не нос. Почему-то она им никогда не пользуется, а дышит ртом. У нее прекрасные глаза. Но поскольку она вечно злится, я никак не успеваю в них поглядеть с долгой нежностью.

Больше всего я люблю ее руки. Не знаю, почему у меня такое отношение к женским рукам. Тут дело не в красоте, ухоженности, не в каких-то безличных эстетических показателях. Просто руки некоторых женщин – даже тонкие, с красивыми пальцами, с прелестными ноготками – сразу и навсегда чужие, и это ничем не исправить. Они чужие, и женщина при всех своих достоинствах никогда никакого отношения к тебе иметь не будет, бог с ней, с этой женщиной. А другие руки почему-то родные. Ногти у них – точно лица, которые ты когда-то видел и снова хочешь видеть. Об этих руках можно думать, помнить, им можно сочувствовать, глядеть на них подолгу. Варварины руки – руки чернорабочего. Сильные, маленькие, ловкие, в царапинах, шрамах, пятнах краски. Ногти на пальцах выпуклые, вовсе не аристократические. Когда я вижу ее руки, сердце теплеет и хочется их целовать. Варя, замечая мой взгляд, всегда прячет руки за спину.

Ее волосы: тонкие, русые, слабые, сквозь которые просвечивает кое-где кожа. Они почти совсем не растут. Варя ходит к парикмахеру раз в полтора года – «подровнять каре». Для нее стрижка – событие более будоражащее, чем день рождения. После парикмахерской она страшно возбуждена, вертится около зеркала и меня воспринимает как зеркало, пытаясь понять, не кривое ли я.

…Ее красные сапоги и пахучую шубу.

Получается, больше всего я люблю в Варе то, за что ее можно пожалеть, в чем утешить, что взывает к защите и доброте. За то, что она в себе недолюбливает и пытается скрыть.

2

Дома Варвара освобождалась от шубы и тяжелым взглядом следила, какое впечатление на меня производит ее наряд. Даже теперь, когда прошло больше года после замужества Варвары и почти два после нашего расставания, меня трясет от волнения, стоит мне вспомнить про ее шубу. Когда-то это была роскошная черная шуба, расклешенная книзу. Варвара говорила, что ей посчастливилось купить шубу, когда у нее (у Варвары, а не у шубы) случился перерыв в вегетарианстве. Потом вегетарианство вернулось, а шуба осталась. Потому что Варвара – далеко не примитивное существо.

Издалека шуба выглядела по-боярски. Но вблизи становилось заметно, что шерсть на манжетах вытерлась, а главное, от шубы исходил какой-то странный запах. Варвара ужасно злилась на меня, когда я при виде шубы улыбался. Она вообще постоянно на меня за что-нибудь злилась.

Но шуба хищным зверем вскарабкивалась на плечики, и открывалась другая Варвара – поменьше и одетая по собственной моде. За все время она ни разу не пришла в одном и том же виде. Для того чтобы уместить все ее платья, юбки, бриджи, жилеты, рубахи, тоги, блузы, понадобился бы платяной шкаф размером с Дворец съездов. Не знаю, где она все это держала. В лесу?

Одевается Варвара Ярутич удивительно. Мне никогда не случалось видеть ее в одежде модной, повседневной, хотя бы подходящей по размеру. Ни в одном журнале не найти таких моделей, ни на одном званом или незваном вечере, ни на каком балу. Вечно что-то топорщится, развевается, торчит и нависает. Притом есть в Варвариных нарядах небрежная монументальность. И еще что-то от ручейника, строящего себе дом-мешок из веточек, стеблей и каменной крошки. Такие наряды она могла бы рисовать на своих картинах. Сарафаны с грубым крупным рисунком вышивки, черная блуза в двойном оперенье кружев по краю выреза, пиджак, расшитый узором из маленьких воронов. Стоило Варе снять шубу, начиналось ее царство. Убедившись, что я поражен, она успокаивалась, смотрела с величавой снисходительностью, как смотрят на туземца, с усилием выговаривающего слова на правильном, но ломаном языке.

Дома Варвару ждал букет гиацинтов, горечавок или горшочек с фиалками. Я всегда оставлял цветы дома, потому что на улице было уже холодно, не хотелось лишний раз мучить нежные создания. Хотя, возможно, возьми я цветы с собой, мы бы меньше ссорились по дороге.

Потом Варвара сидела в маленькой комнате и на обломках картона рисовала те самые цветы, и это были лучшие часы нашего свидания. Лицо ее смягчалось, затравленный недоверчивый взгляд сменялся хищным любованием. Лучшие часы свидания – время, которое Варя проводила с моими цветами, не со мной. Но именно тогда в моем мире учреждалась хоть какая-то гармония.

3

В коридоре второго этажа навстречу мне идет Олег Борисович, самое главное, самое таинственное лицо в издательстве. Он держится, как человек, большую часть жизни бывший невидимым и теперь с трудом приспосабливающийся к тому, что любому заметны его рост, прическа, выражение лица. Олег Борисович – могущественный властитель умов. От одного его кивка зависит, сколько дамских романов, сколько детективов, сколько книг по истории и домоводству окажется перед глазами читателей. Он решает, сколько людей должны трепетать в ожидании любви, сколько от ужаса, сколько – получать образование, сколько – готовить по рецепту домашние сырные палочки.

В то же самое время Олег Борисович – услужливый официант в трактире людских желаний. Он весь обращен в слух, он чутко вглядывается в толпы и пытается угадать, сколько людей хотят волноваться в ожидании любви, сколько – учиться, сколько – дрожать от страха, хихикать или разгадывать кроссворды.

Вероятно, именно от этого у Олега Борисовича такая улыбка – напряженная и услужливая одновременно. Кажется, улыбаться – самая трудная часть его работы. Только для самых важных, самых дорогих посетителей улыбка Олега Борисовича становится естественной, даже милой. Улыбаться мне Олегу Борисовичу нелегко. Он протягивает теплую чистую ладонь для рукопожатия, сдавленно здоровается и, прижавшись к стене, пробирается к своему кабинету. Там он сядет за огромный стол, вздохнет успокаиваясь и будет с наслаждением следить за снегопадом цифр на экране, прислушиваясь к тайным мыслям тысяч незримых покупателей.

4

Субботнее утро ликовало, одетое с иголочки солнцем и снегом. Мимо окон в сторону парка тянулись разноцветно укутанные дети и родители с ледянками, «ватрушками», санями. Восторженно лаял фокстерьер, звука не было слышно, но виднелись маленькие клубы веселого пара.

Позвонила Варвара и сбивчиво, хотя и легкомысленно спросила, не хочу ли я прогуляться с интересной спутницей по измайловскому блошиному рынку. Конечно, с радостью встречусь с тобой, отвечал я, только вот управлюсь с делами на скорую руку. За неделю квартира стала нежилой. Перед Варвариным приездом необходимо привести ее в порядок: сложить стопкой и убрать в шкаф постиранное белье, смыть с предметов семидневный ворс пыли, разобрать курганы книг. Кажется, Варе не нравится мой дом. Ничего, скоро он у меня так заблестит, что его можно будет полюбить за одну лишь опрятность.

Когда на воде в ведре вздрагивали мелкие круги, она позвонила еще раз.

– Я уже на вокзале. Может, отложишь свои козни и составишь компанию девушке? Тут солнце в фонарях.

Через час буду готов, сказал я, обещав сразу звонить.

– Девушке одной гулять среди купцов негоже. Ты идешь или я зову другого… м-м-м… компаньона?

Потом звонки шли один за другим, становясь все более напряженными. Компаньон нашелся со скоростью спичечной вспышки, на «блошке» ничего стоящего нет, и Варя едет в гости к друзьям, раз я такой бесчувственный увалень. Слышно было, что она обижена и сделает все, чтобы я понял, как сильно просчитался.

5

По мере того как человек взрослеет, он обзаводится неуязвимостью, то есть нечувствительностью к острым краям жизни: к страху, к боли, к яркой радости. У этой неуязвимости полно преимуществ, но имеется и важный недостаток: от нее нельзя избавиться по собственному желанию. Панцирь становится корой, которая отгораживает внутреннее живое от всех будоражащих, пронзительных тонкостей. Чем крепче защита, чем толще и глуше стены, тем меньше жизни внутри. Видимо, пока я по-настоящему не повзрослел, потому что порой мечтаю о неуязвимости.

Варварин телефон перестал отвечать и откликнулся уже вечером. Голос плыл и позванивал от надменности. Она все еще в гостях, слушает музыку, пьет вино. Нет, она не знает, когда освободится. Наконец мы договорились встретиться на Воробьевых горах в восемь вечера. Почему-то мысль о запасном компаньоне и походе в загадочные гости на Чистых прудах меня не так уж расстраивала. Понятно, что этот компаньон появился (если вообще появился) в отместку мне. Если бы Варвара хотела провести время с ним, она бы позвонила ему первому. И все-таки было тревожно по-весеннему, пустоты непроизошедших событий, невыстреливших праздников катили подо льдом небес, как пузыри воздуха в хрустящих лужах.

Когда я вышел из дому, совсем стемнело. В дочерна сгустившейся синеве по-зимнему сияла пастушья звезда. Все ж бежать на свидание – один из лучших способов торопиться жить. Воздух свежел витаминами холода. Звук шагов казался начальными тактами мелодии, и чувствовалось, что вот-вот вступят другие инструменты.

Стеклянные стены моста открывали вид на воду. Пассажирское судоходство уже прекратилось, река выглядела пустынно и загадочно. Я приехал минут на пять раньше. Интересно, в чем Варвара будет сегодня?

Минут двадцать волнение оставалось приятным. Не выдержал, позвонил. Кривое трезвучие мертвой флейты. Наверное, сейчас она едет в тоннеле. Волнение росло, превращаясь в разных зверей – от тварей дрожащих до неукротимых хищников. А потом все кончилось, звери задохнулись. Прождав около часа, я поехал восвояси. Холод улиц был мой брат, сильный и безразличный.

Остаток вечера я провел, думая, как легко будет не думать о Варваре. Холод был весь я. В постель лег одиноким триумфатором с надменно раздувающимися ноздрями.

6

Утром все прошло. Жизнь затевалась с нуля, жаль только полы уже вымыты. Невозможно навести порядок в моей и без того идеально упорядоченной жизни. Хоть грязи с улицы натаскивай. Нет, я не ждал звонка, зачем мне какой-то звонок? Увидев, кто звонит, я пару секунд размышлял, брать ли трубку.

С минуту после первого «алло» шумело звуками неведомой улицы молчание. После пары птичье-кошачьих писков Варвара, заикаясь и путаясь, выговорила:

– Как дела, как… ох… Ты что-то сказал, пупсик?

Спросила, можно ли, удобно ли, черт!.. м-м-м, что если она приедет. «Зачем?» – спросил я чрезвычайно спокойным голосом. Снова писк и шумное безмолвие. Если барышня считает, что со мной, да и с кем бы то ни было, можно поступать подобным образом (я старался говорить мягко, не пуская в ход высокомерия), произошла досадная ошибка. Остается только пожелать друг другу всего наилучшего. Поскольку в телефоне больше не раздавалось даже звериных или птичьих звуков, не то что вразумительной речи, я дал отбой.

Жизнь затевалась с нуля или топталась на нуле. Принципиальность, гордость, верность правилам – увы, все это больше не работало. Как теперь все будет?

Неожиданно в дверь позвонили.

В глазке-пузырьке выгибалась крошечная мутная Варя с непомерно крупной головой, повернутой в профиль. Открыв дверь, я увидел, что Варвара не одна. Рядом на четырех кривых ногах стояло маленькое деревянное создание, которое до этого, похоже, долго скиталось по городу, без дома, без родителей, без друзей, ночевало во дворах, давно утратив цвет юности, к слову сказать голубой, точнее выцветше-синий. Смятенные, сирые и бледные стояли передо мной Варвара и креслице, ожидая моего решения. Варвару я собирался пустить, а вот ее помоечного спутника предпочел бы оставить за дверью.

– Это тебе подарок, – сообщила Варвара, блуждая волчьим взглядом по потолку и стенам прихожей. – Правда великолепное?

Даже в скромной комнате кресло выглядело, как хитровский беспризорник в Георгиевском зале. Угрюмое и обиженное, всем видом оно демонстрировало пролетарскую непримиримость. Поблагодарив Варвару, я осторожно поинтересовался, откуда взялся голубой оборвыш. На этот вопрос ей отвечать не захотелось, и она сказала:

– Должны же у тебя наконец появляться приличные вещи.

– Почему ты не пришла вчера? Я прождал тебя битый час! Почему не позвонила? Трудно было предупредить?

Она пожала плечами, достала из сумочки какой-то флакон и, глубоко вдыхая, несколько раз прыснула из него в рот. Улыбнулась и сказала, что у нее астма. И что каждый раз, собираясь говорить со мной по телефону, она делает особую дыхательную гимнастику, чтобы не волноваться и не путать слова. Дальнейшие расспросы про вчерашний вечер сделались совершенно невозможны. На Варином лице теплились прилежание и просветление. Лицо кресла ничего похожего не выражало. Можно даже сказать, на четвероногом лица не было совсем.

Потом мы сидели на кухне. Очистив крупный плод грейпфрута, Варя задумчиво глядела на блестящую шкурку, мяла пальцами и вдруг сказала:

– Хорошо бы забраться под такую шкурку и там сидеть спокойно.

Вот она, формула Варвары Ярутич: семь дней в неделю быть несправедливой, отталкивающей, невыносимой, а на исходе седьмого дня сказать или сотворить что-нибудь такое, ради чего ты будешь терпеть следующие семь дней. Да что там дней.

Креслице глядело хмуро и не собиралось мириться ни с одним предметом обстановки. Всем своим видом оно говорило: выносите отсюда свои диваны, стулья и стеллажи. Они мне не ровня. Разрешаю поставить ободранный сундук, кривой поставец и орясину на балясинах. Подарок в наказание – такого я еще не получал.

Нервно посмеиваясь, я подошел к креслу, попытался в него сесть и понял, что спасен. Креслице предназначалось для детей, аскетов и балерин. Обычный человек вроде меня в нем не помещался. Через час четвероногое, вскарабкавшись на спину таксомоторного «рено», гордо проехало по Москве до самого вокзала, потащилось в электричку, а после в электричке вместе с Варварой Ярутич. Самой подходящей компанией, о какой только может мечтать крашеное обшарпанное креслице.

9

Было еще хорошее. Когда Варя жила в Вяхирях (а она жила там большую часть времени), на ночь мы обменивались пожеланиями. Желали друг другу сны. Иногда, повесив трубку, я записывал эти пожелания в блокнот. Каким бы ни был день, в самом темном его углу ночником зажигались картинки наших пожеланий. Например, такие:

– Ты попадаешь за кулисы в какой-то маленький театр. И видишь фиолетовый занавес, за ним – задник, где вышиты звезды, луна, солнце, дальше – зеленая травяная кулиса, потом декорация, на которой изображен оазис в пустыне, потом ярко-красная кулиса, и еще много всего. А потом ты понимаешь, что это все настоящее, а никакие не тряпки.

– А тебе я желаю простую ширму белую посреди леса. А за ней фонарики. И пусть из-за ширмы маленькие детишки со звонкими голосами показывают тебе палочками и веточками сотворение мира.

Кто тут что сказал, по-моему, ясно. Варваре Ярутич хватает одной минуты, чтобы полностью переписать свой портрет – в любую сторону. И вот на одной такой волшебной пуговке держится тяжелая шуба нашей любви.

Мимикрия третья. Концерт в лесу

1

Всего одной минуты, пока я шел от такси к воротам ее дома в Вяхирях… Даже меньше минуты: за несколько шагов, за пару мгновений я понял, что в мире, где живет Варвара Ярутич, аналогии из моего мира отменяются. Ее несравненность означала не то, что она побеждает в любом сравнении-состязании, а то, что все сопоставления бесполезны и не нужны.

Итак, я вышел из такси и шагал по дороге. Слева лежало выстеленное снегом поле, поднимающееся там, за моей спиной, поближе к начинающему темнеть зимнему небу. Справа от дороги сгрудились ели, заслонявшие от взгляда высокие дачные ограды. А по дороге навстречу мне шла Варвара в своей черной шубе, в стрелецких сапогах, в платке, издали похожем на остывающий, синим подернутый пышущий уголь. Платок не обнимал, а как-то пышно драпировал ее голову. Варвара ступала по снегу и помахивала плеточкой красной кожи, словно вот-вот должны подвести коня в узорчатом чепраке под седлом, в богатой сбруе, и Варвара отправится на охоту то ли со мной, то ли на меня. Шла она размашисто, как обычно, и, еще не разглядев ее как следует, я подумал, что Варвара улыбается.

Что это за время? Какой век, какие края? Такие вопросы можно задавать рядом с Варварой Ярутич в любой момент, но впервые я – не задал, но почувствовал их здесь, на краю снежного поля. Она не улыбалась. Где-то поблизости залаяла собака, и тут же лай подхватили еще шесть-семь собачьих голосов – от протяжного протодиаконского баса до кликушеского повизгивания. Мы с Варварой были уже в шаге друг от друга. Не сводя с меня светлых, волчье-зеленых глаз, Варвара крикнула:

– Федя-а-а! Хва-а-ат! Полчаса-а-а-а! Малыши-и-и!

Голос долетел до дальних берегов снежного поля и вернулся эхом, став в послезвучии еще огромнее. Да и все поле, и ели, и небо – все сделалось больше, просторнее, суровей. Я по-прежнему улыбался один.

2

В Вяхири меня пригласили впервые, вроде бы по случаю наступившего Рождества. И хотя до сих пор я не видел ни отца, ни матери Варвары, речи о «знакомстве с родителями» не было. На Рождество пригласили музыкантов, собирали большую компанию старинных друзей, меня включили в список приглашенных.

За большими железными воротами были еще одни, маленькие, кованые из чугуна, с тонкими черными завитками. К этой ограде откуда-то из глубины заснеженного сада темно-рыжими кострами неслись псы – два огромных, один большой и три среднего размера.

– Чуша, не бузи. Это Михаил.

– Я не боюсь собак, – поспешил заявить я.

Убедившись, что порядок не нарушен, большинство псов, взметая снежную пыль, унеслись по дорожке обратно в чащу. Слева сквозь заснеженные ветки виднелся дощатый флигель, впереди на поляне паслись несколько машин, в основном больших военного вида джипов. Среди них я узнал «дефендер», на котором Варвара в первый раз приезжала ко мне.

– Что, Михаил… Обнимает ли тебя… э-э-э… страх и трепет?

Понемногу я начинал узнавать прежнюю Варвару, которую, впрочем, понимал не лучше нынешней. Сад таинственно молчал. Из-за поворота показались заваленные снегом куртины и горки, слева чернела линза застывшего пруда, присыпанная кружевными лепестками льда. На дальнем берегу высилась трехъярусная пагода, такая прекрасная, что я ахнул.

– Это дом Филоксены, – сказала Варвара, показывая плеткой на пагоду. – Зимой Филоксена не выходит. Надо будет принести ей яблоко, бедной.

Я уже знал, что Филоксена из пагоды не игрушка и не воображаемая героиня, а самая настоящая свинья. Однажды вечером Варвара рассказывала историю пагоды, которую построили для свиньи, потому что она перестала быть собакой. То есть несколько лет Филоксена жила с собаками, играла с ними, даже лаяла с некоторым свиным акцентом, а потом собаки перестали ее принимать и даже попытались загрызть. Вот и пришлось возвести ей отдельное жилище.

На последнем вираже деревья расступились, и взгляду открылся главный дом. В синеющем предвечерье приветливо светились окна первого этажа. В башне на втором этаже к стеклу прижимались листья и цветы, словно удивленно разглядывая заснеженные дубы, сосны, липы. Вот он, мир Варвары Ярутич, вот где она своя.

На зимней веранде, похожей на большой венецианский флакон, гости беседовали, разбившись на две компании. Дамы пили чай вокруг хозяйки дома, мужчины курили сигары с хозяином. Из глубины дома доносились звуки настраиваемых инструментов. Мы познакомились и с Ольгой, матерью Варвары, и с Сергеем, ее отцом. Волчьи глаза у Варвары от отца, а варяжская красота от Ольги. Знакомство произошло без малейшей неловкости. Неловкости здесь не в чести, это чувствовалось. Конечно, я предпочел чай сигарам, хотя с любопытством присматривался к обоим кружкам.

Похоже, вокруг Сергея собрались сплошь деловые люди. Управляющий сетью магазинов, в котором мгновенно угадывался бывший военный, говорил коротко и внезапно на темы, которые никто до тех пор не обсуждал. Он стрелял новой темой, точно посылал с подводной лодки торпеду по кораблю прежней беседы. Посреди разговора о способах готовить красную рыбу он резко произносил:

– Лично я-то считаю, Армавир – прекрасный город. Почище вашей Флоренции.

Иногда беседа перескакивала на новую тему, иногда текла по прежнему руслу, причем мужчина невозмутимо принимал любой вариант. Некто Эдуард, модный фотограф, не произносил ни слова, но улыбался такой всепрощающей улыбкой, словно заранее принимал всех присутствующих и даже отсутствующих вместе с их слабостями и грешками. Мужчины говорили негромко, с большими паузами, заполняемыми задумчивыми клубами сигарного дыма.

Напротив, дамы щебетали и смеялись без умолку. При этом ни в дамах, ни в их суждениях не было ничего мелкого, даже когда говорили о мелочах. Во всем чувствовался вес – в замечаниях, в жестах, даже в смехе. Притом не случайный, не сегодня нажитый вес, а давнишний, возможно полученный по наследству. Здесь были ученые дамы, дамы-галеристы, дамы-редакторы и дамы-поэтессы. Конечно, мне следовало прибиться именно к такой компании.

Ольга была солнцем этого круга не только на правах хозяйки. Каким-то образом помимо воли она подавала знак, что к ее словам следует прислушиваться больше, чем к остальным, что в каждом движении ее пальцев, унизанных тяжелыми серебряными перстнями, имеется важное послание, которое непростительно проглядеть. Она обращалась к гостям с ровным радушием, и в этой ровности виделось нежелание барыни сколько-нибудь подчеркнуть свое высокое положение. Именно благодаря истинному благородству никто не чувствовал себя ниже Ольги.

Впрочем… Или мне почудилось? Иногда становилось заметно, что аристократизм этот, пусть врожденный, не вполне целен. Нет-нет да и обнаруживалось – на доли секунды, – что не всегда Ольга так величава, как ее сегодняшний парадный автопортрет.

Сквозь листву зимнего сада пробивался огонь двух ламп; лица, жесты, платья вспыхивали и гасли, на мгновение попадаясь на пути таинственного света. Казалось, здесь, в кольце двух садов – цветущего и заснеженного, можно было говорить только о значительных предметах или молчать о них же. Но дамы рассуждали о платьях, журналах, о непутевых детях какого-то режиссера, о цветах и кошках. Меня никто не разглядывал и не расспрашивал, знакомство произошло как-то мельком, а дальше уж не было случая ни оказаться в центре внимания, ни обособиться. Варвара в длинном платье синего бархата скользила между гостями, подливая чай в чашки и улыбку в каждый разговор, но ни слова не произнося. Заговорила она только при появлении Герберта.

Считать Герберта котом может только поверхностный человек вроде меня. Когда это загадочное существо (Герберт) приблизилось и подняло на меня свою ушастую голову, другое загадочное существо (Варвара) произнесло приятнейшим из своих многочисленных голосов:

– А это Герберт, мой кастрированный сын.

Кастрированный сын Варвары в два прыжка забрался ко мне на плечи и обнял шею полосатым мурлыкающим воротником. Варвара смотрела на кота с нежной гордостью, долю которой я ошибочно отнес на свой счет. Странность Герберта и впрямь сродни странности Варвары Ярутич. Он красив, но понимаешь это не сразу и не навсегда. Каждую секунду он словно решает, казаться ли ему элегантным интеллектуалом, диким самодуром или туго соображающим олухом. Герберт бывает то огромным, то трогательно миниатюрным, то деликатным аристократом, то разнузданным барчуком. Красота его попахивает вырождением, или, говоря прихотливее, декадансом.

Шее моей стало родственно-горячо, но египетский наглец тут же впил свои когти мне в плечо, не переставая, между прочим, приветливо мурлыкать. Едва я собрался взвыть, в зале заиграли скрипки.

3

Быть в доме, спрятанном в январском саду, который затерян среди снежных полей, вдали от городов и дорог, – и слушать музыку Марчелло, да так близко, словно сам сидишь в оркестре, – а за окном дочерна посинели сумерки и снова танцует снег – верить ли мне тебе, радость? Ты со мной ли происходишь? Мне ли назначена? Уж точно не мной заслужена. Впрочем, радость – не предмет сделки и не продукт производства. Любая радость нечаянна, не только нежданная.

На белых стенах поблескивало старинное оружие: кирасы, мечи, шпаги. Странные звери, вытесанные из черного дерева, тянули морды к окну, пахло воском, мандариновой коркой и, кажется, Варвариными духами. Боковым зрением я задевал ее профиль, отточенный вниманием и венецианскими звуками скрипок, гитары, гобоя. Все было так, как я хочу. К этому я был настолько не готов, что чувствовал себя счастливым и беззащитным. Все было другим, другой была Варвара Ярутич. Возможно, она была как раз той, с кем я так мечтал познакомиться, впервые увидев ее картину.

4

В вагоне электрички, тянувшейся через зимние поля к Москве, я был один. Поездка не удаляла меня от Дома в заснеженном саду, а словно еще больше погружала в звуки музыки, в дружеские разговоры, в круговорот лиц в теплой полутьме. Зеленый свет кошачьих глаз, огонь в кованом марокканском фонаре. Лицо Варвары, которое я вижу близко-близко от своего. Слышу, как она, почти не заикаясь, спрашивает, как бы невзначай:

– А ты что, не замечаешь, что у меня губы стали немного похожи на твои?

Стук колес и мелькание снега за окнами. Как же в мире бывает спокойно, как хочется верить этому спокойствию!

5

В день концерта, точнее глубокой ночью, состоялся еще один, последний разговор. Лампа в комнате была погашена, по стене редко-редко заплывали на потолок отсветы фар проехавшей машины.

– Представь широкую доску – гладкий спил дерева. И разводы волокон. Такие волны. Ты на нее садишься, а это вдруг оказывается то ли озером, то ли рекой. А волокна – круги по воде. Ты плеснешь рукой, а это опять древесина. Вот пусть и расходится вокруг тебя, как круги времени. Или окружает, как вечность.

– А тебе гусениц-кривляк, чтоб дырочки в простыне ажурно прогрызали и вспархивали тихими неглупыми птицами.

Мимикрия четвертая. Праздник птиц

1

Мне кажется, что улыбка Олега Борисовича стала еще туже? Чтобы держать ее на лице, он напрягает все мышцы рук, ног и пресса. Главное дело особой редакции, где я работаю, – многотомник Кронида Кафтанова «Куранты». Ради «Курантов» отодвигаются все прочие дела, на «Курантах» нельзя экономить, «Куранты» оправдывают само существование особой редакции. Именно благодаря «Курантам», их успехам мы можем и в других случаях позволить себе делать что-то необычное, важное, красивое.

«Куранты» – наша верительная грамота, лицензия, позволяющая работать не по правилам. Например, большинство сотрудников нашей редакции вообще не ходят на работу, даже в дни зарплаты. То есть не ходят в издательство, потому что носятся по музеям, птичьим рынкам, по открыточным развалам или сидят в библиотеке, листая подшивки старых газет.

А если кто и ходит в издательство, то может явиться в полдень, а потом просидеть до полуночи. Или полчаса. Словом, особая редакция жила по своим собственным графикам, которые не поддавались никакому учету, и раздражала прочие подразделения издательства. Но генеральный директор боялся Кронида Кафтанова и предпочитал с ним не связываться: Кафтанов дружил с владельцем издательства Мамаевым, мультимиллиардером. Мамаев хвастался своим друзьям-мультимиллиардерам, что «Куранты» выходят в его издательстве, и если бы Кронид наябедничал Мамаеву на гендиректора, тому бы не поздоровилось.

Был такой случай. Один из томов «Курантов» напечатали на глянцевой бумаге, а не на матовой, как остальные. Точнее, бумага была матовая, но блестела заметно сильнее. Кафтанов взбесился и немедленно пожаловался Мамаеву, как раз летевшему в Куала-Лумпур. Мамаев потребовал у командира экипажа связать его с издательством. Альбина Густавовна потом всем рассказывала по секрету, что Олег Борисович во время разговора сделался «как слоновая кость», руки его дрожали, и он едва держался на ногах.

– Представьте, ему пришлось переодевать рубашку.

– Почему именно рубашку? – удивился я.

– Да ну вас!

2

После месячных поисков и уговоров в пелемском отделе ФСБ согласились прислать для «Курантов» фотографию взорванного моста. Взрыв произошел сорок четыре года назад, но документы все еще были засекречены.

Я не стал звонить Кафтанову и хвастаться удачей. Просто передал фотографию на верстку. В первый год я с щенячьим дружелюбием еще таскал хорошие новости, пытался заслужить его похвалу. Ни разу ничем хорошим это не заканчивалось.

Благодарность за работу во время работы невозможна – к этому Кафтанов приучил всех нас в несколько щелчков. Поначалу это возмущало, казалось несправедливостью, мелочностью. Может, это и было несправедливостью. Но именно за неблагодарность я и благодарен Кафтанову больше всего. Когда я перестал ждать похвал, дружелюбия и справедливости, моя жизнь стала легче. Если нужно выполнить работу – работай, оценивай ее верной мерой, а не чьим-то одобрением. Работа сделана хорошо? Этого достаточно. Позвольте, возразят мне, ну а если принимает твою работу другой человек, к примеру все тот же Кронид Кафтанов? Ну так что же. Принял – работаем дальше. Не принял – переделываем.

Интересно, что сам я продолжал хвалить своих подчиненных за хорошую работу. Видимо, благодарность у меня в крови. И если благодарность – это слабость, то и слабость там же, в крови. Крови за это я тоже благодарен.

3

Весна пронеслась щепочкой в ручье, солнечным вздохом, травяным сном. Все тревоги и нелепости, непереносимые зимой, весна приняла и срифмовала с собой. Жаль только, что так скоро: уже через две недели на город упало сокрушительное лето.

Вадим Маркович позвонил среди дня. В открытое окно редакции торжественно влетал тополиный пух. Крэм совершенно свободен, у него нет никаких дел, все знакомые разъехались кто куда. Не хочу ли я выпить с ним чашку чаю и поболтать?

Терраса кафе – деревянные скамьи, заваленные расшитыми подушками, – располагалась на крыше четырехэтажного здания и глядела прямо на синие в золотых звездах купола церкви. Поговорив немного об Италии, Крэм перевел разговор на Кронида Кафтанова. Он прочитал все тома «Курантов», он поражен точностью, тонкостью, краткостью и охватом. Что за человек этот Кафтанов? Как он ухитряется быть интересен людям, чьи взгляды противоположны друг другу и даже взглядам самого Кафтанова? Очевидно, Вадим Маркович предпочел бы поговорить с самим Кафтановым, но за неимением кумира рад разговаривать и с приближенными.

У Кронида нюх на славу, сказал я. Он слышит ее дальние шаги, чует ее залежи на десять метров вглубь. Но вот что поразительно: Кафтанов не способен разглядеть самый яркий ум, различить самый очевидный гений до тех пор, пока этот ум или гений не будет признан большинством. Как-то он жаловался, что первым услышал песню, которой потом восхищались миллионы, знаменитую песню великого музыканта, который гостил тогда в ленинградском общежитии. Услышал и ничего не почувствовал. Потом ту же песню музыкант исполнил на ленинградской кухне, где сидели несколько его собратьев, которые уже успели прославиться. Они так восхищались песней, так горячо предрекали новичку славу, что Кафтанов эту песню мгновенно расслышал, понял и жалел, что не смог оценить ее первым.

Пока нет славы, для Кафтанова и гения нет. Без славы хоть Левитан, хоть Пикассо, хоть Бродский, хоть Высоцкий могут говорить, сочинять, писать что угодно – для Кронида они точно в шапке-невидимке. Но стоит подняться первому шепотку, стоит имени прошелестеть в поле народного разноголосья, как Кафтанов заметит это имя. И не просто заметит, а лучше, точнее всех остальных скажет, почему это имя замечательно, вынет из воздуха кристальную формулу этого шума и расскажет народу, за что тот так любит нового гения. И народ с ним согласится, потому что главный талант Кафтанова – чувствовать и озвучивать тайные, разбегающиеся мысли большинства. Он – пифия при храме общих мнений, как верных, так и вздорных, как добрых, так и дурных, как светлых, так и мракобесных. Его ум идеально мимикрирует под любую молву. Знает ли Вадим, что Кафтанов – прекрасный пародист? Он так тонко чувствует славу, что слава неизбежно должна стать его призом.

Но еще поразительнее другое. В этом качестве Кафтанов идеально совпадает с той властью, которую он терпеть не может. Власть так же слепа к любым величинам, кроме популярных. Власть равняется на массы и ловит души в славе, как в мутной воде.

Тут на край стола прилетел воробей, дерзко схватил крошку от булочки с марципанами, которую поглощал Вадим Маркович, – и улетел в сторону церкви.

4

Синела середина июня, поля, пригорки и лужайки рябили люпинами. Многоярусная голубая, палевая, розовая рябь – огромный праздник размером в Среднюю полосу и длиною в месяц. В один из июньских дней мы шли через понебесневшие поля, слушая дальний звук поездов и жужжание пчел, не говоря о прочей крылатой мелюзге. В этот редкий день летнего спокойствия Варвара рассказала про Праздник птиц, устроенный в Вяхирях два года назад.

То давнее лето было другим: без конца шли дожди, и по всему Подмосковью ожидали, когда небо образумится и начнет отдавать солнечные долги. А уж когда выглянет солнце, можно созвать гостей из Вяхирей, из соседнего Забрезжина, из Москвы. В один из дней, когда по стеклам оранжереи змеились потоки вялой воды, Варя с Ольгой придумали Праздник птиц. Каждый из гостей должен выбрать роль какой-нибудь пташки: дятла, удода, овсянки, снегиря… Подливая друг другу кофе и куря, мать и дочь выбрали птичьи образы себе. Кстати, Варвара уверяет, что мать курит, подражая ей. Ольга назначила себя алконостом, Варя решила стать лебедем. Хотя гораздо нежнее любит ворон, вечно с ними беседует, зовет красавицами и при виде красавиц сама вышагивает по-вороньи, поглядывает почерневшим глазом умно и недоверчиво. Но рядом с алконостом решила быть лебедем, чтобы противопоставить силе красоту. Алконост Ольга и лебедь Варвара, попыхивая дымом и потягивая кофе, обсуждали идею праздника. Каждый гость обязан нарядиться в стиле выбранной птицы. В день праздника все слетаются в дом на угощенье, кто поет, кто декламирует стихи, кто показывает своих птенцов. Гостей ждет пир, а под занавес птицы водят огромный хоровод вокруг костра-солнца, символизируя летящий в круговращенье космос, дружную стаю вечных звезд и галактик.

Варвара описывала это в своей манере, то пища, то подвывая, беспрестанно охая и совершая разнообразные па в лебедином стиле. По дороге нам попался люпин, цветки которого снизу доверху были населены пчелками. Синяя пагода цветка вибрировала и качалась.

5

Начались приготовления. Ольга, назначив себя алконостом, больше ни во что не вмешивалась, потому что алконосты – птицы высокого полета. Все заботы легли на автора идеи: составление списка гостей, переговоры по телефону, рисование приглашений, отмывание собачьего бассейна, а главное, выпиливание талисманов-тотемов для финального хоровода. Родители Варвары-лебедя время от времени делали вид, что о Празднике птиц слышат впервые. Варя торопилась, как сумасшедшая. Не так-то просто выпилить тридцать птиц из толстой фанеры, приладить к одинаковым гладким древкам, раскрасить так, чтобы птица выглядела значительной и загадочной.

И все же дело понемногу двигалось: один за другим вставали, притулясь к стене избы, зяблик на палке, орел на палке, кукушка на палке, малиновка – по-скифски грубые и по-византийски изысканные. Варя металась по дому, натирала полы и мебель, рыдала от досады и усталости, не успевая сшить наряд лебедя для самой себя. Каждый день звонил кто-то из приглашенных, капризничал, напрашивался на уговоры, отказываясь быть удодом и прося назначить его сойкой или коршуном.

Однажды, когда вконец обессилевшая Варвара Ярутич выла на дне собачьего бассейна, из студии вышел Сергей Ярутич и добрым голосом спросил, какое угощение приготовить для птиц. До праздника оставалось три дня. Варвара еще повыла, попричитала, швырнула о стену мокрую тряпку, выкарабкалась из бассейна и пошла искать отца, к тому времени отступившего на заранее подготовленные позиции.

6

Сережа Ярутич, отец Вари, – миллионер. Так говорит Варя. В доме у них вечно нет денег, по крайней мере по словам Варвары. Я ей верю как в том, что папа миллионер, так и в том, что денег нет. Приходится верить. Если бы Ярутич не был миллионером, откуда тогда огромный участок в Вяхирях, великолепный дом, обставленный старинной мебелью, оружие на стенах, а также четыре внедорожника? Это из того, что бросается в глаза, а ведь в глаза не все бросается как следует. С другой стороны, если бы в семье были деньги, почему за домом, садом, шестнадцатью собаками, девятью котами и свиньей ухаживает, рыдая и ругаясь, Варвара Ярутич, дочь миллионера? Почему три из четырех внедорожников годами стоят без движения на поляне рядом с мастерской? Впрочем, вокруг Варвары не может быть простых людей и вещей. Будь Сережа просто миллионером, это сильно обедняло бы картину.

Сергей Ярутич – невысокий мужчина лет пятидесяти пяти с крупной головой, сильными руками, широкими плечами, который привык скрывать свою значительность, если уж нельзя скрыться самому. Из серых глаз Сергея внимательно глядит затравленный хищник. При этом взгляд Сережи всегда кажется спокойным. Варварин отец нечасто выходит поздороваться, когда я приезжаю (а приезжаю я довольно редко). Он предпочитает одеваться подчеркнуто невыразительно, как если бы новизна или заметность одежды была признаком недостатка мужества.

Прежде, во времена первого замужества, Варвара жила в городе, отдельно от родителей. Разойдясь с мужем, она вернулась в Вяхири. Теперь Варварино положение в доме напоминало жизнь вольноотпущенника, который не смог жить на свободе и вернулся под хозяйский кров. Но, возвратившись к рабской жизни, вольноотпущенник ежеминутно помнит о своей свободе и постоянно напоминает о ней другим. Поэтому в Вяхирях вечным углем тлел дочерний бунт, превращающий родителей в невольных плантаторов-укротителей. Невольниками, впрочем, здесь были все, особенно с тех пор как исчезла прислуга.

О собачьем бассейне. Изначально бассейн устраивали для людей, а для собак построили отапливаемую псарню. Но псов стало слишком много, они ссорились, сражались за место вожака, пытались загрызть кого-то, кто был послабее: собак Ярутичей нельзя назвать домашними. Тогда большую часть поселили на закрытой террасе с бассейном. Некоторые из псов целыми днями лежали на бортах бассейна, некоторые подпирали двери, кое-кто спал на дне. Драчуна из маленьких, Бову, запирали в особой каморке.

Собачье переселенье на пользу бассейну не пошло, и каждые три-четыре дня с тех пор, как уволилась последняя домработница, Варваре приходилось его мыть. На террасе отменная акустика, и когда собаки принимаются выть хором, этот тягучий тоскливый аккорд слышно даже по ту сторону поля. Ольга уверяет, что наслаждается хоровым пеньем и разбирает голоса отдельных солистов: «Вот, Хват завел, слышите, какой у него церковный тенор?»

7

Наутро в самый день Праздника птиц Варвара Ярутич была изнурена, издергана и готова сменить человечью речь на лебединое шипенье. Но Дом сверкал, отряд расписных птиц-тотемов на древках ждал гостей, а на поляне вокруг сложенного высокого костра выстроились столы, кресла и узорчатые скамьи. В доме резались салаты, Ольга примеряла украшенье из перьев, а из летней кухни доносились потрясающие ароматы жарящегося мяса.

Праздник назначили на четыре часа, но первая птица прилетела только в шесть. Точнее, приехала. По сценарию и уговору это был дрозд, но, мило улыбнувшись, дрозд сообщил, что не успел ничего придумать, а потому явился в человеческом образе – ничего? Прибывшая в такси сорока с мужем тоже прострекотала про недостаток времени. На сорочьем муже красовались шорты и футболка с надписью: «Не Cola». Лебедю Варваре хотелось ущипнуть его в толстую руку.

8

Гости Праздника птиц, как и большинство коренных жителей старых Вяхирей, были потомками заслуженных, а то и знаменитых мастеров советской архитектуры, музыки, кино и искусства. Или наследниками выдающихся партийных деятелей и военных. Чтобы получить дачу в Вяхирях, нужно было отличиться перед государством. Здесь, к примеру, была дача известного скульптора, которому партия доверяла создавать памятники Ленину, Сталину, Кирову, Жданову. Здесь строили дома прославленные советские композиторы, скрипачи, кинорежиссеры, семья летчика-полярника, маршал, герой войны.

Сейчас в Вяхирях обитали их дети, внуки, правнуки, а чаще – новые хозяева, которым наследники продали дачу, навсегда уезжая из России или просто нуждаясь в деньгах. Часть потомков унаследовала ремесло именитых дедов, причем непременно в таком виде, какой дедам, взгляни они на творения внуков, был бы непонятен, а то и ненавистен. Например, внучка мраморных Сталиных создавала остроумные конструкции из смятых алюминиевых банок или подвижные композиции из палочек, ниток и пластыря. Кто-то оформлял детские книги, кто-то торговал недвижимостью, кто-то удачно выходил замуж.

Среди них встречались люди талантливые, обаятельные, даже легкие. Внучке скульптора-сталиниста в голову бы не пришло хвастаться дедовыми истуканами, равно как и стесняться их. Внук прославленного маршала, участвовавшего в венгерских событиях, не считал это ни пятном на своей репутации, ни орденской ленточкой по наследству. Все они жили собственной жизнью по своим правилам и обыкновениям. При этом, не испытывая ни гордости, ни стыда по поводу своих дедов, они неосознанно причисляли себя к избранным и вели себя как избранные. Иными словами, от отцов и дедов они соглашались принять положение, никак не связывая себя ни с историей, ни с ценой этого положения.

Вероятно, все новые вяхиревцы чувствовали это противоречие и бессознательно старались справиться с ним – кто экстравагантностью, кто капризным поведением, кто высокомерием. Только самые талантливые из них становились, наоборот, чрезвычайно просты, сердечны до святости. Но таких на Празднике птиц не оказалось.

Наверное, именно поэтому и случилось, что на Празднике нашлась только одна птица – Лебедь Варвара. Что касается алконоста Ольги, то, увидев гостей, всецело позабывших о своих птичьих ролях, она тоже отряхнула с себя театральные чары и делала вид, что просто нарядилась для летней вечеринки в саду.

9

Гостей собралось не менее сорока душ. В глубине сада там и здесь зажглись китайские фонарики, из открытых окон Дома курились звуки легкого джаза, а на столах поблескивали хрусталь и серебро. Множество лиц, в том числе незнакомых, приводило Варвару Ярутич в приподнято-поэтическое настроение. Хотя, конечно, жаль, что сова Лиза Папаникос с мужем-сычом Владиком не позаботились о малейшем совообразии, а Кристина Фогге пальцем не двинула, чтобы стать похожей на сойку, роль которой так выпрашивала неделю назад. Белая Лебедь сновала между гостями, светски, но немного нервно смеялась. Она была самой светлой птицей в темнеющем саду, и отсветы китайских фонарей бросались к ней на плечи, грудь, спину.

– Прохор, я запамятовала что-то: вы сокол? Ах вот как, стриж. Очаровательно. Стриж, подлейте-ка лебедю шампуня.

Недостриж Прохор хмыкал и подливал Варваре шампанского. А вот Лиля Дульская оказалась не дрофой, а зрелой гадюкой, ибо ухитрилась всех оповестить, что лебедь есть символ порочности, на что и без того издерганная Варвара никак не рассчитывала. Она метнулась было к избушке, мечтая взрыднуть в уединении и переодеться, но передумала. Пожаловалась Герберту:

– Видишь, Герб, какая нынче птица пошла? Лилька – курица. Какая к черту порочность? Белый цвет, жемчуг, луна. Нет, Герберт! Я сказала «нет»! Не смей, у тебя руки грязные. Буду как марка гашеная. Ладно, маленький, не скучай.

Поправив макияж перед полуслепым зеркалом, Варвара-лебедь выплыла в посвежевший вечерний сад. Стая гостей распалась на крошечные компании. Дрозд с синицами пил бурбон, Сергей Ярутич, для которого птицу даже не выбирали, курил с дятлом кубинскую сигару, разделенную на небольшие толстенькие отрезки. Головы курильщиков покоились в голубом гнезде плотного дыма. Пора было возвращаться к сценарию. Каждый из приглашенных обещал выступить – кто с декламацией, кто с танцем, кто с пением. Прыснув лекарство из баллончика, лебедь вздохнул и направился к гостям.

– Пернатые! Просим всех пройти на берег бассейна. Летите в дом! Утка! Василий!

Запертые в псарне, глухо залаяли собаки. Вот-вот должно начаться космогоническое действо, круг птиц с минуты на минуту воссоединится. В сгустившихся сумерках китайские фонари казались планетами, плывущими среди листьев.

Однако журавль Дмитрий, в обычные дни работающий телепродюсером, слишком часто окунал клюв в бурбон и сейчас спал на скамье, сложив незримые крылья. Дрофа Лилька целовалась с соловьем Анатолием, хозяином фирмы, торгующей электронными системами безопасности. Щегол, овсянка и канюк ушли гулять на реку.

Космогоническое действо бездействовало. На берегах бассейна курили неведомые бескрылые существа, беседующие о рытье колодцев и об охоте в Заполярье. Даже алконост Оля, которую Варвара попросила спеть, сделала вид, что не расслышала и что она не алконост. В таинственно белеющем платье, расшитом жемчугами, лебедь Варвара зачем-то вскарабкалась на дуб, качалась на ветке, но не удержалась и полетела наземь, шурша тканью и листвой, рыдала у Свиного пруда, бродила одна-одинешенька в глубине сада, навещала Герберта и собак.

Вечеринка удалась, все были довольны, благодарили хозяев. Искали, кричали Варю, но та исчезла. Пока гости обнимались, приглашали к себе, рассаживались по машинам, белая лебедь у поленницы пыталась сломать древко с изображением дрофы, расправившей крылья. Тотем напоминал римский штандарт. Деревянная дрофа дергалась в темноте, как подстреленная, и шумно клевала листья сирени. Еловое древко оказалось крепче Варвариного колена, и после минутной борьбы непобежденная дрофа приземлилась в траву.

10

В доме пахло погасшим праздником и кошками. Лебедь зажгла высокую свечу, вышла на борт бассейна и звонко, почти не заикаясь, прочла:

Эта мука – проходить трясиной

Неизведанного в путах дней –

Поступи подобна лебединой.

Смерть – конечное непостиженье

Основанья нашей жизни всей –

Робкому его же приводненью.

Подхватив его, речное лоно

Постепенно, нежно и влюбленно,

Все теченье снизу уберет,

Лебедь же теперь, воссев на ложе,

С каждым мигом царственней, и строже,

И небрежней тянется вперед[1].

– Малыши! Домой! – пропел в глубине сада призрачный крик.

Через минуту раздался щелчок, дверь отворилась, и на бассейную террасу, рыча и сталкиваясь в дверях, ворвалась стая черно-рыжих псов: Федон, Хват, Рохля, Шум, Алмаз, Кручу, Полчаса, Кармен, Дикий, Цахал, Вальс, Бова, Чушь, Маска и Вихор. Глядя в их веселые невинные морды, Варя подумала, что это самая космогоническая часть провалившегося действа – великого вяхиревского Праздника птиц.

11

– Пусть тебе приснится целая роща борщевиков, причем у каждого в венчике будут десятки крошечных лампочек разного цвета. А еще там будут лопухи, где прожилки будут разделять неровные травяные стекла, как в витраже.

– А у тебя пусть вырастут огромные усы, они не будут помещаться даже на лице, а потянутся в разные стороны, так что в них будут летать разные птицы, бабочки… Птицы будут охотиться за бабочками, запутываться, потом распутываться. Целая жизнь!

– Прекрасно.

– (жалобно и возмущенно) Я же стараюсь!

Мимикрия пятая. Лишний день рождения

1

Герберт сидел на подоконнике – самом светлом месте в избе-мастерской. Из банки, в которой лежали цельные рябые скорлупы от перепелиных яиц, он пытался извлечь самую красивую. Или самую крупную. Или самую светлую. Или хоть какую-нибудь. Вид у Герберта, как и всегда в минуты тонкой кропотливой работы, был одновременно сосредоточенный и придурковатый. Варвары в мастерской не было – она ушла в большой дом. Наконец охота Герберту наскучила, и он направился ко мне.

– Если ты, уморительный кот, хочешь, чтобы я тебя гладил, убери свои чертовы когти, – сказал я, да разве он послушает?

На мольберте стояла недописанная картина с чайником и шахматной доской. В полумраке шахматные фигуры на доске казались настоящими. Особенно ладья. Изучив книгу о древнеегипетском орнаменте и утомившись от приставаний древнеегипетского Герберта, ненасытного коллекционера ласк, я вышел в сад. Облака расступились, и по стволам сосен стекало медленное солнце.

В разное время дня и при разном освещении некоторые части сада сплавляются в монолит, а другие выходят на авансцену, позволяя разглядеть себя по отдельности. Сейчас на летнем солнце млел светлый песчаник, на фоне которого особенно четко вырисовывались трефовые листья бордовой кислицы. По лбу камня глянцевым мазком пробежала ящерка и исчезла в траве. В цветах за перголой работала Ольга. На руках ее были резиновые перчатки лимонного оттенка. Вокруг танцевала пестрота: бледно-голубые гортензии, чернильные колокольчики, чайные и карминные розы и еще десятки цветов, названия которых мне не известны. В ответ на приветствие Ольга помахала мне рукой. Она казалась картиной той же палитры, что и растения.

Я не сразу увидел Варю. Она сидела на корточках перед скамьей и что-то мастерила. Стараясь ступать неслышно, я подошел поближе. На скамье стоял мозаичный фонарь, одна из стенок которого пока не была застеклена. Варвара размечала лист кальки, глядя то в траву, то на эскиз. Как ни прекрасна была эта картина, поражало другое. Дело в том, что перед скамьей сидела не Варвара, не совсем Варвара. Черты ее заострились, и вся она походила на значительный, загадочный иероглиф в узорчатых штанах и малахитовой рубахе. Вид у Вари был сосредоточенный и одновременно глуповатый. Иными словами, в траве над поблескивающими мозаичными стеклышками сидел еще один Герберт, который всем видом показывал, что ему нет до меня никакого дела. Впрочем, это был особый, садовый Герберт, узорный, надменный, безмолвный. Захотелось погладить умное животное по голове.

– Любой мало-мальски искушенный мужчина понял бы, что трудящегося художника лучше не баламутить, – прошипела Варвара.

Недовольство ее было законно, и, извинившись, я отправился прогуляться по саду. На берегу Свиного пруда покачивались лиловые гортензии. В карей, прогретой солнцем воде резвились черные запятые головастиков. Где-то за большим домом слышен был стук дятла, умножаемый эхом.

Немного кружилась голова. Я двинулся в сторону перголы. Солнце уже палило вовсю. Яркие круги (словно кто бросил в пруд камень) красками поплыли перед глазами. Навстречу мне во весь рост вставал огромный цветок львиного зева. Все лицо его волновалось пышными лимонными складками, локон челки накатывал на сияющий лоб, отвороты век завершались нарядными ресницами, львиный лик дышал, переливался, шевелил лимонными губами. Здесь всё было всем: тонкие ноздри, раздуваясь, смотрели на меня, щеки шептали, лоб улыбался, а потом оказывался подбородком, воздетым к солнцу. Водопад лиц катился сверху вниз, фонтан лимонных цветков взлетал в вышину, а меня опаляла вспышка чуда, красоты и жути. Вдруг цветок вздохнул и сказал голосом Ольги:

– Так жарко, не могу работать в перчатках.

Тут только я и увидел, что передо мной никакой не львиный зев, а Варина мать, которая стаскивает с руки лимонную перчатку. Может быть, у меня солнечный удар? Отведя взгляд, я случайно наткнулся на клумбу, над которой трудилась Ольга. С восточного края пестрого островка тянули головы светло-желтые каскады львиного зева.

Это все Сад. Он что-то делает с каждым, кто сюда попадает. Может быть, со мной тоже? Тут я вспомнил про день рождения в саду Ярутичей, возможно самый странный день рождения за всю мою жизнь.

2

Однажды придет благословенный год, и все чужие люди забудут про мой день рождения. А тех, кто забыл про мой день рождения, можно будет спокойно записать в чужие и не заботиться ни о них, ни о себе, не тратить на это ни единой мысли. Я сяду в поезд, где ни одна душа знать меня не знает, замру у открытого окна, буду слушать музыку, бодаться с ветром, влетающим в окно, и принимать движение за счастье.

За три дня Варвара спросила, когда мой день рождения. Точнее, я сам завел этот разговор. Она знала дату год назад, но непременно забыла бы, к моему глупому огорчению. Утром в самый день рождения она позвонила и по-светски небрежно сообщила:

– Ты мог бы приехать к вечеру. Мы позвали Эмму и Эдуарда. Родители позвали. Ну заодно бы и тебя поздравили, касатик.

Вот те на, думаю. Родители позвали Эмму и Эдуарда, которые недавно вернулись со съемок из Перу. Им хотелось повстречаться с друзьями, это вполне объяснимо. При чем тут я?

– Варя, может, ты ко мне приедешь? Пойдем гулять на реку, потом по крышам. В ресторацию закатим, хочешь?

– Мишуша, ну куда мне ехать? Тут гости, надо прибирать, принимать. Герберт ухо расцарапал, нужно лечить его.

«День рождения – обычная условность, не раздувай свое значение, ты не ребенок, не смей обижаться!» Так я быстро-быстро, неслышно-неслышно говорю себе.

– Хорошо, я приеду, раз так всем удобнее. Только можно тогда никому не говорить про мой день? Эмма будет без подарка, поставим их в неловкое положение.

– Чушь!

– Так ты согласна?

– Миня, мне пора, приезжай часам к четырем.

3

Уже сидя в электричке, я понимал, что поездка и окажется лучшей частью дня. Была самая середина лета и середина летнего дня. Возможно, уже завтра лето начнет спускаться с горы, копя и теряя, но в мой день год за годом лето в самом зените, в самой поре и славе. За окном мелькали раскрашенные заборы, ржавеющие гаражи, кирпичные водонапорные башни, сверкнула чешуей Москва-река, город то заканчивался, то спохватывался и начинался заново. Наконец на плече холма вспыхивали розовые пагоды кипрея, и начиналась лучшая из свобод – свобода дорожная.

Иван-чай – прощальный цветок, не отпускающий сердце. Еще сжимают кулачки нераскрывшиеся бутоны, еще нежны новорожденные розовые шелковинки лепестков, а там, на нижних ярусах, уже седеет кольцами осенний ус, уже светятся солнцем дымы разлуки. Не за то ли так люблю тебя, кипрей, – за одновременность всех возрастов, за цветущую связь времен, за юную красоту близкого упадка?

Конечно, с таким настроем нужно было проехать станцию Вяхири и катиться дальше, дальше, светлея от праздничного огорчения. Господи, для чего снабдил ты меня таким терпким характером? Знаю, знаю зачем. А почему спрашиваю? Да из-за того же характера.

Когда я приехал, все давно уже сидели на берегу Свиного пруда. У подножья сосны на подстилке хвои светились две дыни, золотистые каждая на свой лад. Единственное свободное кресло занимала, свернувшись калачом, Рохля, одна из малых собак. При моем появлении Рохля вопросительно подняла голову, шевельнула хвостом и тут же снова впала в ленивую негу. Пирующие приветствовали меня, Сережа Ярутич велел дочери принести еще один стул. Согнать Рохлю никому в голову не пришло.

Эмма и Эдуард – самые частые гости Ярутичей. Наверное, мне никогда их не понять. Это люди, которых я ни разу не видел неулыбающимися. Людям идет улыбаться. Кого-то улыбка защищает, кого-то делает беззащитным, но в стране, где такая долгая зима, улыбки улучшают климат. У Эммы же с Эдуардом улыбка то ли ритуал, то ли политика. Словно если они на секунду перестанут улыбаться, их кто-то накажет – рублем или по попе, не знаю.

У Ярутичей на все лады повторяют, какие Эмма и Эдуард хорошие. Наверняка так и есть. Но почему время от времени кажется, что они не настоящие люди, а голограммы? Вероятно, я просто не умею ценить светской беседы, где главная прелесть – легкость интонации, а предметы избираются только такие, какие невозможно принять близко к сердцу: сорта бегоний, белая мебель, фестиваль провансальской кухни. Примерно через час беседы обнаруживаешь, что держать на лице приветливое выражение не так-то просто, а еще через полчаса – что сам превращаешься в голограмму.

Мы с Варварой пошли за стулом для меня. По дороге стало ясно, что Варя выпила больше двух бокалов. Как только мой стул оказался у стола, Рохля спрыгнула с кресла, потянулась и ушла в сторону бани, а может прямо в нее.

К вечеру звуки ручья, впадающего в пруд, сделались чище и холодней. В чернеющей воде отражались облака голубых гортензий. Где-то далеко за полем стучал молоток, и стук этот, оголубленный расстоянием, казался небесным. Глядя на сосны, я наконец успокоился. Тут Ольга велела Сереже налить всем вина и подняла бокал за меня и мой день рожденья. У Эммы и Эдуарда на лицах проявилось приятное удивление, точнее к постоянной приятности прибавились дополнительные ноты. Вроде у них приподнялись брови, хотя этого и не было видно. Как жаль, что нас не предупредили, мы без подарка. А сколько тебе, если не секрет?

4

Выждав некоторое время, я предложил Варе прогуляться. Уходить из-за стола ей не хотелось. Будь у нее надежда сидеть со всеми, а не бегать в дом и из дому, никуда бы мы не пошли. К тому же Сергей вполголоса, но так, что все слышали, попросил Варю больше не пить. Она сверкнула волчьими глазами, ярко улыбнулась и потянула меня за собой. Мы вышли за ворота. Солнце уже окуналось в дальний лес, и борозды недавно вспаханного поля отливали фиолетовой глиной. Молча мы свернули с дороги в какой-то дачный проулок и стали спускаться между рядами сливающихся в мрачные монолиты елей. Дачи справа и слева, казалось, пустовали. Наконец впереди забрезжил зелено-золотистый просвет. Где-то впереди несла быстрые воды Пахра. Понемногу мы разговорились. Почему разговор зашел о ремонте моей квартиры? Ничто вокруг не могло навести на мысль о полах, обоях, краске и шпатлевке. Время от времени мы говорили о ремонте: Варвара подумывала переделать мой дом по собственному вкусу, я, насколько мог, показывал на словах воодушевление, но бессознательно старался отложить начало работы как можно дальше.

По дороге Варя любит меня приобнять. Ей хочется самой меня обнять, а не быть обнятой. Она ниже почти на голову, но обнимает меня за шею. Мне приходится слегка наклониться, идти при этом неудобно. Кажется забавным и милым, что Варвара не замечает разницы в росте. Иногда это объятье немного похоже на силовой захват. По-моему, этот жест многое объясняет в ее отношении ко мне. Не то чтобы Варя хотела меня раз навсегда приручить, переделать под свои привычки, но ей важно быть главной, настаивать на своем, переучивать. Варя – дрессировщик, которому важна роль человека с хлыстом, а вовсе не результат дрессировки. Кот Герберт, которого Варя «воспитывает» ежедневно, сохранил полный набор своих пагубных привычек.

Река пряталась в широких травяных берегах, ее не было видно и за десять шагов. Уже мерцали там и здесь соцветья пижмы и осенне-солнечные метелки золотарника, напоминающие пух свежей мимозы. Горели бледным марганцем кипреевые костры. Прибрежные поляны были безлюдны, но при этом не казались пустыми. Цветы тянули шеи, пытаясь наглядеться на уходящее солнце.

Шагая к реке по розовеющему полю, я чувствовал себя то ли уменьшенной статуей Командора, то ли ходячим бревном, недобуратиной. Начав говорить о ремонте, Варвара уже не могла остановиться. Собственно, бормотала она о будущем ремонте в форме беспощадной критики нынешнего дома. И вместо того чтобы праведно наслаждаться красотой пахринских берегов, я каменел от глупой нарастающей обиды. Ведь это мой дом! Мой родной дом!

Возвращаясь с работы или из поездки, я слегка глажу по стене прихожей, словно это не обои, а спина любимого пса. Нет, это недостаточно точно. Я чувствую не просто любовь к дому, но почти суеверную благодарность за то, что он у меня есть.

Квартиру я получил в сорок лет. Большую часть жизни ждал, теряя веру, когда у меня появится свое жилье. Помню, в Новогирееве строили новую девятиэтажку. Тогда я жил в коммуналке, в десятиметровой служебной комнатенке. Каждый раз, глядя в пустые, незастекленные окна девятиэтажки, я слышал внутри себя голос, умоляющий: пустите меня домой, пожалуйста, пустите!

Что значит для бездомного обрести дом? Значит, есть где спастись от невзгод, существует место, где можно жить по-своему, например засидеться до середины ночи над книгой или плясать за закрытыми шторами, позвать гостей, скажем самую важную гостью, мою возлюбленную, которая сейчас идет рядом через буро-розовые травы и недовольным голосом поносит этот самый дом.

– Не обижайся, но когда я вижу твою кухню… – тут она скукожила такое личико, словно пыталась разглядеть мизерную, но смертельно опасную инфузорию. – Эти шкафчики двухкопеечные, этот фартук с узорчиком тюдюм-сюдюм, занавесочка эта – «ветер с моря дул»…

– Варя, послушай… Не могла бы ты описывать не то, как ужасна моя квартира, а, скажем, во что бы ты хотела ее преобразить?

Да, конечно, небрежно соглашалась Варвара и продолжала поднимать на смех то диванчик, похожий на «чемодан с салатом оливье», то люстру, напоминающую автодоилку. Она описывала мои домашние вещи с тем косноязычным юмором, который я так любил. Что еще огорчительнее, ее описания были узнаваемы. Варя говорила с нетрезвым раздражением, но при этом, как я заметил, ласково гладила рукой вихры травяных верхушек. Примерно раз в минуту она твердила: «Не обижайся», да и сам я про себя повторял то же самое. Тем не менее, когда мы подошли к воде, обида схватилась во мне, как добрая эпоксидная смола.

Завидев темные воды Пахры, Варвара наконец обнаружила предмет, более привлекательный для обсуждения, чем пятно на обивке кровати, напоминающее лысину Горбачева. Повернувшись ко мне, но глядя слегка мимо, она затараторила:

– Ну что, маленький, опять накуксился? Опять расхохлился? Ну не надо! Смотри, какие волны! – Язык у нее немного заплетался. – Там водоросли, черная музыка, там на-лалай, ту-ду-лай-рарарим-там. Садись со мной на бережку, ру-лу-лай, тири-рай.

Конечно, я продолжал упрямо стоять столбом. Давно следовало развернуться и уйти. Но рюкзак с ключами, паспортом и деньгами остался на даче, куда без Варвары попасть невозможно. И позвонить Ольге с Сережей нельзя – телефон в кармане все того же рюкзака. Оставалось ждать момента, когда мы вернемся, можно будет полноценно оскорбиться и уехать домой. Господь, как это было глупо!

Река несла почти невидимые воды под облаками нависающих ив, и ночной воздух, настоянный на луговых травах, расступался от бодрых криков:

– Успокойся, я тебя прошу! Смотри, какие звезды! Можешь ты сесть и обнять меня сию же секунду? Мишуша! И хрен с тобой. Привела чмыря на свое детское место. Раз ты такой, ты мне не нужен! Сволочь! Хочешь, я разденусь догола и буду плескаться в реке, как дриада? Кретин ты, и я, я кретинка! Бедный я, злосчастный осел!

Наверняка есть люди, чье чувство красоты от воплей и оскорблений только обостряется. Пока такому человеку не скажешь, что он паскуда, он хризантему от вантуза не отличит. Признаться, я не из их числа. На обратном пути я слышал, как пахнет ночная полынь и звенят в траве цепочки цикад, но наблюдения, которые в другое время обратились бы в чуткое счастье, сейчас происходили как бы помимо меня. Текла над головой пыльца созвездий, мелькали леденцы редких фонарей, а я все думал: как же можно так испортить человеку его чертов день рождения? Нахохлившийся ребенок лет десяти, приученный к тому, что хотя бы день в году все договорились его радовать, прощать и ни в коем случае не огорчать, чувствовал себя, то есть меня, обманутым. Разве я требовал подарков, хороводов и песни «Каравай, каравай»? Между тем не сам ли я пытался договориться с этим мальчиком, чтобы он принимал день рождения, как всякий другой день?

Странно, невзирая на свою безупречную правоту, я чувствовал, что даже в этой ужасной ситуации Варвара Ярутич ухитряется оставаться восхитительной, непостижимо талантливой, и хотелось запомнить, любовно сохранить все, что она делает и говорит.

Наконец мы дотащились до ворот. Сладкую мысль о перебрасывании рюкзака через ограду в четыре часа ночи, о прогулке до станции я утомленно отверг, улегся на узкой кушетке в кошачьей комнате и уснул.

5

Вскоре утреннее солнце вошло в комнату, точно многоцветный звон. На окнах не было штор. Проспав каких-нибудь три часа, я не узнал места пробуждения, попытался вернуться в сон, но допущен не был. Потом собрался с духом, вспомнил события вчерашнего вечера и ночи.

Солнце просвечивало белые шлемы лилий, валялось в траве, грело стволы сосен. Сад цвел по-райски щедро и по-японски тонко. Ужасные сцены минувшей ночи больше не ужасали, боль обиды оказалась многослойно увернута во что-то мягкое, и распаковывать ее не хотелось. Мысли притупились, и единственное, что я чувствовал напрямую, – красоту. Сейчас я был теплым замшелым камнем из летнего сада, ощущая мир и свою прежнюю жизнь на каменный лад.

В дверь тихонько поскреблись. Вошла Варвара, улыбаясь, точно ведьма эпохи Возрождения. Как ни хотелось мне оставаться нагретым камнем посреди июльского сада, пришлось посмотреть на веселую злодейку. Она, похоже, думать забыла о вчерашних неприятностях, щебетала о Герберте, который – вот дундук! – грыз несъедобный утеплитель. Она хотела было залезть в постель, но кушетка неожиданно взяла мою сторону и застонала с такой ревматической силой, что Варя кротко уселась на край и вместе со мной воззрилась на солнце, гуляющее по саду.

– Хочешь, я приготовлю завтрак и мы сядем под дубом? – спросила она, нежно разглядывая листья на перголе.

Вместо того чтобы спросить про ближайшую электричку или на худой конец потребовать извинений, я просто кивнул и закрыл глаза. От недосыпа веки двигались мешковато, к тому же с закрытыми глазами я видел все тот же сад с танцующим солнцем, только нарисованный немного по-другому.

6

На круглом столе под огромным дубом лежала сухая веточка со скрученными листьями. С дуба спускался на четырех цепях граненый фонарь, внутри серел оплывший свечной огарок. Усевшись в складное кресло, я слушал журчание воды, бегущей в Малый пруд, и следил за отсветами на листьях и цветах. Казалось, ритм ручейных звуков и колышущихся бликов – две стороны одного и того же ленивого счастья.

Счастье сада состояло в том, что в мире не было событий. Значит, никто ни перед кем не был виноват, никто никого не мог обидеть, а самое важное – это витражный блеск стрекозьих крыльев, сетка дрожащей серебряной ряби на боку камня, птичьи голоса высоко в листве.

Проснулась Ольга, завтрак пришлось отложить до тех пор, пока она не будет готова к нему выйти. Впрочем, время в саду все равно отменилось, а где нет времени, нет ожиданий, а если и есть, то они легки, точно тень прозрачного облака. Полуспя под дубом, я думал о том, что Варя вечно заставляет меня сравнивать ее с матерью. Трудно понять, откуда взялась эта игра, причиняет ли она дочери терзания или щекочет какими-то соблазнами. Во всяком случае я не подавал для такой игры ни малейшего повода. Время от времени Варвара с вызывающей игривостью спрашивает:

– Как по-твоему, кто красивее: я или мама?

Этот вопрос вызывает недоумение. Зачем она его задает? Что хочет услышать? Мои предпочтения – если, конечно, это слово вообще уместно в ситуации, когда никого ни с кем не сравнивают, – очевидны: я встречаюсь с Варей, у нас роман, возможно однажды мы поженимся. Впрочем, разве мы всегда выбираем лучшее? И всегда ли мы вообще выбираем? Ответ «Люблю одну тебя» Варвару не успокаивает и даже слегка раздражает.

В шаге от меня промчались одна за другой две собаки и скрылись в кустах по ту сторону перголы. Они исчезли так скоро, словно их и вовсе не было. Но колокольчики продолжали тревожно качаться, выходит, собаки мне не померещились.

Наконец Ольга закончила прихорашиваться и вышла из дому. Тень дуба не приглушала ее сияния. Ольга – женщина, которая явилась из древних языческих преданий и однажды непременно воцарится в новых легендах, если наш век еще способен что-то слагать и помнить. Внешность Вариной матери древнерусская, из тех веков, когда в степные славянские крови уже вторгалась северная, варяжская. Высокая статная Ольга светла, величава, и красоту ее трудно отделить от здоровья: чтобы восхититься, достаточно посмотреть на ее румянец, белозубую улыбку или младенчески яркие белки глаз. К тому же у нее великолепный голос, она прекрасный гончар и керамист, а также поэт, чьи книги восхищают многих понимающих людей. Ольга была мечтой, запретным видением мальчиков и мужчин с тех пор, как стала солисткой школьного рок-ансамбля, где пела, танцевала и играла на дудочке, название которой я забыл.

Сейчас она шествовала в длинной светло-серой тунике с простым черным рисунком по краю, радушно приветствовала нас и милостиво согласилась выпить с нами кофе. Варя, отказавшись от моей помощи, сновала между домом и садом, доставляя на бамбуковом подносе кофейник, молочник, чашки, хлеб, деревенское масло в керамической масленке Ольгиной работы. Рваные и путаные тени накатывали на стол, солнечные пятна катились туда-сюда беззвучными монетами. Было хорошо, причем удовольствие ощущалось как-то шире меня, я был только одним из его орудий, одной клавишей, одной нотой его садовой партитуры.

Потом переместились на берег Свиного пруда, куда постепенно стали стягиваться псы, уваливаясь черно-рыжими шубами, копнами и кочками вокруг наших кресел. Тут открылось удивительное, причем не сразу, а шаг за шагом. Мне всегда казалось, что Ольга гораздо выше Вари, крепче, сильнее, что мать – из эпоса, а дочь – из песни. Прежде я думал, что они даже не слишком похожи. А теперь, пока мы беседовали на берегу Свиного пруда, выяснилось, что мать и дочь одного роста, у них похожи фигуры, лица, волосы, они одинаково двигаются, хмурятся и смеются. Причем оставалось категорически непонятно, кто из них подстраивается под другого, кто подражает и мимикрирует. Вроде бы обе женщины оставались самими собой, они не менялись относительно собственного узнаваемого образа. Однако вчера у них не было ничего общего, а сегодня они казались чуть ли не двойняшками.

Из воды торчит круглый камень, совсем маленький, словно сгиб указательного пальца, притом детского. Вдруг на камень садится бабочка, несколько раз складывает-раскладывает темно-пастельные крылья и наконец замирает, греясь на солнце. Камня под ней вовсе не видно, и кажется, что бабочка сидит прямо на глади карей воды. В это так же трудно поверить, как в хождение человека по зеркалу волн. Стоит бабочке немного замочить крылья, и она не сумеет взлететь. Можно было выбрать камень побольше, где она оказалась бы в полной безопасности. Но, видимо, бабочке как раз приятно очутиться под горячими лучами солнца и одновременно в близости прохладной воды. Все наслаждения разом – это и есть максимальный риск. Меньше риска – меньше удовольствия.

Из медвяной дрожи полусна слышу, как Ольга и Варвара рассказывают о какой-то женщине, соседке, что ли. Голоса их сделались одинаковыми, у меня было полное ощущение, что один и тот же голос перелетает с восточного берега пруда на западный. Правда, с дальнего берега он разговаривал со мной на вы, а с ближнего – на ты.

– Вы не знаете, кто такая Арина. Она в доли секунды ухитряется вычислить, как вас поставить в неловкое, в немыслимое положение.

– И не просто вычисляет, но сразу и ставит. Оглянуться не успеешь, как тебе хочется под землю провалиться. Хотя ты прежде с Ариной не встречался, ничего худого не делал…

– И сразу, как втопчет в грязь, она станет вам лучшим другом.

– Глазом не моргнешь, а она тебя обожает.

Они болтали, насмешничали, щебетали, а я лениво плыл в этом солнечном, птичьем мелькании, таял в плавном покачивании на причале полусна. Сегодня – если к безвременью приложимо слово «сегодня» – у меня не было ни малейшего сомнения в том, что день пройдет мирно и обе женщины, мать и дочь, заботятся о блаженстве беседы и о моем счастье – не искупая вчерашнюю вину, этого они чувствовать не могли, а только отдаваясь течению момента. Мне же казалось, что в эдемском саду все сговорились ласково покачивать мою душу в прогретом покое и неубавляемой красоте.

7

– Пусть тебе привидится шахматная доска: темные клетки – водоемы (шахты, пруды, колодцы). Светлые – пустыни, деревянные полы, спина льва. Ты перескакиваешь с бархана на паркет, видишь кораллы и камешки в воде. А потом оказывается, что ты королева, которая всех победила.

– А тебе пусть приснится пруд с игривыми зеркальными карпами. Они плавают у самой поверхности, шевелят своими хвостами-плавниками, а ты капаешь цветной тушью. От ударов хвостов тушь принимает разные формы, складывается в образы, а ты бумагой снимаешь с пруда готовые картины.

Мимикрия шестая. Улучшенное отражение

1

Конец особой редакции близился с каждой неделей, по мере того как последний том «Курантов» двигался в сторону типографии. Каждый сотрудник понимал, что с последним ударом «Курантов» прикроют и саму редакцию.

Мне нравилась работа над «Курантами» – никогда нельзя было угадать, в какое измерение попадешь в очередной раз. Беседа с человеком, который мальчиком ехал на отцовских плечах в толпе, идущей к Новочеркасскому горсовету. Он помнил, как раздались выстрелы, как люди падали, как скинул его наземь и прикрыл телом отец.

Звонок в городок на Западной Украине, где десятки лет собирали велосипеды, мопеды и мотороллеры. Секретарша директора завода встревожена. Антон Степанович здесь, но она не знает… нет, у него нет посетителей… просто… хорошо, сейчас она спросит. Через минуту я слышал в трубке усталый растерянный мужской голос:

– А я тут последний день. Закрывают нас, мил человек, вон как.

И сразу представлял я его кабинет, где еще недавно не умолкал телефон, толпились посетители, проводились совещания, а сейчас столы и стулья закрыты тряпками, телефоны трещат безответно, сам же хозяин кабинета, постаревший, убавивший в росте, разговаривает со мной, точно самозванец или призрак.

С каждого билета в кино, с каждой пачки старинных сигарет, с каждого значка, изображавшего герб переименованного города, начиналось путешествие по стране и во времени. Голоса, письма, шум трассы за тысячи километров от Москвы, теплоходный гудок или колокольный звон, ненароком пролитый в телефонную трубку во время беседы…

Я столько раз думал о поисках нового смысла, нового места работы, но теперь чувствовал, что привязался к «Курантам», к своим товарищам и даже к Крониду Кафтанову.

2

Помню, сидел в полутемной комнате и разглядывал синюю лампу, которую когда-то нашли для «Курантов». Лет сорок назад такими лампами с вогнутым отражателем на деревянной рукояти лечили насморк в домашних условиях. Считалось, что обычная электрическая лампочка, если покрасить ее синей краской, начинает испускать целительные ультрафиолетовые лучи.

Все разошлись по домам, я остался в редакции один. Почему-то захотелось включить это допотопное приспособление. Сухое синее тепло легло на лицо, сквозь прикрытые веки поплыли сказочные узоры, запахло металлом нагревающегося отражателя, и я вспомнил маленькую комнату, где мы жили с бабушкой, дверь шкафа с зеркалом, куда однажды смотрел, пытаясь представить себя сорокалетнего, потрескивание пластинки, которую мне включили, пока я грею нос синей лампой.

Стоило выключить лампу и открыть глаза, как все цвета и запахи на минуту изменились. Да что там запахи! Пока я грел нос и летал в детство, пришло письмо от Кронида Кафтанова. Мы можем рассказать историю последних пяти лет, писал Кафтанов. А пока мы будем ее рассказывать, она успеет стать прошлым. Такое же письмо Кронид отправил и Олегу Борисовичу.

Выходит, еще года на полтора, а то и два, пока будет готовиться книга, особая редакция продолжит путешествовать во времени, нас ждут новые чердаки, барахолки, чудаки и чудовища, новые тупики, подкопы и погони. Хотя я столько раз думал об увольнении, сейчас мне сделалось легко и беззаботно. Откладывание неизбежного на денек-другой – что еще нужно для чувства полной свободы?

3

Лицо Варвары надменно и прекрасно. Гордая холодность идет этим твердым линиям губ и носа: ее высокомерие и красота как-то связаны друг с другом. Сегодня у гордыни имеется причина: бабушка Николь Григорьевна сшила внучке новую шапку, надев которую, Варвара законно превознеслась.

Все лучшее в Варином гардеробе сшито бабушкой: длинные узкие платья, пышные юбки, щегольские английские бриджи с матерчатыми пуговками. В каждой такой вещи светлело или темнело бабушкино видение Вариной красоты. Это видение, при всей выверенной точности, не было холодным знанием. Конечно, можно сказать, что оно происходило из всегдашней бабушкиной любви, и это чистая правда. Однако у правды (как и у самой любви) множество оттенков. Так, в длинном платье синего бархата было нежное назидание, зеленой юбкой бабушка подбадривала внучку, а флорентийским шелковым жилетом говорила, что Варваре не стоит увлекаться чрезмерной строгостью.

Что до новой боярской шапки, с ее помощью Николь Григорьевна напоминала внучке о благородстве и высоком понимании себя. Надо сказать, черная горлатная шапка отлично справлялась со своей миссией. Надев горлатную шапку, Варвара Ярутич не просто вспомнила о своей царственной гордости, но забыла обо всем остальном.

4

Время от времени Варвара Ярутич напоминает о своих превосходных качествах, имея в виду внушить к себе надлежащее почтение. Эти разрозненные напоминания в форме коротких похвал я записываю в блокнот, где понемногу формируется список того, чем Варвара в себе гордится:

Краткий список достоинств Варвары Ярутич, перечисленных ею самой

– Я прекрасный орнаменталист.

– Я отменный лудильщик.

– У меня самое крепкое здоровье, я не пью никаких лекарств.

– Я разбираюсь в медицине лучше всяких врачей и всегда сама подбираю идеальное лекарство.

– Я отличный декоратор.

– Я несравненный прораб.

– Я оригинальный танцор.

– Я прекрасная хозяйка, умею находить самые лучшие вещи по самой низкой цене.

– Я лучше всех справляюсь с собаками. Они меня слушают, как дети.

– Я отлично умею обращаться с детьми. Они у меня ходят как шелковые.

– Я прекрасно обращаюсь с рабочими. Они у меня ходят как по струнке.

– Меня сложно позабыть.

4

Морозный ветер бежит через город, заливает формы улиц и дворов колючей водой, валит набок ветки неживых деревьев. В такие дни хорошо сидеть дома, ворошить огонь в очаге, глядеть задумчиво за окно или на бок бронзовой вазы, в котором отплескивает тепло отраженного огня. Вместо этого я еду в парк Сокольники, потому что обещал навестить Варвару.

Новая шапка явилась неспроста. Сегодня в Сокольниках открытие «Ярмарки мастеров», где будут выставлены два или три Варвариных зеркала. Ради таких зеркал стоило надеть не то что горлатную шапку, а расшитый жемчугами кокошник или парчовый княжий сарафан.

Византийские зеркала с улучшенным отражением пришли на смену драгоценным фонарям. Драгоценные фонари в семье Ярутичей возненавидели сразу и навсегда, точно в этих фонарях горело все Варварино безумство. Варвара начинала делать десять фонарей, но каждый раз останавливаясь в нескольких шагах от завершения. Пока недоделанные фонари множились, семья выражала неудовольствие всеми доступными способами, а у творческих талантливых людей нет недостатка в выразительных средствах, особенно когда речь о неудовольствии.

В октябре Варвара решила сделать Ольге подарок на день рождения. Подарок она могла сделать только своими руками: руки-то хоть и крюки, да золотые. Варвара подумывала о новом фонаре, но у этой затеи имелись недочеты. Во-первых, Ольга не так давно обещала развесить фонари на дереве, где живут дятлы, и насыпать в них семечек. Во-вторых, для подарочного фонаря был нужен провод в золотой оплетке, на который не было денег.

Поэтому Варя Ярутич решила изготовить зеркало. Главное в зеркале была рама. Варвара дни напролет наклеивала на основу кусочки смальты, лудила оловом окантовку, впаивала вставки. Задыхалась, кашляла от канифольного дыма, то и дело вынимая из кармана баллончик с аэрозолем от астмы. Руки ее были в ожогах, а пуще всего донимал Герберт, который хотел участвовать в каждом технологическом процессе, но непременно в роли лазутчика-диверсанта. Даже в Большом доме можно было расслышать Варварины возмущенные вопли. Впрочем, Герберта воплями не удивить, он прекрасно знает, как быстро хозяйка меняет гнев на милость и обратно.

Последние штрихи Варвара вносила утром дня Ольгина рождения, так что зеркала я не видел. Выехав из Москвы уже под вечер, я думал в дороге про Варин подарок. В вагоне было натоплено, свет ярких ламп отгораживал едущих от темного пространства, бегущего за окнами. Поэтому поездка казалась почти призрачной, пока за слезящимся стеклом не вспыхивали смазанно станционные фонари или прожектор на железнодорожном мосту.

На платформе Вяхири не было ни души, если не считать одинокого пса. Пегий худой старик сидел навытяжку и со спокойным вниманием смотрел вслед разгоняющейся электричке. Он ждал терпеливо и, похоже, готов был ждать бесконечно долго, при этом понимая, что ждать ему некого.

5

Гости были в сборе, и с первого взгляда было видно, что настроение в доме на редкость прекрасное. Глаза у сидящих за столом теплели иронической нежностью, у Сергея и новорожденной Ольги лица были распарены добротой, оба смотрели на меня и Варю милостиво. Разговор шел о зеркалах и Варвариной судьбе.

– Теперь я вижу, – взволнованно говорила Ольга, – что зеркалами моя дочь прокормится, если с нами, не дай бог…

Гости протестующе зашумели, но тему зеркал не оставили.

– В такое зеркало, Варюша, посмотришь и чувствуешь себя императрицей, – сказала Эмма.

– В таком зеркале красотой любуешься, уж и не знаешь, чья она, то ли твоя, то ли зеркала, – прибавила Надя, кандидат филологических наук.

– А я бы, Варенька, на таком зеркале женился, – сообщил Надин муж Вика, Викентий, известный режиссер, – раз уж на тебе нельзя.

Варвара, похожая в бухарском халате на звездочета, цвела и алела. Все, впрочем, посмотрели на меня. А я вертел головой, ища глазами то самое зеркало. Зеркала не было. Тут все принялись обсуждать рыбу, которую Сергей приготовил по секретному афонскому рецепту. Рыба благоухала греческими травами и таяла во рту, как тает утренний туман при виде розоперстой Эос. Сергей – повар высшего класса, но Варвара пригорюнилась: ей хотелось, чтобы еще немного поговорили про нее.

Только когда настало время десерта и мужчины направились в оранжерею курить сигары, я смог увидеть то, о чем было столько разговоров. Зеркало убрали в Белую спальню, чтобы никто из гостей или котов ненароком его не задел. Зеркало было прислонено к шкафу, и в нем отражались гранаты, которые лежали на комоде. Увиденное меня поразило. Овальный колодец тишины придавал отражению нездешнюю глубину и затягивал в ненынешнее время. Как получалось, что отраженные предметы превращались в зеркале в совершенную картину? Словно там, в завороженном пространстве, кто-то расставлял их в наилучшем, наиспокойнейшем порядке, углублял тени, раздувал одни цвета и приглушал другие.

Я огляделся по сторонам. Теперь и сама комната выглядела иначе. Потягиваясь, из угла вышла черная Клеопатра, прошла мимо зеркала и отразилась в нем. На миг в зеркале сверкнули два желтых глаза, хвост порхнул мазком черной туши. От глади стекла нельзя было оторвать взгляд. Здесь таилась какая-то загадка. Возможно, озеро амальгамы стало волшебным благодаря своим берегам. Раму застилала мозаика – ячейки топленого молока разной степени топлености. От нее переливами исходило мягкое тепло. Кое-где в мозаичных полях темнели стеклянные озерца, из которых выглядывали неподвижные цветы. Это были настоящие цветки сухой герани, остановленные в полыньях стеклянных мгновений.

Таких зеркал не видел никто и никогда. Это был шедевр: вещь, которая улучшала мир вокруг себя и доказывала, что совершенство существует. Но вот что не укладывалось в моей голове: как Варвара Ярутич, нервное, неуравновешенное, до болезненности дисгармоничное существо, смогла создать вещь, наполненную такой тишиной и таким спокойным совершенством?

Идя к воротам через ночной осенний сад, я продолжал чувствовать озерную чистоту Вариного зеркала. Сама Варя с посохом вышагивала впереди, напевая одну из своих бессмысленных старушечьих песенок без мелодии и без слов: та-ира-рам-ти-титирам-ти-ра-рам. Это означало, что Варвару обуяло вдохновение и редкое довольство собой.

На ночной платформе не было ни души. Пес тоже куда-то исчез. Может, дождался того, кого встречал?

6

Подбадриваемая мечтами и домашними, Варвара принялась за работу. Дни и ночи она резала стекло, плавила олово, гладила утюгом узорные лоскутки, вкладывала в толстый словарь римского права лепестки цветов. Лудила, пела, кашляла, плясала, ругала Герберта, паяла, кашляла. На этот раз она готова была немедленно представить каждое новое зеркало зрителям и покупателям. Похвала стала ее кофеином, ее алкоголем, ее едой. Варвара звонила ближе к ночи и говорила:

– Ты обязан узнать себя в новом зеркале.

– Вдруг не узнаю?

– Может и к лучшему, касатик.

Ткань зонта царапали холодные коготки дождя, когда я ждал на вокзале вяхиревскую электричку. Нужно было ловко закрыть зонт, успев войти в тамбур сухим из воды. К тому же я вез прямоугольник тонкого стекла, завернутого в газеты. Когда везешь стекло, все привычки отменяются. Когда едешь к Варваре Ярутич, о привычках лучше вообще позабыть. Словом, я отлучен от всех прежних привычек, не привыкая ни к чему новому.

Варя встречала меня у ворот, и мы шли через мокрый сад, ежась от частых капель. В избе-мастерской нас встречал Герберт с видом благосклонного вельможи, готового обласкать, обскакать, прикогтить и помиловать. Он карабкался на руки, заглядывал в глаза, и электричество кошачьего блаженства согревало мастерскую узорами мурлычущего уюта. Каждый раз по дороге я гадал, каким будет новое зеркало. Угадать было невозможно. Одно вытягивалось в человеческий рост, и подо льдом вставок горела золотом церковная парча. Тот, кто в нем отражался, выглядел средневековым святым. У другого стекло обступали изразцы, к ним хотелось приложить ладони, чтобы согреться. Еще одно зеркало напоминало фантастический орден, которым стоило украсить мундир какого-нибудь заслуженного великана. На торжественных аудиенциях приглашенные могли бы, разглядывая награду, видеть в ней собственное лицо: орден Самопознания первой степени.

Осень – лучшее время делать зеркала. Я поискал глазами, куда бы сесть, но увидел только голубое обшарпанное креслице, поэтому остался стоять. На плечах мурчал горячий Герберт, боа и констриктор в одном лице, точней в одной бесцеремонной морде. Время капало с крыши на поленницу и переливалось полосками мехового мурлыканья.

Наконец Варвара принесла из темных сеней новое зеркало и поставила на мольберт. Она откинула мешковину, и я вздрогнул. Зеркало было строгой формы: простой квадрат стекла в квадратной раме. Но каждая точка квадрата была магнитом долгих взглядов и огнивом любопытства. Кусочки желтоватой мозаики казались зернами, плотно сидящими в початке, а посреди янтарных мостовых стояли слюдяные лужи, на дне которых горели лоскутки ситца – с угловатыми лошадьми, с редкими елками, с рублеными солнцами и синими холмами. Простой узор, а сразу хочется туда, в редкий лес, на зубчатый пригорок, идти с горки на горку и знать, что ничего дурного никогда не случится – ни с тобой, ни с Варварой, ни с родными, ни с Гербертом, да и вообще ни с кем.

Для себя и про себя я назвал его Зеркалом для детской: оно предлагало запасной выход в божий мир, недостоверный, но при этом кажущийся спасительным, потому что воображение и есть детский, неадекватный и спасительный ответ жизни.

Луч лампы из-за угла, мурлыкающее тепло кота на плечах, Варвара в юбке, переливающейся узорами, – хотел бы я остаться завитком этого орнамента навсегда.

– Сегодня я полезла на дуб, и на меня упала изабелла, – вдруг произнесла Варвара.

Ненарисованный мир возвращался, ловко обогнув зеркальные преграды. Старый дуб, под которым стоял садовый стол, оплела виноградная лоза, где к октябрю вызревали кисти мелкой, густо-душистой изабеллы. Варвара постоянно откуда-нибудь падает, что-то падает на нее, а все, что не падает само, она искусно роняет. Тишина Варвариной жизни уходит в картины и зеркала, а создательница этой тишины гремит кастрюлями, бьет тарелки, кричит на собак, ругается с родителями и со мной, получая изабеллой в темя. Мне захотелось погладить Варю по ее бедовой голове. Герберт понял меня без слов и перескочил на руки к хозяйке, точно теплый урчащий сфинкс.

7

– Пусть тебе приснится слон, который держит хоботом розу. А слона держит мышь-силач, а мышь едет на панцире улитки, а улитка ползет по боковине наперстка, который надет на твой мизинец.

– А тебе пусть приснятся восемь пустых стульчиков вокруг самоиграющей скрипки.

8

Октябрь утонул в зеркалах. Сырой темный ноябрь сменился темным сухим декабрем. Дороги, крыши и лес припудривал слабый снежок, исчезавший куда-то к вечеру. Пришла пора продавать зеркала, хоть и жаль было с ними расставаться. Однако к общему огорчению выяснилось, что магазины таких зеркал не берут. Одно-единственное зеркало удалось пристроить в дорогой бутик, где вещи ждут покупателей годами. Еще одно взялась продать Аня, друг семьи. Аня работала в магазине модной одежды и уверяла, что их покупатели накинутся на зеркало, устроят то ли аукцион, то ли драку. Через день владелец магазина велел снять со стены Варино зеркало – волшебное зеркало с озерными вставками карих цветов! – и поставить на пол в углу возле примерочной.

Услышав об этом, Варвара лишилась покоя (если про Варвару можно такое сказать), выпросила у отца денег и ринулась в Москву. Забрала зеркало из магазина и на такси вернула его в Вяхири. Всю дорогу обнимала, боясь разбить или поцарапать: машину за городом потряхивало.

В доме мрачнели. Неделю назад в драке был ранен пес Бова, его возили к ветеринару и потратили столько денег, что уж нечем было заплатить за газ и электричество. В такие дни в Вяхирях лучше было не появляться. Даже Махатма Ганди в подобных обстоятельствах принялся бы бить посуду и сквернословить. Меж тем даже в мирные дни ни один из Ярутичей Махатму Ганди не напоминал – даже чисто внешне.

В ночь на десятое декабря повалил наконец настоящий снег. Он падал всю ночь и все утро так густо, что в автомобильный гудок за воротами не верилось. Но собачий лай подтвердил: кто-то приехал. Ворча, Варвара пошла отпирать ворота – мимо заснеженных горок, под заснеженными соснами, в сопровождении заснеженных Вальса, Вихра и Чуши, восторженно лающих и прыгающих на спотыкающуюся Варю. Ворота отворились, и в Сад въехал японский экипаж, белизною соревнующийся со снегопадом. Из него вышла Лиза Папаникос, держа под мышкой рыжую собачонку по имени Муфтий. Муфтий должен был родиться морской свинкой, но в последний момент кто-то напутал с хромосомами, и свинка стала песиком. Вокруг Лизы запрыгали Вальс, Чушь и Вихор, которым Варвара раз десять крикнула: «Не сметь!»

Лиза Папаникос – женщина, достойная кисти Рубенса, и с нравом, достойным кисти Фрэнсиса Бэкона, словом, прекрасный человек с невыносимым характером. Глядя на снегопад из окон оранжереи, пили вино, в четыре руки гладили Муфтия, сплетничали о вяхиревских соседях – любя и по чуть-чуть. Наконец, задумчиво глядя сквозь снежные сети, Лиза Папаникос сообщила, что в Сокольниках открывается Ярмарка мастеров и она, Лиза, арендует целый стенд, чтобы продавать бижутерию собственного сочинения. Она приглашает в компаньонки Варвару, которая может выставить на стенде два-три зеркала. В оранжерее потеплело, а Варя поцеловала Муфтия в нос, похожий на новорожденную чернушку. Лиза нежностей не любит, так что единственный способ быть нежным с Лизой – нежничать с ее песиком.

Семья Ярутичей воспряла. Особенно сильно воспряла бабушка Николь Григорьевна, которая ждала Вариной славы, точно ребенок, только что посеявший горошину и сидящий над грядкой в ожидании всходов. Николь Григорьевна не пожалела своей старой шубы и сшила для Вариной ярмарки новую боярскую шапку.

9

В день открытия к Варваре не подступиться. Приходить было не велено. Я тоже волновался. Представить за прилавком Варвару, приветливо беседующую с покупателями, – тут нужна фантазия побуйнее моей. Вот она стоит в сарафане и в кокошнике, делает плавный, как река Волга в лучших своих низовьях, жест и напевно зазывает:

– А вот зеркала волшебные, образы великолепные. Кто в зеркала наши пялится, у того и понедельник, как пятница. В нем что ни отражение, то рожи вашей омоложение.

Но вдруг она забилась в угол и сидит, съежившись, в своей шубе, тыча в проходящих взглядом злой беспомощной птицы?

Телефон трубил важными зимними гудками. Только к ночи услышал я слабый голос возлюбленной, который молвил:

– Салон и гоморра.

Из реплик Варвары можно было понять, что день прошел ужас как бестолково, они с Лизой едва успели привести в порядок магазинчик, а всяческая ажитация на ярмарке случается где угодно, только не у них. Самыми ходкими товарами в первый день были не кофточки, не зеркала и не бусы, а то, из чего их делают: клубки разноцветной шерсти, проволока, застежки. Слыша усталый, тихий голос Вари, впервые я почувствовал, как сильно люблю ее, нуждающуюся в защите и заботе, – не рыкающую львицу, а слабую былинку.

10

По темной аллее к парку и от парка плыли тени разного роста. В субботнем воздухе застыло предчувствие снегопада. Вскоре к обочине причалил огромный автобус, чьи бока отблескивали океаном, а кабина водителя фосфоресцировала глубоководными огоньками. Автобус вздыхал и пофыркивал. Когда он тронулся, огни в салоне погасли, и стало уютно, как в батискафе.

Машина петляла по дорожкам темного парка, пока из-за очередного поворота не вынырнули три бледно светящихся куба. В павильоне беззастенчиво сияли яркие лампы, освещая ряды лавок, стендов и магазинов. Деревянные игрушки, узорчатые платки, ходики всех форм и размеров, сувенирные лапти, солевые лампы – все это слишком напоминало обычный вещевой рынок, к тому же нет-нет да и мелькали в рядах то кроссовки, то дубленки, то наборы немецких ножей из Китая.

Пройдя магазин, торгующий деревянными орлами, магазин, продающий вязаные шляпы и береты, я увидел внушительную фигуру Лизы Папаникос, брезгливо кивающую девушке с зелеными волосами. Лиза была так монументальна, что стоило усилий обнаружить еще какие-то ожерелья, сережки и браслеты, даже не пытавшиеся выдержать сравнение с хозяйкой. Варвары за прилавком не было. Два зеркала висели сбоку, в глубине выгородки. Отражалась в них только пустая противоположная стена.

– А где третье зеркало?

– Варя взяла два, – отвечала Лиза, глядя поверх моей головы.

Намучились с развеской, пожаловалась она. Повесили на главную стенку, а зеркал не видно из-за спин мастериц.

– Сколько эти розовые стоят? – раздался детский голос.

Оглянувшись, я увидел двух девочек лет двенадцати, понимающе разглядывающих то карамельные бусы, то великаншу-Лизу. Строго глядя мимо покупательниц, Лиза сказала:

– Малая нитка триста, большая пятьсот.

– А если две, скидку сделаете? – спросила девочка, у которой шапка напоминала голову панды.

– Себе в убыток. Материал дорогой, – отвечала Лиза Папаникос, по-прежнему глядя в какой-то невидимый воздушный узелок.

К моему удивлению, пигалица-панда достала из сумочки расшитый бисером кошелек и вынула пятисотенную купюру.

– Явился, ненаглядный! – произнес ехидный голос, в котором, впрочем, слышалась и настоящая радость.

Минут пять мы с Варварой и Лизой болтали втроем, если, конечно, можно назвать Лизины редкие реплики болтовней. Скорее один из нас щебетал, другой величаво бурчал, а третий хохотал старушечьим смехом. Потом Варвара повела меня на экскурсию по ярмарочным закоулкам. Чувствовалось, что продолжительное стояние и сидение рядом с непродающимися зеркалами ей скучно и тяжело.

– Здесь одни пуговицы да пряжу покупают, – пожаловалась она, – настоящий сумасшедший ценитель сюда не поедет. Купи мне лошадку. Любящий мужчина неизбежно покупает своей женщине лошадку.

Действительно, в угловой лавке рябой мужчина в кумачовой рубахе торговал детскими лошадками-качалками. Белые, голубые, розовые, с позолоченными гривами и хвостами, лошади всем своим видом показывали, что знать ничего не желают о заботах внешнего мира. У многих бока были расписаны маргаритками. Каждая лошадка стоила, как горный велосипед.

– Настоящий любящий мужчина купил бы своей женщине оба ее зеркала! – шипела Варвара.

– Я купил стекло, олово и парчу для твоих зеркал.

– Мне нужна лошадь! – Варвара принялась плакать. – Что-нибудь! Разве что-нибудь – это много?

– Как насчет палехской шкатулки?

– Ненавижу слово «шкатулка»! Как слово «вкусняшка». Мне грустно! Неси меня!

Продавцы пуговиц, покупатели пуговиц и сами пуговицы – медные, лазурные, коралловые – смотрели на нас пуговичными глазами. Перед тем как свернуть в свой торговый ряд, Варвара достала пудреницу, где дно было почти все проедено пуховкой. Накрасила губы, слизнула пальцем немного помады и размазала по щекам. Теперь она походила на балаганного Петрушку, только нездешнего, и даже улыбалась как шут гороховый.

У подножия Лизы Папаникос почтительно выстроились три студентки-калмычки, прикладывавшие к ключицам бусы из гранатовых и малахитовых планеток. Движения их были так красивы, что казались замедленными. Пустота в Варвариных зеркалах немного потемнела.

11

В день закрытия ярмарки пошел такой густой снег, что на месте города можно было вообразить любой другой. Стоя у окна, я слышал, как дом взмывает в мельтешащую вечность. В такой снегопад тревожиться невозможно.

Увы, ни одно зеркало не было продано. Обернутые в холстины, зеркала возвращались в избушку, спрятанную в глубине вяхиревского сада, которого сейчас тоже не было видно сквозь дым метели. Лиза Папаникос продала почти все запасы бижутерии, что позволило на добрую половину покрыть расходы, понесенные в связи с арендой ярмарочного павильона. Можно было бы даже сказать, что загадочным образом Варвара, не продавшая ничего, оказалась в меньшем проигрыше, чем Лиза, продавшая почти все. Не успел я подумать об этом парадоксе, как сквозь снежное безмолвие прорвался телефонный звонок. Я отвернулся от окна и вышел в прихожую, чтобы не спугнуть чистый снег случайными разговорами.

– Представляешь, в этих попыхах я потеряла шапку, – раздался в трубке любимый волчий голос. – Что я теперь скажу бабушке?

Вернувшись в комнату, я стал смотреть на снег. Тишина больше не доказывала, что в мире все идет как надо. За всем происходящим ощущался невидимый перекос мировой неустроенности. Как ни странно, это сообщало медленному снегопаду новую сиротливую красоту.

12

– Спи крепко, кисточка. Пусть краски намазываются на тебя сами собой и катаешься ты на их волнах по всем любимым картинам.

– А ты пусть сидишь на краю книги с травинкой, ждешь своей очереди, пока гигантский читатель про тебя прочитает.

13

Прошла неделя – ни слова в ответ. «Думает», – коротко сообщил Кафтанов. Это было странно. Двухнедельная пауза в переговорах с самим Кафтановым? С тем, чьи малейшие прихоти исполнялись по первому звонку? Что этот Олег Борисович себе позволяет?

– Кронид, вы же дружны с Мамаевым. Неужели владелец издательства…

– Михаил, не щеголяйте политикой. Есть политики поумней вашего, – раздраженно отвечал Кафтанов.

После секундной паузы неожиданно спокойным голосом прибавил:

– Недоступен. Путешествует по Гренландии. Вернется – поговорим. – (Прежним тоном.) – И вообще это я должен задавать вам вопросы. Вы же издательство, а не я.

Иногда неизвестность боль, иногда обезболивающее. Тут я вспомнил, что не брал отпуска уже три года.

– Варвара, поедешь со мной в Марокко?

– Ты должен был спросить так, – отвечал веселый волчий голос, – «Тихий гений, окажешь ли ты мне королевскую милость… э-э-э… соблаговолишь ли принять меня в свою свиту?»

– Выходит, в Касабланку лечу я один.

– Э! Ты чего? Прекрати немедленно!

– Умоляй родителей и собирай пожитки, гений тихого злодейства.

14

Сейчас, через три года с начала событий, связанных с поместьем Эмпатико, мне трудно поверить, что Марокко мне не приснилось, такими неправдоподобными кажутся запомнившиеся видения.

В самолете художница-мозаичист Варвара Ярутич ударяет кулаком в темя марокканку, которая положила голову мне на плечо. Марокканка не выражает протеста.

Красное пти-такси[2], катящее по улицам Касабланки, белоснежные особняки и небоскребы, обступающие стада ветхих домов с плоскими крышами, в просветах угадывается близкий океан, там и здесь мелькают лазурные минареты, верхние палубы трансатлантических лайнеров и портовые краны. Йодистый запах сохнущих водорослей, запахи тропических цветов и нечистот. Пастух в бирюзовой джеллабе, загоняющий в ворота шикарной виллы отару овец. На террасах у кафе молчаливые мужчины в костюмах часами пьют кофе из крошечных чашек, запивая водой и зачитывая газетой.

За окном вагона проносятся красные, зеленые, желтые поля, взметаются сетью стаи цапель, изредка мелькает море.

Фес, город, где нет городского шума. Катакомбы кривых улочек, ямы дворов, провалы переходов. Узкий лаз в небытие. «Велькам! Велькам!» – говорит небытие юношеским голосом. Вдали загорается лампочка, тусклая, как болотная гнилушка. Юноша-провожатый отворяет маленькую дверь, и за ней открываются покои дворца: храмовые врата четырехметровой высоты, обитые латунью, три яруса резных галерей, уходящих вверх к огромному окну, через которое течет предвечернее небо. Полы, стены, колонны вымощены и устланы узорами. Ковры, диваны, кресла, резные столики, зеркала в кованых рамах. На третьем этаже маленькая спальня такой красоты, словно ее убирали для джиннов-молодоженов (молододжиннов).

Утром дворец искрится от солнечных бликов: радуются медь блюд, узоры изразцов, рисунки ковров. На самом дне колодца женщины-служительницы накрывают на стол.

Степенный плач муэдзина, запахи сырого камня, кожи и пожарища. Сколько же дворцов и сокровищ прячется за этими глухими неровными стенами? Столетняя нищенка, выглядывающая из кокона серебряной парчи, точно мумия. Вокруг старухи сидят и лежат штук десять котов, гвардейцев ее величия. Не поворачивая головы, мумия сверкает на нас яростно-молодыми глазами.

Квартал красильщиков. Белые плато с выдолбленными в камне полыньями, заполненными бурой, ржавой, синей водой. В каменных ямах моются сотни, тысячи утопленных шкур, даже в мертвой воде помнящие о недавних муках. Над ямами и – о ужас! – в ямах по пояс в мертвой воде стоят голые мужчины. Некоторые длинными ножами срезают с мездры остатки плоти, некоторые полощут кожи, не давая им забыться. На дальних берегах сохнут окрашенные кожи, лимонные, терракотовые, лазурные – уже позабывшие обо всем плоские лоскуты цвета.

Слепящая жара. Красные, бурые, белые холмы. Мекнес. Медина. Смугло-розовый песчаник крепостных стен, где в каждой бойнице хлопочет семья ласточек. Маленькие грузовики, ослы, мулы, впряженные в повозки. В самом центре мощеной площади заклинатель играет на зурне колыбельную змеям. Я узнаю все это, хотя никогда не видел прежде и вряд ли увижу опять.

В подворотне на нас смотрят два мальчика, похожие на котят-оборотней. Робко и учтиво мальчики говорят хором:

– Бонжур, мадам, бонжур, мсье.

Волюбилис. Камни в гнездах выжженной травы, сухой звон цикад, крики птиц. Плавный, невероятно плавный склон горы, льющей пространство в долины, сплошь распаханные, дышащие сытным теплом. Часть полей – цвета свежемолотого кофе, часть – цвета соломы. Эти светлые полосы сразу обретают над душой какую-то непонятную, неизъяснимую власть: то ли позволяют подглядеть что-то из пращуровских времен, не прервавшихся, а потому и тянущих нежно за душу издалека, то ли манят другой жизнью, которая еще не вполне упущена.

Декуманус – главная улица от ворот до ворот, от арки до арки, пунктир полурастаявшего бытия. Буйные капители обезглавленных колонн валяются на земле, под карнизом арки и в лохмах травы – осиные гнезда: маленькие города победителей. Они по цвету и даже по форме напоминают обтесанный воздухом песчаник. Горы обнимают остатки Волюбилиса огромной мягкой волной, точно круг, расходящийся от брошенного (во всех смыслах) камня.

Самое странное – здешнее движение воздуха. Мы встали в проеме арки, замыкавшей декуманус. Сильный добрый вздох снизу, из долин. И тут же, одновременно, горячий ветер сверху, от дальних ворот. Похоже, здешние боги живы, только одичали без людей и продолжают бродить среди коз, камней, ос и кузнечиков. Они забыли латынь и переговариваются только по-птичьи.

Последний день в Марокко. По улицам на грузовиках, фургонах и тележках везут баранов, которым осталось жить менее суток. И хотя вокруг каждого барана собирается целая семья марокканцев, оказывающих ему мелкие знаки внимания, видно, что бараны все понимают.

Вечером на остатние деньги мы покупаем блюда, рубахи, фонари, словно цепляемся за последние разноцветные соломинки Марокко. Джинны, изгоняемые из волшебной лампы – в осень, мокрый снег, под серое низкое небо.

15

Снег, украшавший голову по дороге от такси до дому, превратился в росу и исчез. Осторожно вынимая из сумки фесские блюда и чаши, многослойно завернутые в арабские газеты, я разглядывал керамику на фоне заоконного снегопада. Казалось, тайный жар марокканских узоров и снег взаимно улучшают, проясняют природу друг друга.

Когда собираешься в дорогу, вид сумки и чемодана, даже не сложенных, бодрит и веселит. Когда возвращаешься из поездки, сумки и чемоданы следует как можно скорее спрятать.

В издательстве медленно шевелилась обычная жизнь: секретарша несла на подносе в переговорную чайные приборы, отряхивал снег с плеч курьер-пенсионер, по коридору с пачками версток шла, точно сомнамбула, ответственный секретарь Оля, которая вечерами занимается танцами у шеста. Стоило мне сесть за стол в редакции, зазвонил телефон. Напряженно-счастливый голос Альбины Густавовны спросил, могу ли я заглянуть к Олегу Борисовичу. Началось… Телефон Кронида Кафтанова был отключен, а на остальные звонки не оставалось времени. Что происходит?

Альбина Густавовна бесшумно закрыла дверь, оставив нас с Олегом Борисовичем наедине. В кабинете генерального директора холодный свет ламп поливал оранжевые плоды кумквата. Вдруг вспомнилось, что кумкваты выращивал прежний хозяин кабинета, уволенный два года назад. Хотя, похоже, кустик кумквата перемены владельца не заметил.

Олег Борисович вышел из-за огромного стола и пожал мне руку в самом центре кабинета, как бы пресекая мою попытку подойти поближе. Жестом он пригласил меня за другой стол, длинный, окруженный двумя десятками стульев, предназначенный для переговоров. На лице Олега Борисовича держалась скованная улыбка человека близорукого, который улыбается предупредительно, на всякий случай. Изредка гендиректор вспоминал о своей улыбке, и она слегка оживала.

Олег Борисович поинтересовался, не желаю ли я выпить «кофе или чего-нибудь», спросил об отпуске, а потом тоном легким, как лебяжий пух в невесомости, сказал, что особую редакцию он вынужден сократить с особым сожалением. Книг редакция выпускает мало, готовятся они подолгу, траты не поддаются никаким прогнозам. Зная, как ведет дела Олег Борисович, я понимал, что это решение было подготовлено и подстраховано со всех сторон. Если он насмелился покуситься на Кронида Кафтанова – а главная задача, разумеется, была обезопасить себя от интриг Кафтанова, – значит, в течение многих недель, а то и месяцев гендиректор готовился предотвратить все последствия этого шага.

За все время своего руководства Олег Борисович обращался с одним из главных авторов бережно, как с миной неизвестного устройства. И вот сегодня он не просто откладывает подписание контракта, но разом уничтожает весь цех, который готовил «Куранты», лишая Кафтанова самой возможности продолжать сотрудничество.

Нет, дело было не в деньгах или не только в них: деньги тут не главное. Было что-то еще, что-то неназванное, о чем Олег Борисович предпочитал не упоминать. Я вспомнил, что совсем недавно Мамаев разом уволил в полном составе редакцию принадлежавшей ему газеты. Это была прекрасная редакция, отборные журналисты трех поколений, и с каждым годом газету читало все больше читателей, на нее ссылались в новостях и в сетях. Единственный недостаток газеты состоял в ее чрезмерной независимости. Репортеры и колумнисты писали о руководителях государства, их женах и детях так, словно смелость и прямота все еще дозволены.

Мамаев – человек осторожный, прямо сказать нервный человек. Он отлично знает, что у нас бывает с владельцами слишком смелых газет, радиостанций и телеканалов. Глазом моргнуть не успеешь, как ты уже в Испании и под следствием. Да хорошо еще, если в Испании.

Кафтанов собирается писать о последних пяти годах истории России, включая нынешний. Будет ли он писать достаточно аккуратно? Понимает ли, до какой степени и с кем можно дать волю своей хлесткости, а кого лучше не тревожить? Тут сомневаться не приходится: именно тем, кого лучше не тревожить, хлесткости достанется больше всего. Кафтанов – настоящий журналист, а не флюгер сквозняков во властных коридорах. Вот и спрашивается, что выберет Мамаев: потерю бизнеса, эмиграцию и следствие – или, стиснув зубы, обойдется без Кафтанова? Притом с Кафтановым можно даже не ссориться: достаточно сократить особую редакцию. Мол, слишком нестабильно готовятся новые проекты. Мамаеву даже стискивать ничего не придется.

Олег Борисович с какой-то гипнотической приветливостью говорил о выходном пособии, спрашивал, сколько времени нам нужно, чтобы сдать в печать последний том «Курантов».

– Послушайте, разве в издательстве нет работы для Тимофея? У него недавно родился второй ребенок, к тому же Тимофей – прекрасный работник.

– К моему глубочайшему сожалению, – сказал Олег Борисович, добавив улыбке еще чуть-чуть сердечности.

16

Выходя из кабинета, я загадал, чтобы Альбины Густавовны не оказалось в приемной. Не хотелось встречаться с ней даже глазами, видеть взгляд, каким смотрит на приговоренного секретарша приговорившего. Взгляд, в котором из-под пленки приторной учтивости горит звериный огонек любопытства. С чем бы сравнить это плохо скрываемое торжество? С радостью болельщика, чья команда выигрывает, или с сочувствием пса могуществу хозяина?

Мои надежды не оправдались: Альбина Густавовна была на месте и подарила мне именно такой взгляд, разве чуть более сладкий, чем обычно. Я почувствовал дурноту, а еще то, что не могу оставаться здесь ни минуты. Взял куртку, рюкзак и, стараясь ни на кого не смотреть, сбежал по лестнице вниз, распахнул дверь и быстро зашагал через двор к проходной. Скорость и легкость движения доставляли острую радость, словно с каждым шагом через снегопад я здоровел, молодел и набирался веры в перечеркнутое будущее.

Мимикрия седьмая. Контракт с удачей

1

Все зонты, замостившие Тверскую улицу, разом сверкнули, словно от мгновенной фотовспышки размером с полнеба. Гроза в ноябре – разве уже это одно не значит, что мир попал в аварию? Дробь дождя звучала так счастливо, когда я позвонил профессору Крэму и предложил встретиться.

Сразу после того, как стало известно о конце особой редакции, был составлен список тех, у кого стоит справляться о новой работе. В конце этого списка стояло имя профессора Крэма. Странно, что я вообще внес его в список. Все, что было известно про Вадима Марковича, – бизнес-психология, тренинги, выпуск нечитаемых книг – страна занятная, но совсем чужая. Впрочем, есть итальянское поместье, там происходит нечто небывалое, профессор не раз давал понять, что мне это будет интересно. А может, я позвонил Крэму, потому что решил начать список с конца?

Вадим согласился немедленно. Не вызывало сомнений, что он рад меня слышать. Через день мы встретились. Крэм располнел и помолодел, широкое, неровно-квадратное лицо его светилось. Он ел с прежним аппетитом, с тем же аппетитом поглядывал на официанток и разговаривал со мной. Его интересовало все, что я рассказывал и мог рассказать. Работать вместе? Прекрасная идея, он четырьмя руками за, ха-ха-ха. Итальянский проект без пяти минут готов. Но, прежде чем говорить об Италии, надо вникнуть в здешние дела. Тут только я понял, что совершенно не представляю, чем именно занимается Вадим Маркович. Про бизнес-тренинги я слышал неоднократно, но что там происходит, понятия не имел.

– В следующую пятницу начинается «Контракт с удачей». Не побоюсь этого слова, самый известный мой тренинг, который проводится вот уже пятнадцать лет. Я вас приглашаю к нам на Маросейку. Для начала в качестве участника. Осмотритесь, проверьте свои ощущения. Если затянет, то и поработаем. Ну а нет, что ж, продолжаем дружить.

Мне показалось, что в слове «дружить» звук «ж» загудел, как шмель, залетевший в пустую трехлитровую банку. Дождь закончился. Прыгая через ноябрьские лужи, я чувствовал, что и без луж прыгал бы от радости. Новая жизнь началась!

2

Об увольнении я рассказал Варваре не сразу, решил сначала найти новую работу. Вряд ли она смогла бы найти верный отзыв на случившееся, а неверный слушать не хотелось. Варвара не работала много лет, сейчас не работали и ее родители. Одно из немногих моих преимуществ перед Варвариными талантами – как раз работа.

Узнав о переменах, Варвара спокойно сообщила, что не доверяет психологам. По ее мнению, психологи сводят всех с ума.

– И не только психологи, – возразил я.

Варвара захохотала:

– Мужчины ко мне неравнодушны, ты тоже заметил?

Что значит «тоже»?

3

Костюм я не надевал несколько лет, с тех пор как бросил преподавание. Когда-то мне нравилась белизна рубашки в окладе темной ткани, элегантная четкость линий, нравилось ежедневно выбирать и повязывать галстук, а перед выходом из дому взглянуть в зеркало и послать этому строгому господину гримаску. Простившись с институтом, я простился и с образом преподавателя, теперь костюмы мои понуро висят в самом дальнем и темном углу шкафа, куда не проникают ни свет, ни воспоминания.

Собираясь на тренинг, я решил одеться построже. Чем еще защитить себя в компании крепких хозяйственников и акул из моря ценных бумаг? Но главное оружие, которое нельзя было поставить на предохранитель и убрать в кобуру ни на минуту, – желание быть предельно наблюдательным и мгновенно делать точные выводы.

Было безоблачно, но солнце пробивалось сквозь розовато-серебристую дымку. Асфальт затянуло инеем, город казался не по-будничному свежим. На Чистых прудах стал первый лед, и сейчас пруд выглядел действительно чистым. На стенах вашковского дома потягивались и улыбаясь белые химеры.

Узкий, всегда темный проход между домами, двор, похожий на лабиринт. В углу юноша в апельсиновом жилете, похожий на персидского царевича, штрихует землю метлой и робко смотрит на меня. Сарай, голубятня, трансформаторная будка, исхлестанная непонятными черными буквами (как будто их писал ночью участковый врач), и вдруг за очередным поворотом подъезд с двумя слоновьими колоннами, непогашенный фонарь, отбрасывающий на стену зеленые и гранатовые отсветы, медная кнопка звонка.

Иногда… Да что там «иногда»! – крайне редко в старинном московском доме за сто лет не было произведено разрушительного ремонта и парадная лестница сохранила черты первозданной роскоши, которая сегодня кажется избыточной и необъяснимой. В доме на Маросейке была именно такая парадная: с узорными чугунными решетками вдоль мраморных ступеней, с волнистыми перилами черного дерева, завершающимися резной улыбающейся змеиной головкой, с лепными потрескавшимися наядами, крылатыми псами, каменными хризантемами и даже с мозаичным иллюминатором над дубовой входной дверью, где разноцветными стеклышками составлен маленький дракон, обвившийся вокруг золотой чаши.

Тренинг назначили в квартире номер сорок три на первом этаже. Дверь была притворена, но не заперта. Удивительно, но и в прихожей сохранялись образы столетней давности: диван и кресла на дубовых львиных лапах, массивный светильник с хрустальными плафонами – вавилонскими цветами, письменный стол, на котором светила зеленая лампа. Зеленоватый свет нежно окрашивал щеку и волосы барышни, которая смотрела на меня с напряженной улыбкой.

– Вы на «Контракт с удачей»? Как, простите, ваша фамилия?

– Меня пригласил Вадим Маркович, – сказал я вполголоса, потому что, как выяснилось, в полный голос не заплатившему говорить крайне неудобно.

Фамилия моя, однако, тут же нашлась в списке, мне вручили кожаную папку с какими-то бумагами, пригласили выпить кофе или проходить в зал.

Двери, ведущие в «зал», были приоткрыты, но за ними ничего не открывалось: пространство пряталось за тяжелым серым занавесом. Помедлив, я отвел пасмурную кулису в сторону. Передо мной была большая комната, ярко освещенная огромной люстрой, отблески которой танцевали на потолке. Паркет, выкрашенный в черный цвет, был исчерчен царапинами, напоминавшими падающие звезды в ночном небе. На подоконниках улыбались комнатные цветы, а с другой стороны комнаты висел точно такой же серый занавес, похоже, скрывающий еще одну дверь. В комнате находилось около тридцати черных стульев и одно старинное низкое кресло. Большинство стульев пустовали, а на двух сидели посетители: молодой мужчина и женщина лет пятидесяти с небольшим. Никто из них не был похож ни на богатого собственника, ни на надменного топ-менеджера. Я негромко поздоровался. Женщина оторвала взгляд от бумаг, кивнула мне и снова нырнула в чтение.

Парень не поднял головы. Он меня удивил, но не тем, что не поздоровался. Это был богатырь лет двадцати пяти, причем видно было, что сила и здоровье его не из спортзала, а от природы. Обычно силачи-спортсмены отличаются друг от друга в зависимости от вида спорта, в котором упражняются: борцы не похожи на боксеров, боксеры – на тяжелоатлетов и так далее. А этот парень был прирожденный силач и здоровяк, с нежным румянцем на щеках, с длинными ресницами, с прической «горшком» и угрюмым, неприветливым выражением лица. Богатырь был одет в джинсы и серую толстовку с распродажи.

Откуда-то из других комнат плыло марево голосов. Вадима пока не было. Я выбрал стул в дальнем углу, сел и принялся разглядывать собственные ожидания вместе с лепниной на высоком потолке.

4

Крэм явился минута в минуту. Он был одет, как банкир на отдыхе, но зверски простужен, беспрестанно кашлял, чихал и вытирал покрасневший нос шелковым платком. Как он будет три дня с утра до вечера вести занятия, подумал я сочувственно, поднимаясь навстречу. В комнату стали входить участники. По тому, как они входили и рассаживались, было видно, что вот они-то заплатили за тренинг по пятьдесят тысяч, не то что некоторые. Однако мой преподавательский костюм был здесь совершенно не к месту.

Большинство визитеров составляли мужчины от двадцати пяти до сорока лет. Девушек оказалось всего три. Последней в комнату впорхнуло юное создание с кокетливыми хвостиками, в короткой юбчонке и в разноцветных чулках на крепких ножках. Ничего особо примечательного в рассаживающихся по кругу людях я не заметил. Ни с кем из них не хотелось вступить в беседу, о чем-то расспрашивать, тем более им исповедоваться. Люди как люди: молодой калмык с тонкими чертами злого лица, небритый дядя в синей трикотажной фуфайке, высокий чернявый мужчина, в движениях и в лице которого было нечто от ящерицы: какое-то чередование неподвижности и юркости.

Устроившись в низком креслице, Крэм внимательно обвел взглядом собравшихся, мельком глянул на часы и включил улыбку. Тут, между прочим, стало заметно, что добрая половина присутствующих уже хорошо знакома с Вадимом Марковичем и, пожалуй, любит его. От напряженного зрения темнело в глазах. Что сейчас будет? Негромко и как бы между прочим, не слишком интересуясь, Крэм попросил каждого сказать пару слов о том, кто чего ждет от этого визита. И посмотрел на богатыря.

– Виталий. В смысле, меня зовут. У меня проблем-то нет как таковых. Читать людей хочу. В смысле, научиться, – сказал молодой Илья-Муромец.

Как только Виталий заговорил, стало ясно, что он как-то связан с бандитами: может, сам был когда-то бандитом, может, часто имел с ними дело.

– Проблем у него нет, поглядите. Зачем вам людей читать? – весело спросил Крэм, который нимало не испугался сиплого голоса Виталия.

– Ну как. Были бы проблемы, я бы столько денег на тренинг не поднял, так ведь? Про читать. Для бизнеса это. Я тебя вижу, ты меня нет. Полезно.

Надменный калмык сказал, что собирается научиться управлять начальством, девочка-белочка хотела выработать стратегию для новой жизни, небритому нужно было успевать сделать всю дневную работу за два часа, но получать большую зарплату. Казалось, посетители толпятся перед волшебником, который обещал исполнить любые желания. Когда дошла очередь, мне ничего не оставалось, как высказаться в том же сказочном стиле. Мол, хочу цветочек аленький, красоты невиданной. Например, научите обезоруживать агрессора и мгновенно заключать с ним мирный договор.

В продолжение всех выступлений Крэм цепко вглядывался в говорящего, высоко задрав правую бровь. Пытаясь проследить ход его мысли, я тоже смотрел на выступающих, но видел все тех же людей. Такие встречались мне не раз, и было непонятно, зачем нужно так цепко в них вглядываться. Здесь таилась какая-то интрига, и я ждал от Крэма то ли фокуса, то ли небывалой хитрости. Похоже, ждал не я один. Детское любопытство мелькало и в глазах белочки-Даши, и в хищном взгляде калмыка Леонида. Угрюмый Виталий поглядывал исподлобья, боясь пропустить момент начала магии. Слава, высокий чернявый мужчина, следил за происходящим скорее как зритель, чем как непосредственный участник действа. Пожалуй, даже как телезритель.

Вадим же Маркович, казалось, не замечал зрительских ожиданий. Весело поблагодарив гостей, он обратился к женщине, которая сидела у самого окна и почти не поднимала глаз от пола. Женщине (ее звали Валентиной) было за пятьдесят, рыхлое лицо ее принадлежало каким-то ненарядным векам, пасмурному захолустью, ноябрю. Одежда отказывалась производить какое бы то ни было впечатление: кофта и кофта, брюки как брюки. При всей болотной позаброшенности была в посетительнице значительность, связанная не с положением в обществе, а с чем-то куда более серьезным: важностью пережитого и внутренней силой. Женщина напоминала языческое изваяние, неподвижное, властное, таинственное. С вдумчиво-отсутствующим видом она слушала, как Крэм рассказывает ее историю.

Валентина трижды проходила в разных компаниях примерно один путь: с самого низа до положения второго лица. Она знала в лицо и по имени всех сотрудников, была в курсе любых событий, могла разрешить любое затруднение, дать ответ на любой вопрос. Все нити дела держала в своих руках и с каждым находилась на одной волне. Владелец мог быть совершенно спокоен: с Валентиной в фирму приходил полный порядок. Зачем же при таком удачном управлении и признании заслуг она увольнялась? Оказывается, достигнув положения главного управляющего, Валентина ждала, что ей будет предложено партнерство, но разговоров с владельцем ни разу не заводила. Он должен был сам понять, что такой ценный руководитель не может оставаться просто наемным работником, что повышение – единственная справедливая форма благодарности. Но владельцы партнерства все не предлагали, и, подождав некоторое время, Валентина уходила из обжитой и обихоженной компании в никуда. Год сидела дома, возилась с детьми, потом находила новую компанию и опять начинала все с нуля. Финал был повсюду один и тот же.

Хотя говорил один Вадим Маркович, все, не отрывая глаз, смотрели на Валентину. Вроде не завершив рассказа, добродушно и легкомысленно, как врач, не желающий заострять внимания на болезни, Крэм спросил:

– Валентина, расскажите, если вам не сложно: как относился к маме ваш отец?

Откуда он знал, что нужно задать именно этот вопрос? Что во внешности или в поведении женщины наводило на разговор о родителях? За три дня я не раз буду спрашивать себя об этом. Потому что ответом на этот вопрос послужил удивительный рассказ.

5

Валентина и две ее младшие сестры родились в Усть-Инсарске, полугороде-полупоселке где-то на востоке Удмуртии. Городишко новый, маленький, даже деревьев старых пока нет. По периметру бетонная стена, увенчанная ржавой колючкой. Въезд и выезд по пропускам. Единственная усть-инсарская фабрика производила спортинвентарь – хоккейные шайбы, детские резиновые мячи, боксерские груши, но это так, для виду. Основная продукция шла на нужды армии, и об этом даже по домам не принято было распространяться. Мать Валентины работала на фабрике главным бухгалтером, отец – мастером в одном из цехов, притом не самом важном: руководил вулканизацией детских мячей.

Главбух – всего лишь должность, ни о чем не говорящее слово. Мать была царицей пчел, главным человеком в городе. У кого свадьба – зовут Клавдию Федоровну, кто ребенка крестит – Клавдию Федоровну в крестные. Устроить ребенка в детский сад, выбить путевку в Крым, добыть немецкий гарнитур и доставить из Ижевска – все Клавдия Федоровна. Весь Усть-Инсарск знает Клавдию Федоровну, и она про всякого знает, кто чем живет. Кого к врачу направила, кого от тюрьмы спасла, для кого на юбилее пела – Клавдия Федоровна всего города мать.

Только у себя дома бывала помалу: как все успеешь? А когда и случалось на праздники по два-три дня побыть с мужем да с дочерьми – вроде тесно ей. Говорит слишком громко – зачем? И так ведь все слышно. И заботы домашние не ее масштаба. Отец же – маленький человек, зато всегда дома, с дочерьми. И с уроками поможет, и обед какой-никакой состряпает. Когда и форму школьную погладит. Выйдет порой во двор с мужиками козла забить, да и то нечасто. Матери нет-нет да и скажет: тебе, Клава, кто угодно родной семьи дороже. Та, конечно, возмущается – а для кого, по-твоему, колочусь, как тебе и не снилось?

То еще, видно, отца обижало, что по должности, по деньгам, по влиянию жена была недосягаемо выше него. Не только его, но и любого горожанина, за вычетом директора фабрики. Хотя иногда, может быть, даже влиятельнее директора: самые сложные вопросы в области Клавдии Федоровне решать поручали.

До конца дней Валентина не забудет тот день, когда их семья разлетелась в клочья, хоть и осталась жить все в том же доме. В этот день в большой комнате, в «зале», появился новый диван. Они с сестрами уже вернулись из школы, когда впопыхах прибежала мать, а с ней двое грузчиков. Подняли на ремнях старый кожаный диван с полкой по верху, с точеными маленькими балясинами. Долго пытались провести через дверь, потом раскручивали, потом отбили молотком боковины. Мать с красным злым лицом выметала с пустого поддиванного пола колтуны многолетней пыли.

Потом внесли новый диван, обитый рубчатой зеленой тканью, с подлокотниками под красное дерево. Новый диван пах нежильем: мебельным лаком, расплавленным полиэтиленом, подвалом с мышами. Мать спешила, расплатилась с мужчинами и убежала, даже не попрощавшись.

Вечером, как обычно, вернулся с работы отец. Он всегда приходил в одно и то же время, ровно через полчаса после фабричной сирены. Увидев новый диван, спросил у девочек, что случилось. Снова накинул пальто, вышел во двор: видно, хотел поглядеть, куда дели его любимую вещь. Старый диван был куплен вскоре после свадьбы, еще когда жили на прежней квартире. Купил его отец. Тогда мать была обычным молодым счетоводом, и кожаный диван напоминал о временах, когда отец чувствовал себя главой семьи. Так или иначе, Клавдия Федоровна распорядилась любимой, привычной вещью, не посоветовавшись с отцом, поступила так, словно того вообще не существует.

Рассказывая о ссоре родителей, Валентина говорит ровным голосом, даже ровнее обычного. Я оглянулся на людей, сидящих в комнате. История, которую нам рассказывают, настоящая, люди это чувствуют. Теперь и они стали настоящими, а значит не чужими.

Два года назад отец умер. Теперь Валентине все видится в новом свете. К чувству утраты прибавляется чувство незаживающей вины перед отцом. Рост матери, ее распространение, влияние на судьбы сотен людей – все это теперь кажется бегством от своего материнства и супружества.

– Казалось всю дорогу: мама счастлива, счастливей нас. Мы думали, вот так и надо жить, думали, что на маму похожи, точнее – должны походить. Через год после того, как отец умер, говорили с мамой, может, первый раз в жизни откровенно. Я ее спрашиваю: мама, ты счастлива была? А она отвечает: ни одного дня.

Комнату затопила тишина. Тишина не ограничивалась беззвучьем пространства внутри стен, она проникала в глубину сидящих в комнате. Эта тишина была общей на всех, но при этом секретной, единолично принадлежащей каждому из нас.

6

Зашумели, заспорили, утешали, расспрашивали, точно каждый был психоаналитиком или духовником. Говорили, что семейная модель перешла в бизнес, что Валентина ищет во владельце компании как бы главу семьи, ждет от него предложения и, не дождавшись, уходит по-женски – «сняла решительно пиджак наброшенный». Советовали простить мать и отпустить отца, предлагали открыть собственное дело. Как ни поверхностны и косвенны были эти советы, женщина явно оживала. Прежде она казалась суровым идолом без возраста и практически без пола, теперь у нее порозовели щеки, она расцепила пальцы рук, облегченно откинулась на спинку стула и с интересом смотрела на говорящих. Стало заметно, что Валентина способна быть Валей, улыбаться, плакать, что у нее бывают пятницы, весны и дни рождения, что она, пожалуй, иногда надевает платье и бусы.

В узком закутке пили чай за длинным деревянным столом уже как свои, понимающие, соскучившиеся друг по другу люди, почти ничего друг о друге не знающие и жадно любопытствующие. Меня занимал богатырь Виталий. Чай он пить не стал, на горку печенья, высящуюся в деревянной тарелке, смотрел недоверчиво. Казалось, Виталий и на меня глядит не без интереса: уж больно я выбивался из остальных. Вблизи было особенно заметно, насколько он молод и как старательно держится в роли взрослого, бывалого мужчины.

За свою недолгую жизнь он многое успел повидать. Учился в суворовском, поступил в зенитное ракетное училище, служил под Каспийском, потом где-то в Прибалтике, недалеко от Светлогорска. Там с другом старлеем занялись бизнесом – строили мини-отели на Куршской косе. Потом под Калининградом выкупили полуразрушенную птицефабрику. Отремонтировали, перезапустили, хотели продать, но пришлось отдать: силы были неравны.

Друг уволился из армии, вернулся домой, в Рыбинск, и Виталия позвал с собой. Занялись строительством элитных коттеджей на Волге, подружились с мэром, полпреда принимали, получили хороший подряд в Ярославле. Вскоре Виталий женился, один за другим родились двое детей. А ему и тридцати нет. Сейчас осваивает новое дело: разведение осетровых. Когда разговор зашел про осетров, Виталий ожил. Бурно жестикулируя, рассказывал про мальков, про корм, про рыбьи нравы, доставал из борсетки визитки. Показывал фотографии в телефоне: кадры осетров перемежались снимками детей. Новая фирма называется «Царь-рыба», и Виталий мечтает о строчке «официальный поставщик Кремля».

Особенно визитками заинтересовались девушки, но тут Виталий посуровел и предупредил, что физлицам товар вылетит в копеечку. Все же белочка-Даша никак не унималась, кокетливо предлагая богатырю за осетра любую цену.

Бывал ли Виталий бандитом? Трудно сказать наверняка. Может, когда-нибудь был, может, и не был. Но сталкивался с ними часто и много, почти непрерывно вел дела с теми, кто тоже сталкивался. Видимо, он так часто имел дело с бандитами, что в любой момент готов был переключиться в нужный режим и, могу поклясться, включал бандита, как только ему попадался партнер послабее. Бандитское в нем просыпалось в момент слабости, своей или чужой. Хотя дома, думаю, с детьми он становился другим: сильным, великодушным, щедрым богатырем.

Слушая рассказы и разговоры новых товарищей, я чувствовал, как одна за другой слетают с петель двери, делаются прозрачны и растворяются в воздухе стены, как моя крошечная, запечатанная на зиму комната отпускает меня в десятки путешествий одновременно. И вот уж виден пыльный городок в степях Предуралья, разбитая дорога, ласточки, режущие небо низко, над самыми крышами. Невысокий коренастый мужчина с загорелым лицом и кистями рук несет в авоське арбуз, а за ним мал мала меньше идут три девочки, старшая держит за руки младших, и вдруг сильный ветер подхватывает с земли серую шаль пыли и тащит через улицу, а на асфальт шлепками ложатся первые кляксы дождя. Сверкает мятой ниткой раскаленная молния, девочки визжат.

Вот по реке идут баржи с гравием, в сером небе белеют чайки, вот затон, отгороженный забором из рабицы, а там в полумраке парят стаями острые силуэты рыб, притом одна из них огромна, точно живая подводная лодка.

Из этих мгновенных вспышек разноудаленных пространств распахиваются картины других чувств, мыслей, устроенных не так, как мои, но почему-то и не чужих. Люди, которые всего три часа назад казались посторонними, вдруг оказывались важными, а их истории волновали, как мои собственные.

Получалось, что путешествия, которые после «Курантов» я считал оконченными навсегда, продолжались, причем куда более головокружительно.

Перерыв закончился. Через приоткрытое окно впархивали снежинки, тающие в тепле. Еще помню, за окном разом светило яркое солнце и густо шел снег. Сейчас странно представить, как много может вместиться в несколько часов. Вот небритый Алексей расставляет пять черных стульев и говорит на разные голоса от имени своих разных страхов. Не только выражение, но даже цвет и форма лица у него немного меняются: минуту назад это был грузный, оплывший мужлан с нервно-красным румянцем, а теперь это резонер, бледный, осунувшийся, не умеющий прощать.

Загадкой остался только Слава, высокий приветливый брюнет. Он внимательно следил за происходящим, но всякий раз, когда речь заходила о том, чтобы поделиться своей историей, с улыбкой говорил, что этот ход пропускает. Кстати, сидел он всегда в одной и той же позе – положив ногу на ногу и скрестив руки.

– Ладислав, а вы почему ничего о себе не рассказываете? – не выдержала Даша.

– Мне интереснее наблюдать за вами, – благодушно отвечал мужчина.

– Вообще это как-то нечестно, Слава. Мы тут все вскрываемся, души выворачиваем, а ты сидишь да посмеиваешься.

– У Ладислава работа такая, – вступился Крэм, – скрывать важную информацию. Никто даже не понимает, есть ли там что скрывать. Вот что значит профессионал.

Похоже, Славу перепалка нимало не смущала. Его пытались вывести из равновесия, спрашивали, зачем он приходит к врачу, если не говорит, где больно. Не снимая с губ улыбки, Слава спокойно отвечал: мол, сам не знает, зачем приходит, не понимает, как тут что работает. При этих словах Вадим качал головой с шутливой укоризной. Заметив это, Слава прибавил:

– Но работает, вот что интересно. За этим и прихожу.

И все же главным открытием дня был Вадим. Уж не знаю, как ему удавалось, но после получаса наблюдений люди становились для него прозрачны, как янтарь, и в этом янтаре он видел застывшие страхи посетителя, мерцающие крылышки надежд, чувствовал западни прошлого и понимал, какая тревога начинается в самом человеке, а чья тянется вглубь, в мир родителей и предков. Одним движением он отдергивал невидимый занавес, и мы видели на сцене чье-то (может быть, наше) детство, мальчика, сутулящегося за столом над тетрадью, нависающую фигуру отца, какую-то женщину из довоенной поры, трущую пол в коммунальном коридоре, ватагу детей, преследующих маленькую задыхающуюся девочку. И в каждом из нас светлела вера, что сегодня всех удастся спасти, даже тех, кто страдал там, в янтаре невозвратного прошлого, потому что рядом Вадим Крэм, спокойный, добродушный, бывалый и сразу, без колебаний выбравший нашу сторону.

Он был беззлобно насмешлив, как учитель, встречающий своих первоклашек, которые вечно волнуются об одном и том же. Волнения их забавны, и Вадим знает, что волноваться особенно не о чем, он справлялся с проблемами вроде наших тысячу раз, и по его усмешке сразу понятно: все будет хорошо. Еще одна странность состояла в том, что к вечеру, после десятка признаний, упражнений, бурных диалогов, бодрости во мне было куда больше, чем утром.

– Хотите, поужинаем, заодно и поговорим? – спросил Крэм, не успел я и рта раскрыть.

Он не мог не чувствовать, что меня распирает от восторга и благодарности, – он же видит людей насквозь. Возможно, мой энтузиазм забавлял его, но кому же не приятно восхищение пылких поклонников!

Кафе состояло из вереницы маленьких залов, низко освещенных лампами, опущенными к самым столам. Некоторые залы были пусты, в других сидело по нескольку посетителей. В одном-единственном зале играла громкая музыка и скакали мужчины в темных пиджаках, должно быть отмечая юбилей начальника.

Мы сели в углу зала, где стены были оклеены купеческими обоями в золотых коронах и виноградных усах. Неподалеку чаевничала компания студенток, говоривших шепотом сквозь пар, который поднимался от чайных чашек. Поглядывая на Крэма, я видел, насколько его образ переменился в моих глазах. Его широкое уставшее лицо слабо светилось лукавством, он напоминал сатира, чудом пережившего всех древних богов, долго прятавшегося под разными личинами, да и теперь прячущегося, только изредка приоткрывающего свою природу.

Очевидно, восторги были для Вадима не внове, но он слушал меня с тем же удовольствием, с каким принялся за еду. Я болтал без умолку, и Крэму приходилось время от времени напоминать: ешьте, Михаил, остынет. Промокнув тонкие губы салфеткой, он откинулся на спинку стула и сказал:

– Вы так поражены, потому что большую часть времени видите вокруг не настоящих людей, а функции. Не ребенка, который хочет всем доказать, что он главный, а финдиректора. Не девочку, сомневающуюся в своей женской силе, а вице-президента или, скажем, мать семейства. А эти роли – директор, президент, родитель – костюмы. Театральные, деловые, карнавальные, краденые. Они имеют значение, если ими шевелит тот, кто сидит внутри.

Глядя на живое, немного надменное лицо Вадима, я подумал, что вот сейчас вижу его настоящего. Прежний Крэм был, может, и любопытен, но заключен в скорлупу своего мира, интересного только для его неведомых обитателей. Книгу, которую дарил Вадим, я не одолел, бизнес – не мое дело. До сегодняшнего дня Крэм был полу-Крэмом, четвертью Крэма, а сегодня я видел необычного, возможно – великого человека, который на моих глазах творил настоящие чудеса, причем явно не впервые. Это были не какие-то там эффектные фокусы, а подлинно добрые дела, сравнимые с исцелением, спасением, обновлением судьбы.

– У меня самого за последние несколько лет случились перемены. – Теперь он смотрел благодушно, почти по-родственному. – Две очень молодые женщины родили мне дочерей, почти одновременно. Это и меня немного, как бы сказать, омолодило.

Я вспомнил про жену, о которой Крэм рассказывал на одной из прежних встреч.

– Вы развелись?

– Нет. – Он на мгновение помедлил с ответом.

– Э-э-э, не понимаю. – Я замешкался. – Вы женаты, да еще две молодые женщины родили вам каждая по дочери?

– А от жены у меня сын, между прочим. Что вас, собственно, смущает?

– Меня – ладно. А их ничего не смущает?

– Нет. Они знают друг о друге. Каждая хотела бы жить вместе со мной. Но пока живу отдельно. А дети… Что может быть лучше, чем дети?

Вот так номер, подумал я. Однако волна восхищения поднялась так высоко, что затмила все мои сомнения. Все же чуткий Крэм, вероятно, ощутил какие-то микроколебания и сказал, что человек не должен быть рабом государства, корпораций, любого другого института, даже если это институт брака. К тому же самый этот институт можно устроить по-разному.

Официантка принесла кофе с пирожными, Вадим приветливо оглядел ее. Официантка не была хорошенькой, но, возможно, красота или наши представления о красоте – тоже какой-нибудь институт?

Я давно покинул ряды моралистов, хотя прежде моя строгость достигала невиданных высот. Если бы за твердость нравственных оценок присуждали звания, уже годам к двадцати я стал бы старшим лейтенантом морали, а то и майором. С годами строгость суждений моих пошла на убыль, наблюдать и удивляться стало важнее, чем судить, так что майорские погоны были сорваны с плеч, а я превратился в лицо штатское, притом довольно легкомысленное. Вот и сейчас я смотрел на успешного многоженца Крэма с любопытством и даже с симпатией.

– Давайте лучше поговорим о вас, – сказал Крэм, поднося к губам уголок пирожного, наколотый на вилку.

На мгновенье мне показалось, что Вадим Маркович включил свой рентгеновский взгляд (если он когда-нибудь его выключал) и сейчас произведет экскурсию по моим тайным мыслям, но он заговорил о моей работе. Мы быстро поладили, дружески наслаждаясь понятливостью и сговорчивостью друг друга. Что ж, теперь вы можете смело покупать билеты в Италию, усмехнулся он. С первой зарплаты, отшутился я. Благодарное предчувствие чуда охватило меня, словно теплое облако. Да что там предчувствие. Настоящее, полное чувство, переливающееся через край.

Мимикрия восьмая. Воронка

1

Конечно, Варвара забыла бы про день ангела, если бы я не напомнил о нем сам. Нет, я не ждал подарков, никто никогда в этот день ничего мне не дарил. Мне хотелось только одного: чтобы в этот день все шло по-человечески, чтобы те, кто для меня важен, просто вспомнили обо мне. Поэтому за день Варвара была предупреждена о Михайловом дне, злобно кричала, что все помнит и что неприлично тыкать ее носом, когда на руках у нее шестнадцать собачьих детей и восемь кошачьих. Или семь, она вечно путает, и все из-за меня.

Девять лет назад в Михайлов день умер мой отец. Три месяца он страшно мучился, а в последний месяц не разговаривал ни с кем, кроме матери и сестры. Он не разговаривал даже со мной, не хотел, чтобы я слышал по телефону такой его голос. За три дня до его смерти мама просила меня молиться, чтобы отца не пытали так долго. Молитвы об исцелении хоть произносились и заказывались в храмах, в выздоровление никто уже не верил. Обычно в день ангела первой меня поздравляла мама, и в тот день она позвонила утром, сказала, что отца не стало. Именно в день моего ангела была услышана наша молитва, и муки отца прекратились. С тех пор у меня сложное отношение к этому дню. Пожалуй, отныне это не столько мой праздник, сколько день Михаила Архангела.

2

Мы повстречались на Лужнецком мосту и спустились на набережную. Хотя было не так уж поздно, набережная пустовала: кому придет в голову гулять по набережным в конце ноября? Неделю назад на реке стал лед, потом снова потеплело и начался ледоход. В темноте вода казалась черна, разглядеть можно было только ребра изредка проплывающих льдин. Держась друг за друга, мы осторожно крались по скользкому настилу. Варвара то и дело охала и смеялась. Она была в восторге, такой я ее еще никогда не видел.

– Сногсшибательный космос, Михаил. Ты слышишь эти волны? Метафизика реки танцует, а ты ничего не видишь, глупый медведик? Я все вижу, у меня развитое инфразрение дикого зверька.

Звуки реки… Черная вода бодала и точила отстающий лед, казалось, слышно медленное таяние и отслаивание ледяных бровок берега, причем слышно не только поблизости, но на многие километры вдаль. Еле различимые звуки качались, повторялись, сплавлялись в сложный рисунок, частью которого становились и мы. Подошли к самой кромке льда. Я топнул, Варвара пискнула, и в воду плюхнулся брусок черного дырчатого льда. Точно отчаливающая ладья, наша льдина тут же влилась в общий хор плывущих льдов и текущих звуков. Мы не спеша двинулись по набережной за льдиной, подчиняясь общему движению ночной реки.

Воздух переливался весенним холодом – времена года рядом с бегущей водой часто путаются. Вдруг картина реки изменилась, точнее, проявилась впервые. Некоторые льдины засверкали тусклым золотом, и чернота воды перестала казаться провалом незримого. Прямо над нами и над рекой пролетал крохотный фонарик, похожий на горящий воздушный шар. Вокруг по-прежнему не было ни души; похоже, фонарь запустили откуда-то с Воробьевых гор. Видеть небесный огонь над пустынными водами в день ангела – своевременное чудо, особенно когда вспоминаешь, что в тот же самый день умер твой отец.

Варе про смерть отца я не сказал. Не такие у нас отношения. Знать бы, какие они у нас. Подобные вещи невозможно сказать человеку, который способен воспринять сказанное невнимательно, а то и, чего доброго, смутиться, счесть бестактностью. Между нами не приняты разговоры о чувствах друг к другу. Но сегодня все хорошо, Варвара светится не хуже небесного фонаря и напевает свои волчьи песенки рядом с черной целующейся водой. В ее восторге, таком непривычном, есть оттенок какой-то хитрости, что ли. А что затаила моя злая возлюбленная, понять не могу.

Ночной холод пыхнул невидимым сиянием, фонарик упал в воду, не долетев до противоположного берега, и мы отправились в сторону моста. Отражение в воде остановившегося поезда казалось уютным, точно теплый свет обитаемой космической станции.

По дороге к дому Варвара осторожно пританцовывала, пятилась, глядя на меня, становилась все веселее и хитрее. Дома, позволив мне снять с нее шубу, она быстро предупредила: «Не смей», опасаясь, что я понюхаю шубу и поморщусь. Шмыгнула в маленькую комнату и что-то извлекла из своей котомки. Сияя, точно волчья лампочка, она протянула мне стеклянный пузырек, крошечный, как муравьиная вазочка. В него была налита вода и поставлен цветок настурции с отломанным стебельком. Горлышко склянки было красиво опаяно оловянным ободком.

Секрет разгадан. Варя собирала букет для бабушки, у одного цветка отломилась головка. Вместо того чтобы горевать из-за порчи подарка, Варвара сообразила, как устроить целых два. Нашла склянку от духов, ловко залудила горлышко и повезла в Москву. Именно возможности соорудить подарок, не потратив ни копейки, к тому же пристроив сломанный цветок, она так хитро радовалась целый вечер.

– Правда, прелестно? – спрашивала она и помогала кивать, нажимая ладонью мне на затылок.

А еще Варвара показала подарок для Лизы Папаникос. У Лизы завтра день рождения, Варвара поедет туда прямо от меня. Бережно вынула из котомки нечто завернутое в тряпицу и протянула мне:

– Только не урони, неуклюжее медведство!

Развернув тряпицу, я выпростал фигурку в оловянной оправе. Это был маленький ангел, состоящий из кусочков разноцветного стекла – янтарного, рубинового, сапфирового. Я посмотрел через ангела на свет лампы, чувствуя, в какой сложной тишине мы сейчас стоим. И еще подумалось: не такая ли тишина на ее картинах? Глубокая синева ангельского стекла…

Почему так трудно забываются столь незначительные предметы?

3

Уже к полудню в почтовый ящик набилось шестьдесят одно письмо. Рабочий день начался в половине десятого – неплохая скорость переписки. Половина писем была от Крэма, еще штук десять от Алисы Кан, остальные пришли от людей, которые были мне совершенно не знакомы. Стоило их прочитать, становилось понятно, что все эти люди как-то связаны с Крэмом, но не имеют ничего общего ни со мной, ни с моими обязанностями. Прошло два часа, а я так и не приступил к работе. В три я не выдержал и позвонил Вадиму Марковичу. Зачем, спрашиваю, вы мне все эти письма пересылаете? Что именно я должен с ними делать?

– Просто к вашему сведению, – кротко отвечал Крэм. – Вам стоит быть в курсе дел нашей компании.

Часть писем, кстати, пересылается мне тайно, в виде «скрытой копии». То есть люди, чьи письма я читаю, не знают об этом. Как с этим поступить? Мой новый друг и патрон проявляет ко мне неслыханное доверие, он хочет, чтобы я видел все, что видно ему, и, в сущности, чтобы я сделался в компании его двойником. С другой стороны, это же вопиющее нарушение тайны переписки.

Не раз я уже замечал, что Вадим не то чтобы переступает через очевидные границы этики, но словно вовсе не знает о них. Что «хорошо», что «плохо», решалось не человечеством, не обществом, не религией или государством, даже не семьей, а только самим человеком, притом не навсегда, а по требованиям момента, так сказать.

Прошло две недели со дня моего трудоустройства, а мне до сих пор не удалось познакомиться ни с кем из сотрудников. Я писал и получал письма, составлял планы, изредка беседовал с Вадимом по телефону, вот и все. Наконец как-то вечером, когда я уже готовился выйти из дому, раздался звонок. Свежий утренний голос спросил, смогу ли я завтра принять участие в небольшой встрече на Маросейке. Конечно, смогу. С превеликой радостью. Наконец-то пришло время настоящих дел!

4

Волшебная квартира была пуста. Двери в большую залу распахнуты, в самом центре на полу, выкрашенном в черничный цвет и испещренном падающими звездами царапин, стояли три черных стула. Всем своим видом они намекали на тайный сговор. Петляя по коридору, я осторожно стучал в каждую дверь и заглядывал внутрь. Нигде не было ни души, но повсюду виднелись признаки того, что кто-то здесь находился только что, самое большее минуту назад. В маленькой комнате, обшитой буковыми панелями, рядом с диваном уютно горел торшер, а на диване ничком лежала раскрытая книга «Подсознание: учеба и каникулы». В комнате, где на подоконнике бушевали в горшках домашние джунгли, в пепельнице на столе дымилась недокуренная сигарета. В доме кто-то был, но не желал показаться на глаза.

Свернув за угол, я услышал шорох. Оглянулся – никого. Хотя на улице был день в разгаре, в щель из-под дальней двери пробивался теплый вечерний свет. Постучав, я вошел. Как и прочие комнаты, эта была пуста. Стены украшали каппадокийские ковры, горел висящий на цепях кованый фонарь, разделявший отсветы на зыбкие ячейки.

Оглянувшись, я замер как вкопанный. По коридору прямо на меня надвигалась фигура с широко раскрытыми как бы для объятий руками. В то же время приходила на ум и поза огородного пугала. Через мгновенье рядом со мной оказался незнакомец. Это был довольно высокий мужчина лет шестидесяти, чернобровый, седовласый, с тонко вырезанными чертами доброго лица. Незнакомец не стал меня обнимать, но взял мою правую руку своими двумя и долго тряс ее, нежно улыбаясь. Руки его были умны и спокойны, точно руки хирурга. Мужчина поздоровался, спросил, хорошо ли я себя чувствую и не может ли он чем-нибудь мне помочь.

Пожалуй, он был самым интеллигентным человеком, встреченным за последнее время. Наверняка это один из старших тренеров, возможно, проректор института, профессор, глава научной школы. Притом как прост, как приветлив! Незнакомец проводил меня до кабинета, где, как он сообщил, меня уже ждут. Выходит, он уже знал, кто я? Напоследок мы раскланялись, так и не познакомившись. И снова человек жал мне руку с освеженной симпатией – уже на прощание.

Указанная незнакомцем дверь вела в небольшой кабинет, украшенный театральными эскизами и молодой женщиной, удобно расположившейся в венецианском кресле. Женщина улыбнулась и слабо помахала мне рукой в знак приветствия. Рука была маленькая, совсем детская, также я заметил миниатюрные, почти кукольные туфельки. Мы познакомились. Это была Алиса Кан, мы не раз обменивались письмами и говорили по телефону, но я так и не понял, чем именно она занимается в компании. Ясно только, что это человек важный, приближенный к Крэму, причем приближенный давно. Говорила Алиса тихо, с неохотой, словно бы с ленцой. Почему-то эта манера ей необыкновенно шла, хотя собеседник при этом чувствовал, что отнимает драгоценное Алисино время ненужными разговорами. У Алисы красивый разрез глаз, тайские ноздри, маленький рот. На шее – тяжелые бусы из красного агата. В колдовских комнатах на Маросейке ей самое место.

– Алиса, просветите меня. Только что я встретил в коридоре почтенного ученого мужа, который проводил меня к вам. Кто это такой?

– Это Энвер Максимович, наш завхоз.

5

В кабинет боком вошла дама, похожая на толстого отличника-десятиклассника. Это Вита Вальдовская, директор ИПиЛРО, Института психоанализа и личностного роста.

– Вадим Маркович звонил. То как колокол, то как комар, до сих пор в ухе звенит. Разумеется, он опаздывает.

Вита произносила двести слов в минуту, шутила, смеялась коротким смешком. При этом ее умные серые глаза неизменно оставались серьезными и настороженными. Вскоре явился Вадим, сегодня похожий на дирижера небольшого джазового оркестра. Кольнув по очереди взглядом всех присутствующих, он сел не в кресло за письменным столом, а на обыкновенный стул, точно был не руководителем, а рядовым сотрудником, пока не заслужившим право на комфорт.

– Мы ждем Антона, – сказал профессор. – Антон – носитель священного знания, без него Эмпатико увязнет в болоте.

Антон Турчин, по словам Крэма, молод, как-то связан с кино, страшно талантлив, нам ужасно повезло, что такой человек согласился с нами сотрудничать, а впрочем, кто его знает. Непонятно, к чему относилась фраза «кто его знает» – к одаренности Антона Турчина или к его согласию сотрудничать. Между тем прошло уже полчаса с начала собрания, Алиса, Вита и я то и дело спрашивали, когда же явится Антон. Наконец в коридоре раздались мягкие шаги, дверь приоткрылась, и в нее, точно в ловушку, угодило круглое распаренное лицо.

– Чертовы пробки, здравствуйте! – прелестно картавя, произнесло лицо. – Можно к вам или вы меня уже совсем ненавидите?

Сидевшие в кабинете разулыбались, понимая и всем своим видом показывая, что ненавидеть в принципе не способны, а уж Антона Турчина не стали бы ненавидеть, даже если бы умели. Поправив лиловую в белый горошек бабочку, Вадим Крэм представил всех присутствующих. Алису Кан он назвал «главным хранителем смыслов», Антона Турчина – «главным продюсером, арт-директором и архитектором успеха», меня – «главным носителем хорошего вкуса». И только Вита Вальдовская удостоилась скромного звания директора института, обделенная изящным титулом «главной по красоте» или «вице-президента по интеллекту». Видно было, что Вадим Маркович исполнен благодушия и дает понять каждому из нас важность, даже исключительность его поста.

Три полосы солнечного света легли на ореховый угол шкафа, на зелено-пунцовый ковер и на голову деревянного льва, беззвучно рычащего на чернильницу. Заговорили о делах. Вадим торжественно объявил, что первым событием в Эмпатико будет тренинг «Контракт с удачей». Только его нужно «подкрасить». В Эмпатико цена будет вчетверо, надо же как-то объяснить… Надо доказать… Надо оправдать… Все заговорили одновременно, а мне вдруг вспомнилось лицо Валентины. На днях Крэм переслал ее письмо, где она жаловалась, что два-три дня после «Контракта» она чувствовала новые силы, а теперь снова вернулась тоска.

Сегодня Вадим Маркович не был насмешливым мудрецом, врачевателем душевных недугов. Несмотря на кокетливую бабочку, он вел себя как небольшой громовержец.

– «Контракт с удачей» – промятый бренд, обсосанный, но слегка поросший мхом. Пусть его узнают, но только в новом виде. Пусть изменится, но останется неизменным. Задача сложная, понимаю. Но здесь собрались такие умы, которые расщелкают этот орешек, как тефтельку.

Вадим Маркович любил наглядные сравнения.

– Старое вино – в новый мех! – заключил он, с грозным торжеством оглядывая нас. – Но это должен быть такой мех, чтобы все ахнули. Чтобы рты открыли, кошельки. Шиншилла, куница, не знаю, что там котируется.

– Котик котируется.

Вита строго сказала, что мехи и меха – не одно и то же. Ей возразили: нечего придираться к словам. Спорили, нужно ли назвать тренинг по-новому. Не «Контракт с удачей», а как-то иначе, но о том же.

– Контратто кон фортуна.

– Птица бизнес-счастья.

– Господи, какая еще птица!

– Конструирование этого, как его…

– Господа! Господа! Пусть будет «Магия на перекрестке»! На перекрестке жизненного выбора.

– Магия! Магия! Волшебное слово!

Вдруг, словно выскочив из происходящего и перебежав в зрительный зал, я увидел сцену со стороны. В кабинете, украшенном театральными эскизами, собрались мужчины и женщины, разговор с каждым из которых – событие, угощение, мечта. Их работа – вглядываться в чужие окна, входить в закрытые для других дома, узнавать тайные истории людей, семей, компаний. Разумеется, каждому из нас изредка выпадает удача вспыхнувшей дружбы, влюбленности, встречи с попутчиком, не испугавшимся откровенного разговора, – все равно вскоре придется расстаться навсегда. Но вообще мы живем в окружении тех, о ком почти ничего не знаем. Теперь я оказался рядом с психологами, чья работа – узнавать людские тайны. Не для того, чтобы их вывести на чистую воду, пожурить, призвать к ответу. Вадим, Алиса, Вита и прочие видят то, что даже самым близким видеть не дано. Они превращают самые темные, заброшенные чердаки и подвалы в светлые обжитые комнаты, они приходят в наши истории, как спасатели пробираются под страшные завалы. Эти умы вместе создают нечто важное, пожалуй – драгоценное.

Глядя на разное тепло их лиц, я думал, как дорога возможность делать что-то вместе с ними, как вообще удивительна способность таких диковинных существ, как люди, договориться и собрать огромный трансатлантический лайнер, сыграть симфонию Шуберта или построить город вроде Дельфта и Рима. Вокруг штормит время разногласий, а мы сидим в старинной московской квартире и сообща колдуем над архитектурой великолепных фокусов, может над формулой лекарств или даже над рецептом бессмертия.

Эти мысли подсветили сцену радостным огнем. Я с братским умилением оглядел разговаривающих и внезапно снова стал слышать, что они говорят.

– Белопаз вон стадионы собирает в Тюмени.

– О, Белопаз, какой мужчина!

– В Тюмени есть стадионы?

– При всем уважении, Вадим Маркович, вы не Белопаз.

– В Эмпатико, дорогая Алиса, я буду Белопазом. В конце концов, деньги вам плачу я, а не Белопаз.

– К черту Белопаза, не кипятитесь.

– Деньги не рождаются в тумбочке.

Господи, они все еще говорили про деньги. Конечно, даже для хороших дел нужны средства. Сами хорошие дела могут эти средства приносить: платим же мы за консультацию врача или за вход на выставку. Но почему-то мне никак не удавалось сосредоточиться на деньгах, мысль соскальзывала то на беседку в умбрийских горах, то на историю Валентины, то на сценарий новой игры. Я рад сколько угодно думать об этом и никак не могу заинтересоваться тем, сколько на этом получится заработать.

Из обаятельно веснушчатого Антона Турчина мягко сыпались словечки вроде «воронки продаж», «эсэмэм», он собирал из них натюрморты и пейзажи, которыми присутствующие любовались. Стоит ему произнести: «холодные звонки» – и небольшие глаза Крэма теплеют любовью. Присутствующие смотрели на Антона, как на общего трехлетнего сына, который играет каприс Паганини в окружении ангелов и плюшевых медвежат. Царю небесный, где таких выращивают, чем поливают?

В конце совещания нам троим – Антону, Алисе и мне – поручили описать Эмпатико для будущих клиентов.

– Михаил, что вас так опечалило? – не без ехидства спросила Алиса.

Надо научиться наконец управлять собственной мимикой.

– У Михаила сложные отношения с деньгами, – заметил Вадим Маркович. – Как только запахло деньгами, Михаил встревожился.

– Тогда грустите как можно чаще и дольше, Михаил! – пошутил Антон Турчин.

Проходя по коридору, я увидел, как в комнате, затянутой нитями солнца, Энвер Максимович с видом исследователя поливает бегонии. Казалось, это окончание многолетнего эксперимента и прямо сейчас Энвер Максимович совершает открытие, которое изменит лицо нашей планеты к лучшему. Возможно, у планеты отныне будет такое же доброе интеллигентное лицо, как у Энвера Максимовича.

6

Стоило пройти по бульварам, подышать московским холодком, услышать голоса прохожих и тяжкий стук трамвайных колес, как я понял, что тревожусь напрасно. У меня превосходная работа, умные коллеги, начальник и вовсе волшебник. Через неделю в моем загранпаспорте появится итальянская виза, и скоро, совсем скоро я увижу умбрийские горы, лоскутное одеяло полей и магическую архитектуру поместья Эмпатико.

На радостях я позвонил Варваре. После короткой паузы Варвара сказала так едко, что мой телефон едва не расплавился:

– Прелестно, что тут сказать. Он будет разъезжать по перуджам, жить на роскошных виллах, пить вино…

– Варя, я не пью вина.

– А там начнешь! И фланировать напропалую. Знакомиться с итальянскими кралями. А я буду драить собачье дерьмо, рыдать в холодной избе и лечить больных несчастных котов!

Варвара быстро перешла на крик, а при слове «рыдать» зарыдала. Хорошо хоть не заболела при слове «больных». Я лепетал про командировку, про геологов и подводников, но от подводников гневные рыдания только разгорались. Возможно, на полугодовые поиски бокситов в тайге или в морскую пучину Варвара отпустила бы меня с тихой джокондовской улыбкой, но отъезд без нее на две недели в Италию был непростителен и непереносим.

Черные круги, зеленые лучи, багровые кольца поплыли перед глазами, я забыл, где нахожусь, куда иду. Набрать холодного воздуха в легкие, по самый низ, по пальцы ног, оттолкнуться и улететь куда-нибудь, запропаститься, затеряться между самых серых, самых невыразительных туч.

Люблю ли я Варю? Да, люблю, но не чувствую любви. Точнее, чувствую во время затиший между скандалами. То есть пока Вари нет. Дом встретил меня сочувственным молчанием. На книжной полке – три маленьких перышка, которые мы с Варварой нашли в Вяхирях под сосной. Темно-серые, с большими белыми полугорошинами по краям. Это перья дятла. В Вяхирях живет целое семейство дятлов, Ольга их подкармливает. Я вспомнил, как мы с Варварой оба радовались находке, как разглядывали рисунок опахала и как легко Варя подарила мне перышки.

В этом пере было то же спокойствие красоты, какое есть в буро-вишневых листьях кислицы, в звуке речной воды, в чистом снеге. То же, что есть в картинах Варвары и должно быть в ней самой. Оно в ней есть, иначе она не смогла бы так улыбаться этим перьям, строгим и одновременно нарядно-забавным. Увижу ли я такую Варвару? Возможно, ей просто нужно стать счастливой. Должно же быть в счастье спокойствие красоты.

7

Недавно случился разговор с Крэмом. Мы сидели в кафе, ждали официанта, и Вадим жаловался на своего архитектора, который тратит недели на эскизы, шлет десятки писем с образцами, составляет сметы и ведет переговоры с итальянскими фирмами, но при этом новые комнаты в Эмпатико нравятся Крэму все меньше и меньше.

– У него что ни дверная ручка, то семьсот евро. А комнаты при этом – как северокорейские новобранцы, – горевал профессор.

Знаете, говорю, есть девушка-декоратор, к чему ни прикоснется, получается чаша Грааля. В смысле – таинственно и благородно. Взять ее зеркала или лампы. Про картины и не говорю.

– А в целом как? В целом интерьеры?

Она, отвечаю, пару лет назад отделывала особняк в Барвихе одному миллионеру, имеются фотографии. Если и жалею, что не миллионер, то только потому, что не могу в том особняке поселиться. Есть, правда, одно «но». У Варвары сложные отношения со временем. Она совершенно не умеет им распоряжаться.

– Это пустяки, – сказал Вадим. – Покажите ее работы и давайте встречаться.

Тем же вечером я выслал фотографии комнат, отделанных Варварой, зеркала, картины. Крэм пришел в неистовый восторг, всю неделю названивал мне и подгонял:

– Знакомьте нас скорее. Почему вы прячете ее от меня? Я не кусачий.

Нетерпение профессора вполне понятно: с такого же нетерпения начиналось наше знакомство с Варварой Ярутич. Но меня одолевали сомнения. Что, если Варвара начнет при Вадиме скулить, отвечать невпопад, смотреть по-волчьи исподлобья? Что, если она закатит сцену вроде тех, что закатывает мне? Кроме того, когда действие перенесется в Италию, все участники будут привязаны друг к другу, точно полярники на зимовке.

– Вадим Маркович, видите ли, Варвара девушка артистическая. Не всегда уравновешенная. Поймите, мне как раз хочется, чтобы все получилось, только…

– Михаил, что вы разводите страхи на ровном месте? Думаете, я первый день на свете живу? Не видал невротиков? Видал, еще не таких.

Я чувствовал себя то ловким дипломатом, то благодетелем человечества, то мошенником.

6

На Чистых прудах открылся каток. Часть ледяного зеркала была расчищена, и на небольшом пятачке кружились, танцевали, спотыкались фигуры в куртках, свитерах, шапках с острыми ушками. Рядом с Чистыми прудами работал кинотеатр. Каждый раз, проходя мимо, я вспоминаю, как мы уходили с фильма, который мне страшно хотелось досмотреть. Точнее, хотелось его смотреть вечно, так хорошо жилось душе с этими образами. Но Варваре было не по себе, и мы ушли на середине фильма.

Она не могла смотреть кино – за исключением двух-трех фильмов, которые приняла когда-то давно, в счастливую пору жизни, и теперь готова была пересматривать в сотый раз, надеясь узнаванием заученных моментов возвращаться к давним счастливым чувствам. Поскольку же вернуться к ним по-настоящему было невозможно, Варвара сама для себя играла спектакль подчеркнутого наслаждения, подпевала героям, отбивала ногой ритм, танцевала (все ее любимые фильмы были музыкальными). Отчасти эта демонстративность наслаждения предназначалась для меня: я должен был понять, какими вещами умеют наслаждаться истинные ценители.

Смотреть вместе с Варварой незнакомые фильмы немыслимо. Девять картин из десяти отвергаются сразу, в первые же минуты, по самым разным поводам:

– У меня аллергия на бойких брюнеточек. Знаю я подобных.

– Нет, только не про танцы. Это ты у нас любитель юных тел, скок-поскок, – смотри без меня.

– Французское кино можно наблюдать в плавном полуобмороке. У тебя есть шампанское?

– Мелькает, мелькает. Голова каруселью, и сюжет неуловим.

Она отказывалась смотреть фильмы, где герои безвкусно одеты, в кадре темно, кто-нибудь болеет или оказывается на любовном свидании. Если на экране целовались, Варвара закрывала глаза ладонями и сидела так еще с минуту после – на всякий случай. Слишком много поцелуев – конец киносеансу. Стоило произойти сколько-нибудь драматической, страшной или просто неловкой сцене, Варвара ойкала, выбегала из комнаты, кричала из ванной, чтобы я смотрел дальше без нее. Если она возвращалась, то уже не смотрела картину, а подглядывала из-за двери, готовая в любую секунду вновь убежать.

Я посмотрел на конькобежцев. В ветках деревьев, хрустящих от инея, путалась нерезкая музыка. Казалось, предвечерний зимний час – маленькая теплица, призрачно отгороженная от большого холодного времени.

7

«За три дня я соберу альфа-версию для альфа-самцов», – сказал красный от внутреннего ада Антон Турчин. Сказал и исчез – то ли уехал, то ли уснул, то ли был похищен духами. Телефон молчал, письма оставались без ответа, глазок в скайпе пожелтел. Три дня – это три дня или «дня три»? Все ли в порядке с Антоном или его пора спасать?

– Он киношник, – успокаивал Крэм, – у них так принято. Сегодня пропал, завтра вынырнет. А мы будем заниматься своими делами.

В доме пели батареи, мимозно мелькали синицы за окном. Поглядывая на туман в углах стекол, я щелкал по клавишам. Мне хотелось описать то волшебное, что я наблюдал в глубине старинного дома на Маросейке: мгновенное породнение чужих незнакомых людей, опрозрачнивание стен, которыми мы вечно отгораживаемся друг от друга. Нужно коротко и безо всяких восклицаний показать, что взрослый человек все еще полон своим детством, школьными обидами, борьбой за дворовую дружбу, невыученными уроками, страхами своих родителей, дедовскими привычками, ворохами неразобранного и не вполне принятого даже наследства.

Почему я не могу выбросить закаменевшую хлебную горбушку без чувства вины и греха? Может, дело в том, что мой отец мальчишкой жил в детдоме впроголодь и неизменно помнил, что выеденная горбушка черного хлеба, наполненная гречневой кашей, – самое прекрасное из лакомств? Как далеко тянутся эти нити-дорожки? Какую трепещущую тайну можно вытянуть из затянувшегося пруда далекого прошлого?

Каждое слово было камнем, вокруг которого по воздуху разлетались прозрачные круги.

8

Встречу назначили у Никитских ворот в любимом ресторанчике Вадима Марковича. Это был тот самый ресторан, где я впервые увидел Крэма.

По случаю знакомства с важным богатым заказчиком Варвара решила одеться поважнее и побогаче. Главный художник итальянского проекта не должен выглядеть золушкой и замарашкой. Главный художник итальянского проекта должен поражать царственной красотой. Поэтому Варвара Ярутич облачилась в тяжелую, с серебряным шитьем, епанчу, надела марокканские бусы из копала, кованые серебряные браслеты, напоминающие о скифских курганах, как, впрочем, и все остальное. На голове потенциального главного художника красовалась новая боярская шапка, которую бабушка сшила взамен утерянной: в платке, неровен час, менингит подхватишь, а голова и без того с фокусами.

Лицо Варвары пыталось совместить два выражения: великокняжеское и демократично-приветливое. Поскольку два эти выражения несовместимы, Варвара смотрела как добрая змея, еще не решившая, кем ей сегодня быть – ужом или анакондой. Впрочем, руки у нее дрожали, что случается крайне редко как с ужами, так и с анакондами. Вадим Маркович Крэм радушно махал рукой из угла. Казалось, все освещение ресторана осуществляется только его щеками и высоким, интеллектуально оголенным лбом.

– Ну и для чего, Михаил, вы клеветали на Варвару? – начал Крэм, выходя нам навстречу из-за стола. – По-моему, это самое хрупкое и добросердечное существо в мире.

– Вот этот человек сразу постиг меня, – пропела Варвара, злобно взглянув на меня и тотчас вернув взгляду змеящуюся нежность.

Поговорили о выставке, о зеркалах, о картинах. Варвара завела было разговор о котах, но эта тема Вадима Марковича не интересовала. Я видел, что Крэм читает Варю, и знал, что от него ничего не скрыть. Сейчас он дочитает до сути, за ужином будет мило шутить, наговорит Варе приятностей, а потом, через пару дней, так повернет дело, что она окажется за бортом. Притом обставлено все будет так, что дело не в Варе, а в обстоятельствах высшего порядка.

Трудно сказать, чего во мне было больше: сочувствия Варваре, которая отчаянно нуждалась в работе, или облегчения от того, что я никого не подведу. Варя поедет со мной в качестве гостьи, побывает в Италии и благополучно вернется домой, никому не открыв своего подлинного норова, как и сейчас, когда со светской, слегка зловещей улыбкой она разговаривает с Крэмом о Уильяме Моррисе, изредка вворачивая в беседу Герберта – как необходимую и прекрасную часть узора. Еле слышно ворковал джаз, официантка принесла мороженое, и заботы разжали наконец когти и отпустили мою душу, как глупого взъерошенного воробья.

Неожиданно Крэм завел речь об Эмпатико. Он жаловался на прежнего архитектора, говорил, что до приезда первых посетителей остается мало времени, что ему нужен новый главный художник, декоратор, дизайнер и вообще носитель хорошего вкуса. Тут мне снова сделалось страшно. Картина, которую рисовал профессор, менялась с каждой ложкой мороженого. Сначала выходило, что в поместье ничего не готово, а то, что готово, нуждается в капитальной переделке. А уже через минуту поместье оказывалось целиком отделано «с европейским изяществом», недостает только нескольких безделушек, умело расставленных в нужных местах: старинного флакона, высушенной тыквы, подзорной трубы.

В зависимости от этих волшебных перемен, происходящих в поместье, менялось настроение Варвары Ярутич: как только в воображаемых комнатах воцарялась разруха, Варвара благосклонно кивала головой и сочувственно улыбалась. Стоило вилле принять готовый облик, Варя застывала с выражением настороженности, почти обиды. Ведь быть главным художником – одно, а раскладывать одиночные сухие тыквы – совсем другое.

Чувствуя, что воздух ресторана начинает вибрировать от ожиданий и сомнений, Крэм ловко перескочил на деревья, дорожки и ручьи поместья. Здесь тоже требовался опытный глаз главного художника. Варвара воспряла и сообщила, что знает об устройстве садов и парков все, если не больше. Тут же, по словам Вадима Марковича, поместье оказалось вполне благоустроено, в нем появились оливковые рощи, лавандовые куртины, гранатовые сады. Нужно только поставить там и здесь зеркальце, придумать цвет лавок или выбрать покрывала для мраморных скамей.

Видно было, что Крэм колеблется. Он желает заполучить Варвару, но не хочет переплачивать. Варя, жестикулируя и гремя коваными браслетами, рисовала свой автопортрет все более размашистыми красками. Она – мастер-универсал, готовый архитектор, не последний в России мозаичист, норовистый прораб, признанный декоратор, она умеет резать, паять, клеить, клепать и объединять отдельные вещи в удобоваримые композиции. Она способна сделать из «э-э-э» конфетку, дешевенькое превратить в дорогое и находить общий язык с любыми созданиями – от мышей до олигархов.

Я не верил глазам и ушам. Слагая гимн самой себе («мания величия на собеседовании»), Варвара не вошла в раж, у нее не было нервного тика, не тряслись руки. Она говорила вкрадчиво, изредка посмеиваясь, причем не своим любимым старушечьим хохотком, а легко, величаво, точно валькирия, завидевшая макаку. Никогда, ни единого раза она так не говорила и не смеялась со мной.

И без того пустоватый зал ресторана вовсе обезлюдел, и мы остались втроем. Крэм тоже шутил, похохатывал, увиливая от ответов и на свой лад пластически извиваясь. Вдруг я ошеломленно понял, что ситуацией управляет вовсе не он, не взрослый богатый психолог, не бизнес-консультант и многоопытный манипулятор, не знаток людей и ловец душ, а дерганая, нервная, ничего никогда не контролирующая истеричка с густо напудренным лицом, обветренными руками, которая, чтобы выжить, стала на час настоящей женщиной.

9

«Контракт с удачей» описывали тысячу раз, и каждое новое описание открывало тайны, которые до сих пор укрывались от глаз. Новый взгляд позволял и создателю, Вадиму Крэму, увидеть свое дело в новом свете, а значит, по-новому зауважать себя и вернуть каплю прежнего воодушевления. Другими словами, новое описание «Контракта» возвращало мастеру молодость, пускай иллюзорно и ненадолго. Видимо, чтобы удвоить эффект, описать заново «Контракт с удачей» поручили сразу двум людям – Алисе и мне.

Внезапно из снежных нетей вынырнул и Антон Турчин, в чье существование уже не верилось. Мало того, что Антон существовал, все такой же запыхавшийся и красный, – он тоже составил описание «Контракта с удачей». Три человека описывали одно и то же, но можно было подумать, что речь идет о трех разных предметах. Мое описание, отправленное Крэму, удостоилось шумных похвал. Сначала меня хвалил сам Вадим Маркович, потом к восхвалениям присоединились все, кому он переслал мое письмо, включая давних клиентов, директора книжного магазина, Алису Кан и Лиду Гапоеву. Не присоединился к похвалам только итальянец Андреа, которого Вадим Маркович тоже осчастливил моим описанием. Не знаю, понравилось ли оно итальянцу: Андреа не говорил по-русски.

Когда шквал восторгов стих, пришло описание Алисы. Оно было выдержано в стиле хорошей рекламы и романа-фэнтези: в пещерах души прятались клады и скелеты, Вадима Марковича называли Магом, у посетителей озарялись новые горизонты бизнеса и личной жизни. Стиль Алисы напоминал стиль самого Крэма, который любил выразиться размашисто и красно.

Совсем другим оказалось Антоново описание. Антон приглашал желающих «прокачать лидерские скилы», «апгрейдить коммуникативный бэкграунд» и «собрать лайфхаки успеха». Читая описание Антона, я трижды открывал словарь современного русского языка, причем дважды это не помогло. Вероятно, на таком языке люди будущего беседуют с другими людьми будущего, с собаками будущего и роботами будущего.

Не без опаски я выглянул за окно, ожидая увидеть приметы мира, для которого я безнадежно устарел. За окном хмуро лилась декабрьская оттепель. По улице ехал бело-зеленый автобус. Дама в красной дутой куртке выгуливала белого пуделя в красном дутом комбинезоне. Мир был узнаваем, а может, только притворялся таковым.

К моему изумлению, описания Алисы и Антона Крэму тоже понравились. По мере поступления каждое из них удостоилось такого же восторга, как мое. Алисино описание было названо блистательным и существенным. Про Антоновы выкрутасы Крэм сказал, что описание обращается к молодым на языке молодых. Кроме того, в нем нет «золотых слюней», сказал Вадим со значением. Выражение, с каким он это сказал, напоминало подмигивание украдкой. Он не назвал ни Алису, ни меня, но точно имел в виду одного из нас. Могло даже показаться, что профессор имеет в виду не то чтобы поссорить нас, но превратить наше сотрудничество в состязание.

Во вторник всех нас вызвали на Маросейку. В понедельник Крэм принял решение навести в работе порядок. Отныне мы должны дважды в неделю встречаться в его кабинете, «сверять часы», пока Вадим Маркович будет «держать руку на пульсе». Эта композиция («Вадим Маркович держит руку на пульсе у сверяющих часы») требовала известной ловкости. Предложение Крэма показалось спасительным, так как мне смертельно надоело сутками сидеть под домашним арестом.

До сих пор мне ни разу не приходилось постоянно работать дома. Раньше я думал, что работать дома – самый удобный способ заниматься делами. Дескать, дома и стены помогают. Вот твой стол, твои книги, твои шторы. Двери на замке, пышет мягким жаром радиатор батареи. Никто не заглядывает тебе через плечо, никто не отвлекает ненужными звуками. А если захочется посреди дня кофе, ты пойдешь на кухню и сваришь его, как тебе нравится.

Да, верно. Все так и есть, только теперь это не вполне твое. В девять тридцать звонит телефон, подбрасывая поручения. То и дело из компьютера раздаются гудки, писки, бульканье, в комнату врываются голоса чужих людей. Но если нельзя отгородиться от всех этих вторжений, какой же это, извините, дом? Смотришь: уже и стол не вполне твой, и книги на полках ни от чего не защищают, и от жара батарей – или от рабочего беспокойства? – горят твои щеки. Только синица на балконе верна себе, да и та опять упорхнула.

А потом приходит вечер, ты понемногу заканчиваешь с делами. За окнами темно, встаешь со стула, оглядываешься по сторонам. Где ты? Дома или в конторе? Ты остался где был, тебе некуда вернуться. Значит, нужно бежать из дому, метаться из улицы в улицу, вот тогда, вернувшись, на украденный у ночи час ты оказываешься в своей собственной квартире.

10

По дороге я видел, как огромная стая галок, не менее двухсот птиц, собралась в невод, плещущий в глубине небесной серости, перекручивающийся, тянущийся в разные стороны. Какой ожидается улов? Время чудес близко – вот о чем подумалось.

Чудеса начались немного раньше, чем я ожидал. В кабинете у Крэма собрались Алиса Кан, сделавшая новую прическу, гладкую, точно отлитую из чугуна, Антон Турчин в майке с курящим котенком, Вита Вальдовская, которая не отрываясь смотрела в телефон, словно мечтала в него юркнуть.

Вадим Маркович сидел в кресле насупившись и часто моргал. Холодно поблагодарив всех за проделанную работу, он сказал, что она, эта работа, никуда не годится. Так работать нельзя, и он не намерен платить деньги за чьи-то творческие эксперименты. В частности, за разнообразные «золотые слюни», которыми кое-кто пытается облить проект Эмпатико.

В кабинете сидело всего три человека, на которых могло распространяться неудовольствие профессора-миллионера. Вита Вальдовская не в счет, она никаких описаний не составляла. Но нас троих – Алису, Антона и меня – в течение прошлой недели громко восхваляли именно за наши творения. Возможно, за выходные кто-то подменил наши описания, вписал в них слова вроде «Ученье Крэма слаще меда», «Проект Эмпатико – элитная прелесть», а теперь кого-то из нас ожидает незаслуженная кара.

– Вы, извиняюсь, сейчас про кого говорите? – неожиданно услышал я собственный голос.

Крэм мельком взглянул на меня и обиженно уставился в картину, изображающую голую Сусанну, притворяющуюся, будто не замечает веселых старичков-вуайеристов.

– Вас, Михаил, никто не обвиняет. Зачем вы защищаетесь?

Всем видом и тоном Вадим Маркович показывал, что обвиняет именно меня. Алиса и Антон выбрали себе по точке на ковре и теперь смотрели под ноги с небывалым интересом.

Что происходит? Это тоже волшебство? Наверное, надо немного подождать: возможно, превращения завершатся на какой-нибудь мажорной ноте. Но почему мне кажется, что остальные присутствующие, в отличие от меня, все понимают?

– С этого дня главным человеком в проекте становится Антон. Михаил и Алиса – главные по вкусу. Пока вдвоем.

На этом собрание закончилось.

Сегодня в каждой комнате заколдованной квартиры что-то происходило. В зале звенел колокольчик, в угловой комнате на кушетке сидели две дамы и молча смотрели друг на друга, причем у одной из них были закрыты глаза. В маленькой комнатке у самого входа стоял профессор-завхоз Энвер Максимович и поливал спатифилум, глядя на темно блестящие листья глазами влюбленного.

11

Приближался день отъезда в Италию, были куплены билеты для меня и для Варвары. Мы собирались в гости к Вадиму, и именно сейчас Вадим показывал, что недоволен мной. При этом я никак не мог понять, чем заслужил его недовольство. Если на прошлой неделе моя работа удостоилась бурных общих похвал, а через неделю ею же недовольны, в какой момент и что переменилось? На мои расспросы Крэм отвечал отрывисто и неопределенно: все в порядке, Михаил, работайте. В порядке? В каком? Что значит «главный по вкусу» и почему теперь из трех человек двое назначены главными по вкусу? По одному и тому же вкусу или по разным? Например, Алиса – главная по вкусу ананаса, а я – по вкусу моркови.

Во дворе на свежем снегу кто-то оставил странные следы: за каждым отпечатком подошвы тянулись длинные полосы, точно для каждого шага совершался длинный разгон. Постояв минут пять, я увидел, как из подъезда выходит Алиса. Спускаясь с крыльца, она подняла руку, точно канатоходец.

– Алиса, вы можете объяснить, что происходит? Как главный по вкусу главному по вкусу.

Она ответила не сразу и без особой охоты. Казалось, сейчас ее больше всего занимает узор на своих вязаных перчатках.

– Михаил, не вы первый, не вы последний. Через это проходит каждый новый человек в компании.

– Через что? Главное же понять, через что я прохожу.

– Вадим Маркович – человек увлекающийся. Он увлекается новыми людьми. Все его поступки объясняются этим увлечением. А потом приходит еще более новый человек. В общем, вы понимаете.

Но Алиса Кан ошибалась, я ничего не понимал. То, что Антон Турчин теперь в фаворе, никак не объясняло многих вещей. Например, если на прошлой неделе лед был холодным, а солнце круглым, этого никакое увлечение Антоном, Алисой или мной не могло изменить. Но изменяло. На этой неделе лед стал круглым и освещал дома Маросейки, двух котов в подворотне, а солнце похрустывало от мороза.

А может, все гораздо проще? Может, ожидая переговоров по поводу Вари, Крэм изображает охлаждение, чтобы легче было сбить цену? Он до последнего пытается уклониться от выбора: считать ли Варвару художником, с которым надо договориться об условиях сотрудничества, или гостьей – экзотической женщиной, безо всякого дела путешествующей в компании со мной.

12

– Вы так ничего и не поняли. Конечно, вы же человек новый, никто вас не предупредил.

– Так предупредите меня задним числом.

Вита Вальдовская, директор ИПиЛРО, сидела за маленьким столом, кажущимся половинкой стола, в крошечном кабинете, куда едва мог поместиться еще один стул. Все сколько-нибудь просторные помещения на Маросейке были отданы посетителям, а сотрудники, не считая Вадима Марковича, располагали только закутками. Но кабинетик Виты как бы говорил за нее: достаточно необходимого для дела, а мне для себя ничего не нужно. В директорской каморке было сумрачно, и лампочка на столе набрасывала мягкий свет на руки Вальдовской с коротко остриженными ногтями и на нижнюю часть ее грузно-мальчишеского лица. Я пришел к Вальдовской, потому что решительно запутался в происходящем.

– Объясняю. Вадим Маркович обожает влюбляться в новых людей, которых открывает. И немедленно хочет затащить их к себе в компанию. Есть для них дело или нет – не имеет значения. Был бы хороший человек, а дело найдется.

– Но как же…

– Конечно, будут «но». Он своего нового фаворита считает ответом на все нерешенные вопросы. Вот он, новый человек! Он наконец все наладит, распутает, наведет порядок. Все, что раньше не получалось, получится сейчас. Понимаете? И конечно, этот человек-шанс становится начальником надо всеми. Сразу. Крэм ему говорит: теперь у вас все полномочия, вы руководите проектом. Но самое замечательное при этом вот что: прежнему любимцу, который уже руководит проектом, ничего про его смещение не говорят. Да его и не смещают. Поскольку же в компании работают только такие люди, которые когда-то пришли ответить на все вопросы и руководить всем, то никого, кроме начальников, у Крэма просто нет. Не существует. Есть уборщица в офисе на Маросейке, но она не в штате и ее нанимал не Крэм.

– Позвольте, Вита, это крайне занимательно и даже в чем-то правдоподобно. Но в какой-то момент же выясняется, что кто-то из начальников больше не начальник?

– Разумеется, Михаил. Это сразу выясняется, мгновенно. Тогда обескураженный прежний начальник пишет письмо Крэму, спрашивает, как относиться к происходящему. И Крэм любезнейшим образом просит не обращать на происходящее особого внимания. Дескать, да, есть у нас новый человечек, но он отвечает вовсе не за всё, а только за какую-нибудь малость, за разную микроскопическую ерунду. А все ваши полномочия остаются при вас, не волнуйтесь. Подобные ответы он дает всем этим сотрудникам-начальникам. Стоит новичку обратиться к своим коллегам как к подчиненным, те пожимают плечами и говорят, что ничего о нем не слышали, но, безусловно, всей душой за, разумеется, будут ему помогать, чем смогут. Ну и помогают, конечно, через два раза на третий. А то и не помогают вовсе. Тут уж наступает черед нервничать новому любимцу – простите, Михаил, не хотела вас обидеть! Он пишет Крэму, мол, не люблю жаловаться, но вот распоряжениями моими, как бы сказать, пренебрегают. Конечно, он получает какой-то утешительный ответ.

– Ну а дальше? Что же происходит дальше? Ведь так это работать не может?

– Ничего, Михаил, побудете в нашей компании, все увидите, – таинственно сказала Вита.

В этот момент экран ее телефона замигал, телефон взвыл и принялся кругами елозить по столу. Придав круглому лицу умоляющее выражение, Вита дала понять, что разговор закончен.

13

– Пускай ночью ты спишь в гнезде, выстеленном пухом и мхом, согревая большие бусины лунного камня. К утру из этих бусин вылупятся птенцы с длинными клювами. Как только они высунут клювы на свет, тут же запищат, и их писки неожиданно сложатся в прекрасный гармонический аккорд.

– А тебе бегать по гигантскому подсолнуху, вытягивать семечки канатами, откапывать лопатами.

Мимикрия девятая. Предновогодняя стирка

1

Суть работы компании, принадлежавшей Вадиму Крэму, составляли чудеса, моя же работа заключалась в том, чтобы их описывать. Такой работой могут похвастать немногие, а то и вовсе никто. Вооружившись блокнотом, отточенными карандашами и нетерпеливым вниманием, я шагал от Китай-города по Маросейке. Витрины светились богатством и радушием: золотистые холмы караваев, блестящий строй итальянских туфель, батарея винных горлышек и президиум свежих рубашек. Из тайского ресторана раздавался таинственный звон гонгов.

Каждый год в последние выходные декабря компания устраивала знаменитый тренинг «Предновогодняя стирка» Ренаты Мацарской, официальной супруги Вадима Марковича. Той самой, с которой они до сих пор дружили. Кто, впрочем, способен разобраться в чужой семейной жизни? Только такие специалисты, как Крэм и Мацарская.

На сей раз я не слишком волновался. Мое дело наблюдать и понимать, с этим я справлюсь, потому что буду прилежен и потому что мне любопытно. Морозило не по-московски. Из-за холода белые стены, откосы, наличники казались вылепленными из яркого снега.

Квартира в первом этаже доходного дома на Маросейке не переставала удивлять. Снимая куртку, я заметил в глубине коридора дверь, обитую черной кожей. Латунная ручка была отлита в форме костистой птичьей лапы. Главную комнату наполнял теплый шум голосов. Сегодня здесь было не протолкнуться, я подумал, что все эти люди не смогут рассесться. Видимо, за год накопилось много такого, что перед Новым годом хотелось рассортировать, почистить, заштопать, а то и выбросить из жизни.

Большинство собравшихся составляли женщины – мечтательная особа с черными ногтями в черной же широкополой шляпе, красавица с нервными глазами, губами и коленями, румяная матрона в кружевной мантилье василькового цвета, девицы, замужние дамы, деловые женщины. Мужчин, кроме меня, было всего трое. Они затравленно озирались и, похоже, попали сюда не по своей воле: кто-то за компанию с подругой, за кого-то заплатила заботливая жена.

В глубине квартиры часы пробили десять раз, и в комнату впорхнули две цыганки в пестрых юбках, в медных монистах, в ярких платках, наброшенных на плечи. На ногах у обеих были домашние тапочки, не слишком вязавшиеся с цыганским нарядом, но наверняка удобные. Одна цыганка была постарше, ее глаза сияли весело и повелительно, вторая, помладше, поменьше и потусклее, несла картонную коробку с какими-то лоскутками, игрушками, елочными шарами. Еще до знакомства было понятно, что цыганка с сияющими глазами и есть Мацарская.

При виде дам и в предвкушении праздника лица воскресли и на миг благодаря выражению радостного ожидания стали похожи. Мацарская обвела собравшихся торжествующим взглядом и зачастила:

– Ну что, золотые мои, что, алмазные! Ой как много вас, ой какие вы красивые! Садитесь, родные, в кружок, поговорим чинно, не спеша, любовно. Катится к концу этот год. Тяжелым он был?

Дружно охнула улыбающаяся комната.

– Давайте, жемчужные, зажжем живой огонек, достанем зеркала, да не простые, и поглядим, что за двенадцать месяцев к нам явилось, что пришло, что ушло, по чему скучаем, от чего избавиться чаем, а как – не знаем. Машенька, прошу!

Маленькая цыганка-помощница запустила в ящик руку с короткими, перстнями унизанными пальцами, извлекая из глуховато-плюшевого грохота свечу, подсвечник и круглое зеркало на подставке. Было немного странно видеть, как к свече подносят зажигалку. Но огонек перешагнул на свечной фитиль, пометался, закачался с треском, выровнялся, заглянул в зеркало, а уже из его глубины – на всех нас. Опять общее выражение перерисовало породняющей кистью лица, ненадолго, всего на пару минут, и я понимал, для чего зажгли свечу: огонь великое, доначальное зрелище, при виде которого разбежавшиеся по индивидуальностям «я» возвращаются в родовое «мы». А с «мы» любая магия – хоть белая, хоть черная, хоть партийная, хоть религиозная – работает в тысячу раз сильнее, потому что людям нравится быть частью большего, так теплее, даже если это – чугунное «мы», даже если бессердечное.

Мацарская обвела нас тем же острым взглядом, каким просвечивал посетителей Крэм, и сказала: пусть каждый вспомнит о каком-то заметном новшестве минувшего года и представит его, но не в обычном рассказе, а так, как если бы он сам чувствовал и сознавал себя этим новшеством.

«Мы» снова рассыпалось на отдельные «я», вернув лицам краски несходства. Гости слегка оробели, но тут поднялась и решительно шагнула на середину комнаты молодая женщина с крашеными рыжими волосами, с турецкой шалью на плечах, в громких блестящих сапогах. Она села на стул, долго искала на нем максимум соответствий своему телу, а затем приятно сказала кислым голосом, что у нее появилась новая белая машина, «фольксваген-гольф».

– Нет, это вы белый «гольф», не забывайте, – задушевно поправила гостью Мацарская.

Та кивнула и начала заново, слегка менее кислым, но почему-то и менее приятным голосом:

– Я новый, беленький «фольксваген-гольф», хозяйка завет меня «гольфик». Я смирный, но с характером, внутри у меня теплая музыка и классно пахнет.

Послышался и тут же оборвался мужской смех. Отчего-то этот смех показался мне знакомым, причем слышал я его совсем недавно. Повернувшись, я неожиданно обнаружил четвертого мужчину. Это был Алексей Ужищев, Леша, с которым мы познакомились на крэмовском тренинге. Кстати, он и туда явился с опозданием. Хотя реплика женщины-«гольфа» была и впрямь забавна, Лешин смех прозвучал, пожалуй, чересчур едко.

Мацарская обернулась и произвела изящный жест, вроде бы пресекающий смех, но при этом исполненный деликатной мягкости к смеющемуся. Дескать, пожалуйста, не смейтесь, хотя мне и всем нам нравитесь вы и приятен ваш смех.

После женщины-«гольфа» выступала девушка лет сорока, которая назвалась велосипедной дорожкой, пока слишком юной, чтобы ее уважали. Потом вышел мужчина, обиженно сообщивший, что он новая часовня на окраине Москвы, у него белое каменное тело и золотая голова. Не удержавшись, я поглядел на Алексея. Тот не смеялся и, кажется, вовсе не замечал происходящего. Лицо его, впрочем, покраснело и было напряжено, точно внутри происходила мучительная борьба.

За окном рассиялось зимнее солнце, и просвеченные лучами лепестки цикламенов на подоконнике загорелись райскими красками. На мгновение мне стало так хорошо, словно и сам я был прорисован до глубины такими же божьими огнями. Мне нравилась Рената Мацарская, ее глубокий умный голос, нравилось прямое длинное пламя свечи, расщепленное зеркалом на несколько радужных ореолов, нравились люди, настолько разные, словно их собрал в комнате невидимый коллекционер.

Тем временем помощница водрузила на низкий столик огромную жестяную коробку, доверху наполненную новогодними открытками. Неизвестно, откуда взялось столько разнообразных почтовых открыток, старинных, но идеально сохранившихся: с танцующими снеговиками, скачущими зайцами, дедами Морозами, лихачащими на обезумевших санях, с ливнями конфетти, царскими елками и младенцами-космонавтами, у которых на шлемах был выведен номер нового года, такой древний, что уж и не верилось в его существование. Нынче в Москве днем с огнем не сыщешь таких открыток, на которых можно что-нибудь написать. В нынешних все уже написано: «С юбилеем дорогому дедушке!», «Любимая, спасибо за сына!», «Пусть море удовольствий окружает тебя в твой день рождения!». Даже имени вписывать не надо. Дедушка – и дедушка. Никакой не Константин Макарович, а просто: кому открытку вручили, тот и дедушка. Или любимая, кому что нравится.

А в круглой жестяной коробке, украшенной по кругу кудрявыми виноградными лозами, лежали открытки, где можно писать самому. Маша, маленькая помощница Мацарской, погрузила унизанные перстнями пальцы в шуршащую глубину, поворошила и сказала:

– Ну, драгоценные, подходите по одному, выбирайте открытку по душе. Какая на вас смотрит, какая похожа хоть чуть-чуть, какую вам приятно было бы получить. Ближе, ближе, чур не робеть!

По тому, как гости приближались к столику, как выбирали открытку, видно было, кто явился в волшебную комнату с верой, кто с желанием подтвердить неверие, а кто с надеждой уверовать. Девушки подходили плавной походкой, выбирали серьезно, боялись прогадать. Мужчины двигались подчеркнуто небрежно, брали открытку не глядя и отходили. Голосом таинственным и задушевным Мацарская велела каждому написать на открытке главное напутствие себе самому, а после спрятать открытку в надежное место. Почему-то таинственная задушевность успела мне слегка поднадоесть. Была в ней неуловимая фальшь чрезмерной выразительности, какая бывает в плохих театрах. Нет-нет, тут же прикрикнул я на себя, все превосходно, не нужно пробовать чудо на зуб, проверять, не фальшивое ли.

Сейчас интереснее всего было, что там написал в своей открытке Алексей Ужищев и написал ли. Скосив глаза, я увидел, что он что-то черкает на бумаге с язвительным выражением лица. Зачем он вообще сюда пришел? Вдруг вспомнилось, что и на крэмовском тренинге на лице у Леши часто бывало точно такое же выражение.

2

Объявили перерыв, и гости, разобрав пальто и куртки, шумно покидали квартиру, расходясь по ближайшим барам и кафе. Я остался, хотелось побыть одному и привести впечатления в порядок. В небольшом закутке, как и прежде, стоял длинный деревянный стол, я налил себе чаю, снял очки и закрыл глаза. Вдруг мне показалось, что я не один. Открыв глаза, я обнаружил, что прямо напротив меня сидит Алексей. Сегодня он был не в линялой трикотажной фуфайке, а в пиджаке поверх футболки, тоже, впрочем, линялой. Смотрел испытующе и слегка насмешливо. Впрочем, не вызывало сомнений, что он рад меня видеть.

Я спросил, не кажется ли ему, что «Стирка» предназначена больше для женщин. Зачем же он пришел сюда, если это не секрет, конечно?

– По личным причинам.

Лицо его замкнулось, хотя я мог и ошибаться. Мелькнула мысль: одинокий мужчина приходит в компанию молодых женщин, где за день в обстановке предельной доверительности люди могут узнать друг о друге столько, сколько в обычной жизни и за год не узнаешь. Вдруг Алексею хотелось завести знакомство с кем-нибудь? Мы не успели договорить. Где-то совсем близко отворилась дверь, и из-за угла вынырнул Вадим Маркович.

– Так вы на «Стирке», – произнес он задумчиво. – Интересно, что вы об этом скажете. Алексей, а вас я бессовестно обманул.

Оказывается, на прошлом тренинге Крэм обещал подарить Алексею свою книгу, но позабыл. Пока они обменивались поклонами и комплиментами, перерыв закончился. Из прихожей пахнуло холодным воздухом и веселыми голосами. О личных причинах я так ничего и не узнал.

При виде Крэма почему-то вспомнилось, что Мацарская до сих пор числится его официальной женой и считается другом. Не хотелось вникать во все это, но думалось помимо воли. Когда-то два человека были парой, жили вместе, растили ребенка, возможно любили друг друга, занимались общим делом. Но главное, доверяли друг другу в той небывалой степени, какая невозможна ни между родителями и детьми, ни между друзьями, ни между любовниками – только между мужем и женой. Однажды они расстались. Не знаю, как, когда, почему, не важно. У каждого началась своя особая жизнь с другими любовниками, супругами, с другими тайнами. Конечно, можно оставаться друзьями, «что бы это ни значило». Но какова должна быть мера взаимной нечувствительности, чтобы долгие годы продолжать работать вместе? При этом Мацарская наверняка знает, что и новые жены обретаются здесь же. Или нечувствительность ее чисто внешняя? Впрочем, это же психологи. У психологов все не как у людей.

Закончился антракт, и спектакль возобновился. Нас то превращали в говорящую газету, то помещали в лифт времени: мы выходили на две тысячи таком-то этаже и описывали то, что видим. Потом мы менялись телами и рассказывали, что чувствуем изнутри другого. Время от времени мой взгляд задерживался на Ужищеве и словно просыпался. Казалось, Алексей не замечает происходящего, но приглядывается к играющим и пытается понять причину, по которой люди предаются таким нелепым занятиям. На секунду при виде этого напряженно-отрешенного лица становилось не по себе, но объявлялась новая игра, и веселье возвращалось.

На середину комнаты выкатили черное кресло на колесиках и предложили представить, что это вовсе не кресло, а то, от чего мы хотим избавиться, будь то страх, нелюбимая работа, ненужное знакомство, мешающая привычка. Гости отталкивали кресло, и оно ехало к стене, загороженной рядами поставленных друг на дружку стульев. Некоторые толкали кресло осторожно, другие вкладывали в толчок настоящую страсть, а девушка в черной шляпе – ее, кстати, звали Владислава – двинула несчастное кресло с такой силой, что оно перевернулось кверху колесиками.

За окнами потемнело, на стенах и под потолком зажглись теплым огнем лампионы. Праздник на всех парах приближался к завершению. Мацарская сделала круг по комнате, поглядев на каждого из нас, и тихим голосом, словно самой себе сказала:

– У каждого из нас, милые, в будущем году случится важное событие, которое не отменить и которое может стать вашим путеводным маяком во времени. Давайте, все, кто хочет, встаньте лицом к двери и постарайтесь разглядеть это событие как можно подробнее. Может, это юбилей вашей мамы, может, новая должность, может, увлекательная поездка.

К двери встали многие, почти все. Удивительная это была сцена. Казалось, в комнате старинного доходного дома на Маросейке выстроилось маленькое посольство человечества, вглядывающегося в будущее. Не на всех лицах изображалась радость. Многие казались встревоженными, прислушивающимися к каким-то далеким звукам, сулящим неизвестность. Алексей и вовсе сидел где-то в углу на стуле, не глядя не только в будущее, но даже на других людей.

Вдруг я почувствовал, что мрачнею. Ничего особенно ужасного в будущем году не предвиделось, а вместе с тем в будущее смотреть совсем не хотелось, как не хочется смотреть в зеркало человеку, который недоволен собой. Дело не в прогнозах. Чувство было такое, словно я порезался о край бумаги. «Нужен план. План жизни! Срочно, сегодня же!» Оказывается, я совершенно не понимаю, куда движется моя жизнь. Варя? О господи. Душа моя оделась в черное, и мне захотелось выйти из рядов нашего маленького отряда и усесться рядом с Алексеем.

3

Через полчаса «Стирка» подошла к концу. Вокруг Мацарской благодарно толпились самые молодые из женщин, кто-то обменивался телефонами, кто-то делился печеньем. Увидев уже стоявшего в дверях Алексея Ужищева, я окликнул его.

– Вы к метро?

– Я бы выпил чего-нибудь. В шалман пойдешь? Я угощаю.

Он выглядел измученным. Не хотелось идти в ресторан, но еще меньше – домой. Мы молча шли по Маросейке. Мимо проносились машины, их скорость отдавала беззаботностью. В тайском ресторанчике таинственный свет красно-белых бумажных шаров едва освещал лица посетителей. Официант принес меню, зажег свечу внутри стеклянного пузыря и с поклоном пропал во мгле.

– Ненавижу все эти тренинги, – пробормотал Алексей. – Сил моих нет. Лучше гири тягать.

Я молчал, боясь спугнуть его.

– Вроде милые они люди. Вадим Маркович душка, Мацарская тоже. Даже точно милые. А какая от них польза? Лезут в душу, ковыряются, будто знают, как там все устроено. Делают вид, что ремонтируют, лечат. А сами не понимают ни бельмеса, не могут даже рассчитать, где остановиться, чтобы в мясо не воткнуться.

– Что-то в толк не возьму. Это дорогие, а главное, добровольные мероприятия. Зачем же вы ходите, тратите бешеные деньги, кучу времени, если вам это все таким бесполезным кажется?

– Давай на ты все же.

Он помолчал, уставившись в темноту. Я едва различал его лицо. Наконец, решившись, он вздохнул и заговорил опять:

– Год назад на следующий день после «Предновогодней стирки» от меня ушла жена.

Голос его сделался глухим, точно сукно. Позванивали кхонги, при этом казалось, что звон исходит от красных бумажных фонарей. Тихими тенями мелькали почти невидимые официанты, где-то в углу время от времени разгорался уголек сигареты, медленно освещая загадочное женское лицо.

С женой Алексей прожил пять лет. Детей завести не успели, но жили счастливо. Столько доброты, заботы, щедрости было в их семье, Алексей думал, что никому в мире не досталось такого счастья, как им двоим. Однажды Алексей по делам фирмы улетел на неделю в Норвегию, а когда вернулся, весь дом был украшен бумажными журавликами и самолетиками, причем на каждом разноцветными фломастерами было написано что-то радостное про его, Алексея, возвращение. Внезапные путешествия вдвоем – на выходные, подарки не к празднику, а по настроению, постоянно меняющийся, хорошеющий дом. Все было неправдоподобно, незаслуженно прекрасно.

Иногда он чувствовал, что Кате неспокойно. Она о чем-то задумывалась, умолкала, искала ответы на вопросы, которые ему никогда не задавала, в доме появлялись книги по психологии, точнее по каким-то загадочным «практикам». Вдруг сказала, что записалась в группу к какому-то Кириллу Тимофеевичу, которого называла то учителем, то мастером. В группе отрабатывали технику некоторого необыкновенного дыхания, медитировали, молчали. Кирилл Тимофеевич рисовал мистические портреты каждого участника, делал предсказания, давал советы.

– Он брал с каждого деньги, не то чтобы непомерные, а все же на круг выходило за один день, как у меня за полмесяца. Дело не в деньгах… Но все же деньги что-то меняют, так ведь?

Алексей не встревожился, доверял всему, чему доверяла жена. Когда Катя рассказывала о Тимофеиче и его откровениях, Алеше становилось неловко: чем-то эти рассказы напоминали объявления потомственных ясновидящих и открытия британских ученых. Он не хотел обижать жену, которая относилась к подобным опытам с истовой серьезностью, но слушать без улыбки не мог. Катя чувствовала, что Алеша посмеивается над ее увлечением, давала себе слово больше ничего не рассказывать, но выдерживала не долго – радость и удивление ее переполняли, а душевная щедрость не позволяла радоваться одной.

Как-то она сказала, что берет недельный отпуск и едет вместе с группой в Воронеж. Где-то в пригороде Тимофеич на паях с еще одним гуру арендовал несколько коттеджей в доме отдыха для проведения лекций и «практик». Алеше эта идея отчего-то не понравилась сразу, но не из недоверия этим «целителям», а из беспокойства за жену. Жена возражала, мол, едет много людей, лично ей хорошо знакомых, учителя – степенные положительные люди, у всех при себе мобильные телефоны. А главное – ей это нужно и интересно. Возразить было нечего. С дороги и из дома отдыха она присылала веселые и нежные записочки, хотя ни словом не помянула, что, собственно, происходит на занятиях.

Через неделю жена вернулась. Во все время ее отсутствия Алеша места себе не находил и теперь видел, что тревожился не напрасно: жена переменилась до неузнаваемости. Она была здорова и невредима, но свет и радость ее покинули. Катя почти ничего не говорила, старалась не смотреть на мужа, отвечала через раз и невпопад. Алексей понимал, что с женой случилось нечто ужасное, причем случилось где-то в невидимом мире мыслей, куда ему нет допуска. Тебя кто-то обидел? Никто. Ты плохо себя чувствуешь? Давай позже. Может, сходим в театр? Невидящий взгляд в окно.

Наконец он не выдержал. Она должна немедленно рассказать, что происходит, дальше так продолжаться не может. Жена подняла на него глаза – едва ли не впервые после возвращения. Алексея поразило: это был взгляд незнакомого человека.

Жена говорила тускло, без интонаций, словно надиктовывала для самой себя. Во время «практик» они направляли сознание в «арканы». Алексей так и не понял, что это означает: то ли какие-то круги подсознания, то ли другие миры, сам черт ногу сломит. Он решил не отвлекать жену расспросами, пусть договорит до конца. Эффект погружения состоял в новом взгляде на себя. Куда уж тут без аркана. Катя помолчала, а потом вдруг обычным, живым голосом с болью сказала:

– Во время этой практики я ясно поняла, что тебя не люблю. Прости меня, пожалуйста, если можешь.

Алексей почувствовал себя так, как чувствует себя человек, которому только что сказали, что он неизлечимо, смертельно болен. Все, что минуту назад казалось важным, интересным, дорогим, теперь не имело значения, все потеряло смысл и ценность. Он видел рисунок обоев на кухне, где они разговаривали, и этот рисунок стал к нему совершенно равнодушен. Теперь его будет окружать такой мир? Наконец Алексей сказал:

– Катя. Я тебя люблю, ни в какое подсознание за этим ходить не надо: тут нет вопросов. Но держать тебя, нелюбящую, не стану. Если не любишь, если я тебе не нужен и тебе со мной плохо – давай расстанемся.

Видно было, что жене по-настоящему плохо, сердиться на нее он больше не мог. С месяц они оба блуждали, словно призраки в мире, лишенном реальности и радости. Но однажды, когда он, вернувшись с работы, умывался, Катя постучалась в дверь ванной, словно не могла дождаться, пока он выйдет сам. Со слезами сказала, что все-таки любит его – теперь она это знает точно.

И они зажили, как прежде. Точнее, зажили хорошо, потому что до «как прежде» не зажило. Во-первых, Алексей потребовал отказаться от посещений психологов-сектантов. Убеждал жену, что те напоминают зевак, которые вздумали провести настоящую хирургическую операцию, не умея отличить печень от грелки. Катя пыталась возражать, мол, он в плену стереотипов, но на сей раз Алексей был непоколебим. Поинтересовался, между прочим, платит ли Тимофеич налоги. Вновь погрустнев, Катя уступила. Теперь она читала еще больше – и про медитацию, и про дыхание, и почему-то фэнтези.

Во-вторых, в семье случились еще кое-какие перемены, на первый взгляд малозаметные. Как раньше, в доме жили цветы, Алеша и Катя не ссорились, гуляли, увлеченно разговаривали, ходили в театр, смеялись, обнимались. Но что-то жизненно важное потускнело или даже погасло. Что именно? Пожалуй, они оба утратили доверие к чувствам – и к своим собственным, и к чувствам другого. О любви больше не говорили, это стало неловкой темой, бестактным напоминанием о недавней катастрофе. Скажи теперь Катя, что любит мужа, он непременно вспомнил бы о случившемся и снова, в миллионный раз принялся думать: где, собственно, заканчивается правда и начинается лукавство? Если первое «люблю» было самообманом, а «не люблю» горькой правдой, могла ли жена влюбиться за две недели? Что означает ее второе признание в любви? Что она не хочет его терять? Что благодарна за счастливые три года? Или сочла свою нелюбовь временным помутнением? Черт, лучше не думать об этом.

Но по вечерам горела настольная лампа, играла тихая музыка, чайник выпускал клубы пара. Заглядывая в будущую детскую, Алексей видел, как жена, прилежно склонившись над листом, рисует цветными карандашами какого-нибудь забавного зверька. Все в мире вернулось на свои места. Мало-помалу теплота снова наполнила их дни и вечера. Возможно, доброты стало даже больше: ее усиливало чувство вины.

Правда, кое-какие мелочи, которые случались и прежде, теперь словно попадали под увеличительное стекло. Появятся – и маячат в поле зрения. То Катя попросит его говорить потише, хотя они вдвоем, никто не спит. То вдруг предложит отрастить длинные волосы. Зачем? Он выглядел бы с длинными волосами импозантно. Еще заметил Алеша, что Кате не нравится, когда он гладит ее по голове. Всякий раз ему казалось, что жена не вполне принимает его, по крайней мере в нынешнем виде. Объясняться по таким пустячным поводам было глупо, но каждое такое замечание или предложение он начал воспринимать – не подозрительно, нет, а как-то сразу терпеливо. Итак, отношения их делались все более добрыми и все менее супружескими.

И вот год назад в декабре Катя записалась на два тренинга. Тренинги проводила солидная фирма под руководством профессора Вадима Крэма. Тренеры сплошь доктора да кандидаты наук, за каждым именем выплескивалась цистерна регалий и публикаций, расписание на сайте – так уродливо и бездушно, что сомневаться в добропорядочности конторы не приходилось. Алексей посмурнел, но спорить не стал, да и что он мог возразить?

С первого, трехдневного тренинга Катя возвращалась такой возбужденной, такой счастливой, какой он ее давно уже не видел. Взахлеб рассказывала о Крэме, об упражнениях, о других посетителях. Понаблюдав за Катей, профессор сообщил, что она запрещает себе дышать в полную силу. Мол, это касается не только физического дыхания, но вообще приятия и отпускания на волю жизни. «Да, он прав! И про физическое дыхание тоже. Оттого я так часто и простужаюсь, и носом хлюпаю, что не даю себе дышать во всю ивановскую! И про маму, и про сестру мою рассказывает, словно у нас дома в Орле жил, вместе с нами!» После крэмовского тренинга Катя расцвела. Походка, прическа, одежда – она спешила все изменить, избавиться от любых стеснений и ограничений. Она и Алешу подбивала сходить на Маросейку, обещала, что он так расцветет – мама родная не узнает (смех, прыжки на диване). Он смотрел на нее с тем радостным умилением, которое бывает при виде чуда, адресованного лично тебе. Через три недели жена отправилась на «Предновогоднюю стирку».

4

Алексей хорошо помнит этот день. С утра и до ночи было темно, словно солнце сбилось с пути и укатилось освещать другую солнечную систему. К тому же на четвертом этаже прорвало трубы, и во всем подъезде отключили отопление. Изредка кто-то невидимый студено стучал по трубе, словно проверяя холод на звук. Алеша бродил по дому в мягких сапогах, в куртке, иногда дул на пальцы, ожидая увидеть пар изо рта.

Тепло вернулось вместе с Катей. Он обрадовался, увидев сверху из окна, как в калитке мелькнули ее пальто и берет, заштрихованные медленными снежными хлопьями. Но едва открылась дверь, радость замерла, съежилась и растаяла вместе со снежинками на пальто, которое он помог снять Кате. На ее лице был тот же смятенный сумрак, что и тогда, весной, после арканов.

А через два дня она сообщила: им придется расстаться. Но как же Новый год, растерянно спросил ничего не соображающий муж. Она посмотрела на него темными добрыми глазами, которые он так любил, и сказала, что в новом году они оба начнут новую жизнь, и он найдет свое настоящее счастье.

Официант, улыбаясь, откупорил новую бутылку «Шато д’Эсклан». Алексей следил, как заплетается и вздрагивает падающая в бокал струя. Он пил один, но не пьянел, а только распрямлялся и твердел лицом.

В маленькой спальне у стены лежала стопка сложенных картонок. Дверцы шкафа были распахнуты, по дивану метались брошенные платья, кофты, брюки, белье, клубки шерсти для вязанья. Раз десять Алеша пытался выспросить, что же случилось на «Предновогодней стирке». Дело не в «Стирке», коротко отвечала Катя, краснея от усталости и беспокойства. Ей нужно побыть одной, осмотреться и все обдумать. «Оставайся, давай я уеду на сколько скажешь». Она мотала головой, той самой, которая выдумывала такие нежные подарки и сказочные истории.

Он должен был защищать жену и не защитил. Должен был построить для нее лучший дом, лучший мир – и не справился. Он видел будущее только с ней. Теперь она уходила и вместе с платьями, гольфами и кремами увозила его, Алексея, будущее. Никогда не забудет он и не простит себе, как горько плакала она в прихожей, когда в дверь звонили грузчики.

Что он чувствовал, слыша, как захлопнулись в последний раз створки лифта, входя в пустые комнаты, видя в стакане только одну зубную щетку? Что чувствовал в новогоднюю ночь и на другой день? Это было подземное, безвоздушное житье, погребенье в полумороке, полубезумии. По ночам он не спал, днем не бодрствовал. У него не было ни желаний, ни надежд. Но когда сошел снег и почву прошили первые зеленые стежки, Алеша ожил для одного-единственного вопроса: как могло получиться, что такая идеальная пара, как они с Катей, распалась? Вопрос этот померцал, помаячил, потом вспыхнул и превратился в другой: кто позволил неуклюжим мозгоправам лезть в чужую жизнь? Кто дал право вторгаться в чужую семью, внушая одному из супругов, что он живет неправильно и достоин лучшей доли? А значит, можно не дорожить своей семьей, не заботиться о ней, а бросить недостроенное и подыскать что получше.

Тут Алексей и подумал, что надо бы своими глазами взглянуть, как работают эти экскаваторщики человеческих душ. Он записался на тренинг к Крэму, потом на еще один, ну и сегодня наконец встретился с главным врагом – Мацарской. Именно ее влиянию он приписывал главную роль в уходе жены.

4

Принесли кофе. Даже в темноте было видно, как бледен мой собеседник.

– Послушайте, – нерешительно начал я, – почему вы думаете, что жена ваша сама по себе не додумалась бы уйти?

– Вообще, знаешь, мне самому Вадим Маркович нравится. Но факт остается фактом. Жили мы хорошо? Хорошо. Как только свяжется женщина с мозговедом, так порядок у ней в голове и поплыл.

– Вот и подумайте, дорого ли стоят отношения, которые за день может разрушить какой-нибудь астролог или кто он там.

– Я его найду, – твердо сказал Алексей.

Лицо его было бескровно, как мрамор. Я оглянулся, ища глазами официанта. На сегодня впечатлений более чем достаточно.

Мимикрия десятая. Пращуры

1

Ночи стали такими долгими, что в дневной свет не успевалось поверить: только проморгаешься, а уж снег семенит в свете фонарей. В субботу нас пригласила Николь Григорьевна, Варина бабушка. Приглашения случались и прежде, но каждый раз за день все отменялось. Николь Григорьевне восемьдесят лет, она то и дело хворает и не хочет предстать перед женихом внучки немощной.

Варвара бывала у бабушки часто, но одно дело Варвара, а другое незнакомый мужчина. Впрочем, нам уже пришлось побеседовать с Николь Григорьевной по телефону. Голос у нее был тонкий, еле слышный, но говорила она живо, остроумно, даже смеялась. Ее смех казался очаровательным, каким бывает смех пожилых дам. При этом и в голову не приходило вообразить, как Николь Григорьевна смеялась шестьдесят лет назад. Мне нравился именно нынешний ее тихий смех, так что невольно я старался смешить Варину бабушку почаще.

Муж Николь Григорьевны, Корнелий Генрихович, был отставным профессором математики, прежде преподававшим в Геологическом институте. Если Николь Григорьевна оставалась светской дамой, Корнелий Генрихович жил совершенным затворником, круг его общения, кроме жены и внучки, составляли две собаки, кот и изредка появляющийся сын. Собак дважды в день Корнелий Генрихович выгуливал во дворе.

Жили старики на Соколе, в доме, прежде от подвала до чердака набитом режиссерами, актерами, художниками театра и кино. Сейчас от режиссеров, актеров и художников осталась дымка воспоминаний, бледное эхо в морозном воздухе: кто во Франции, кто на кладбище, кто перебрался за город. Дети и внуки попродавали квартиры новым жильцам, которые покупали не столько метры, сколько дымку и эхо. Можно было пригласить гостей и между салатами сообщить: знаете, чья это была квартира? Помните фильм «Письмо из Берлина»? Баталов там прекрасный, совсем молодой. Точнее, Ульянов. Все они бывали здесь, в этой самой комнате. Гости оглядывались и чувствовали, в какой блестящей компании оказались бы сейчас, не опоздай они на полвека.

Перед поездкой Варвара придирчиво осмотрела меня, словно бы вооружившись бабушкиным зрением: достаточно ли прилично я выгляжу на бабушкин взгляд? Вместо терракотового галстука заставила повязать темно-синий, лощила до блеска мои ботинки, заставляла вертеться, точно ярмарочного медведя. Судя по выражению Варвариного лица, дальше сносности я не ушел и не мог уйти. Собой Варвара осталась довольна. Кажется, даже к свиданию со мной она прихорашивалась менее тщательно.

Мороз хрустел, точно целлофановая обертка букета, который мы долго собирали в цветочной лавке. Поверх целлофана цветочница накрутила газет с бесплатными объявлениями, чтобы холод не дотянулся до лепестковых нежностей.

В тяжелой шубе, в стрелецкой шапке, в разбитых рыжих сапогах и перчатках, похожих на краги мотоциклиста, Варвара шагала лениво и уверенно, точно извозчик.

– Квартира у них убрана по-советски, не смей осуждать, касатик… Слышишь меня? Запах у них в подъезде бывает. Бабушка ни при чем, хорошо?

Варя заранее предупреждала обо всем, что могло мне не понравиться, точно брала расписку, что теперь мне понравится все. Но волновался я вовсе не о том, что меня что-то оттолкнет, только о том, что не понравлюсь Николь Григорьевне. Чувствовалось, что мнение бабушки для Варвары важнее всех прочих мнений.

2

Дверь отворилась, и на лестницу, скуля и плача от радости, выскочила огромная пожилая дворняжка с поседевшей мордой.

– Фекла! Фекла! Куда ты? – раздался слабый мужской голос.

– Фекла, Феклуша, я тоже скучала, ты моя сестрица! – вскричала Варвара.

Дверь раскрылась шире, и на пороге показался пожилой бородатый мужчина невысокого роста в клетчатой рубашке, со свежепромытой сединой. Мужчина смотрел на меня, застенчиво улыбаясь.

– Корнюша, впусти гостей. Сквозняк!

В прихожей пахло прополисом. Николь Григорьевна стояла у зеркала, опираясь на ходунки. Она была совсем маленькой, сгорбившейся, но даже в этой позе выглядела величаво. От ее улыбки, от приязненного взгляда и легких рук, лежавших на ходунках, исходило неземное сияние.

– Вот и вы, Миша. Знаете, таким я вас и представляла. – Странно было слышать этот знакомый голос не из телефонной мембраны. – Варя! Фекла! Вы вполне можете лизаться дома, а не на лестнице.

Комнату целиком занимал парадный стол, пестревший закусками. Ни стен, ни пола нельзя было разглядеть. Стены сплошь закрывали фотографии в разнообразных рамках, акварели, декоративные тарелки. Посреди этой мозаики поблескивало зеркало, но и к его раме были прикреплены фотографии с открытками. Среди снимков попадались совсем старые, изображавшие сидящего в кресле благообразного господина, даму с высокой прической, положившую тонкую руку на пиджачное плечо. Рядом висела фотография маленькой Вари под елкой. Варины щеки были крепкими, круглыми, как репки, а в глазах сияли веселейшие преступные замыслы.

К великому изумлению рядом с карточками Оли и Сергея в юности я обнаружил собственную фотографию. Этот снимок прошлым летом сделала Варвара. Как обычно на фотографиях, на моем лице застыло выражение миролюбивого непонимания, как у иностранца, к которому обратились на незнакомом языке. Фотография была помещена в тонкую золотую рамку и зачислена в группу лиц, о ком Николь Григорьевна думала каждый день. Неожиданно я почувствовал, что мой взгляд мутится горячей морской водой.

3

За столом беседовали приятно и чинно. Николь Григорьевна подтрунивала над внучкой, расспрашивала меня о моих родителях. Фекла сидела поодаль и не мигая смотрела на Варю. Кормить собак со стола в доме запрещалось, и в седой Феклиной морде не было мольбы. Она глядела на Варю с такой доброй грустью, которую невозможно победить подачками. Эта печаль относилась к несовершенству мира в целом, которое не исправить ни розовой медалькой колбасы, ни куском вареного языка, ни суповой костью. Нет, мир непоправим, и у несправедливости так много острых прекрасных запахов!

Корнелий Генрихович разговаривал не больше Феклы, но участвовал в разговоре глазами, сияющими насмешливым любопытством. Кроме того, он беспрестанно подкладывал сидящим то одно кушанье, то другое. Если ты успевал выразить протест, то вместо салата «мимоза» Корнелий Генрихович немедленно ухватывал пиалу с лобио. Но чаще Корнелий Генрихович оказывался быстрее и радостно кивал в ответ на благодарности: знаю, мол, таких кушаний больше нигде не попробовать, а вот я вам удружу, потому что вы мне ужасно нравитесь.

Тем временем речь зашла о Барсике. Барсиком в семье звали Вариного прадеда, знаменитого инженера, изобретателя и кинорежиссера. Мне случалось видеть его фотографию: это был высокий, седой, мягко смотрящий через круглые очки аристократ, к которому прозвище «Барсик» вроде бы не шло. Тем не менее Николь Григорьевна, Ольга и Варвара называли его только Барсиком, и в удивительном мире Вариной семьи здесь чувствовалась какая-то сказочная логика. История, которую рассказала Николь Григорьевна, меня поразила. Разумеется, я не помню всех ее слов и выражений, так что могу передать рассказ только на свой лад и своими словами.

Спасение футуриста

Рассказ Николь Григорьевны

Их было шестеро: четыре парня и две девушки. Они жили в огромном барском доме на окраине Харькова. Молодым людям и двадцати не было, все они сражались на Южном фронте в рядах Красной армии, но Деникин был разбит, и они готовились построить счастливую жизнь, погибнуть за нее, любить и постигать небывалое. Девушки ухаживали за больными и ранеными в госпитале, Яков Сажин вел политзанятия с красноармейцами, Владислав Крохмаль чертил устройство разрывных снарядов, Дмитрий Зальм днями напролет занимался вольтижировкой, а Барсика назначили начальником Особого отдела Реввоенсовета.

Город осторожно оживал, блестел свежевставленными окнами, дразнил ветер кричащим кумачом.

Собираясь в зале, коммунары читали стихи: Блока, Боброва, Бенедикта Лившица, чаще наизусть. Хорошо звенели строки в опустевшем пространстве: даже штор на окнах не осталось. Под окном стоял на полу чумазый самовар. Стихи были крепче армейской заварки.

Как-то Сажин надолго застрял в городе, вернулся ночью, перебудил всех. Казалось, на радостях человек ума лишился:

– Ребята! Товарищи! Что я узнал, вы упадете.

– Мы вообще-то и так лежали, – мрачно возразил Крохмаль.

– В лечебнице для душевнобольных здесь держат знаете кого? Велимира Хлебникова! Футуриста. Можете вообразить? Он там сидит, как в застенке.

Повскакивали с постелей, укутавшись одеялами, набились в комнате у Крохмаля. Здесь, в Харькове, прямо сейчас находится прославленный поэт, с ним можно увидеться, даже поговорить, послушать его стихи. Барсик обязан завтра же отправиться в лечебницу и по своему мандату спасти поэта. Пусть живет здесь, в усадьбе, с коммунарами. Они будут за ним ухаживать, кормить, одевать, что угодно! Мысль о том, что Хлебников не захочет жить с незнакомыми людьми, никому не приходила в голову.

Лечебница находилась за городом, и наутро Барсик с боем выбил одну из трех машин, находившихся в распоряжении Реввоенсовета. Как Хлебников оказался в клинике? Об этом думал Барсик, трясясь на переднем сиденье разбитого немецкого грузовика. Это чья-то месть? Или он действительно болен? Впрочем, врачи могли принять за болезнь тот удивительный склад ума, который виден в стихах Хлебникова. Неужто его стали лечить от таланта и индивидуальности? Безотчетно Барсик проверил, вложен ли маузер в деревянную кобуру.

Дома и деревья закрашивал густой туман. Машина въехала в ворота лечебницы. Зимний парк чернел безлюдьем, желтые стены и зарешеченные окна двухэтажного особняка сковывали чьи-то перекошенные миры и гаснущие души.

Лицо главного врача, украшенное пушистыми кайзеровскими усами, при виде Барсика в шинели, в солдатских сапогах, с маузером, почти сравнялось бледностью со свежим халатом. А уж при взгляде на мандат Особого отдела почтенный доктор и вовсе потерял голос. Да, пациент Хлебников содержится в лечебнице с августа. Он сам сюда явился, потому что боялся деникинской мобилизации. Что теперь? Он здоров, сыт, одет, с ним обращаются бережно, но не выпускают, потому что некуда выпускать. Куда он пойдет? Кто о нем позаботится? Он же просто погибнет – вон что творится вокруг. И таков порядок: пациентов отпускают в семью, к опекунам, словом, под присмотр.

– Мы берем его на поруки, профессор, – сказал Барсик твердо. – Прошу незамедлительно подготовить товарища Хлебникова к выписке и выдать документы.

Дрожащей рукой профессор попытался нажать латунную кнопку, но с первого раза не попал. Щеки его медленно порозовели. В кабинет заглянул молодой врач с египетскими глазами и длинной узкой бородкой.

– Тимофей Аполлонович, немедленно готовьте Хлебникова из двадцать шестой к выписке, – охрипшим голосом обратился доктор к вошедшему. – Пусть Василий выдаст его вещи.

Подумав, профессор прибавил:

– И, пожалуй, пусть хлеба дадут дня на три.

Барсик чувствовал, что теперь бледнеет сам. Каким окажется столичный поэт, да еще после полугода жизни в доме скорби? Как примет приглашение человека в шинели и с маузером?

Принесли документы и буханку хлеба, завернутую в газету. В справке вместо Велимира значился какой-то Виктор 1885 года рождения. Не успел Барсик задать вопрос, не случилось ли ошибки, в дальнем конце коридора показались две фигуры: огромная белая и кажущаяся призрачной вторая, синяя, согбенная. Фигуры надвигались, исполосованные бегущими тенями от оконных прутьев. Рядом с великаном-санитаром шагал высокий, но сильно ссутулившийся человек с бритой головой, русой бородкой, в синем больничном халате. Пациент глядел прямо перед собой ярко-голубыми глазами, словно видел гораздо более того, что могли разглядеть в больничном коридоре остальные: то ли незримые фигуры, то ли дали, открывающиеся сквозь стены, то ли атомы, из которых состояли Барсик и профессор.

– Товарищ Хлебников! Мы, молодые коммунары-красноармейцы, узнали, что вы находитесь… э-м-м-м… в этом месте, а в мире полно дел. Мы восхищаемся вашими стихами. Предлагаем пожить в нашей коммуне на полном красноармейском довольстве и принять участие в новой жизни вашими стихами и мыслями.

Хлебников кашлянул, хотел что-то сказать, но только кивнул. Голубые глаза его ничего не выражали, потому что целиком состояли из внимания. Вещей у поэта не было. Только легкий узелок, который он прижимал к груди. При ближайшем рассмотрении узелок оказался грязной наволочкой с чернильным штампом: «санитарно-лечебное учреждение № 4». Барсик вопросительно взглянул на главного врача, но тот только рукой махнул.

На единственное место рядом с водителем Барсик усадил Хлебникова, у которого не было даже пальто, а сам прыгнул в кузов, где лежало с десяток мешков из-под картошки и репы. Грузовик фыркнул, дернулся, и желтые стены, обрастая черными плетями веток, отъехали назад. Сквозь заляпанное грязью стекло Барсик видел затылок Хлебникова, подпрыгивающего на ухабах. Самого же Барсика трясло от разбитой дороги, от ледяного январского ветра и небывалого восторга: его миссия удалась!

Их уже ждали. На круглом обеденном столе, вместо скатерти застеленном простыней, пылал медью самовар, чинно окруженный пятью железными кружками и тремя фарфоровыми чашками. На подносе фигурно выложили хлеб, сало и даже немецкий шоколад. Гостя встречала вся коммуна. Тот смущенно улыбался глазами, отвечал невнятно, но радостно.

За столом наперебой рассказывали о себе, о новом театре, для которого Хлебников мог бы дать пьесу, о нападках Пролеткульта на Комфут. Расхрабрившись, спрашивали про Маяковского, Боброва, Луначарского. В бороде поэта путались ответы. Его просили почитать стихи. Хлебников обещал:

– Напишу Городецкому и Мариенгофу, пригласим всех в Харьков. Харьков будет столицей Красной поэзии. Встретим братьев ямбом конницы.

Разговаривали весело и сумбурно. Наконец встали из-за стола. Лида Верная предложила гостю согреть воду для ванны, а Зальм – приборы для бритья. Русые клочья падали на газету, скрывая заголовки и объявления, на подбородке курчавилась новая снежная борода из пены – и вдруг явился совсем молодой человек с нежным лицом, смущенно улыбающийся.

После ванны, сияя распаренной чистотой, гость проведен был по дому: пусть выберет себе комнату. Селиться особо он наотрез отказался: в коммуне не живут особняком. Согласился устроиться с Барсиком, за ширмой. На незастеленную кровать Хлебников положил свой грязный узелок.

Неделю назад отряд реквизировал целиком маленькую книжную лавку на Екатеринославской улице, хозяин которой разорился и навсегда уехал с семьей в Бухарест. Красноармейцы не просто выбрали понравившиеся книги, а перевезли на подводах в усадьбу весь магазин целиком – вместе со шкафами, стеллажами и большой, во всю стену, картой походов Александра Македонского. Книги заняли три комнаты, и это были лучшие комнаты в опустевшем, разоренном доме. Большинство изданий было посвящено математике, физике, механике, философии.

Хлебников попросил дозволения осмотреться в книжных комнатах, да так и застыл у раскрытого книжного шкафа. За чтением его лицо становилось светлым и безразличным, точно число. Потоптавшись рядом, Барсик тихо ушел к себе и принялся за расчеты, изредка глядя в окно. Университетский курс математики прервала революция, а Барсик был в числе лучших студентов на кафедре. Революция оказалась сильнее, но и наука Барсика не отпустила.

Чертя в тетради цифры, он чувствовал в доме и в складе численных пространств присутствие голубоглазого ума невидимого гостя. Часа через два он услышал тихие шаги.

– Над чем изволите трудиться? – спросил выросший рядом Хлебников, трогая свой гладкий подбородок. – Я тоже составлял оптические формулы.

Так начались их ежевечерние разговоры, тянувшиеся до рассвета. Иногда они походили на разговор инопланетян, иногда на разговор людей будущего. Они говорили о железной дороге из Москвы в Токио, о законах времени, о том, что в природе действует двоичная система, а не десятичная, о поэзии и синематографе. Казалось, морозно-розовый рассвет за окнами происходит из-за их разговоров.

Распался театр, вместо него появились два новых, к Барсику из Киева приехала Вера, Хлебникова пригласили в газету писать о революционной поэзии, у Горяновских ворот поймали четырех шпионов-белогвардейцев и расстреляли на месте, Лиду Верную вызвали в Одессу, а коммуна выросла до восьми человек. Жизнь стремительно менялась, но ночные разговоры были вне времени. А потом в один прекрасный день пришли весна и телеграмма из Баку. Нельзя сказать, что все потеряли покой: не было никакого покоя. Но стало ясно – случилось нечто неизмеримо важное, непоправимое. Телеграмма была от старого товарища-футуриста: «Приезжай Баку возглавь культуру Волжско-Каспийской флотилии Революция Персии».

Слово «Персия» изменило цвет воздуха и скорость судьбы. Через три дня Хлебников уехал в Баку. За день до отъезда пришел тираж его книги, куда вошли стихи из больничной наволочки. На обложке Хлебникова назвали имажинистом. Барсик был возмущен: отречься от Маяковского, от революции стиха и перейти к каким-то мариенгофам. Гость положил ладонь на тонкую книжицу и сказал: подушка превратилась в книгу, в кого превратился Маяковский? Бисерными буквами подписал экземпляр. Строчки взлетали вверх каспийскими волнами. Они обнялись и помирились.

Через день коммуна проводила Хлебникова на вокзал. Можно было подумать, что уезжающему жаль расставаться и он пытается напоследок памятливее вглядеться в лица этих юношей и девушек, чтобы увезти с собой их лица вместе с бодрым перламутром паровозного дыма, слепым бородачом-шарманщиком в приплюснутой кубанке, хохотом баб, торгующих семечками. Но в глазах Хлебникова светлело бирюзой только будущее: река, пляски чисел, Персия.

Вернувшись в особняк поздним вечером, Барсик долго сидел в гостиной, откладывая момент, когда придется войти в опустевшую комнату. Наконец он преодолел нерешительность. Постель Хлебникова была застелена по-военному, сложенная ширма стояла в углу. На тумбочке лежала подаренная Барсику книга. Вдруг краем глаза он приметил нарушение привычного порядка: между стеной и кроватью светлел какой-то предмет. Пришлось опуститься на колени, чтобы дотянуться до него. Это была скомканная наволочка из лечебницы, в которой Хлебников хранил рукописи. Незадолго до выхода книги он передал все стихи художнику и издателю Ермилову.

Вздохнув, Барсик понес мятый комок ткани на первый этаж, собираясь завтра постирать вместе со своими вещами. Тут ему показалось, что в наволочке что-то шуршит. Он вернулся в комнату и обнаружил внутри два листка бумаги, исписанные знакомым бисерным почерком:

…Шиповники солнц понимать, точно пение –

Я, носящий весь земной шар

На мизинце правой руки,

Тебе говорю: Ты.

В левом верхнем углу он увидел слово «посвящаю» и свою фамилию.

4

Разумеется, в рассказе Николь Григорьевны не было красочных подробностей, но, слушая историю, которая тебя захватывает, никогда не воспринимаешь ее буквально.

– Корнюша, ты ближе сидишь, можешь принести портфель Барсика?

Николь Григорьевна устала рассказывать и улыбалась из последних сил. Во все время рассказа Варвара не издала ни звука и только переводила взгляд с бабушки на меня, точно ученая ворона. История меня поразила. При этом я старался не задумываться, происходили ли описанные события на самом деле.

В каждой семье хранятся воспоминания-легенды, связывающие ныне живущих не слишком известных людей с кем-нибудь или чем-нибудь знаменитым. У одних предок граф, у других выпивал с Мусоргским, третий катался на первом «Руссо-Балте» или ночевал в Зимнем дворце. Каждая такая история была волшебным фонарем, озаряющим семью светом из иных времен – огнем благородным, славным, отмеченным высшей золотой пробой. Так можно ли строго судить тех, кто рассказывает семейные предания?

– Фекла, зайчик, пойдем на кухню. Бабушка, можно я награжу Феклу за эти грустные воспитанные глаза? – попросила Варвара.

Тут, прихрамывая, вернулся Корнелий Генрихович. Он бережно нес на вытянутых руках – так носят за гробом награды покойного – потрескавшийся кожаный портфель в обрывках хлястиков, с одинокой старинной застежкой и без ручки. Корнелий Генрихович водрузил портфель на диванную подушку и осторожно расстегнул. Вытянул изнутри прозрачную папку, в которой лежали несколько листков осенней от давности бумаги.

Эту папку он все с той же безмолвной улыбкой протянул Николь Григорьевне.

– Нет, за столом не стоит, Корнюша. Неровен час, что-нибудь опрокинется.

Мы вышли из-за стола. Я подумал, что в папке чертежи или расчеты Барсиковых изобретений, например первой в мире стереоскопической кинокамеры. Но когда папка перешла ко мне, я увидел вздымающиеся волнами строчки, составленные бисерными буквами:

Ручей с холодною водой,

Где я скакал, как бешеный мулла,

Где хорошо.

Как описать происшедшее со мной? Это похоже на то, как если бы кто-то только что прочел вслух о медном шлеме Гектора, а потом его вдруг вынесли в хозяйственной сумке из соседней комнаты. Конечно, перья немного примялись, говорят, но вы же понимаете: три тысячи лет – не шутка. Мгновенность осознания, что рассказанная история настоящая, ощутимая, вещественная, как эти листочки, поразила меня, точно раскаленный чертеж молнии. Варя, улыбающиеся старики, зеркало в оперении открыток – все это теперь казалось частью большой истории, которая началась задолго до нас и с нами не закончится.

Мимикрия одиннадцатая. Райский сад и другие топы

1

Машина неслась через зимний лес. Было около четырех утра, хотя мрак за окном ничем не напоминал о рассвете: первого января светает поздно. Мы возвращались в Вяхири с новогодней вечеринки у Эммы и Эдуарда. Эмма и Эдуард живут на даче в Ситникове, в одиннадцати километрах южнее Вяхирей. Поехать на эту вечеринку стоило хотя бы ради разговора, который случился на обратном пути.

Смысл разговора дошел до меня не сразу, потому что неподалеку от Николаевского нас остановила полиция.

– Варюша, кажется, сейчас нас будут проверять гаишники, – сказал Сергей.

Варвара сидела рядом со мной на заднем сиденье. Она подалась вперед, напряженно вглядываясь в мигающую синими и красными огнями темноту. Ответила, впрочем, Ольга, сидевшая рядом с Сергеем:

– Держимся естественно. Все будет как надо.

Не то чтобы у нее заплетался язык, скорее она говорила чуть более напевно, чем обычно. Конечно, в гостях выпивали. В том числе и Сергей. Ну а как же – Новый год, и у всех, кроме Варвары, есть чувство меры.

– Варя, только прошу, не вступай в беседу, хорошо?

– Сережа, прекрати! – отвечала Ольга возмущенно.

– Варя, просто предупреждаю. Не заводи их и меня.

Варвара откинулась на спинку сиденья и возмущенно смотрела в затылок отцу. Не успел я подумать, почему Сергей называет жену именем дочери, как машина причалила рядом с плотным полицейским в ушанке и фирменном зимнем пальто с воротом из нагольной овчины. Через открытое окно инспектор насмешливо поздравил Сергея с Новым годом и попросил предъявить права. Выпустив облако пара, спросил, выпивал ли Сергей. Голосом недовольным, но спокойным Сергей ответил, что правила уважает.

– Не понял, – кашлянул полицейский.

– Посмотрите, офицер, – сказал Сергей, указывая большим пальцем себе через плечо, – я везу жену и детей. Буду я, по-вашему, рисковать их жизнью в новогоднюю ночь?

Инспектор нагнулся, поглядел через окно на нас с Варварой, помедлил и сообщил, что мы свободны.

Хотя я трезво понимал, что слова Сергея призваны смягчить сердце полицейского, мое сердце смягчилось гораздо больше. Я почувствовал, как мягкая вспышка жара, точно после хорошего глотка водки, разливается по телу. Стекло медленно отгородило нас от мороза, заиграла музыка, и мы тронулись. В смысле – поехали.

– Слава тебе, господи! – громко сказала Ольга. – Сережа, гениально. Ты был на высоте.

– Чего это был? Я все еще на высоте, Варя.

Голос Сергея теплел довольством. Я уже был готов к тому, что всех нас задержат и потащат в участок, хотя где участок в лесу? Услышав, что Сергей опять называет Ольгу Варей, поглядел на настоящую Варвару. Может, я чего-то не знаю и про нее? Может, она тоже носит два имени – одно для окружающих, другое внутри семьи? Варвара внимательно следила за происходящим, как мог бы следить за хозяевами умный пес. Лицо ее было одушевлено и в то же время непроницаемо. Расспрашивать ее прямо здесь, в машине, было решительно невозможно.

Почему на душе так тревожно? Может, потому что мне предстоит ночевать в Вяхирях? Или меня трясет от только что миновавшей угрозы? Или оттого, что Варин отец зовет ее именем жену? Черт знает, что такое. Разгоняясь, зачастили заснеженные ели, фьорды зимних полян, станционные будки и шлагбаумы. Один шлагбаум был украшен светящейся новогодней гирляндой.

2

От самых ворот было слышно, как радостно скулят запертые псы, заслышав голоса хозяев. Ольга с Сергеем поднялись на второй этаж, пожелав нам доброй ночи. Варвара отправилась к бассейну кормить собак. Я нес за ней огромную кастрюлю с собачьей едой. С каждой минутой Варвара все больше хмелела и ворчала – на то, что даже в Новый год надо полночи возиться с собаками, а завтра мыть бассейн, на то, что она «похоронила себя в грязи».

– Варвара, почему отец называет Ольгу твоим именем? – спросил я, желая отвлечь Варю от ее собачьих причитаний.

Варвара нехотя проворчала, что Варей сначала хотели назвать маму. Но потом бабушка передумала и назвала дочь Ольгой. Когда Оля подросла, мать рассказала ей о не данном имени, и дочь немедленно в него влюбилась. Можно сказать, впала в зависимость. Свое имя Оля возненавидела. Она думала освободиться, излечиться от этого морока, назвав Варварой собственную дочь. Ничего не вышло: Ольга продолжала страдать под бременем чуждого имени. Более того, она ревновала упущенное имя к дочери. Варвара оказывалась узурпатором имени, самозванкой.

– Поэтому папа иногда называет маму Варей, чтобы сделать ей приятное, – язык Варвары слегка заплетался.

Интересно, кто и в какой момент решил звать мать именем дочери? Как это случилось? Ольга попросила об этом мужа или он сам это предложил? И вот еще деталь: литературный псевдоним Ольги – Евдокия Унгерн. Псевдоним-то она выбирала себе сама…

– А тебе-то каково? – сочувственно спросил я у Варвары.

– Кому какое дело, каково! Каково… У мамы есть теория… Хват! Не лезь к чужой миске! Пойдем отсюда, не то сейчас кувыркнусь в бассейн.

Тогда я не узнал «мамину теорию», хотя легко можно было догадаться. Мы еле доплелись до избушки. Варвару шатало из стороны в сторону. Когда мы легли на чердаке, по деревянной лестнице к нам прискакал бодрый Герберт. У меня уже час как болела голова, и я жалел, что не остался дома.

Тут Варя прижалась ко мне и заплетающимся языком сказала, что любит меня. Она шептала это на ухо и, хотя была пьяна, все равно стеснялась. Я обнял ее, но ничего не смог сказать в ответ. Через минуту она заплакала.

Почему я не сказал тогда, что тоже ее люблю? Может, потому что она была пьяна и мне показалось, что для таких признаний стоило выбрать другой момент? Нет, не так уж она была и пьяна. Устала, обессилена и расстроена, вряд ли она сказала сейчас о любви, чтобы потом иметь возможность откреститься от своих слов. Или в этом признании, сделанном в новогоднюю ночь, я почувствовал что-то вроде западни? Жалкие слова, но и они только огибают самое главное.

3

На пасмурном снегу круг солнечного пшена. Голуби слетаются – тучные. За несколько дней до путешествия зимний город кажется декорацией, и только желтое пшено на снегу светится, точно знак чего-то нового, нездешнего.

Вчера звонил из Италии Вадим. Он сказал, что я заслужил пару недель каникул, что он ждет нас с Варварой и что нам нужна обувь «для горных троп». Услышав про ботинки, я заволновался. Ни воспоминания о Перудже, ни зеленый рябой штампик в загранпаспорте еще не доказывали, что скоро я окажусь в Италии. Но стоило примерить в спортивном магазине новые ботинки и крепко затянуть шнурки, я почувствовал, что дорога начинается, услышал подошвами скорую мягкость лесной земли, многослойно усыпанной бурыми листьями:

Iam mens praetrepidans avet vagari,

Iam laeti studio pedes vigescunt[3].

Ботинки с запасным комплектом шнурков и влагоотталкивающей пропиткой прятались в картонке, а радость не унималась. В окне моей комнаты горел яркий свет: значит, Варвара уже приехала. В огонь радости точно подлили масла.

Странно звонить в дверь собственного дома, в котором так долго жил один. Словно ты уже не хозяин, а гость, словно живешь не здесь, словно ты – не совсем ты. Но еще более странно было видеть перекошенное от гнева Варварино лицо. Она стояла на пороге так близко от двери, что я не мог войти в дом.

– Если ты так дорожишь чувствами этой гадины, мне здесь не место! Нет моего согласия! – закричала Варвара с такой силой, словно до этого мы ссорились целый час.

В руке у нее белел лист бумаги, которым она трясла перед моим лицом. О какой гадине идет речь, доброжелательно спросил я, как бы изъявляя готовность вместе перебрать мою огромную коллекцию гадин. И вообще нельзя ли попасть в дом?

– Ради всего святого! Сейчас уйду. Поглядите на него. Я, как влюбленный Чарли Чаплин, круги даю – цветы, Герберт, мечты идиота! А у него тайные шашни. Дон Жуан! Витальный самец! Одной меня ему мало!

– Ну нет, одной тебя мне даже многовато. Что, собственно, случилось?

Она ткнула в меня листком бумаги, и я смог наконец войти в прихожую, закрыть дверь и поставить на пол пакет с ботинками, которыми планировал похвастаться. Варвара злобно продолжала:

– Может, мне не следовало… Но раз уж так получилось, я это терпеть не намерена.

Почерк я узнал сразу, а вот слова успел позабыть. Это было письмо моей бывшей жены, написанное еще до того, как мы поженились, много лет тому назад. Оно лежало в коробке для писем, хранившейся в глубине платяного шкафа. Поскольку тогда мы уже жили вместе, конверта не было, дату Арина не поставила. Это письмо она написала тоже зимой, к моему возвращению с Урала. Боже, как давно это было! Конечно, оно было нежным, каким еще должно быть письмо любящей и любимой женщины, которой я недавно сделал предложение?

Краски мира погасли.

– Уходи, – сказал я, не глядя на Варвару.

– Еще бы! Он выбирает другую бабу, с которой за моей спиной ведет любовную переписку. Ох и дура я горемычная! – заголосила она и побежала по квартире, хлопая дверьми и выкрикивая неразборчивые обвинения.

– Что дальше? – сказал я, обращаясь непонятно к кому. – Взломать почту? А мне теперь проверять твою сумочку?

– Ты не умеешь любить. Ты мне не нужен, – Варя стояла рядом и жалобно смотрела на меня.

– Уходи.

Она вылетела из квартиры, не замотав платок, не застегнув пуговиц, похожая на черную всклокоченную птицу. Рыдания наполнили лестничные марши, их звук я слышал много дней, слышу порой и теперь.

Не раздеваясь, я сел на стул. Все было кончено. Если бы кому-нибудь пришло в голову устроить всемирный турнир по безобразным расставаниям, мы бы уверенно заняли призовое место. Но могло ли случиться иначе?

Любовь дурно влияет на нас. Меня обрекает на робость и занудство, Варвару – на ревность и подозрительность. Ее раздражает зависимость от меня, хотя я в этой зависимости, кажется, неповинен. Порознь мы лучше, чем вместе.

Взгляд упал на коробку с новыми ботинками. Что ж, поеду один. Подумаешь! Есть вещи, которых нельзя допускать. Она бы еще частного сыщика наняла. Частный сычик, ха-ха-ха! Но почему я не сказал, что письму, которое она без спросу прочитала, больше двадцати лет? Это означало бы оправдываться в ситуации чужого преступления? Вдруг я поймал себя на мысли, что оскорбило меня не только нарушение тайны переписки, но и вторжение в ту старую историю. Давняя любовь умерла, но я не хотел никого подпускать к ней. Пусть живет хотя бы в прошлом, нечего водить туда экскурсии туристов, и никто не рад расхитителям гробниц.

Но если святость этого места или времени так важна, значит ли это, что прежняя любовь все еще не остыла до пепельной серости, до температуры равнодушия? Получалось, в некоторых обстоятельствах я, как и прежде, готов охранять мою распавшуюся семью, вставать с оружием на пороге давно развалившегося дома. Конечно, Варваре было бы больно знать об этом. Но, вероятно, это ею и двигало? Возможно, она ревновала меня именно к прошлому. Вдруг сама сохранность старых писем означала, что я не могу принадлежать ей целиком? Я нужен Варваре целиком, она не собирается мной ни с кем делиться. Как могу я осуждать любящую меня за любовные безумства?

Главный вопрос: можем ли мы быть вместе с человеком, который то и дело производит у меня дома обыски, пытаясь найти доказательства моей неверности? Можем ли мы быть вместе, если Варвара Ярутич – враг любви к ней? Она борется с моей любовью, как с сорняком, а я пытаюсь защитить свою любовь – от любимой. Разве это не безумие?

За окном гулял снег, в нем не было ни страсти, ни горечи, ни беспокойства за собственную судьбу. Он не боялся упасть с высоты облаков, растаять или угодить под колеса машин, пробивавших вечерний снегопад столбами мельтешащего света. Почему я завидую его бесчувствию?

Нарядная коробка с ботинками, как и прежде, стояла на полу прихожей, точно на театральной сцене. Вспомнилось вдруг, как Варя собирала тюбики краски, какие-то чумазые ручки и кисти в жестянку, готовясь к поездке в Италию. «А ведь она мечтала об Италии куда сильнее меня». В тишине квартиры послышался шорох бумаги. Оказывается, мои пальцы все еще сжимают старинное письмо от женщины, с которой мы расстались давным-давно.

Что, если Варвара сильнее чувствует не только желание поехать в Умбрию? Что, если она вообще чувствует сильнее что бы то ни было? Например, любовь. Перед глазами мелькнул платок, который она не успела повязать, когда я выгонял ее из дому. Жалость, острая, точно осколок стекла, прошлась по мне, стало больнее, но почему-то и легче.

Почему я ощущаю любовь к Варе как жалость? Где ты, радость любви? Неужели только в этом старом письме?

4

Позвонил Крэм. Сказал, что у него родилась гениальная идея – создать тренинг «Родись красивой, стань счастливой». Для женщин, которые думают, что все проблемы связаны с их красотой. Подумайте, говорит, как устроить, чтобы мужчины, которым захочется прийти ради красивых женщин, могли это сделать. То есть чтобы название тренинга им не мешало.

– Типа «Родись красивой, стань счастливой. Мудрость обоего пола».

Я старался не засмеяться изо всех сил, и у меня почти получилось.

5

Самолет Москва – Рим (с пересадкой в Белграде) вылетал в три часа ночи. В аэропорту было пусто. Во всем зале вылета не спали только большие круглые часы – минутная стрелка двигалась со скоростью секундной, причем в обратном направлении.

Удивительно, что есть на свете люди, способные спать в аэропорту. Совесть их чиста, будущее безынтересно, собственность не имеет значения. Они не боятся прослушать важное объявление, проспать рейс и среди чужих людей чувствуют себя, как у мамы на ручках. Лично мне не удается уснуть в аэропорту, хотя это было бы так кстати – рейс задержали на два с половиной часа. В Белграде самолет приземлился за десять минут до отлета в Рим стыковочного рейса. Как мы неслись по коридорам аэровокзала! Варвара прижимала к груди зеркало, обернутое в черную бумагу, – благодарственный подарок Вадиму Марковичу.

Похоже, самолет Белград – Рим дожидался нас двоих. Над летным полем начинало розоветь зимнее утро, которое мы видели пару секунд. Раздраженно улыбаясь, стюардесса впустила нас и мгновенно захлопнула люк.

В римском аэропорту мы с полчаса следили за черной лентой, по которой выезжали сумки и чемоданы – сначала кучно, потом все меньше. Наконец транспортер замер, и мы поняли, что наш багаж остался в Белграде. К счастью, деньги и документы лежали в рюкзаке. Заполнив бумаги, мы поехали в Рим.

– Давай хоть немного погуляем по городу, раз уж мы налегке, – предложил я. – Заодно купим зубные щетки.

За всю ночь мы спали не больше часа, поэтому впечатления доходили медленно и частями. Светило яркое зимнее солнце. Фонтан Треви лежал в руинах, огороженный строительными барьерами. В кафе за спиной горели длинные газовые рожки, из динамиков тихо наигрывал американский джаз. На площади перед Пантеоном в фонтане моржевали голуби. Рим, настоящий Рим был рядом, но не обращался в чистую радость, как прежде. Я подумал, что так, наверное, воспринимал мир Лазарь в первые минуты после воскресения. Онемение чувств вместе с ошарашенностью, сознание чуда, которое не дошло до сердца. Холодно, до чего же холодно в мире.

На вокзале Термини сновали японские туристы, монахини из Индонезии, носильщики, расхаживали карабинеры с патрицианскими лицами. Варвара давно проснулась и любопытно оглядывалась по сторонам. Стало повеселее. А может, я просто люблю вокзалы. Поезд в Перуджу отходил через десять минут.

6

За окном проплывали башни, купола, полуразрушенные арки акведуков, заводские корпуса, зимние пальмы, выцветшие вывески, итальянские имена станций, сверкнула чумазым топазом вода Тибра под мостом. Поезд двигался почти беззвучно, а я пытался представить, каким будет поместье Эмпатико, что там за здания, сады, что за сооружения, в которых людские привычки перестают усыплять сознание. В разговорах Крэм называл их «топами». Рисовались парадоксальные лабиринты, огромные китайские шары, вставленные один в другой, зеркальные комнаты, удивительные переходы: спускаешься под землю, делаешь несколько шагов и выходишь на какой-нибудь остров посреди озера или в заброшенную францисканскую часовню.

Последние римские окраины остались позади, начались поля, где земля была то розовой, то черной, то нежно-зеленой. Виноградные лозы, похожие на посохи отшельников, оливы, снова поля, жадные глаза Варвары, тащившие все увиденные пейзажи за собой. Дорога походила на сон, а может, сном и была.

Когда я проснулся, виды за окном изменились: поезд несся среди холмов, время от времени вдеваясь в ушко горы. Зеленые волчьи глаза Варвары Ярутич улыбались мне: похоже, она наконец уверилась, что находится в Италии. Поезд вылетел из тоннеля на свет. По небу плыли огромные парусники умбрийских облаков. Из-за зеленых гор, поросших лесом, как из морских волн, показался Треви, розово-охристый город, шлемом нахлобученный на один из холмов. Мне вспомнилось, как весной вдоль дороги, ведущей в Треви, пылают маки. В таких местах трудно поверить, что Бога нет или что Он далеко отсюда.

По вагону шел пожилой контролер в форменной тужурке. Его лицо было благородно и благодушно, точно у отставного маршала. Хотелось взять у него автограф.

– Интересно, кто главный художник этих мест, – пробормотал я, пытаясь проснуться.

Варвара сердито глянула на меня и сказала:

– Если Герберт меня предаст, не знаю, что я сделаю.

Мы ехали в горах, за окном пролетали картины невероятной красоты, с соседних кресел доносилась итальянская речь. Но Варвара размышляла не об Италии, не о поместье Эмпатико, не о своей будущей работе. Она думала о своем коте. Видите ли, кота переселят в Большой дом, его будет кормить мама, он сойдется с другими котами и забудет о Варваре, а она этого, разумеется, не переживет.

– Как же прикажешь ему быть? Голодать и холодать одному в избушке?

– Нет, но пусть он думает только обо мне.

Поезд остановился в Ассизи. На перрон вышло человек десять, у некоторых были чемоданы. Как бы мне хотелось выйти с ними! Приятный голос объявил следующую остановку, Бастию, электричка тронулась. Где-то высоко, на плече горы, светлела Базилика, одно из самых святых мест на земле и в моих мыслях.

7

В Перудже нас встречали короткий дождик, профессор Крэм и Лида Гапоева. На площади перед вокзалом белел зимний фонтан. Как все фонтаны без воды, он говорил о бренности бытия и упущенных возможностях. Два таксиста с надеждой поглядели на нас. К остановке причаливал маленький автобус светло-зеленого цвета. Вид у автобуса был жизнерадостный, он сиял чистотой и, казалось, приехал из другого времени года.

Лида – невысокая, с короткими каштановыми волосами и светлым лицом. Светлым не только по причине белизны кожи в полупрозрачных веснушках, но и благодаря постоянному выражению приветливости и радости, словно собеседник только что сообщил Лидии приятную новость. Есть в Лидии заряд бодрости, готовности в любую минуту подняться, побежать, присоединиться к любой компании, к любой затее. Голос у нее сильный, высокий, слышный издалека. Кажется, она не умеет говорить шепотом.

Невзирая на дождь, Вадим Маркович с Лидой вышли из огромного джипа и улыбались. Оба были одеты по-спортивному и напоминали прекрасную гимнастку, ставшую впоследствии учительницей физкультуры, и ее тренера, возглавившего ту саму школу.

Мотор рыкнул по-львиному, и машина, расшвыривая воздух, помчалась по улицам нижнего города. Старая Перуджа живет на горе, а мы неслись мимо современных построек: офисов, баров, аптек, ангаров, школ. С первых минут разговор безостановочно прыгал, приплясывал и кружился. Всего пару дней назад Вадим показывал явное неудовольствие, но сейчас то ли снял эту маску, то ли надел другую – маску радушного хозяина, с нетерпением ждавшего нашего приезда.

Варвару интересовало, есть ли в поместье животные, и Крэм сообщил, что специально для нее в будке поселился пес албанцев по имени Пит, правда он пока плохо понимает по-русски и лает только по-албански и по-итальянски. Через два дня в Ареццо будет ярмарка, и мы все туда поедем прогуляться и, может, выбрать несколько вещиц для гостевых покоев.

Машина выехала из города (высоко вверху проплыла гора, закованная в латы старых домов и церквей) и углубилась в ущелье. Изредка то справа, то слева открывались поля, похожие на разноцветные озера, раз по краю долины скользнул змейкой скорый поезд темно-синего цвета с добродушной дельфиньей головой. Деревни, частившие после Перуджи, попадались все реже; даже машин по дороге почти не было, зато по небу вровень с нами бежали, то и дело вспыхивая серебром, дождевые облака.

Примерно через полчаса после того, как я впервые подумал, что в такую глушь никого калачом не заманишь, машина круто свернула с пустой трассы куда-то под скалу и осторожно выехала на узкий спуск, такой крутой – легче кубарем скатиться, чем проехать. Мелькнули какие-то постройки, ограда, трансформаторная будка, крышу царапали ветки, но машина поворот за поворотом въехала в оливковую рощу, покружилась, нырнула в овраг, оттуда выползла на ровную дорогу и побежала к домам, усевшимся в низине.

Мы выбрались наружу и впали в видение окружающего пейзажа. После часовой поездки меня пошатывало, и головокружение добавило увиденному невообразимости. Мы стояли на склоне горы над огромной чашей-ложбиной. По ту сторону ложбины желтел холм, на лбу холма росли маленький дом и несколько дубов. Пожалуй, это был один из самых прекрасных холмов в Умбрии, на него безотрывно хотелось смотреть, думать о нем, о домике на вершине, о тишине и том покое, который награждает за все терзания смутной жизни.

Кто живет в том доме? Можно ли увидеть этого человека с нашего склона? Есть ли у него семья? Гуляет ли он с собакой? А выше и дальше, за холмом, за гребнями синих гор, в воротнике из пышных туч вздымалась гора Субазио. Облака бесшумно плыли на запад, то скрывая, то вновь открывая голову Субазио, вросшую в могучие лесистые плечи.

«Пойдемте, сейчас начнется дождь, надо вас устроить поскорее!» – бодрый голос Лидии будил от прекрасного морока. В двух шагах от машины мы увидели розово-желтый батут и детский велосипед химически-оранжевого цвета. Варвара с укоризной поглядела на меня.

Откуда-то сбоку посыпались капли дождя, и мы спешно зашагали к дому, точнее к домам. Их было три, но домом в точном смысле слова выглядел лишь один – добротное каменное здание в три этажа с черепичной крышей и тяжелыми черными ставнями. Две другие постройки напоминали летние коттеджи, построенные по типовому проекту.

– Разумеется, можем найти место в главном доме, – сказал Крэм многозначительно, – но вам, наверное, комфортнее будет поселиться отдельно? Впрочем, как вы решите, так и будет.

По дощатому помосту, блестящему от воды, мы прошли к дальнему коттеджу. Застекленная дверь отпиралась при помощи карточки. В номере было жарко натоплено и пахло краской. У стены темнел огромный письменный стол, в глубине комнаты стояла кровать, застеленная лоскутным одеялом. Рядом с кроватью сиротливо пристроился низкий табурет, выкрашенный черной краской. Вдоль противоположной стены была смонтирована кухня. Точнее, кто-то начал ее монтировать, махнул рукой и больше не возвращался. Шкафы без полок, мойка без крана, провод от холодильника затих на полу. Стены цвета хаки с молоком были отделаны виниловой вагонкой. Окна без штор пристально смотрели на нас.

В Варвариных глазах серело разочарование, но на устах цвела светская улыбка. Между тем Вадим держался с такой галантностью, точно презентовал Малый Трианон. Кроме того, он дважды бегал под дождем в главный дом, принес ворох рубах, полотенец, футболок и еще два лоскутных одеяла.

– Когда будете готовы, ждем на парадный обед в вашу честь! – откозырял он, раскрыл прямо в номере большой сиреневый зонт и вышел за дверь.

Послышалась постепенно затихающая барабанная дробь. Мы огляделись и уставились друг на друга. Номер в коттедже напоминал комнату на заброшенной лыжной базе, чемоданы остались в Белграде, а на кровати высился клетчатый курган из чужих рубах.

– Если от них сбежала собака, я повешусь на оливе, – Варвара, как обычно, говорила броско и невпопад.

В ванной окно также не зашторивалось. Строго говоря, непонятно, зачем вообще нужно окно в ванной? Впрочем, сейчас в саду никого не было, за окном высилась гора Субазио, а над ней бежала волчья стая дождевых туч.

Горячая вода из душа – иногда именно это означает «счастье».

8

В главном доме горел свет. На стук вышла хорошенькая девочка лет шести со свежим живым лицом, увидев нас, она убежала в глубину дома. Пройдя через лабиринт книжных стеллажей, мы попали в прекрасную студию-кухню, разделенную на две части длиннейшим столом. В старых итальянских столах – таких длинных, темных, рассчитанных человек на двадцать, есть какое-то обещание того, что никто не останется один, никого не обделят едой, весельем и шумной беседой. Длинные столы – пенаты долгих застолий, мосты больших семей. Вот и здесь, в студии, стол, покрытый льняной скатертью, обещал, что все будет хорошо.

Дом был полон. За столом сидели гости: архитектор Кирилл Виноградский с женой Верой, перед ними стояли большие бокалы и три бутылки вина. На другом конце стола царила девушка-администратор Алена, бережно державшая румяное лицо прямо над горкой румяных хлебцев. Девочка, дочка Крэма и Лиды, прыгала с дивана на кресло, с кресла на пуфик, выкрикивая на лету прыгающую песенку. За низкой перегородкой, уставленной яро-медными кастрюлями, открывалась кухня, где сейчас хлопотали Лида и светлокудрый юноша Ларик, Лидин сын. Сам хозяин сидел в просторном кресле и листал альбом Джотто. Вид Крэма выражал неудовольствие. Как раз в тот миг, как мы вошли, с обложки на нас глянул святой с угрюмыми волчьими глазами, и я вздрогнул, потому что в точности такой взгляд часто ловил у моей Варвары.

– Вадим Маркович, ты что-то совсем нас не уважаешь, – произнес Виноградский, дирижируя бокалом. – С Джотто сидишь, а нами, твоими маленькими современниками, брезгуешь.

Вишнево-черные его глаза под плотно сбитыми бровями, сросшимися на переносице, искрились весельем. Услышав архитектора, профессор мгновенно преобразился, точно осевший сугроб, который на глазах превратился в обаятельную альпийскую горку. Горка поднялась и двинулась к столу, улыбаясь всеми своими незабудками.

– Наговариваете вы на меня, Кирилл Исидорович, каждый божий день. А я вас люблю всей душой, особенно Верочку.

– Между тем если бы ты нас взаправду любил, то выпил вместе с нами.

Вера, красивая усталая женщина лет пятидесяти, не говоря ни слова, согласно улыбалась. При виде бокалов и шумной компании Варвара повеселела. Все люди в студии произвели на нее прекрасное впечатление. Говорила она сумбурно, но уверенно и чрезвычайно приятно:

– Видите ли, Кирилл, у нас в саду… Когда приходится выпускать псов, иной раз случается вымахнуть без шубы, пардон. Вот в декабре я так и простудилась, до сих пор не могу… Конечно, травы, горячий глинтвейн, все как положено.

Она смеялась, как могла бы смеяться добрая королева змей, решившая подбодрить своих подданных. Лида с сыном и Алена хлопотали, накрывая на стол, а мы с Кириллом беседовали об искусстве.

Виноградскому лет шестьдесят, но выглядит он куда моложе: невысокий, подтянутый, легкий. Кажется, седую шевелюру, матерые брови и загрубевшую кожу он приобрел в одну ночь, не успев ни привыкнуть к ним, ни переменить прежнюю веселую живость на солидное равнодушие. Похоже, люди его забавляют, но он глядит на них не свысока, а по-родственному, с насмешливым сочувствием, понимая, что и сам на свой лад забавен. Разговор перескакивал с Перуджино на Перуджу, с Левитана на Миро так же весело и бойко, как Яночка, дочка Вадима и Лиды, перепрыгивала с дивана на кресло.

Наконец все расселись за столом, и беседа, то разделяясь, то сливаясь, потекла через вечер, расцвечиваясь звоном вилок, ножей, бокалов и просьбами вроде «Варечка, не передадите ли нам пару мандаринов?». Во главе стола восседал Вадим Маркович, похожий на главу большой семьи. Он не стремился говорить чаще других, но довольствовался привилегиями главного слушателя, милостиво кивая удачным репликам гостей.

После обеда Ларик с Вадимом растапливали камин, а я думал, как там, в ночи, чувствуют себя прекрасный умбрийский холм, домик на его вершине и обитатели домика.

До террасы нас провожали с фонарем, и голоса новых друзей казались такими же теплыми, как свет главного дома усадьбы Эмпатико. На террасе огни загорались сами, стоило сделать несколько шагов. Ни цикад, ни собачьего лая, ни ветра в ветвях – сырая тишина ночи была таинственно полна собой.

После шумного света главного дома комната в коттедже, темноватая и пованивающая краской, казалась понижением в звании. Хотя в прошлую ночь мы вовсе не спали, уснуть в комнате без штор было непросто. Все же мы уснули, размышляя о том, что жизнь покажет нам завтра.

9

Странно проснуться в другой стране, в горной глуши, в комнате, где на окнах нет штор, до потолка залитой солнцем непривычной яркости. Странно, уже вспомнив обо всем, слышать звуки тарахтящего трактора и голоса рабочих под самыми окнами. Но всех этих странностей, похоже, оказалось недостаточно, чтобы как следует разбудить нас. Поэтому судьба послала Вадима Марковича в белой штормовке, который постучал в стеклянную дверь, внимательно всматриваясь в нашу комнату, где Варвара в шелковой пижаме совершала свои первые па. Увидев наши неглиже, Вадим Маркович не смутился, продолжая вглядываться в пространство и стучать в стекло, так что пришлось набросить лоскутное одеяло и тащиться к двери этаким застенчивым вигвамом.

– Друзья, приходите на завтрак, потом идем на прогулку, – сказал Крэм, бесстыже глядя через мое лоскутное плечо на Варварину пижаму.

– Спасибо, вот только оденемся.

Я старался выделить голосом слово «оденемся». Варвару визит и взгляды профессора не смутили.

После завтрака солнце скрылось в горах. Небо снова заросло тучами, но не клочковатыми, как вчера, а мягкими, точно светлый мех. Мы стояли на террасе и ждали Крэма, который что-то обсуждал с Виноградским, бурно размахивая руками. Я немного волновался: сейчас мы увидим поместье Эмпатико, волшебные сооружения и, может быть, даже сможем их опробовать.

– Где этот Пит? – Варвара вертела головой по сторонам. – Кто скрасит мое существование?

Где-то внизу, за оливковой рощицей, продолжал тарахтеть трактор. На горной вилле этот звук казался неуместным, как прораб в «Жизели». Впрочем, разные случаются постановки. Безлиственные оливы хватались узловатыми ветками за воздух. Наконец, вынырнув из-под земли, появился Вадим Маркович. Мы двинулись по зигзагу дорожки, посыпанной щебнем, и вскоре вышли из рощи на свет.

Так я впервые увидел Эмпатико. Если смотреть сверху, мы медленно катились на дно ложбины между холмами. Позади на полпути к вершине теснились главный дом и коттеджи, огромный нелепый тент рядом с террасой, гамак между двух белых столбов, казавшийся отсюда маленьким, как сеточка для волос. Хотелось мысленно убрать со склона все, кроме главного дома: коттеджи, тенты, гамаки, гараж и джип рядом с ним – все это было на холме лишним, чужим. Лучше бы вместо машины паслись лошадь или пара овец.

Склон стекал в ложбину складками волн, так что картина открывалась не сразу. Чаша кое-где заросла лесом, и сейчас волшебным казался не вчерашний холм, а другой, высившийся поодаль и кудрявящийся на макушке виноградником. По пути нам попался дуб, под которым стояла пустая скамья, казалось, созданная для брошенного любовника, для одинокого поэта или для вдовы в черном платье и в чепце того же цвета.

Крэм, из-под ног которого то и дело брызгала белая щебенка, рассказывал, как купил заброшенное поместье, где кроме дома да сарая для коров ничего не было; как расчищал склоны и овраг от зарослей терновника и ежевики, как в самой глубокой части оврага нашли пещеру. Не то чтобы большую пещеру, а нишу в скале. Внутри этой ниши – родник, который иногда начинает бить, словно небольшой фонтан.

Заслушавшись, мы перевалили через очередную складку. Святой Франциск, что же мы увидели? Весь прекрасный склон был изрыт колеями от огромных колес, точно здесь шло танковое сражение. Посреди поля торчали три чахлых деревца, которые Вадим Маркович назвал гранатовым садом. За гранатовыми деревьями трудились пять рабочих в оранжевых жилетах. Маленький красный трактор копошился по краю поля, вспарывая дерн блестящим ковшом.

– А там будет топ Лавандовая Галактика, – продолжал профессор.

Действительно, часть борозд на развороченном поле образовывала нечто вроде спирали. «Ничего, ведь и на месте Кельнского собора когда-то была яма», – подумал я. Мы развернулись и пошли в сторону мраморных сооружений, белевших на нижнем краю склона. Это оказались три пары мраморных скамей, намертво вмонтированных в бетонную площадку, украшенную местным камнем.

– Это Симпосий. Здесь гости будут беседовать, как участники древнегреческого пира. Уже заказаны особые подстилки, чтобы лежащим не было холодно на камне.

Скамьи стояли друг от друга на изрядном расстоянии. Для общего пира гостям пришлось бы перекрикиваться. Или пировать попарно.

Из оврага выскочил какой-то грязно-белый предмет и полетел прямо на нас.

– Пит, друг мой! Какая прелесть! – вскричала Варвара навстречу подбегающему псу, который увернулся от ее объятий и рванул ко мне, хотя я не кричал и даже не думал, что он прелесть. Это был небольшой пес цвета крем-брюле, упавшего в лужу, он дышал часто и чрезвычайно жизнерадостно. Варвара воспряла, обретя смысл жизни прямо у меня на глазах. Однако Пит притворился, что не расслышал признаний в любви, и понесся в сторону коттеджей. Варю побег Пита не огорчил: рано или поздно любви сдаются все.

Недалеко от Симпосия на каменной площадке стоял массивный дубовый стол, который профессор назвал «сказочной таверной». В ста метрах от дубового стола торчал еще один, мраморный, окруженный каменными блоками. Вадим Маркович сказал, что это топ «Круглый стол рыцарей». Никаких замечаний к Круглому столу рыцарей не было: он действительно был кругл и являлся несомненным столом.

Профессор говорил о топах с таким убеждением, за которым наверняка стояло какое-то знание. Профессор мудрец, богач, он знает что-то такое, чего не знаем мы. Мы приблизились к оврагу, и тут Вадим Маркович показал нам очередной топ – Поляну для ползания. Это была прелестная лужайка размером с боксерский ринг.

– Здесь отказываемся от привычек взрослого прямоходящего городского жителя. Ползаем в траве, как маленькие дети, вдыхаем запахи земли, травы, цветов…

Сейчас Поляна для ползания пожухла, но представить ее цветущей несложно. В середине лужайки круглились три маленьких холмика, которые я изо всех сил пытался не трактовать. Собрав в кулак всю силу воли, я отгонял мысль о ползающих банкирах, главных бухгалтерах и директорах по развитию, особенно о представителях крупного бизнеса. Тем временем Варвара Ярутич произвела широкий жест: с женственной грацией уронила себя в жухлую траву, как была в мамином пончо и высокой каракулевой шапке. Мягко грянувшись оземь, она принялась грести руками и ногами, точно плыла на спине. Лицо Варвары приняло выражение мечтательно-залихватское: знай наших, простой человек. В смущении глянув на Крэма, я обнаружил, что профессор доволен и глядит на Варвару с нескрываемым одобрением. Ведь она поверила ему и не чинясь согласилась с правилами игры.

Сырой воздух крепко пах ореховой прохладой. После Варвариной эскапады Вадим стал обращаться в первую очередь к Варваре, и я подумал, что, падая в траву, моя возлюбленная, пожалуй, взлетела на высоту главного художника Эмпатико. Варвара тоже чувствовала окрыленность и на все слова Крэма величаво кивала.

10

Мы вернулись часа через два, но казалось, что гуляние длилось два месяца без перерыва. В коттедже было темно, пришлось включить верхний свет. Варя заперлась в ванной, а я сел на край постели и глядел через стекло на доски террасы. Вокруг высятся горы Умбрии, нас принимает гостеприимный хозяин, и другие гости – прекрасные люди, рядом со мной женщина, любящая и любимая мной. Отчего так хочется потихоньку выйти из дому, добраться до шоссе и с первой же машиной уехать в Перуджу, в Рим, в Москву, подальше от поместья, куда я так рвался?

Я втянул ноздрями запах недавно выкрашенных стен, сделал несколько шагов по комнате, постучал костяшками пальцев по столу. Конечно, дело именно в этом. Дело в моей работе. Мне нужно описать платье голого короля. То, во что трудно – да что там! – невозможно поверить. Нужно описать волшебство, которого нет. Точнее, которое находится в чем угодно, только не в том, что необходимо описывать. Круглый стол – всего лишь круглый стол. Камни на нем не претворятся в хлебы, вода – в вино. Что с нами будет? Ведь стоит мне уволиться, все надежды Варвары тоже пойдут прахом.

– Микелка, ты что, опять кручинишься? Да? Да? Ой ты несчастная медвежатина!

От насмешливого Варвариного голоса в комнате стало светло.

11

– Завтра уезжают Виноградские, жалко, но у них заказ в Греции, – весело сообщил Крэм.

– Нет! Это немыслимо! – простонала Варвара. – С кем же мы будем пить вино и болтать об архитектуре?

– Погодите, Варя, вам ведь нужен был только пес. Пес в Грецию не уезжает. Кроме того, скоро сюда нагрянет сам Роман Сильверман.

Луч солнца, прицелившись, простреливал комнату и насквозь пробивал мандариновую кожуру на краю стола. Мы с Варварой переглянулись и одновременно хмыкнули.

– Сильверман – один из самых мощных бизнес-тренеров в России. У него было три компании, все три обанкротились, но Сильверман не прогорел. Сейчас у него четвертая фирма, колоссальные клиенты, вся нефтянка у него в кармане. Надо затянуть его в Эмпатико, а вместе с ним получить и его клиентуру. Варя, почистить вам еще мандарин?

Не дожидаясь Вариного ответа, Вадим принялся снимать с мандарина кожуру, радужно пыхнувшую эфирным дымком.

– Вот, Михаил, учись. В Италии пока встречаются галантные мужчины, – назидательно сказала Варвара, принимая плод и отщипывая от полупрозрачного кулачка палец-дольку.

В комнату энергично вступила Лида Гапоева в алом спортивном костюме. Она тянула за руку Яночку, тянувшую за лапу матерчатого зайца. Не сказав ни слова и резанув взглядом Варвару, Лида взяла из вазы мандарин, очистила в три рывка и протянула дочери. Всем своим видом она показывала, что галантные мужчины, скрывающиеся в Италии, направляют свою галантность не по адресу. Тем не менее Варвара доела мандарин не спеша, даже медленнее, чем могла бы.

– Лидия, вы слышали, что Кирилл уезжает? – спросила она с салонной грустью в голосе. – Невероятная жалость.

– Скоро и мы с Яночкой уедем, – не без едкости отвечала Лидия. – Просторно тут у вас будет, тихо.

– Лида, собирайтесь, поедем в Перуджу, – решительно сказал Крэм. – Михаил с Варварой трудятся, не будем им мешать.

В глазах у Лидии не сверкнули искорки торжества. Тем не менее, не сверкая искорками, женское торжество как-то ухитрялось дать о себе знать, это почувствовали все. Варвара направилась к выходу, мстительно захватив пару мандаринов с собой.

Уже второй день подряд Варвара раздраженно рисовала эскизы – проект переделки коттеджных интерьеров. Разумеется, она предпочла бы устроить все с чистого листа. Но понимая, что работу других не отменить, она придумывала всевозможные способы справиться с унылостью стен, окон, мебели. Из эскизов выходило, что Варвара собирается обрамить окна и двери дополнительными узорными наличниками, также расписав узорами балки и кухонные шкафы. Едва дело доходило до орнамента, художница, не разжимая губ, заводила песню. Это были странные песни, как если бы щенок пытался скулить цыганские романсы. Характер романса зависел от характера узора. В коттедже делалось весело, как в красном уголке сумасшедшего дома, если, конечно, в таких местах имеются красные уголки.

На одном эскизе номер превращался в опочивальню скромного падишаха, довольствующегося десятком жен и парой белых верблюдиц. На другом комната походила на палаты царского сокольничего, малого не промах, разгуливающего в шитых золотом кафтанах и пунцовых сафьяновых сапогах. Глаза Варвары светлели, губы делались тонкими, порой вовсе исчезая.

На очередном эскизе я не выдержал и побежал к Вадиму Марковичу, умоляя выделить художнице отдельное помещение. Через полчаса Варвара уже восседала в светлице на первом этаже главного дома в окружении черной резной мебели, старинной чугунной печи и черной китайской ширмы, по которой порхали перламутровые журавли. Луч света падал в кюветки влажной акварели.

Без Вариного художественного вытья в коттедже сделалось скучно, и, захватив блокнот, я отправился на прогулку по Эмпатико: буду писать на пленэре. Миновав разрытую Галактику, зашагал под гору в сторону оврага. Светило яркое зимнее солнце, и казалось: еще на один градус теплее, еще на час дольше – и природа забудет о январе, зацветут луга и склоны гор. Трава по большей части и сейчас была зеленой, и только Поляна для ползания по-осеннему пожухла – видать, слишком уж ее исползали. Наконец тропа побежала под уклон по стенке оврага, и я услышал стеклянные взгляды ручья. Через несколько шагов открылся блеск бегущей по дну оврага водицы. Берега ручья поросли мхами, и если приглядеться, можно было увидеть, как из толпы зеленых ворсинок там и здесь выглядывают крошечные нераспустившиеся головки зимних цветов. На дальнем берегу лежали лужи, вода в которых была окрашена в цвет нарядной ржавчины: видно, где-то рядом с родником залегала железная руда. В рыжих лужах менялись цвета отраженных камней и кустов.

Ручей и прорезанный им овраг делали крутой вираж, покидая поместье Эмпатико, и на самой границе под сенью молодых дубов скрывался еще один топ, последний. Это были Уста горы: каменные губы трехметровой длины с двумя рядами кубов-сидений, похожих на зубы. Здесь царила тишина почти подземная, нутряная, сюда не докатывалось солнце, и даже ручья не было слышно. Казалось, зеленая прохлада овражьего дна вдыхается и выдыхается Устами горы.

Здесь хотелось остаться, точнее, отсюда трудно было уйти: это место успокаивало и лишало желаний. Интересно, как будут смотреться люди, который присядут на каменные кубы-зубы… Все же таинственность Уст примиряла с Эмпатико: это был единственный топ, позволявший чувствовать, что слово «топ» – не пустой звук.

У самой границы Эмпатико и поместья Джузеппе Корти овраг описывал плавную дугу, разделявшую владения двух помещиков. Оторвавшись от Уст горы, я двинулся дальше и вскоре услышал шум, светлый, как овечья шерсть.

В зеленом боку оврага чернела гранитная выбоина, по форме напоминающая устье русской печи. Мох под выбоиной был пышнее, зеленее, чем вокруг, и сверкал каплями воды. Три тонкие нити, три родниковые струи тянулись с нёба ниши и падали в расселину, куда-то в подземные пазухи подгорья. Дойдя до дна оврага, тропа резко сворачивала в гору. Это была гора Джузеппе, но Вадим часто гулял здесь с гостями, и синьор Корти не высказывал никаких возражений. В кустах бересклета послышался шорох, из травы выглянул зверек размером с ондатру, покрытый длинными жесткими коричнево-рыжими волосами. Это был местный дикобраз, похожий на обрюзгшего рок-музыканта, который проснулся после бурной ночи. Варя сказала бы, что дикобраз красив скромной красотой. Как-то она сообщила, что они с мамой красавицы, а папа «красив скромной красотой», после чего демонически хохотала пять минут.

Красивый скромной красотой дикобраз глянул на меня неодобрительно, дескать, какого черта меня понесло на землю Джузеппе, в Италию и на эту планету, принадлежащую, как ни крути, дикобразам. Шмыгнул в кусты и был таков.

Перед самой вершиной горы тропа размахрилась, сплелась с травами и исчезла. Переводя дух, я огляделся. Макушка горы была совершенно круглой, и на самом темени рос дуб, раскинувший в объятьях лес узловатых рук. Ниже топорщился виноградник – тот самый, который видно и снизу, из Эмпатико. Со всех сторон поднимался и дышал солнечный воздух.

Какую непривычную радость испытываешь на вершине горы, пусть даже совсем небольшой! Словно волна, гора катит тебя, лишая твердости в ногах, избавляя от тяжести, то есть от притяжения. Чувствуешь, словно только что приземлился то ли вот-вот снова улетишь. Мир вокруг не то чтобы кружится, но точно не стоит на месте: ходят ходуном пласты воздуха, колышется прозрачность, дышат соседние горы.

Самый Красивый Холм теперь оказался совсем рядом, можно было разглядеть отдельные черепицы на кровле дома и васильково-синие закрытые ставни. Похоже, в доме никого не было, по крайней мере сейчас. Глядя на холм, я остро почувствовал какую-то счастливую тоску по этой доле: по жизни в домике с васильковыми ставнями на вершине холма. А внизу, на севере, под горой, на земле другого соседа, Энцо Безоцци, увидел я лоскут зеленого луга с двумя оливами, прекрасный, точно рыцарский герб или лютневая чакона. Вокруг покачивались горы, летели горящие солнцем слоистые облачка, и все было совершенно в окружающем мире. За исключением поместья Эмпатико.

Даже с высоты Виноградной горы все благоприобретения Эмпатико оскорбляли взор своей искусственностью и скоропалительностью, чуждой духу здешних мест. Топ Эквилибр сверху напоминал лапы каменного паука, от разрытого тракторами поля хотелось отвернуться, коттеджи даже издали казались времянками. Переводя взгляд с холмов Джузеппе на земли Энцо, я мысленно вычитал из пейзажа и разноцветные качели, и розовые столбы гамака, и оранжевые жилеты рабочих – все это было здесь неуместно.

Я вернулся на самую вершину и сел под дубом. В тени дуба белели два цветка, похожих на цветы земляники. Цветы в январе! Совсем близко проносились горящие шерстинки облаков.

12

После обеда Крэм вызвал меня в контору. Вид у него был хитрый и молодцеватый. Кажется, мысль об отъезде Лиды с дочерью его ничуть не расстраивала, он радовался, что завтра приедут новые люди, начнутся новые разговоры, новые экскурсии, восторги и мечты.

– Что ж, Михаил, давайте договариваться насчет Варвары. Эскизы интересные, видение ее мне страшно нравится, хотя, конечно, кое-какие опасения остаются и у вас, и у меня.

Еще в Москве условились, что отстаивать Варины интересы буду я. Допустить Варвару к переговорам значило бы погубить дело. Сначала она бы приосанилась, долго перечисляла свои достоинства, цену назвать не смогла бы, но на любую предложенную смертельно обиделась. Почувствовав себя недооцененной, впала бы в ярость, рыдала, хлопала дверьми, чем отпугнула бы заказчика раз навсегда.

Вадим Маркович – мастер переговоров. Он ведет тренинги по переговорам, у него вышла книга «Тайная кухня вкусных переговоров», кроме того он улыбчив, румян, одет в ковбойские брюки и кожаный жилет. По офису гуляли солнечные лучи, в которых почти не видно было пыли – вот что значит забраться поглубже в горы.

Разумеется, мне до Вадима Марковича далеко. Он сильнее в переговорах, он мой работодатель, но делать нечего – за мной безработный гений, хрупкий социопат Варвара, если я не защищу ее интересы, их не защитит никто.

– Видите ли, – продолжал профессор, – худо-бедно все номера готовы, речь о пустяковых доделках, о паре выразительных пустяков; возможно, Варе будет приятно погостить здесь еще месяцок в полном покое и довольстве, тогда она играючи поставила бы тут баночку, там сундучок, здесь повесила бы картинку. Разумеется, вы можете жить и работать тут же, вместе с ней.

Крэм приветливо смотрел на меня.

– Вадим, возможно, вы говорите не о тех номерах, что видел я. Не о том, в котором мы живем. Возможно, вы о чем-то другом – о каких-то уникальных апартаментах, дышащих благородством, богатством, умбрийской стариной. О коллекционных комнатах, которые постояльцы станут всю жизнь вспоминать, ностальгически вздыхая. Я пока видел комнаты в мотельном стиле, обшитые виниловой вагонкой. Их придется сундучками от пола до потолка забить, чтобы скрыть бездушие и чрезмерную экономность.

Моя речь не огорчила Крэма. Казалось, он наперед знал, что я скажу. Он глядел по-прежнему лукаво, разве чуть более проницательно.

– Не вполне с вами согласен, Михаил. Вы слишком строги к моему скромному, но гостеприимному жилищу.

– Вадим Маркович, дорогой, в этом все и дело! Ваше гостеприимство выше всяких похвал. Но вы же не заставляете меня платить за каждый день этого гостеприимства половину месячного жалования. Не просите работать три с половиной месяца, чтобы пожить в номере неделю. Но если бы предложили, я бы предпочел, чтобы этот номер выглядел иначе.

Отсмеявшись, Вадим поерзал в кресле, нашел самое удобное положение и сказал, что готов взять Варвару на должность главного художника Эмпатико на полгода, может быть на год. Я сидел у стола, стараясь держаться прямо. Казалось, стоит мне немного ссутулиться, и я сдам свою линию обороны.

Беззаботным тоном профессор назвал сумму, которую готов платить помесячно за Варварину работу. Сумма была смехотворной, но мне было не до смеха. Мы вступили в схватку. Особенность сражения состояла в том, что дуэлянты старались не причинять друг другу ощутимых страданий и даже скрывать сам факт драки. Мы смягчали каждый удар ветошью метафор, мы приседали в реверансах, а между тем пытались ухватиться покрепче и перетянуть победу на свою сторону.

– Послушайте, – говорил Крэм, – у меня есть здешняя архитекторша Даниелла, она знакома со всеми местными мастерами, я плачу ей деньги, а деньги не родятся в тумбочке.

– Почему вы не обходитесь ее услугами? Зачем вам кто-то еще?

– К тому же мы пока не знаем, что за зверь Варвара.

– Мы знаем, что она не зверь. Ее слабая сторона – неумение следить за временем. В остальном она безупречна.

– Со временем мы справимся.

Сумма понемногу росла, голос Вадима Марковича становился все более вкрадчив, но все же предлагать такие условия работы было безобразной несправедливостью. Наконец я не выдержал и встал:

– Знаете, профессор, у вас в руках и деньги, и вожжи, вы можете назначать любую сумму. Но это не значит, что в мире больше не существует приличий. Не нужен вам художник – не берите. Или найдите такого, кто будет за харчи работать. Я в таких переговорах больше не участвую.

Крэм посмотрел на меня с сочувствием.

– Понимаю. Не нужно горячиться, Михаил. Не стоит обижаться и топать ножками. Это бизнес, а не детская.

– Даниеллу возьмите. Пускай она вам лыжи у печки расставляет! – не унимался я.

Вадим Маркович выставил руку ладонью вперед с такой силой, словно останавливал прямо на него несущийся поезд. Обычным голосом, безо всякой вкрадчивости, без приветливого лукавства, он назвал сумму, не слишком большую, но уже не кажущуюся издевательской. Кроме того, названная сумма в полтора раза превышала мою собственную зарплату.

– А что, если… – начал было я, но Вадим прервал меня: больше денег на дело, которое не скоро принесет хоть какую-то отдачу, у него нет. В голосе его была такая досадливая холодность, по которой становилось ясно: он назвал тот максимум, который сам наметил заранее, а досадно ему именно из-за того, что не удалось сбить цену.

Мы одновременно попытались улыбнуться, и ему это удалось лучше, чем мне.

– Но сюда входит и работа с садом! – крикнул он из дверей вдогонку, когда я уже шагал в сторону коттеджа.

Опустошен и обессилен. Итог переговоров не был очевидным провалом и не выглядел бесспорной победой. Между тем обе эти крайности казались лучше промежуточного успеха. Непомерно низкая плата означала бы, что мы с Варварой уедем через неделю вдвоем и не придется переживать, справится ли она, сумеет ли удержаться от сцен в обстоятельствах, заведомо более трудных, чем наши отношения. Солидный гонорар – приз, за который стоит бороться изо всех сил. А нынешняя ставка… Не слишком маленькая, чтобы сразу отказаться, и гораздо меньшая, чем требуется. В подобных случаях многие люди время от времени вспоминают о несправедливости и меряют работу по деньгам: как вы платите, так мы и работаем.

Когда я постучал в дверь коттеджа, по доскам настила бежали тени от облаков. Через стекло была видна вся комната: незастеленная постель, шелковая китайская пижама поперек письменного стола, посередине комнаты – наши чемоданы. Я уж думал, их не привезут никогда. Да и странно представить, как вообще возможно доставить потерянные чемоданы двух никому не известных россиян из Белграда в Рим, из Рима в Перуджу, потом в глухое, не обозначенное на карте место в горах. Над чемоданами хлопотала Варвара, на которой было надето только ее любимое боди. Само это слово вызывает насмешку. Варвара считает, что это черное боди подчеркивает все прелести ее женственности. Или всю женственность ее прелести. Надо сказать, что по моему дому, в котором двери не стеклянные, а на окнах имеются шторы, Варвара никогда не ходит в боди, а здесь, в Эмпатико, женственные прелести вдруг потянулись к зрителю.

– Микеле, ты ли это? Гляди, чемоданцы прикатили.

– У тебя день эксгибиционизма?

– Чушь! Знаешь, как я устала носить одни и те же вещички неделю подряд?

Невольно отводя глаза от боди и его окрестностей, я рассказал про переговоры с Крэмом. Наверное, мне хотелось отделаться от всех неприятностей разом.

– Он что, не понимает, что хороший декоратор стоит дорого?

Похоже, Варвара не могла сразу выбрать нужную интонацию. Вероятно, сложно взять правильный тон в таком костюме.

– Во-первых, не понимает. Во-вторых, судя по всему, у него нет на это больше денег.

Она прошлась по комнате, по-зимнему белея ягодицами. Поглядела в окно. Лучи солнца выглядывали из-за ее фигуры, превратившись в ореол.

– Если мне скажут работать под Даниеллой, я пошлю ее к черту.

Это был неожиданный поворот. Тревога, покорно ожидавшая Варвариной ярости, бросилась в другой коридор. Варя готова остаться?

За спиной раздался дробный стук, похожий на заячий. К дверному стеклу прильнуло лицо Вадима Марковича, напряженно всматривающегося в глубину комнаты. Казалось, от этого лазерного взгляда сейчас что-нибудь задымится. Слово «что-нибудь» в данном случае тактично заменяет сочетание «Варвара с белеющими ягодицами в дурацком боди».

– Варвара, прикройся, – зашипел я с яростью, которую ожидал от самой же Варвары.

– Не вижу причин, – дерзко отвечала главная художница Эмпатико, неспешно оборачивая вокруг талии пестрый платок. Не знаю, впрочем, бывает ли талия у змей.

Дверь отворилась, в комнату ввалился профессор-помещик и зачастил, озорно сверкая очками:

– А я видел голую Варвару! Голую, голую, голую-преголую!

Героиня этой частушки, вместо того чтобы проявить благородную строгость или буйный нрав, улыбалась безо всякого стыда, хоть и сдержанно.

– Видел голую Варю! Ах, как замечательно! – продолжал бизнес-фавн. – Обнаженную!

Варвара произнесла наконец:

– Вы немного преувеличиваете, Вадим.

Это ненадолго привело психолога в чувство, и он сообщил, что приглашает нас на обед в чудный ресторанчик для местных, запрятанный высоко в горах. Он явно не хотел уходить, неотрывно глазея на Варвару в ее черном боди, а также в блеске молодости и величия. Но тут уж я заявил, что мы должны переодеться и явимся в Дом через четверть часа.

В такие минуты и происходит мое враждебное влюбление в Варвару. Такими фокусами она и привязывает меня к себе против моей воли, хотя, вероятно, безо всякого умысла. Уровень раздражения и шквального сердцебиения так высок, что раздвигает границы моей чувствительности. А это значит, что раз за разом более тихое и естественное будет казаться незаметным, словно и вовсе не существует.

Закрывая за Крэмом дверь, я слышал, как он говорит:

– Андрей, а я видел голую Варю!

Солнце танцует в воде, налитой в стакан, и отраженно, ячеисто – на потолке. Мы одеваемся молча. Еще полтора месяца безвылазно находиться в этой комнате, в тесноте недомолвок, обид и неразрешимых глупостей? Нет, если даже Варвара Ярутич станет главным художником, я вернусь в Москву один.

13

Солнце скрылось в горах, и все обитатели Эмпатико, кроме Андрея и албанцев, уселись за стол. Через несколько часов Виноградские отбывали в Грецию, и обед был посвящен им. Кирилл, весело сверкая глазами, подтрунивал над женой, подливал в бокалы «Рапаче», подмигивал Варваре, на лице которой учредилась торжественная чопорность. В начале обеда Вадим Маркович с неуемной жизнерадостностью попытался вновь пошутить на тему «голой Вари». Лиде Гапоевой, расчесывавшей волосы Яночки, эта шутка смешной не показалась, но молния сердитого взгляда воткнулась не в шутника-профессора, а в Варвару. Варвара приветливо кивнула, что вовсе не успокоило Лиду, а я сказал:

– Если бы ваша скромность, Вадим Маркович, равнялась вашей наблюдательности, мы бы восхищались вами еще сильнее.

Крэм посмотрел на меня без удовольствия, но больше к теме Вариной наготы не возвращался. Почему-то профессору не нравится, когда его называют по имени-отчеству. Поглядев на его недовольное лицо, я вдруг понял, что скользкие шутки прямо связаны с переговорами о Варвариных деньгах. Если бы ему удалось снизить Варварину зарплату, он проявил бы большую деликатность, а теперь, унижая нас своими шутками, пытался вычесть из зарплаты уважение и возможность гордиться собой. Поняв это, я почти успокоился: сознание Крэмовой слабости как-то примиряло с ним.

Посреди обеда улыбающийся Кирилл извлек из плотного желтого конверта пачку фотографий и протянул нам с Варей. Возможно, решил, что мы заслуживаем доверия и можно нам открыться. Здесь были снимки работ Кирилла: акварелей, карандашных набросков, эскизов росписей. Поначалу все шло прекрасно: потягивая вино, Варя одобрительно разглядывала портреты, морские пейзажи, орнаменты. Кирилл оказался ловким рисовальщиком, в несколько штрихов схватывающим образ. Правда, люди у него выглядели предметами: портреты ничего не сообщали ни о складе ума портретируемых, ни об опыте, ни о чувствах. Впрочем, это были богатые предметы, они переливались тонкостями, оттенками, так что мы с Варварой дружно приветствовали талант Кирилла Виноградского и поднимали бокалы за братство художников.

Потом пошли фотографии росписей патриаршего подворья, дома приемов представителя президента, дома отдыха Совета Федерации. Варвара продолжала улыбаться, но природа ее улыбки переменилась: теперь это была улыбка экзальтированной учтивости. Не то чтобы все эти пророки, ангелы, витязи были нарисованы плохо, отнюдь. Ни одного правила художник не нарушил: отличная лепка лиц, тел, складок одежды, гармония цвета, безупречная перспектива. При этом во всех фигурах, позах, жестах была неживая величавость, приторная патетика. Как если бы конфетную коробку сделали скинией, заставили ее целовать, падать перед ней на колени. Это не были образы веры и адресовались они не к вере. Все эти пророки, апостолы и святые говорили: вы находитесь в храме государственного значения, ведите себя благоговейно.

Варвара, видя каждый новый снимок, произносила «да!» или «о!», я умолк. Но Кирилл, кажется, не замечал этих перемен. Дирижируя бокалом рапаче, он весело рассказывал о звонке из управления делами президента, о встречах с сенаторами, о сожалениях патриарха, мол, надо было обратиться к нему, Кириллу, – сколько всего можно было сделать по-другому! Возможно, именно благодаря таким рассказам Крэм и пригласил Кирилла в Эмпатико. А еще благодаря неистребимому дружелюбию Виноградского, способности быть легким человеком, очаровательным собеседником. Кирилл из тех людей, которые умеют в считанные минуты подружиться, а дружеское расположение – главный капитал. Стал ли Виноградский от таких мыслей менее интересен и симпатичен? Вовсе нет. Если вокруг тебя теплеют люди, мысли, чувства – ты талантлив. Таланты меня покоряют, этот – в числе первых.

– За самого красивого в мире декоратора! – провозгласил Вадим Маркович, и все, кроме Лиды Гапоевой, посмотрели на Варвару.

Лида Гапоева, поставив бокал на стол, захлопала в ладоши.

Виноградские уезжали ночью, мы попрощались, обменявшись адресами, рукопожатиями и поцелуями.

– Какой он милый! – сказала Варвара, проходя по ночной террасе; через шаг каблуки ее подламывались, она всплескивала руками и говорила «ох». – Не знаю, как теперь буду без него.

– Но работы у него…

– Ох! – выдохнула Варя, хотя каблук у нее не подламывался.

Еще два часа она советовалась по телефону с Ольгой и Николь Григорьевной, соглашаться ли на работу. Из этих разговоров, под которые я и уснул, становилось понятно, что решение Варвара уже приняла, а совещание с родственниками нужно для того, чтобы семья смирилась с уже принятым решением.

14

За завтраком было совсем мало людей, и Крэм приуныл. Ему необходимо поддерживать вокруг себя высокий уровень людского шума. Может, именно поэтому он предложил съездить в Ареццо на блошиный рынок. Я решил остаться в усадьбе, и это был лучший день итальянской поездки, потому что иногда безлюдье – прекрасная возможность для человеколюбия. Поднимаясь по крутой горной тропе, я видел, как близко пасутся крутолобые облака, как пестры заплаты наделов на склонах соседних гор, пил сухой радужный воздух. Когда мне хотелось петь, я пел, когда хотелось остановить время, застывал и упирался взглядом в какое-нибудь деревце. А ведь где-то здесь в рубище из грубой мешковины мог пройти и веселый святой, тощий, как скелет, брат птиц, цветов, солнца и волка.

Вернувшись в Эмпатико, я скучал по Варе. Потому что когда Варя рядом, по ней не соскучишься.

Мимикрия двенадцатая. Все психологи – психи

1

С отъездом Лиды профессор сник. Часами мешковато сидел у погасшего камина, уставившись в одну точку, на вопросы не отвечал или отвечал коротко, с неудовольствием. Он постарел лет на десять, а вместе с кажущимся возрастом набрал старческой капризности. За столом молчал, и чем больше пытались его развлечь, тем угрюмее он становился. Трактор притих, албанцы перестали перекрикиваться, немногие оставшиеся обитатели Эмпатико разбрелись по своим комнатам.

После обеда переменился ветер. Он рвался из низин к горе Субазио сквозь оливковые рощи, бодал стены и так тряс окна, что тряслись заодно и мы. Эмпатико зашумело, наполнилось движением, я собственными глазами видел, как от пинков сильного воздуха по дорожкам катится мелкая щебенка. За этим гулом никто не расслышал, как в поместье въехал микроавтобус, попетлял по склону и причалил к гаражу.

Мы работали в коттедже. Варвара, сидя на корточках, наносила разметку узора на новые наличники, а я описывал топ Эквилибр. Описание выходило не менее кудрявым, чем Варварины узоры.

– Не загораживай мне тень! – с натугой ворчала Варвара, когда я вставал из-за стола.

Стемнело. Ветер не ослаб, но выровнялся, отказался от порывов и дул сплошь, похожий на безводную реку шириной в мир. В Главном доме мы обнаружили перемену. Администратор Алена хлопотала на кухне, щебеча и пританцовывая. Крэм, хоть и сидел по-прежнему в кресле, был румян, улыбчив и сделал Варе ручкой крендель. Мы подозрительно посмотрели на помолодевшего профессора и чирикающую Алену, не видя причин для такой разительной перемены. Вскоре, однако, причина явилась сама, постучав в двери. Оказывается, по пути из Франции в Хорватию Эмпатико навестил Роман Сильверман.

Сильверман вошел в комнату, сутулясь и по-черепашьи втянув лысую голову в плечи. Он казался слишком крупным для большой комнаты и, возможно, вообще для любого закрытого пространства. Сильверман передвигался осторожно и мягко, как если бы неловким движением мог снести стену дома, а то и гору Субазио. На его великанском теле была домашняя рубашка в крупную клетку и просторные штаны, державшиеся на широченных подтяжках.

– Здравствуйте, уважаемые! – сказал Сильверман, улыбаясь защитной улыбкой сыщика. – Вы бы, Вадим Маркович, еще на вершине Джомолунгмы домик построили, чтобы не упрощать задачку. К вам бы в гости одни альпинисты да орлы-стервятники вскарабкивались.

Голос у глыбы-Сильвермана был сдавленный, карликовый, точно внутри его томился другой, крохотный человечек.

– А вы, Роман, конечно, предпочли бы палатку на Трафальгарской площади, – ласково хихикнул Крэм.

– Я вообще не пользуюсь в последнее время недвижимостью, вы же знаете.

С появлением Сильвермана в комнате стало так мало места, что почти невозможно было разглядеть его жену, деликатно улыбающуюся в его тени. А может, она и была его улыбающейся тенью. У подножия этих двоих мы видели необыкновенное существо лет пяти с голубовато светящимся лицом Рафаэлева ангелочка. Существо кротко взирало в экран планшета, музицируя по нему маленькими пальцами, отчего планшет время от времени квакал, булькал, позванивал или играл коротенькие песенки. Было очевидно, что и сама комната, и новые люди не могут соперничать с планшетом, а потому не заслуживают внимания светящегося мальчика. Разве что мы научились бы так же привлекательно булькать, квакать и петь коротенькие песенки. Жену Сильвермана зовут Татьяной, и она ему не жена. У мальчика много имен: Кролик, Наследник, Солнечный, Тихоня. Главного имени я не запомнил, им мальчика звали, только когда он спал.

Роман Сильверман боялся покоя, тишины и бездействия. Поэтому он либо беспрерывно разговаривал, либо листал что-то в телефоне, либо собирался в дорогу. Вот уже три месяца подряд Сильверман с семейством колесил по дорогам Европы, переезжая из города в город, из страны в страну. По пути делал сотни, тысячи фотографий и все их отправлял в интернет. Ночевали в мотелях, еду готовили прямо в микроавтобусе.

От Сильвермана исходило ощущение неуюта, хотелось то ли отсесть подальше, то ли ненадолго выйти из дому и подышать горным ветром. Со своей сдавленной улыбкой он говорил:

– Не знаю, Вадим Маркович, как поступить. Надо положить на счет четыре миллиона, а у меня долгу на девятьсот тысяч. У вас нет четырех миллионов до будущей пятницы? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Моя бывшая жена Катька хочет от меня ребенка. У нее своя фирма – фармацевтика, пилюльки, дурь, дерьмо. Говорит, с советских времен осталось полно формул, которые можно продать немцам или американцам и жить безбедно. Но это же опять надо к Катьке возвращаться. Хотя что плохого в еще одном ребенке? Ничего!

Украдкой я оглядел присутствующих. Варвара смотрела на Сильвермана с презрением, у Алены был вид стюардессы, которая никогда не судит пассажиров, Таня выглядела как тихая мученица, а Крэм смеялся беззвучно и счастливо. Кролик-Наследник, как и прежде, светился голубым лицом и булькал планшетом.

То, что говорил Сильверман, было чудовищно. В каждой фразе он признавался в мошенничестве, продажности, предательстве и подлости. Пока он говорил, у него был беспомощный взгляд, я видел, что он мечется между мыслями о самоубийстве и надеждами на чудо. Сильверман пытался бежать от себя по всем дорогам Европы, мучил жену, то нынешнюю, то бывшую. Единственный, кто хоть как-то его успокаивал, – маленький сын. Почему-то вместо осуждения я чувствовал какую-то незаконную симпатию и любопытство. Похоже, Таня, хоть и обижалась на мужа, не принимала его разглагольствования всерьез.

– Михаил! Ты сел за стол, не дождавшись других, – громко произнесла Варвара, очевидно, перенося недовольство гостями на меня.

Вадим Маркович глядел именинником. Он с аппетитом слушал мрачные шутки гостя, гладил его нежными взглядами, сиял. Еще не окончился обед, а он уже предложил «седлать коней» и ехать в его любимую пиццерию где-то под Бастией.

2

Свет фар шарахался по ночному саду, налетел на скалу и наконец нащупал дорогу. Мы ехали в микроавтобусе Сильвермана вчетвером: Крэм, Варвара, я и сам Роман за рулем. Едва тронувшись с места, Сильверман включил музыку и принялся ей подпевать, иногда перебивая собственное пение замечаниями. Разговаривали в основном они с Вадимом, а мы с Варварой прислушивались к их разговору, глядя в рвущуюся за окном ночь, в которой едва угадывались черные горы. Сильверман, то и дело сбиваясь на пение, рассказывал, как нахватал кредитов, впал в тревожность, перестал спать, продал московскую квартиру, купил микроавтобус и пустился в дорогу. Сказал, что только дорога его успокаивает.

– Прекрасно, Роман. Вы богаче меня, у вас крупная фирма, вся нефтянка за вами, и тревожиться вам не о чем, – сказал Крэм. – Вы даже костюмы шьете своим психологам.

– Костюмы – ерунда. Я им третий месяц зарплату плачу, хотя работать никто не работает.

– Так гоните их в шею.

– Они из-за меня не работают. А я за своих мартышек сам отвечаю.

Беседуя с Сильверманом, Крэм изменился. Сильверман циник, поэтому стал циником и Вадим Маркович, причем выбрал роль циника более прожженного, бесшабашного, беспринципного, чем собеседник.

Вдали показалась гора, унизанная огоньками, а где-то внизу пронесся поезд, волоча по насыпи голубые квадраты, точно выводок воздушных змеев.

– А уж от женщин у вас отбоя нет, – продолжал профессор.

– Что толку-то? Двух я не потяну, а если одну взять… Какую ни выберешь, в любом случае проиграешь.

Я хмыкнул. Варвара злобно сверкнула на меня глазом. Как будто это я, а не Роман Сильверман, сокрушался о невозможности выбрать сразу двух женщин.

– Заведите третью любовницу, – совсем распоясался Вадим Маркович.

– Роман, как вы можете так рассуждать? У вас молодая прекрасная жена… – не выдержал и вклинился в их беседу я.

– Она мне не жена.

– Она родила вам сына.

– Если бы не сын, кто бы стал с ней возиться!

– Почему бы вам не довольствоваться одной семьей?

Крэм и Сильверман хихикнули в унисон.

– Если Танька устроится на работу в течение месяца, пусть живет. Если нет, пойду к бывшей. Она меня и накормит, и приголубит. У нас с ней тоже сын, кстати.

Крэм хмыкнул и хлопнул Сильвермана по плечу:

– И третью любовницу. Плюс пусть ребенка родит. Дети – всегда хорошо!

– Дети – это прекрасно, – подтвердил Сильверман. – Так как насчет четырех миллионов на полгода?

– Свободных денег нет, Роман. Эмпатико – бездонная яма. Да вот и работников новых нанял, высокооплачиваемых, – Крэм с усилием обернулся к нам с Варварой и подмигнул.

Сегодня советы профессора не вызывали у меня ни понимания, ни сочувствия. Из двух имеющихся жен выбрать третью, неизвестную? И она, эта третья, тоже родит ребенка, а потом будет бороться за право находиться рядом с мужем-любовником-подарком? Вдруг я сообразил, что ведь именно так устроился сам Вадим Маркович, окруживший себя женами-соперницами, каждая из которых родила ему по ребенку и считает себя слишком интеллигентной, чтобы ревновать, хотя и продолжает тайную борьбу за господство над Крэмом. Вдобавок неизвестно, ограничиваются ли они Вадимом Марковичем или у каждой тоже есть запасные мужья-любовники-соперники. От этих мыслей в голове понеслась такая круговерть, что захотелось срочно выскочить из машины и пройтись в одиночестве по ночным горам, через плотный зимний ветер.

Пиццерия «У Джеминини» оказалась современным ангаром с пластиковой мебелью, громкой эстрадной музыкой и усталыми официантами. Пицца, впрочем, была превосходной.

На обратном пути Сильверман снова включил музыку, и через полминуты я с удивлением заметил, что Варвара подпевает вместе с водителем. До тех пор всем видом она показывала, что не одобряет ни вольных суждений психолога, ни его музыки, ни его манер. В полумраке салона я видел, что ее лицо теперь стало тихим и мечтательным. Песня кончилась, началась другая.

– Я, Роман, видите ли, близко знавала этого музыканта, а его девушка была моей лучшей подругой, – сообщила Варвара Ярутич, перекрикивая песню.

– Лилю? Ты знакома с Лилей? – спросил Сильверман, не оборачиваясь.

Варвара выдохнула «ого» и посмотрела в Сильверманов затылок по-новому. Оказалось, прежде Сильверман подолгу гостил у Дульских в Вяхирях, знает почти всех вяхиревских обитателей, а с Ярутичами не знаком только потому, что в те времена Варя с Лилей были в ссоре. От воспоминаний в салоне микроавтобуса сделалось тесно, причем обоим вспоминавшим те давние события доставляли удовольствие. Теперь помалкивали мы с Крэмом.

Варвара и Сильверман наперебой рассказывали о концертах в «Мастерской», о поездках на гастроли, о выходках Лили, о новых женщинах музыканта по имени Сеня Паприка. Я смотрел то за окно, то на строгий профиль возлюбленной и все пытался понять, отчего вдруг Варвара, суровый моралист, за несколько мгновений, точнее за несколько нот напрочь отказалась от своих приговоров. Много раз приходилось мне слышать рассказы о Лиле, которую Варвара считала вздорной скандалисткой, несправедливой особой, то и дело оскорблявшей и Варю, и все семейство Ярутичей. Еще десять минут назад моя подруга смотрела на Сильвермана как на воплощение всех отвратительных качеств, присущих мужчинам. А теперь, сам того не ведая, циник Сильверман оказался вестником юности, бурной весенней глупости давних лет, прежних волнений, минувших открытий.

И уже не важно было, что говорил этот человек пять минут назад и кем стали за годы он и сама Варвара: сейчас им пел голос из канувших времен, из тех Вяхирей, какие уже не вернуть, пел о той Варваре, по которой нынешняя успела порядком соскучиться.

3

Утром, оглядевшись по сторонам, Крэм сказал: пока здесь гостит Роман, нужно разговаривать с ним, вытаскивать из него советы, а еще лучше – завербовать для будущей работы.

– Если он придет сам, за ним приедут его богатые буратины из нефтянки. Готовьтесь к беседе.

Возвращаясь в номер, я двинулся в обход домов. Небо пряталось за овечьим занавесом, и только над Субазио тучи кое-где приподнимались, так что театральные лучи холодного солнца освещали зеленые уступы, точно сцену божественной пьесы – без героев, без действия, без единого звука.

Сильверман спал до трех часов пополудни, потом уехал в Перуджу, не сказав никому ни слова. Тем временем пришло очередное письмо от Артемия Тархова, посвященное Трусодерзу. Это было тридцать четвертое или тридцать пятое письмо о Трусодерзе, который прежде назывался «Бояк-смеляк». Поначалу меня удивляло, почему нужно вести столь долгую переписку о таком сомнительном предмете. Мое удивление увяло на пятом письме, злоба – на девятом, а после двенадцатого я ощутил холодный интерес исследователя, который пытается вычислить период полураспада какого-нибудь инертного газа. Если, конечно, у инертных газов есть период полураспада. Если же такого периода нет, то это еще больше напоминает тридцать пятое письмо про Трусодерза, он же Бояк-смеляк.

Артемий Тархов, человек лет двадцати пяти, работал у Крэма кем-то вроде архивариуса. Крэм ежедневно разговаривал с ним по телефону по три-четыре часа, Артемий стенографировал разговоры и собирал из них архив. Это был бледный, робкий, всегда немного растерянный юноша, страшно боявшийся любых разговоров. Удивительно, что именно разговоры составляли предмет его работы. Возможно, тем самым профессор пытался отучить Артемия от страха.

Крэм был неотступным личным богом Артемия Тархова – заступником, подателем благ, грозным судией, скорым на расправу. Он платил Артемию мизерную зарплату, но не заставлял ездить на службу, порой на неделю забывая об Артемиевом существовании и почти никогда не проверяя результаты его работы. При этом Артемий всегда был на подозрении: проверять Тархова Крэм не собирался, но заведомо был уверен, что его обманывают.

У Артемия лицо широкое, простодушное, он может неделями ходить непричесанный, в одной и той же кофте, в одних и тех же разбитых ботинках. Его дыхание затруднено волнением – а волнуется он всякий раз, как приходится с кем-то заговорить. Слова сплющиваются в гортани, он не может их вытолкнуть, и пробка из слов не дает ему дышать. Когда Артемий Тархов спокоен, он похож на слабоумного, глаза сонные, рот приоткрыт. Однако у него острый ум, он чрезвычайно начитан, а по части богословия и поэзии может по праву считаться одним из лучших знатоков наших дней.

Он едва переносит свою работу – потому что никогда не может толком понять, чего от него хотят, – и панически боится ее потерять. За годы, проведенные с Вадимом Марковичем, он уверил себя, что никто другой не станет его терпеть, а потому мирится и с крошечной зарплатой, и с раздражением начальника, и с невнятными заданиями. От страха лишиться работы Артемий перестает соображать и потому делает все из рук вон плохо, хотя и старается.

Именно в этих непроходимых зарослях противоречий родился Трусодерз, он же Бояк-смеляк. Если бы я услышал словосочетание «бояк-смеляк» три месяца назад, то просто посмеялся бы. Теперь мне не до смеха. Вадим Маркович вывел теорию о том, что крайние состояния человека взаимосвязаны и взаимообусловлены. Гневаясь, человек оказывается заперт внутри гнева, точно в тюремной камере, и ему в голову не приходит, что вскоре он успокоится, станет мягким, благостным, не обращая внимания на то, что прежде его вывело бы из себя. Гнев и благодушие – две точки на американских горках. Поскольку они друг от друга максимально отдалены, как бывают отдалены противоположности, из одной точки не разглядеть другую. Но если помнить о свойствах аттракциона, можно предвидеть, что одно состояние обязательно сменится другим.

Когда тебя начинает одолевать раздражение или тоска, ты должен вспомнить: в какой-то момент тебя непременно вынесет к противоположному полюсу. По мысли профессора Крэма, такое знание и воспоминание помогает спасаться от чрезмерных переживаний одной крайности и от блаженной безоружности другой. Каждый такой аттракцион нужно было описать, составить к нему инструкцию и вручить будущему гостю-пациенту руководство по управлению собственными привычками.

Бояк-смеляк – первое, за что взялись Вадим Маркович с Артемием. Они беседовали по телефону, Артемий стенографировал, а потом посылал заготовку мне. От меня требовалось придать заготовке стройный, краткий и логичный вид, чтобы инструкцией легко было пользоваться. Казалось бы, что тут сложного?

С первого же письма началось нечто удивительное. Я заменял или удалял какое-нибудь слово, Артемий потихоньку возвращал его на место. На вопрос, зачем он превращает чистовик обратно в черновик, Артемий писал длиннейшие послания, доказывая, как важно для Вадима Марковича каждое удаленное мной слово. Менять порядок слов было таким же святотатством. Наконец я поинтересовался, зачем он вообще присылает для исправления тексты, если в них ничего нельзя исправлять. В ответ прилетело письмо учтивое, украшенное цитатами и реверансами, где Артемий Тархов напоминал: отправлять мне тексты для редактуры велел Вадим Маркович, и он, Артемий, дисциплинированно выполняет задание своего руководителя.

Разумеется, я спросил у профессора, что происходит и как с этим обходиться. Вадим Маркович ругнулся, сказал, что Артемий все напутал, и обещал с ним поговорить. В результате этого разговора Бояк-смеляк превратился в Трусодерза, слова потеснились и уступили место другим. Но дело не сдвинулось с места, потому что за долгое время профессор забыл первоначальную версию и принялся ругать Артемия за самовольство.

Дни шли за днями, письма летели в обоих направлениях стаями перепуганных птиц, а парк Эмоциональных аттракционов пустовал, зарастая сорняками бесконечных черновиков. Однако в отчаяние меня приводило не это. Хуже было то, что так в Эмпатико делались все дела без исключения.

4

Сильверман вернулся поздно вечером. Он был весел до безобразия, поднял на смех Таню, сказавшую, что он заставил всех поволноваться, демонстрировал забавные фотографии с монахами-францисканцами, рассказывал анекдоты. Мы с Варварой собрались откланяться и вернуться в коттедж, но Крэм вполголоса попросил меня остаться. Таня увела сына, Вадим затопил камин, и мы уселись в углу, глядя в огонь, пляшущий за каминным стеклом.

– Так что, Роман, вы думаете об Эмпатико? – не удержался наконец Крэм. – Ждет нас удача?

– Ничего не думаю. Место глухое, предложение непонятное, цены задраны. Чем заманивать управляющих будете? Горными видами?

– А как же топы? Как же «мыслить в красоте»?

– Да в топку топы, Вадим Маркович. За меньшие деньги компания выкупит этаж в пятизвездочном отеле в Сингапуре, с тренерами, парижским шеф-поваром, с приватными танцами и спецкатаниями по океану. Какой им смысл тащиться в вашу глушь?

К моему удивлению, Крэм довольно хихикал, полулежа на кожаном диване.

– Ну а вы сами? Хотели бы вы провести здесь тренинг? – спросил он.

Сильверман буркнул, что не знает, сейчас не до того, но видно было, что стрела попала в цель. Больше про Эмпатико Крэм не спрашивал, перевел разговор на каких-то Фидлера и Ряпочкина, ухвативших Сбербанк на тему тайм-менеджмента. Сильверман сказал, что Фидлеру самому две няньки с будильниками не помогут, но Сбербанк – лакомый кусок, и все дело в любовнице Ряпочкина, которая подарила ему контракт на двадцать третье февраля. А он ее восьмого марта в Суздаль возил, на тройке катал. Оказалось, Роман Сильверман знает все, что происходит в мире тренингов, знаком с каждым тренером и знает ему цену. Цена была либо невысока, либо завышена. Себя, впрочем, он ставил не выше других. Тут-то и была рассказана история о самых успешных бухгалтерских курсах в России.

Ловушка для счетоводов

рассказ Романа Сильвермана

В девяностые было дело. Всяк промышлял как мог. Я, например, читал в разных НИИ коммерческие лекции о СПИДе. Заметили, кстати, что теперь про СПИД почти не говорят? Как и про птичий грипп. Попугали, бабок срубили – и тишина. Скоро придумают что-нибудь новенькое – гонконгский геморрой или жабью лихорадку, больно я знаю. Изобретут вакцину, продадут на десять миллиардов – и все как рукой снимет. Короче, про СПИД тогда всем было интересно, даже не из-за СПИДа, а про это самое поговорить. Мол, достаточно ли пять презервативов враз надеть или лучше подстраховаться и изолентой подмотать. Там мы, кстати, с Катькой и познакомились. Так вот, тогда по Москве стали открываться бухгалтерские курсы. Фирмы как грибы растут повсюду, везде нужны главбухи, значит, надо обучать народ. Тут, значит, за дело взялся Аркадий Шелковичный, математик, кандидат наук, сын академика. Он собрал по всей Москве лучших лекторов – из МГУ, из Института народного хозяйства, из Финансового. Платил им по семь долларов в час – бешеный успех. У остальных преподают какие-то аспиранты и прочие инвалиды, а у Шелковичного – цвет экономической науки. Рекламу размещал в трех всероссийских газетах, короче, все по уму.

Офис у них на Никольской, даже через закрытое окно слышно, как куранты кремлевские бьют, а уж если открыть окно – все политбюро тебе улыбается. Ну, дела у Аркаши Шелковичного идут в гору, понятно. Но не в такую гору, как у Кости Пещикова. У Аркадия они в уральскую горку идут, а у Кости – прямо на Эверест. Притом Костя не математик, а библиотекарь, а отец у него – такой же горемыка-гуманитарий.

Этот Пещиков запрашивал за свои курсы не по двести долларов с носа, а по пятьсот, и ехали к нему со всей страны, да еще из Казахстана, из Белоруссии, со всего, значит, эсэнговья. За полгода записывались, а все равно мест не хватает. Что за диво? Решил Шелковичный разведать, в чем, так сказать, рецепт успеха.

А рецепт был такой. Пещиков покупал билеты на самые модные театральные постановки, на итальянскую эстраду, на Аллу Пугачеву. Целыми рядами, целыми залами, платил прямо в дирекцию наличными – втрое. И вот приезжает из тундры бухгалтер, бледный от северного сияния, ему пять часов в день квалификацию поднимают, а потом – экскурсия по Москве, катание на теплоходе, вечером – какой-нибудь шут гороховый или Роман Виктюк. Возвращается он в свои Лабытнанги с патентом, на принтере распечатанным, румяный, хвалится односельчанам, а это ведь какая реклама! Да, кстати, матчасть у Пещикова читали те самые доценты, которых Шелковичный собрал. Потому что против семи долларов в час, что платил Аркадий, Пещиков предлагал двенадцать. А доцента ноги кормят, это уж я по себе знаю.

5

Оставалось три дня до отъезда, и Варвара занервничала. Для существа, нервничающего непрерывно, занервничать означало напрочь потерять самообладание. Она кричала на меня, делала всем замечания, то и дело плакала, бегала искать Пита, словно пес мог ее успокоить.

– Варюша, может, лучше вернуться домой? К Герберту, к собакам, к котам? Скоро весна, сад зацветет, лягушки запоют, это же твой мир.

– И опять буду золушка, замарашка, выгребать за всеми. Опять все будут говорить: а что ты можешь? Чего ты добилась? Маленькая, перепачканная красками…

Рот ее поехал вкось.

– Ну не надо, что ты. Хорошо, тогда ты останешься здесь, все устроится, ты превратишь убогие комнатенки в княжеские палаты, все будут в восхищении – Пит, Герберт, Вадим Маркович…

– Ты меня бросаешь! Почему ты меня бросаешь!

От ее рыданий у меня происходит перелом чего-то. То ли мыслей, то ли жизни, то ли черепа. Мы говорили об этом раз двести. Половина моей работы связана с Москвой. Мне нужны книги. Останься я в Италии, все мои дела сведутся к дежурству при Варе. Буду состоять при ней и день за днем балансировать между капризами здешних обитателей. Нет, нужно возвращаться, мое место там. Эти рассуждения, разумеется, не могли заслонить других, вполне очевидных: мне боязно затвориться в Эмпатико на три месяца. Отсюда можно выехать только на машине, а я не вожу. Но главное, я боюсь оказаться вместе со своей возлюбленной в замкнутом пространстве. Мне нужно убежище, где можно отдышаться от очередной ссоры, от криков, несправедливых обвинений, от ревности. Здесь такого места не будет. Если я останусь, мы быстро превратимся во врагов, обреченных жить в одной комнате и враждовать на виду у крэмов, лид, аль, всех Крэмовых гостей.

Выходит, я люблю женщину, с которой не могу жить. Или могу, просто боюсь?

На полу номера разложены наличники и косяки из светлой ольхи. Часть без рисунка, кое-где имеется карандашная разметка, по некоторым уже пробежал узор: уголки, похожие на ступенчатые чепцы голландских домиков, квадратные глазки, теплый аккомпанемент нездешнего порядка. Мир Варвары Ярутич, как ее тяжелое пончо, боярская шапка, дутые серебряные браслеты, горчично-желтые колготки, выглядывающие из-под подушки. Я стою на берегу, на самой кромке этого любимого мира и готов к отплытию.

Сныть, пастушья сумка, мутнеющая медь кофейной турки, кованый фонарь, глаза Герберта, князя египетских котов, сады черной кислицы, поля дрожащей воды – неужто и с вами мне суждено проститься? Неужто все богатства странного естества, чуткой старины, красоты простых вещей я потеряю вместе с Варей? Луч солнца водит пальцем по строкам светлой древесины, а из ванной раздается голос поющей возлюбленной, гения, истерички, волка.

Волны несут нас, качают, разводят дальше и дальше, к разным берегам, в разные моря. Я еще вижу твой узорчатый парус, еще могу что-то крикнуть вдогонку, еще тщусь вообразить, что мы будем вместе, в одном саду, в одних полях, в одной мелодии. Но волны ласково покачивают наши лодки, точно колыбели, разнося по разным снам.

6

В предпоследний день мы, точно сговорившись, не произнесли ни слова о завтрашнем отъезде. Мы гуляли по Перудже под жемчужно-пасмурным небом, плутали по улочкам, заглядывали во все храмы, которые попадались нам по пути. В каждом был налит свой сорт тишины: тишина, загустевшая от многолетних молитв, тишина, граненая прохладными отзвуками, тишина торжеств и запустенья. Родниковая, хмельная, математическая.

– Надо сшить тебе платье, чтобы на нем была старинная карта мира… Знаешь, такая, где не только моря и континенты, а еще все диковинные звери, кто где водится, корабли бегут через океан, и в городах видны стены, замки, каналы. Наденешь платье, и можно путешествовать по нему. Смотришь, а я сижу на корабле и плыву к твоей левой ключице.

– Прелесть. А ты, а ты… А ты, ты, ты – будешь серебряным ключом, который лежит в зеленом янтарно-нефритовом шаре, в черной узкой выемке, похожей на зрачок Герберта. Кто внимательно посмотрит в глаза Герберта моего, тот увидит тебя.

Наступил вечер, булыжники перуджинских мостовых облиты фонарными отсветами. Никогда до сих пор мы так не разговаривали. Это было первое пожелание на ночь, сказанное друг другу в лицо, выдохнутое с легким паром.

В Главном доме Эмпатико ярко горели окна. За столом сидели Вадим Крэм, профессор-авантюрист, и Роман Сильверман, паникующий тренер. Два многоженца, неврастеника, ловца душ. Они оживленно беседовали друг с другом, но при этом каждый говорил только о своем, не отвечая на вопросы собеседника.

– Летом едем в Якутию, надо купить москитную сетку.

– Все же что вы думаете о будущих посетителях Эмпатико? Откуда они станут приезжать? Я думаю, это русские из Европы, успешные невротики, которые хотят подкачаться.

– С Танькой далеко не уедешь. Зачем жить с нянькой сына, которая больше ни на что не способна?

– Кацнер работает с МБА, он подгонит финансистов из Петербурга. Эта публика ведется на золотой ключик. Мы сделаем тренинг для буратин-интеллектуалов.

Может быть, перед отъездом, накануне расставания с Варей, все эти разговоры казались особенно беспомощными, бессмысленными и бессвязными. Как могут люди с такой расхлябанной психикой и изломанной этикой помогать другим? Сколько найдется слепцов, которые выберут таких поводырей?

Найдется, предостаточно найдется, отвечал я сам себе почти злорадно. До сих пор же находились. В мире полно людей, которые мечтают стать марионетками, хоть никому, в том числе себе, не признаются в этом никогда.

7

Завтра выезжать до рассвета, мы прощаемся с психами-психологами. Тыча мне в глаза остреньким взглядом, Вадим Маркович говорит:

– Михаил, я очень рад, что вы приехали. Приезжайте еще, давайте разговаривать и дружить.

«Ж» в слове «дружить» прожужжало вкрадчиво, как в былые времена. Но, судя по выражению лица и по напряженному голосу, предложение «дружить» таило в себе угрозу «расстаться по-хорошему».

Мимикрия тринадцатая. И другие существа

1

В пасмурный мартовский понедельник, когда время застревает клоками во всех щелях мира, позвонил из Италии Вадим Маркович. Голос у него был приподнятым, как у конферансье:

– У меня давняя мечта – создать книгу, которую захотят прочитать все. Подростки, домохозяйки, врачи, безработные…

– Омбудсмены…

– Зря смеетесь, Михаил. Писать будете вы. Каждый день в это время мы будем разговаривать часа по три, и по мотивам этих бесед вы напишете мой гениальный текст.

– Вадим, я не могу уже неделю поговорить с Варварой. С ней все в порядке? Она здорова?

– В полном порядке, в прекрасном настроении. Что-нибудь передать?

Кажется, у меня пропало сердце. Не могу его найти. Может, украли ночью? Может, забыл в метро? Дыхание осталось, но чье-то чужое, никак со мной не связанное. Нет, ничего передавать не надо, сказало чужое дыхание, поговорим о книге. Крэм усмехнулся или мне почудилось?

Мы будем делать книгу о сказочных существах как психотипах, продолжил он как ни в чем не бывало.

– Грандиозная вещь: Геракл, Красная Шапочка, Тор, Колобок! – глубинные открытия через сказки. Переворот в психологии, и продаваться будет отлично.

«Что если этот бизнес-сатир применяет к Варваре свои гипнотические приемчики? Что если настраивает ее против меня или, того хуже, пытается соблазнить? Трудно представить, чтобы Варя на это клюнула, все-таки Вадим Маркович не Адонис и смеется по-лягушачьи. Так на то и гипноз. Почему с ним живут по очереди Лида и Алиса? Если это не гипноз, то что?»

Но профессор отвлек меня. Он заговорил о кентавре. Кентавр, сказал Крэм, – это наша воля. Животная мощь природы – и человеческое сознание со спутанными космами ценностей, принципов, суеверий. Что движет кентавром? Куда он скачет, за кем гонится?

Как часто случается, когда на Вадима нисходит вдохновение, что-то изменилось в его негромком тенорке, голос его стал приглашающим пространством, в которое хотелось доверчиво войти и оглядеться. Он говорил скоро, не то чтобы с акцентом, но каким-то своим особенным говорком, к примеру, то и дело заменяя «щ» на «ш», так что слово «мощный» звучало как «мошный». Но если Крэм попадал на рельсы смысла и увлекался рассуждением, его говорок звучал уютно, по-домашнему, и начинало казаться, что в мире все обдумано и защищено. Вот и сейчас сами шаги аргументов, самая походка его рассуждений заставили меня присоединиться к этой мысленной прогулке.

Тем временем Крэм уже говорил о весеннем кентавре на зеленеющих после долгой зимы лугах, когда конь тащит человеческое тулово без спросу, а человеку кажется, что так задумал именно он. За окном, как и прежде, темнел серый мартовский понедельник, и картина весеннего поля – где? в Греции? во Фригии? в Вяхирях? – и пьяный от жизнелюбия галоп кентавра в круглых поповских очочках – была забавной и желанной одновременно.

Я и оглянуться не успел, как три часа пролетели тремя птицами. Перед тем как попрощаться, Крэм сказал, что через пару дней в Эмпатико приезжает Лида, и я могу передать ему или Варе что угодно. Мне совсем не понравилось, что он называет Варвару Варей, но приезд Лиды – хорошая новость. При Лиде гипнотизирование главного художника невозможно: Лида своего не упустит. Хотя и она вроде тоже под гипнозом…

Россыпью стучали клавиши, темный день незаметно оказался вечером. Примерно на середине слова «противоречие» зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышал тоннель тишины, но тишины обитаемой: в нем кто-то вздыхал, цокал, пощелкивал.

– Варя? – спросил я у тоннеля.

Тоннель потемнел, и заикающийся голос произнес:

– Это Арте-те-мий Т-т-тархов. Вадим Маркович по-по-поручил по-по-позвонить вам на т-т-тему созданий.

Оказалось, едва закончив разговор со мной, боговдохновенный Крэм позвонил Артемию и сообщил, что мы будем писать книгу втроем. То есть писать будет Михаил, а Артемий с Вадимом Марковичем будут «подбрасывать дровишки», как изящно выразился профессор. Артемий будет присылать мне «руду», а я начну отливать из руды «золотые слитки».

– Как-то не довелось слышать про золотую руду, – проворчал я.

– Это образ Вадима Марковича. Можно отливать что-нибудь другое.

Когда речь о распоряжении Вадима Марковича, Артемия с пути не сбить. Буквально через день-другой он пришлет мне описание нового создания.

– Кто же это будет?

– Бастинда.

– При чем тут Бастинда? Мы сегодня описывали кентавра. Кентавр и Бастинда, они, если честно…

– В эти материи, Михаил, я стараюсь не вникать, – сильно заикаясь, но с достоинством возразил Артемий. – Впредь до особых распоряжений.

– Да ведь никто не будет серьезно относиться к такому труду. Что там дальше? Курочка Ряба? Архетип дядюшки Ау? Психологическая травма Капитошки?

В трубке раздались короткие гудки. Очевидно, Артемий почувствовал, что, если он станет выслушивать все эти насмешки, его могут счесть присоединившимся. Возможно, сейчас он протирает трубку святой водой или физраствором. Святые угодники, неужели мне придется писать книгу про психотип Бастинды?

2

В девять вечера на набережных не было даже влюбленных. По черной воде между разбитых льдин плавали почти невидимые утки.

Когда я спускался в метро, навстречу по эскалатору поднимались две девочки, которые что-то весело выкрикивали. Они кривлялись, пританцовывали, явно адресуясь к публике, которой не было, если не считать меня. Когда мы поравнялись, я расслышал слова, которые девочки выкрикивали хором: «Зига – ой! Зага – ой! Зига-зага, зига-зага, ой-ой-ой!» Видимо, это были болельщицы или подружки болельщиков. Лет по четырнадцать, хорошенькие, румяные, звонкоголосые. Почему-то вспомнилась фотография, на которой милый малыш одет в форму гестаповцев – в фуражечке, с красной повязкой на рукаве (свастика посередине). Уже войдя в полупустой вагон, я слышал, как заевшую пластинку, девичьи голоса, со смехом повторяющие «Зига-зага, зига-зага».

На другой день разговор с Эмпатико был отложен: Вадим с Варварой и Андреем поехали в Ассизи к кузнецу, который должен был ковать спинки гостевых кроватей. Об этом мне сказала Алена. Я не стал спрашивать о Варе, но напряженно ждал, что во время разговора администратор проговорится и случайно выдаст хоть какие-нибудь сведения. Но Алена отвечала только на прямые вопросы, приветливо и коротко.

Крэм позвонил уже к вечеру. Чувствовалось, что он обеспокоен.

– Михаил, я стараюсь обходиться с Варварой бесконечно бережно. Иду на поводу, выполняю малейшие капризы, часто абсолютно вздорные. Ну вот, пожалуйте: купили дорогущую краску для стен, сорок литров, начали красить, а она отваливается лоскутами. Видите ли, главный художник не удосужился прочесть инструкцию.

– Наверное, там было по-итальянски…

– И что теперь? Потеряны деньги. Хуже того, потеряно время. Сейчас надо отдирать уже нанесенное, ехать за новой краской. Нельзя же так, ей-богу!

Я возражал с одушевлением, мол, и у нас с вами случаются ошибки, наверстает – Варвара мастер ускорения в авральном режиме. Говоря это, я упивался уже одним тем, что вслух беседую с кем-то о моей возлюбленной, которая отказывается разговаривать со мной.

– Михаил, мы тут все уже дымимся. Ладно, давайте о наших делах.

Насчет Бастинды и прочих смешных персонажей, говорю. Неужели вы не понимаете, что всякие мухи-цокотухи обрекают ваш труд на несерьезное отношение?

– Муха-цокотуха? Спасибо за подсказку. Превосходная метафора!

Шутил он или говорил от души?

– Идеальная модель женской виктимности, – продолжал профессор. – Домовитая, услужливая, предлагающая себя. Женщина между двух мужчин: тиран со связями и молодой пассионарий, от которого муха хочет детей.

– Какие дети у мухи и комара?

– Не надо все понимать буквально.

К своему ужасу я вдруг понял, что Вадим Маркович – типичный паук со связями, уловивший муху-Варвару. А я кто? Сбежавший комар?

– Вадим, ваши клиенты – не дошкольники. Оценят ли они, что вы тащите их в песочницу?

– Вы ошибаетесь, Михаил. Про кентавров эти люди то ли слышали, то ли нет. Но когда мы однажды распределяли на тренинге роли по Карлсону, вы не представляете, какой это был восторг: главбух – фрекен Бок, Карлсон – руководитель отдела логистики, Малыш – помощник гендиректора. Напрасно вы полагаете, что взрослые хотят играть во взрослых.

В его доводах был напор, усиленный раздражением на Варвару, перепутавшую краску, и на меня, навязавшего Варвару ему. Продолжать спор не имело смысла.

«Только бы они не наседали сейчас на Варю с попреками. Она все исправит, ночами будет работать, я ее знаю. Но если ей станут постоянно выражать неудовольствие, то увидят не муху, а гарпию. Будем ли мы описывать гарпий?»

Вечером снег закручивался в воронки и вальсировал с фонарями. Я опять пытался дозвониться до Варвары и слушал, как плывут долгие гудки, точно порожние баржи небесного флота.

3

Антон Турчин созвал нас на совещание. Совещаться на Маросейке он не хотел, поэтому мы собирались в кафе «Карма»: Антон, Алиса Кан, я и Леся Курацкая, поступившая на работу на прошлой неделе. Принимая на работу Лесю, Крэм описал ее обязанности точно так же, как описывал обязанности любого нового работника. Начал он с того, что Леся будет отвечать за набор групп, но потом увлекся, прибавив к этому, что она должна руководить рекламой, маркетингом, описывать новые события и координировать работу остальных. Таким образом, в Эмпатико все отвечали за всё, все координировали всех и все всем были начальниками. В частной беседе Крэм внушал каждому, что главнее всех именно он, его теперешний собеседник. Все давно понимали, как действует профессор, но каждый раз, когда начинался какой-нибудь спор – а он начинался каждый раз, когда мы встречались, – в какой-то момент один из руководителей вдруг забывал о мнимости своего руководства и начинал горячиться, обижаться, краснеть. В остальных одновременно просыпалось желание поставить выскочку на место. От этого совещающиеся стремительно глупели, разговор сбивался на обочину и дело опять застревало на месте.

В кафе тихо играла электронная плясовая, официанты зевали и таращились за окно, посетителей почти не было. Антон сказал, что нужно срочно упаковать «Клей для разбитых сердец». Последний не проводился ни разу, и Крэм то и дело менял мнение о нем. Скажем, по утрам считал «Клей» безнадежной историей для неудачников, а к вечеру думал, что на него следует сделать ставку. От утра к вечеру колебалась и цена: утром профессор оценивал тренинг как китайский веер, к вечеру цена вырастала до стоимости небольшого колье с африканскими бриллиантами. Возможно, по вечерам он чувствовал одиночество и мысленно включал себя в потенциальные посетители «Клея для разбитых сердец». Тренинг придумал Геннадий Кульков, кандидат двух наук и отец трех детей. Через час он должен был присоединиться к нашей встрече.

– Кому нужен этот «Клей»? – Антон задумчиво накручивал локон своей медно-рыжей бороды на безымянный палец. – Лучше бы сделали тренинг для отцов.

– По-моему, на «Клей» пол-Москвы приклеится. Отличная идея, – возразила Алиса.

– «Хороший ли я отец», вот что нужно. Мужчина много работает, редко бывает дома, у него с ребенком плохой контакт. Что вы на меня смотрите? Да, я сам такой отец. И таких, как я, миллион. Не на рыбалку же с сыном ездить. И нам, отцам из бизнеса, нужен психолог-авторитет, который спокойно и четко скажет: не надо очковать, парни, все путем.

– Может, им надо почаще общаться с детьми? – иронически спросила Алиса.

Антон Турчин подарил Алисе снисходительный взгляд, каким смотрят на человека, не разбирающегося в тонкостях:

– Маркыч, между прочим, тему про отцов считает перспективной.

«Ну еще бы», – чуть не брякнул я. Интересно, знает ли Антон, что у Алисы дочь от Крэма, которая общается с отцом по скайпу, притом далеко не каждый день?

– Давайте сосредоточимся на разбитых сердцах, – предложила Алиса. – Скоро Кульков приедет, а мы к разговору не готовы.

Снова вспомнилась Варвара. Интересно, связано ли это со словами «разбитые сердца»? Почти две недели я не могу с ней поговорить. Иногда, обидевшись, перестаю звонить, потом звоню снова. Можно было бы набрать профессора, попросить передать трубку Варе. Конечно, не хочется вовлекать Крэма в нашу сердечную жизнь, становиться его клиентом. Но дело не только в этом. Похоже, я просто боюсь окончательной ясности. Возможно, цепляюсь за сознание того, что у меня есть Варвара, а в моем мире имеется какой ни есть порядок. Поэтому и откладываю момент, когда будет отчетливо ясно, что никакого порядка в моем мире нет.

– Не вижу противоречий, – произнесла Леся Курацкая, у которой на губах осела пенка от капучино. – Как будто у плохого отца не бывает разбито сердце.

4

Возле барной стойки – рассыпчатый звон разбитого стекла: официантка на вираже слишком круто наклонила поднос. Открылась дверь, и вместе с пузырем холодного воздуха в зал вошел мужчина – маленький, худощавый, похожий на школьного учителя, только не здешнего, а французского или швейцарского. У Геннадия Кулькова тонкие пальцы, галстук-бабочка и изящный портфель цвета каштановой скорлупы, а черты лица неуловимо выдают техническое образование. Он заказал себе воду с лимоном. Это было забавно, потому что и в взгляд у психолога был вежливо-кислый.

– Как вы полагаете, Геннадий, – спросил я, – кого будет больше на «Клее для разбитых сердец» – мужчин или женщин?

– Вроде бы те и другие подвержены, – негромко отвечал он. – Но женщин всюду больше.

Алиса с Лесей захихикали – не потому, что Кульков сказал нечто смешное, а как часто смеются женщины в присутствии мужчин, бессознательно пытаясь привлечь к себе внимание. Этот беспричинный, казалось бы, смех играет ту же роль, какую играют прическа, наряд, запахи, а значит, причина у него самая весомая.

– Простите, Геннадий, если вопрос покажется вам бестактным, – продолжал я, продираясь сквозь цветочные звуки женского смеха.

– Психология не знает категории «бестактный», – вежливо возразил он.

– Видите ли, этот вопрос напрашивается у любого, кто захочет посетить «Клей для разбитых сердец». А вы сами? Вы лично сталкивались? Вам разбивали сердце?

– Михаил, ну нельзя же так, ей-богу, – горячо запротестовала Алиса. – Это нарушение всяческих границ.

– Да уж, – поддержала ее Леся. – Ну а у тебя, Михаил, сердце целое или надтреснутое?

Глаза Кулькова сделались еще грустнее, и он сказал:

– Я женат, у меня трое детей. Не знаю, ответил ли я на ваш вопрос.

Антон Турчин рассеянно вертел головой. Вид у него был такой, словно всю ночь он боролся с медведем или спал одетый в плацкартном вагоне. Наконец тема разбитых сердец ему наскучила, и он обратился к Кулькову:

– Вы вот скажите лучше, Геннадий, что вы думаете об идее Вадима Марковича организовать работу с отцами, постоянно испытывающими чувство вины?

Кульков сказал, что и виноватыми отцами он займется с удовольствием. Лицо его по-прежнему было печально.

– Признай, что ты плохой отец, за двадцать тысяч рублей, – сардонически произнесла Леся; говорили, что она развелась месяца три назад и теперь одна воспитывает сына.

Антон и Леся заспорили о том, кем важнее заниматься – брошенными влюбленными или дистанцировавшимися отцами. Они язвили друг друга словами «сезонность», «воронка продаж», «би-ту-си». Распаляясь, Леся становилась все более хорошенькой, а Антон – все менее.

– Кажется, Антону нравится наша Леся, – улыбаясь, сказала Алиса Кулькову, дожидавшемуся конца перепалки.

– Даже не думаю скрывать, – отвечал Антон. – Дико нравится. Геннадий, заказать вам кофе? Может быть, вы хотите пирожные? Здесь весьма неплохие эклеры. Хотите эклеры?

Кульков застенчиво пожал плечами. Когда ему принесли чашку латте и три крошечных эклера на блюдечке, его взгляд впервые очистился от меланхолии, словно именно на блюдечке ему преподнесли смысл сегодняшней встречи.

– Скажите, Геннадий, – не унималась Леся, – какие средства вы предлагаете брошенным мужчинам и женщинам?

Глаза Кулькова сделались непроницаемыми.

– Видите ли, моя задача состоит не в том, чтобы предложить быстрое избавление от зависимости…

– Вот почему надо начинать с отцов! – торжествовал Антон.

– Во-первых, мы объясняем, почему временный дискомфорт необходим, учим принимать его. Во-вторых…

Леся, пять минут назад заявившая, что станет первой посетительницей «Клея», не выдержала:

– А как же новые встречи? Чем не лекарство?

– Ничем, – горестно вздохнул Кульков, – абсолютно. Нанесение травмы новым партнерам и себе. Немного отвлекает, конечно, но… Это как если у вас… Нет, простите, не у вас, конечно. У кого-нибудь, у чужого дяди, ну, скажем, инфаркт миокарда, так он пойди и руку сломай.

С этими словами Кульков направил себе в рот эклер с таким осторожным старанием, с каким часовщик, прицеливаясь через лупу, ставит на место самое крошечное колесо механизма.

Вдруг – в который уж раз – вспыхнула картина нашего прощания на вокзале в Перудже. Ни в здание, ни на перрон Варя не пошла, она даже не садилась в машину, а смотрела на меня распухшими от слез глазами. Кажется, она до последнего мгновения надеялась, что я передумаю садиться в поезд, а шагну к машине, мы поедем обратно в Эмпатико и она по дороге будет называть меня «дурумпель» и сетовать на мою неистребимую глупость. Помню, когда я шагнул на перрон, вышло солнце, и столбы фонарей окрасились розово-сиреневым. Как же мне хотелось вернуться к Варе! Но я не вернулся и, с трудом ворочая мысли, думал, что, даже если вернусь, мы все равно расстанемся, только как-нибудь по-другому.

Пробный тренинг «Клей для разбитых сердец» постановили устроить весной, потому что весна сулит новое даже тем, чье сердце разбито, а жизнь катится в тартарары.

Лед Чистых прудов там и здесь проела темная водица. По берегу полыньи, казавшейся маленьким небом, важно ходили голуби, словно выбирая, в какое из двух небес взлететь. Слепило яркое солнце, то ли призывавшее весь мир сиять вместе с ним, то ли не замечающее, что творится под ним.

Вечером я позвонил Николь Григорьевне. Варина бабушка не удивилась моему вопросу:

– Да, Варенька пропала, совсем со мной не говорит. Пришлет иногда фотографию цветочка, иногда два словечка, мол, бабуля, не волнуйся. И все. Видно, у нее столько работы, что она, бедняжка, головы поднять не может.

Значит, с бабушкой Варвара тоже не разговаривает, подумал я, немного успокаиваясь. Хотя посылает цветочки. Немного странно, что Николь Григорьевна не спросила, какие у меня новости из Италии. Словно знала, что у меня их нет.

5

Голос казался знакомым настолько, что неудобно было задать вопрос, кто звонит. Я надеялся выяснить это из ближайших реплик звонившего. Голос спросил, как мне пожилось в Италии. Об этой поездке знали всего несколько человек, но среди них не было ни одного мужчины с таким звучным голосом. Только когда мужчина иронически спросил, как там процветает Вадим Маркович, я узнал его:

– Алексей, вы ли это? Будете богатым.

Мы договорились о встрече у Красных ворот. Сквозь зимний туман слышался перестук проезжающих где-то совсем близко поездов. Я едва узнал Ужищева. Прежде он бравировал невниманием к своей внешности. Выцветшими футболками, мешковатыми брюками, непричесанными волосами он словно говорил, что ничьи оценки его не волнуют, что он презирает любые виды пускания пыли в глаза.

Сейчас передо мной стоял подтянутый мужчина в полувоенной форме и тяжелых гриндерсах. Седеющие волосы были коротко, опять-таки по-армейски пострижены. Но главная новость была во впечатлении гордого спокойствия, которое исходило от его осанки, выражения лица, речи. Это был сильный человек, твердо уяснивший свои цели, совершенно не похожий на того сокрушенного бедолагу, который пытался найти виновных в его несчастье. Счастьем от него, правда, не веяло и сейчас, но теперь появилось нечто иное – несуетливое достоинство и холодная злость. Последняя проявилась не сразу, а только в ходе поразительного рассказа Алексея Ужищева.

Мы шли по Новой Басманной, пересекли железнодорожные пути, соединявшие Каланчевку и Курский вокзал, свернули в затянутый туманом Сад имени Баумана, где не было ни души, если не считать нескольких молчаливых ворон.

– Жизнь аб-со-лют-но переменилась, – сказал Ужищев и умолк, видимо, соображая, с чего начать. – Я ведь, знаешь, едва преступником не стал. На волосок был от этого. Понимаешь, после этой чертовой «Стирки» такое зло взяло. Что это за люди, которые лезут к другим в мозги и начинают ворошить чего-то, перетряхивать, распутывать-запутывать. Как вот я бы полез двигатель самолета чинить, а знал бы только, где он находится плюс что такое отвертка. А потом после моего ремонта людишки погрузились бы на борт со своими чемоданами. И хорошо бы этот самолет просто не взлетел, а то ведь мог взлететь – ненадолго.

Угадай, чего я сделал? Пришло мне на ум узнать, где живет Мацарская, мой враг, которая жизнь поломала. Так ведь я думал, помнишь? Посмотрел расписание, когда она будет на Маросейке в следующий раз. Приехал, поставил машину так, чтобы никто не мог незаметно для меня ни въехать, ни выехать. Нет, никакого оружия у меня не было, ни ножа, ничего такого. Сначала, думаю, узнаю адрес, график ее, а там видно будет. Стою. Подъезжает ее машина, «судзучка» дамская. Долго не выходит она. Наконец явилась. В черных очках притом, как шпион. А день не сказать чтобы солнечный. Хмарь какая-то, дрянь погода. Ладно, жду, курю, радио слушаю. Там про отвод тяжелых вооружений говорили, про донецкий аэропорт. Слушаю, меня аж трясет. Давно стемнело, часов пять просидел в машине без движения. Есть хочу – из еды у меня только мятная конфетка.

Люди разные входят, выходят. Уж, думаю, не пропустил ли? Может, машину оставила, сама на метро или с кем-нибудь уехала. Все-таки жду. Еще с полчаса прошло, вижу: идет. Уже вечер, фонари горят, а она в темных очках. Садится в машину, выезжает. Трогаюсь за ней, на расстоянии, конечно, держусь. На светофоре она проскакивает на желтый. Между нами три машины. Все, думаю, потерял. Еду наудачу, сворачиваю на бульвары, разгоняюсь – опа! – вот она, «судзучка». Свернула на Большую Бронную, остановилась, заходила в магазин, вышла с каким-то свертком. Потом в переулки, значит. В Богословский, что ли. Я не отступаю и не приближаюсь. Наконец машина ныряет в арку. Приехали, значит. Останавливаюсь метров за пятьдесят, выхожу, иду на своих двоих. Вижу ее машину во дворе, фары еще горят. Короче, выбирается она, захлопывает дверь, блокирует замки. А сама в телефон глядит. Натурально, не видит ничего – как ты ночью сквозь черные очки разглядеть что-то хочешь?

Тут она ровно услышала мои мысли. Огляделась по сторонам, поднимает очки. Мама дорогая! У нее такой фингал, как будто она на ринг выходила и получила в глаз. Огромный, страшный синяк! Увидел я это и как бы очнулся. Типа представил, как это я сам женщину ударю или убью. Даже не Мацарскую – любую женщину. Может, даже жену мою бывшую. Это, короче, ни в какие ворота не лезет. Душу все равно не отпустит, только грех на душу примешь. Да и Рената к тому же уже с фингалом, бог не фраер. Ни убавить ни прибавить.

Ужищев засмеялся и впервые посмотрел мне прямо в глаза. От его рассказа было не по себе. Пусть развязка оказалась безобидной, но какой-то случайно безобидной, что ли. Несколько минут мы шагали молча. Я не сразу решился спросить:

– А что было бы, если бы у Ренаты не было синяка? Кстати, я ведь видел этот синяк своими глазами.

– Меня это больше не волнует, – ответил Ужищев жестко и безразлично. – У меня теперь другие дела, совсем другие.

– И вообще почему Мацарская? Там же какой-то дядечка был, ученый шарлатан. Никитич или как?

– Тимофеич. На Тимофеича я налоговую полицию натравил. Больше он не практикует. А может, легализовался. Говорю же, мне это по барабану.

Мы зашли в кафе. Здесь было тепло, а перегородки из тонких реек были оплетены лозами искусственного винограда. Мы заказали кофе, поговорили про Италию. А потом Алексей рассказал, что «помогает МЧС собирать гуманитарку» для Донбасса.

Я почувствовал нечто вроде того, что мог бы ощутить человек, рыбачащий в море, увидев, что прямо под его маленькой лодкой темнеет, сгущается, разрастается гигантская тень то ли кита, то ли подводной лодки, то ли иного чудовища, поднимающегося на поверхность. От этой темы уже невозможно было отплыть, но любое соприкосновение с ней казалось опасным или безнадежным. «Гуманитарный груз в Донбасс» – человечная часть бесчеловечного дела. Притом нет никакой уверенности, что к этой человечной части – доставке еды, медикаментов, стройматериалов – не прибавляется, скажем, поставка оружия.

Война, которая одним виделась исполнением братского долга, другим – беззаконным вторжением на чужую землю, не была войной двух государств в точном смысле слова. Две страны, еще недавно бывшие одной, не успели стать настолько чужими, чтобы разойтись на расстояние подлинного отчуждения. По сути, это была братоубийственная война. То, что этого обстоятельства не желали замечать обе стороны, вынуждало каждую из них раздувать враждебность и рисовать противника куда большим врагом и злодеем, чем это было на деле, чтобы воевать с большей уверенностью в своей правоте. Главная война шла в умах и за умы. Новости, телепередачи, реклама, искусство – государство и общество с обеих сторон изолгались ради единственной цели – стать врагами по-настоящему и больше не испытывать сомнений: стрелять или не стрелять друг в друга. Врагами при этом становились не только граждане воюющих стран, но раньше всего соотечественники внутри собственного государства.

Уличение во лжи сделалось самым враждебным поступком, особенно если уличающий и уличаемый были согражданами. Скажи я Алексею, что гуманитарная помощь может оказаться не вполне гуманитарной и не то чтобы помощью, услышал бы горячий упрек в нежелании помочь голодающим и лишенным крова. Такой упрек был бы не лишен оснований, равно как и мои сомнения, поэтому я сказал:

– Знаешь, у меня под Киевом родственники. Сестра моего деда, ее сын дядя Коля и их дети, а теперь еще и внуки. Моей матери оттуда приходят открытки – на Восьмое марта, на день рождения, на Новый год.

– И чего? – спросил он с вызовом.

– А еще я помню, как приезжал туда, как мы собирали лещину и катались вместе по песчаным откосам. Знаешь, как веретенца. Или как маленькие бревна. Это было счастье.

Он промолчал. Возможно, по той же причине, по какой я не стал высказываться о гуманитарном конвое. Покидая кафе, мы оба, кажется, чувствовали, что и надо бы договорить, но сейчас из такого разговора ничего не выйдет. Алексей сказал, что спешит, мы попрощались и зашагали в разные стороны.

Мимикрия четырнадцатая. Последняя весна повсюду

1

Как получается, что какой-то из дней становится первым весенним? Уже случались весенние обманки и западенки в феврале, даже в январе, сразу после Крещения. Но каждый год с одного какого-то дня начинается неотменимая, безостановочная весна. На дотлевающих сугробах темной кольчугой поблескивает ледяная корка. Вдруг слишком заметно блеснет в ярком небе пролетающий самолет – точно это твоя личная первая ласточка. Воздух обретает вкус и запах, а к тебе возвращается радость ко вкусам и запахам. Но главное – этот гул вокруг. Точно в ушах отложило, и ты слышишь миллионы вестей из всех слоев воздуха, звуки земли, звуки воды. Идешь, глядя на пегие проплешины холмов-ложбин, и сразу ждешь – вот здесь будет молодая трава, отсюда брызнут цветы, если не прямо сейчас, то через минуту.

В Италии уже и ждать не надо, там вот-вот зацветет вишня, а поля зелены не первую неделю. Давно бегут ручьи, на большинстве деревьев проклюнулись листья, а на юге уже кудрявится солнечная стружка жаворонкова пенья. По-итальянски жаворонок – альёдола. Надо прощаться, пора забывать. Звонили из Эмпатико, сказали, что Варварины билеты снова сдали и перенесли отъезд еще на два месяца. От нее, как и прежде, ни слова. Моей гордости навсегда не хватило. Никогда не хватает. Я снова писал и звонил Варваре, сначала в легком тоне, словно ничего не произошло, словно не было двухмесячного молчания, потом жалобно, затем с возмущением. Это я, отказывая себе в необходимом, возил ее в путешествия по всему миру! Это благодаря мне она сейчас находится в Италии! С чего она взяла, что со мной можно обходиться так бесцеремонно? Я уже забыл, что недавно считал Варварино пренебрежение прекрасным поводом для расставания.

И все же в глубине души я знал, что любая жестокость, которую можно ожидать от моей бывшей (бывшей?) возлюбленной, изначально мной допущена и прощена. Я уже простил ей столько непростительного, что трудно вообразить ту степень безобразия, которая стряхнет с меня завороженность всеми Варвариными стрекозами, былинками, персидскими узорами и волчьими песнями. Ненавижу себя, ненавижу любовь! Если можно назвать любовью такое разрушительное недовольство. Возможно, то, что я кое-как мирюсь с собой, как раз означает «возлюбить ненавидящих себя»?

Кружева льда по краю обрушенных луж. Город – огромный зал ожидания, наполненный светом и гулом. Кто-то кого-то встречает, кто-то собирается в дорогу. А я-то что здесь делаю?

Позвонил Ольге. Ольге нельзя звонить слишком рано: просыпается она часа в два-три, потом долго еще не поднимается и смотрит на птиц. Окно в спальне всегда приоткрыто, на подоконнике горкой лежат подсолнуховые семечки. Ольга уверяет, что ее птицы приучены беречь Ольгин сон, они не кричат, не ссорятся, не цокают когтями. Более того, они учат этому своих детей. Пара дятлов-супругов давала уроки слетку, юному дятлу, как-то внушая ему: «Тише, сынок, хозяйка отдыхает, ходи на цыпочках, не чавкай клювом».

Слеток на что уж маленький, а какой смышленый – не огрызается, не спорит: мол, а чего собаки тогда лают во весь голос? Ходит аккуратно, ест вполголоса. Может, кто-то не поверит Ольгиным рассказам, а я вот верю. И в то, что дятел ест на цыпочках, и в собак, поющих хором. А если Ольга расскажет, что ее лягушки по утрам чистят зубы (себе или самой Ольге), я первый восхищусь рассказом.

Долгие гудки. Сначала радуешься, что нет ответа, потом, естественно, начинаешь думать, что с тобой не хотят разговаривать. Через час Ольга звонит сама. Весна начинается, говорит она, скоро будет много работы: раскутывать деревья, открывать розы, высаживать гортензии. Как они справятся без Варвары? А она не звонит, не отвечает на записки, в своем репертуаре. Мы уже проходили такое не раз, говорит Ольга. Если Варя давно не говорила с матерью, странно было бы ожидать, что она успела поговорить с ней обо мне.

Вместо того чтобы переждать неудачу, позвонил Крэму. Сразу, с пылу с жару. И попал как раз в пыл и жар. Вадим Маркович бушевал, как лесной пожар, который до моего звонка временно обходился без леса. Сегодня вчетвером ездили во Флоренцию, чтобы купить ткань для штор. Это была важная поездка и важная покупка: от штор в номерах зависит многое. «Шторы делают пространство, – шумел Крэм, – а во Флоренцию два с лишним часа пути».

– Зачем вы поехали вчетвером? – спросил я невпопад.

– Затем, – яростно отвечал профессор, – что хваленый вкус нашего уважаемого главного художника иногда не так очевиден. Это если мягко.

Когда Крэм прибавляет «уважаемый», значит, он не только не уважает «уважаемого», но с трудом воздерживается от актов насилия. Я не стал спрашивать, какие претензии у профессора к Варвариному вкусу. Ясно, что для подстраховки во Флоренцию отправился целый худсовет. Представляю, как восприняла это Варвара. Она терпеть не может, когда ее вкус и решения ставят под сомнение. Вряд ли она готова прощать это Крэму, а тут еще всякие лиды, андреи, даниеллы. Как Лида, вечно одетая в спортивный трикотаж, может судить о такой тонкой материи, как шторы?

Когда компания приехала во Флоренцию и выгрузилась рядом с магазином, торгующим тканями, было примерно три часа пополудни. В магазине Варвара принялась рыться в сумке, потом высыпала ее содержимое на пол, но так и не нашла того, что искала: блокнота с размерами штор. Разумеется, Вадим Маркович выразил неудовольствие. Я представил, как, нежно краснея лысиной, он взвинченно говорит, мол, от человека, который взялся за работу главного художника, можно было ожидать большей организованности. Дальше наверняка Лида брякнула что-то про драгоценное время четырех человек, приехавших за сто верст понапрасну.

– Она закатила жуткую сцену прямо в магазине, рыдала в голос и убежала куда-то в город. Потом мы час должны были ее искать, еще час уговаривать. Спасибо, Михаил, за такого прекрасного работника, удружили!

Чувствовалось, что Вадим не прочь направить вновь вспыхнувшее раздражение на того, кто точно не разрыдается и не устроит сцену. Но мне было не до Вадима. Как я мог оставить сумасшедшую Варю в чужой стране с посторонними людьми? Как мог надеяться, что она изменится, станет здравомыслящим, организованным, невозмутимым человеком? Господи, что же теперь будет?

– Если Варвара не справляется со своими обязанностями, Вадим Маркович, вы можете с ней расстаться. Заплатить за уже сделанную работу и купить билет домой.

Я ждал, что сейчас Крэм начнет кричать, во что ему обошлось сотрудничество с Варварой, сколько денег, времени и своей крови он потерял из-за ее неверных решений. Мне даже показалось, что он набрал воздух в легкие, чтобы дать залп, имея в виду ничего больше не платить. Вместо этого Вадим Маркович спокойно сообщил, что завтра намерен обсудить со мной колобка.

– Это какого колобка? – спросил я ошарашенно. – Который на сметане мешон, по сусекам скребен?

– Колобка как архетип, – сухо пояснил профессор. – Начинаем в одиннадцать ноль-ноль. В Италии будет девять.

Прежде Крэм обсуждал со мной только благородные мифологические типажи вроде Прометея или амазонок, а героев детских сказок оставлял для Артемия. Сегодня благодаря Варвариному проступку Вадим Маркович, видимо, счел, что может отыграться. Варя не взяла во Флоренцию блокнот, а мне на голову свалился колобок. Так устроен мир.

По обочинам дороги, сверкая, неслась оттаявшая вода. Создавалось впечатление, что она бежит не по каким-то причинам физического порядка, а потому что хочет бежать – такое у нее беспокойное настроение.

Я представил Варвару по дороге из Флоренции, после сцены в магазине и побега в город. Бедняжка не успела даже прогуляться по чудным улочкам, дойти до набережной Арно, где когда-то мы вдвоем видели пару цапель под мостом Санта-Тринита. Она ехала в машине с людьми, крайне недовольными ею, пожалуй даже на время возненавидевшими ее, и держала на распухшем от слез и злобы лице выражение пристойной задумчивости, точно фрейлина на похоронах. Неужели и в этот раз она останется в Эмпатико?

2

Антон Турчин поздоровался таким ласковым голосом, словно разговаривал с орхидеей. Сначала голос закапывал мне в ухо убаюкивающие похвалы, мол, я единственный в этом хаосе придерживаюсь системы, точно выражаю мысли, единственный, на кого можно положиться. Наконец я не выдержал:

– Антон! Может, я и похож на кролика, но ты точно не удав. Какое у тебя дело?

– Ну вот, а я-то надеялся… Подняться из простых червяков… О’кей, не нравится гипноз, поговорим по-военному. Мы с коллегой Вадимом Марковичем считаем, что нужно срочно вернуться к топам. Их надо как следует описать. Будем готовить рекламный буклет.

– Минуточку! А как же новый тренинг? Его ведь просили описывать немедленно, ради него топы в топку отправили, помнишь?

– Все переиграли. Топы, Михаил, нам нужны топы. Бросай к чертовой матери «Клей для разбитых сердец».

– А этот, про виноватых отцов?

– Туда же.

В эту минуту я увидел, что представляет собой моя нынешняя жизнь. Вот уже четыре месяца я произвожу ничто. Работа, вдохновение, недельные бдения за письменным столом, поиск удачного слова, споры, пятая, десятая переделка уже сделанного – перечеркивается одним махом.

– Но тебе платят зарплату, Михаил, – холодно отвечал на мои жалобы Турчин. – Нет, не согласен?

Не знаю, как это случилось. Возможно, дело в бессоннице. Я вдруг услышал, как говорю Антону слова, которых не произносил с тех пор, как мне минуло четырнадцать лет. Говорю так громко и уверенно, словно все эти годы только ими и разговаривал. Присмиревший Турчин попросил отложить разговор, ему через час лететь в Казахстан, где снимают документальный фильм. Про музыканта, который записывает голоса сайгаков и делает из этого буддийский мюзикл. Я плохо разбирал его ответ, так как через мой слух, точно через триумфальную арку, шагали удары победного пульса.

Теперь Варвара уедет из Италии, я брошу эту работу, мы оба начнем жизнь заново. Солнце освещало голые стволы берез. Каких-нибудь две-три недели – и все в мире изменится. Звонок из Эмпатико растолкал меня. Голос Вадима Марковича был мягок, точно байковая пижама. Судя по всему, Антон успел сообщить о моем бунте. Эта мягкость не обманет меня, профессор. Я готов к бою. Впрочем, Крэм предложил поговорить о книге:

– Сейчас сказки-архетипы волнуют меня больше всего. И вы сумеете помочь мне лучше, чем кто-либо другой. Вы ведь со словами в близком родстве.

– Вадим Маркович, что происходит с Варварой? – несколько взвинченно перебил я профессора.

– Ничего не происходит. Скоро придет завтракать ваша Варвара, так что ни малейшего повода…

– А как же шторы?

– Замечательно. Выбрали в лавке ткани, по телефону продиктовали размеры, перевели деньги.

Профессор мироточил миролюбием. Приготовившись к сражению, я чувствовал себя довольно глупо с пушкой и зажженным запалом в детской, наполненной голубыми плюшевыми зайками и медвежатами. Восстание было даже не подавлено, а объявлено миражом.

– Так что же, давайте про презираемого вами Колобка? – произнес Крэм слегка окрепшим голосом. – Я страшно благодарен за те краски, которые вы вчера мне подсказали.

– Какие такие краски?

– Про сметану и сусеки. Это гениально. Сусеки – значит, бедное детство, одежду всю донашивает за старшими, родительское внимание – по остаточному принципу. Да и того мало, он воспитывается у бабушки с дедушкой.

«Сусеки моего детства», – подумал я ехидно. Неизданный роман Чарльза Диккенса. Тайная помощь загадочного покровителя. Колобок становится блестящим юристом и женится на красавице сироте. У них родятся дети, которых дома ласково зовут Катышками.

– В таком случае что означает сметана? Силу духа? Когда внутренняя лягушка взбивает сливки и вылезает к успеху?

– Сметана, Михаил, это закваска характера, которая позволяет Колобку стать Колобком. Без сметаны теста не замесишь.

Слушая это уютное воркование Вадима Марковича, я чувствовал, как мой гнев понемногу сдувается, а вместе с ним бледнеет решимость все изменить. Варвара остается в Эмпатико, стало быть и я остаюсь в заложниках у психолога-предпринимателя. Что ж, съешь ложечку сметаны за Варю, ложечку за Крэма, ложечку за собственную глупость, хотя тут одной ложечкой не отделаться.

– Главное в этом характере – уклончивость. Ни с какого боку его не ухватить – он же круглый. Не полный, речь не о теле, конечно. У Колобка какая главная тема? «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел». Ясное дело, от жены ушел, от детей, алименты не платит, с работы на работу, от партнера к партнеру. И не прицепишься к нему. За что ни возьмется – бросает.

Тут во мне шевельнулась догадка. Крэм продолжал говорить о главной фобии Колобка – быть съеденным:

– Лиса – это ведь метафора чего? Да чего угодно. Жена, которая навсегда, работа, с которой не уйдешь, квартира, в которой живи до смерти. Для Колобка остановка, стабильность – это Лиса, то есть смерть. Он эскапист, ему надо ускользать, катиться, хвататься за новые планы и идеи.

Не чуя на лице довольной ухмылки, я неожиданно для самого себя брякнул:

– Словом, Колобок – это вы?

В трубке послышалось молчание, длившееся секунд десять, за которые я успел снова попрощаться с работой и подумать про Варвару, которая могла уже выйти к завтраку и застать наш разговор.

– Вы ошибаетесь, Михаил, – сухо произнес Крэм. – К тому же у нас нет задачи найти мне место в каталоге.

Так или иначе, разговор о Колобке через минуту закончился. Профессор сказал, что у него важная летучка со строителями, и укатился от меня, как прежде от бабушки, от официальной жены и из собственного каталога.

3

Собрание на Маросейке было немногочисленным, но шумным. Няня, которая сидела с дочкой Алисы, сильно порезала палец и поехала в травмопункт, так что дочку Алиса привела на собрание. Именно благодаря дочке собрание и вышло таким шумным. Дочку звали Владой, причем звали совершенно бесполезно: Влада была не расположена к переговорам. Это была девочка лет четырех с крошечными ручками, ножками, одетая в длинное платье с рисунком из панд и мячей. Она казалась некрасивой, возможно оттого, что непрестанно хныкала. Сама Алиса если не привлекательна, то весьма изящна. Странно, что от одного и того же отца могли родиться настолько непохожие дочери. Лидина Яночка хорошенькая, впрочем тоже капризная. Невольно подумалось, не оттого ли Вадим так явно приближает к себе Лиду, что та родила красивую девочку, словно поднесла ему зеркало, в котором он как отец выглядит в лучшем свете.

Впрочем, с Алисой отношения тоже продолжаются, и если они не бросаются в глаза, то только благодаря скрытности самой Алисы. С Владой Крэм чаще всего разговаривает по видеосвязи. Когда он беседовал по видеосвязи со мной, я бы и его не назвал хорошеньким. Его массивная голова на экране слегка разбухала, подергивалась и время от времени распадалась на какие-то хлопья. Вот и попробуй вырасти красивым, глядя на такую голову день за днем. А ведь профессор и в повседневной действительности не Финист Ясный Сокол. Как у этого отца могла родиться такая очаровательная дочка, как Яночка? Говорила же Варвара (когда мы еще разговаривали), что у Лиды в Москве имеется «постоянный друг». Почему же не возникает сомнений, что Влада точно родное дитя профессора? Возможно, оттого, что ничего хорошего от Вадима Марковича я давно не ожидаю.

Антон Турчин постригся и говорил теперь более энергическими отрывистыми фразами:

– Мы с бригадиром посоветовались. Топы – главный козырь Эмпатико. Горки, деревца, цветочки – этого бла-бла-бла и в Подмосковье тонны. Италия и топы. Топы надо описать как тренажеры. Типа качалка личностного роста. Пять дней занятий на Симпосии – и у вас драйвер карьерного прыжка через две ступеньки.

Влада тянулась к нефритовым бусам на шее Алисы, Алиса пыталась на полпути заслонить бусы игрушечной лисой, мокрой от Владиных слез. Но девочка с упрямой целеустремленностью отталкивала игрушку и пыталась ухватиться за ближайшую бусину.

– Не знаю, Антон, это как-то… Владушка, перестань, бога ради! Понятно же, что никто никуда не перескочит.

– Это всего лишь модель. Но если топы не прокачивают скилы, а просто украшают пейзаж, никто не отдаст такие бешеные бабки за пять дней в итальянском захолустье.

Я подумал, что лет через двадцать, когда ветер, дожди, жара, морозы, мхи и лишайники состарят все эти сооружения, возможно, с ними примирится окружающее пространство умбрийских гор. Вот тогда, в заброшенности, в слитности с природой, они перестанут быть топами, тренажерами, коммерческими предложениями, а будут непонятными камнями и частью волшебства Умбрии, вроде тумана, высвеченного солнцем посередине Субазио.

– Михаил, а что ты думаешь про наши каменные тренажеры? – услышал я голос из комнаты на Маросейке.

В это мгновение маленькая ручка Влады пробилась через все преграды и вцепилась в круглую бусину. Возможно, если бы Алиса не защищала бусы от дочери, если бы надела их на Владину шею, они остались бы живы. Но поскольку игра называлась «Эти бусы ты не получишь», Влада вступила в нее и выиграла. Схватив первый подвернувшийся нефритовый леденец, она дернула изо всей силы, и по столу, по скамье, по полу с треском затанцевали зеленые мутные шарики.

Мать и дитя закричали одновременно, словно затеяли новую игру. При этом Алиса кричала, что у нее хватает дел безо всяких камней, вероятно имея в виду вовсе не нефрит, что все эти собрания – пустая трата времени и ей давно пора на встречу с клиентом. Крик Влады был ее щитом, доспехами, крепостной стеной, и девочка чувствовала, что, пока она кричит, ничего худшего не случится.

Наконец, ползая по полу, участники летучки собрали все зеленые бусины в прозрачный мешок, Влада была умыта, обута и укутана, и Алиса, на лице которой временно закрепилось выражение непримиримой ненависти, попрощалась, ни на кого не глядя. Перед уходом Влада впервые улыбнулась, и вдруг обнаружилось, что она может быть милым обаятельным ребенком, не хуже своей единокровной сестры.

– Дети меня демотивируют, – произнес Антон, который выглядел удрученным. – Легче мешки ворочать.

Где-то я уже слышал про эти мешки.

4

Дом обиженно молчал. В батареях притих кипяток, замерли и не шевелились ветки за окном. Мир отказывался вдохновлять меня на описание топа Эквилибр как группового тренажера.

«Едва зад (зачеркнуто) тело гостя входит в соприкосновение с топом Эквилибр, вся его дремлющая социальность, все его древние корпоративные соки приходят в движение. Он слышит мысли своих товарищей, он радуется им, он загорается ими. Идеальный угол сидений, учитывающий высоту горы Субазио и созвездие Альфа-самца, открывает в организме скрытые клапаны бизнес-идей. Вся группа крепчает, умножает в уме сложные числа и омолаживается. Топ Эквилибр – лопата зарытых талантов».

Отсмеявшись, я предпринял новую атаку на текст. Слова сопротивлялись. Иногда они пристально смотрели на меня, словно спрашивая: ты это всерьез? Стоило мелькнуть словосочетанию вроде «взаимный усилитель», как меня снова тянуло на шутки. К вечеру я сдался. Придав предложениям складный вид, запечатал электронное письмо и отправил в Италию.

Ответ пришел так скоро, словно Крэм написал его заранее:

Если бы не хихоньки, которые вы так любите, подошел бы второй вариант. Что за созвездие Альфа-самца?

Неужели я скопировал с серьезным и несерьезный вариант? Господь, какой же я идиот! Мне не следует так относиться к работе. Если к работе можно относиться несерьезно, с такой работы нужно уходить. Серьезно? Но как можно серьезно относиться к архетипу Курочки Рябы? Хотел бы я посмотреть на человека, который относится к такому с напряженным благоговением. Щеки горели от стыда и недовольства собой. Теперь придется переписать сочинение про созвездие Альфа-самца так, чтобы оно не выглядело как издевательство, каким в сущности и было.

Солнце прожгло в облаках дыру, сквозь которую стала видна нагота небесных богов. В этот час мы повстречались с человеком, который никогда не смеялся над курочками. Артемий был в косоворотке и в брюках, заправленных в сапоги. Он смотрел на меня с тем выражением, с каким заседали римские магистраты где-нибудь в Сирии или во Фригии: не показывая ни гнева, ни сочувствия.

– Вадим Маркович сказал обсудить с вами мои сказочные архетипы, – сказал Артемий.

Я тщетно попытался сдержать улыбку. Артемий внимательно поглядел на меня и продолжал:

– У меня скопились Дюймовочка, Мальчик-с-пальчик, ну и так, по мелочи.

– Мужичок-с-ноготок? Инфузория Хрустальная Туфелька?

– Это такая сказка?

Дюймовочка, выяснилось, есть тип бесприданницы, которая не умеет доверять разуму и расчету. Она готова поссориться с родителями, с начальством, с любыми старшими, которые пытаются устроить ее счастье. Возможно, она рано потеряла родителей или те ею не занимались.

– А вот вы, Артемий? Какая сказка ваша? – неожиданно спросил я.

Артемий растерянно посмотрел по сторонам, точно искал у кого-нибудь помощи. Он и всегда немного заикался, а сейчас почти не мог говорить:

– Никому не надо слушать т-т-т-такие сказки. Это сказка для зак-к-к-кля-кля-клятых врагов.

Не стоило заводить этот разговор. Пытаясь удержаться в легком тоне, я спросил: неужели среди сказок, разбираемых с Вадимом Марковичем, нет ни одной подходящей? Неужели в системе архетипов есть пробелы?

– Вадим Маркович – единственный человек, которому до меня есть дело, – ответил Артемий.

В его ответе не было укоризны. Лицо Артемия осталось таким же невыразительным, как в начале разговора. Мы продолжили разбор записей. Примечательно: стоило Артемию изложить мысль своими словами, она приобретала стройность и убедительность. Но когда он читал записанное под диктовку, речь становилась бессвязной, обрывочной, сбивчивой, хотя порой в ней мелькало нечто, напоминающее о гении.

– Артемий, вы разве не понимаете, что это бред?

– Это прямая авторская речь.

– Как будто прямая авторская речь не может быть бредом. Как, по-вашему, Гадкий утенок превратился в деда Мазая?

– Очень просто. Взял и превратился. В психологии куча метаморфоз.

Мне ужасно хотелось рассмешить этого юного умника, расколдовать от чрезмерной серьезности, а он воспринимал мои попытки как дьявольское искушение, попытку поссорить его с божеством, лишить работы. В конце концов я махнул рукой – мне ли перековывать чужие души и выправлять чужие судьбы? Со своей бы разобраться.

5

Зажегся тычинками ольховый пух. День пасмурный, а ольха светится, точно весенняя гирлянда. Мало-помалу слова пригляделись друг к другу и стали складываться в предложения, предложения превращались в контуры, штрихи, и на страницах вырисовывалось поместье Эмпатико, каким должны его увидеть будущие гости. Это было идеальное поместье, где каждый дом, каждое дерево, каждый камень согласуются с высшим планом и готовы безупречно сработать в нужный момент. Стоило гостю сделать шаг в моем Эмпатико, сесть в кресло, перейти через мостик, услышать звуки бегущей воды, как он дышал свободнее, кожа становилась младенчески свежей, в голове роились новые, небывалые идеи. О, если он приляжет на это мраморное ложе, разум его раскуклится, выскользнет из тревог, чувства синхронизируются с текущими задачами – и вот он уже готов руководить всемирной корпорацией, запускать многомиллиардные проекты, обаять любого, кто заслужил право на его обаяние.

Каждый топ в Эмпатико был описан как сложнейший дорогой прибор, над которым корпели поколения изобретателей, отлаживали архитекторы, механики, инженеры, психологи. Нет, не каменная скамья, на которую мог пописать албанский пес Пит, встречала тела будущих гостей – но высеченный в мраморе на выверенном расстоянии от вершин окружающих гор эквалайзер личных настроек, заряжающих ум через тело струящимися энергиями бизнес-интеллекта. У подножия дуба теснился не ряд сидений, но амфитеатр деловой психодрамы.

Если бы я посетил тебя такое, каким описал, то обходил бы стороной все твои великолепные аппараты – не хочу, чтобы по моим венам струился бизнес-интеллект. Лучше спущусь в овраг, пройду вдоль шумного ручья, покину поместье Эмпатико и по овечьим тропам буду подниматься в горы, к облакам, через которые поглядывает на Субазио брат Солнце. С этой высоты покажется прекрасным не только поместье предприимчивого профессора, но даже моя жизнь.

Совсем иначе я чувствовал себя, когда рассказывал о домах Эмпатико. Каждый дом был назван именем птицы: Дом скворца (Casa di storno), Дом сокола, Дом снегиря. Женских имен домам решили не давать. Сказали, что Варвара нарисует для каждого дома табличку с именем и изображением птицы, а значит, мои слова дойдут до нее, она не сможет их не заметить.

По нечетким, смазанным снимкам, присланным Аленой, я описывал комнаты, украшенные Варварой. Невольно вкладывал в эти описания больше, чем в другие, чтобы подольше задержаться, своевольно насладиться пребыванием в пространстве, куда мне путь заказан. Я рассматривал тихие дикорастущие узоры наличников, темные балки, горящую латунь панелей, трогал ткань штор, из-за которых глупый волк Варвара рыдала во флорентийских переулках. Подносил к глазам то маленький серебряный кубок, то старинный бальный веер, то фигурку неизвестного святого, молящегося на краю комода.

На цыпочках незримо бродил я по комнатам, где все еще пахло красками и где только что, может быть минуту назад, еще находилась Варвара Ярутич, с хищным одобрением перечитывая свои орнаменты.

6

Да, она похожа на волка и на скрипку. Это не про звуки, не только про них. И это не «волчья скрипка», не скрипка, на которой играет волк. Может быть, когда я так говорю, я невольно подражаю Вариным поэтическим нелепостям? Может, дело в том, что я по ней скучаю? Но она точно похожа на волка – она часто смотрит по-волчьи: видно, что ее не задобрить, не приручить, что она принадлежит лесам, полям и никогда им не изменит, а вот тебе – сколько угодно. Она иногда тихонько подскуливает, подвывает, и зеленые глаза ее нет, не кошачьи. Варвара Ярутич не вполне человек, это факт. Она похожа и на скрипку, причем на какую-то дикую скрипку глухих чащ, с берегов лесных болот и ручьев, скрипку грациозную, капризную, не украшенную, может быть, даже сучковатую и не симметричную. Или старинную, много раз ломанную и чиненную, когда-то давно навсегда лишившуюся лака. То, что играет эта скрипка, можно сыграть только на ней. Я люблю волка-скрипку. Поздравь меня, медкомиссия.

Почему же не слабеют эти чувства? Я обычный сангвиник, давным-давно должен бы отвлечься, приметить кого-то не в пример более легкого, смешливого, способного восхищаться и восхищать. Кто день за днем, ночь за ночью приходит и не дает затянуться ни одной твоей памятке? Я по-прежнему в твоем саду, в аду невыветривающихся обид, точно невысыхающих красок. Прежде я воспринимал наши разлуки с облегчением. Что случилось? Ведь я уже был свободен, радовался своей ловкости, готов к новому счастью. А сейчас смотрю на размытые снимки украшенных тобой комнат и не знаю толком, отчего они так размыты – из-за дрогнувшей руки фотографа или от жаркого таянья в глазах морей, древних, точно любовные слезы.

Мимикрия пятнадцатая. Бизнес-дружба

1

«В поместье Эмпатико действуют уникальные Икс-топы: Эквилибр, Поляна для ползания, Розарий св. Франциска, Пир этрусков, Склон лет, Симпосий, Качели Полюсов, Пенек-Пирожок.

Эквилибр – своеобразный эквалайзер групповых настроек, оптимизирующий внутренние связи группы. Благодаря уникальной конструкции топ задает пульсирующие волны групповой активности: центробежные и центростремительные».

Между прочим, Эквилибр – это три ряда каменных скамеек. К тому же долго на них не просидишь. Но стоит почитать описание, и кажется, что скамейки – источник тайных флюидов. Не скамейки, а топ Эквилибр.

Всю неделю Антон Турчин, красный от нетерпения, ворковал не повышая голоса, что мы опаздываем. Краснота щек в понедельник напоминала о розовых лепестках, к среде сгустилась до цвета юного редиса, а уже вечером в четверг приняла рискованный оттенок разбитной клубники. Скоро в Эмпатико явится делегация из журнала «Прелюдия», в том числе главный редактор, давняя симпатизантка Крэма. Пять дней они будут вкушать дары Италии и психоанализа, а потом напишут о впечатлениях на страницах «Прелюдии». С этого и начнется слава Эмпатико. Строчили перья, клацали клавиши, пылали метафоры, дымились сравнения. То и дело мы с Алисой Кан спорили, какое слово уместнее в описании: «удобный» или «комфортный».

– Комфорт – слово бизнес-класса. Оно связано с цивилизацией, с продуманностью быта. Это слово на пять звезд. А «удобства» – это которые во дворе.

– Вздор! Комфорт – это про фаст-фуд жилья, про сетевой отель с дорогой сантехникой и мертвыми стенами. Русские слова теплее, уютней, подробнее.

Алиса в глаза смотрит нечасто, но куда бы ни смотрела, взгляд ее полон то отрешенной задумчивости, то недоверчивого внимания. Кажется, она видит то один мир, то другой: в одном, например, вязаные варежки из детства; в другом – мы, люди из этого дня и этой комнаты, от которых можно ждать любого подвоха. У Алисы также два голоса: один мечтательный, тянущий гласные, словно поющий на одной ноте. Другой похож на голос учительницы, которая в пятый раз ворчливо объясняет непонятливым ученикам одно и то же, причем и на этот раз не надеется на понимание, а потому говорит резко, с усталым раздражением. Алиса такая маленькая, что постоянно хочет быть главной.

Как только Алисе возражаешь, она глядит исподлобья, ее голос сереет от напускного равнодушия. Во всяком возражении она видит покушение на свой авторитет, а покушаться на авторитет Алисы не дозволено никому, кроме Крэма, да и тому через раз:

– Почему мы должны полагаться на вкус человека, который не продал ни одного тренинга? У меня не получается с вами договориться, Михаил, и мы вряд ли сможем работать вместе.

Антон краснеет еще больше и производит маленькими руками жест, как если бы закрывал ставни:

– Друзья, вы самые великолепные, самые очумительные мастера слова, каких я видел, а я их горы повидал на своем веку!

Мы вспоминаем, что Антону от роду двадцать два года. Антон умоляет догнать и перегнать молнию. Вдруг мой взгляд случайно выхватывает стеклянный шар с водой, стоящий на подоконнике. В прозрачном сердце воды дрожит солнце, залетевшее в комнату через окно. Стеклянный шар отбрасывает на стены студенистые отсветы и сверкает так таинственно и тихо, что наши споры вмиг теряют важность и первоочередность.

2

До рассылки остается два дня, мы дымимся от напряжения. Тучи писем, шквал звонков, спим по четыре часа. Утром за окном потягивается непроснувшееся небо. Брошюра про Эмпатико почти готова, в ней множество красивых фотографий, описаний, цитат. Вадим Маркович здесь выглядит как Конфуций, только гораздо успешнее, каждый топ описан со священным трепетом и кажется теперь алхимическим аппаратом для превращения усталого менеджера в бодрого, счастливого мудреца, притягивающего золото, точно магнит (специальный магнит для золота).

Приезжает курьер из «Прелюдии», привозит паспорта гостей. Старичок на мотоцикле привозит мешок с особыми салфетками, на которых изображена символика Эмпатико. До завершения остается два-три шага, и тут нас опять собирают на Маросейке. Солнечным голосом конферансье двадцатидвухлетний Антон Турчин говорит:

– Дамы и господа! У меня для вас прекрасная новость невероятной важности. Мы с Крэм-брюлле Вадимом Марковичем посовещались и решили открыть новую фирму в Москве. Сейчас все силы бросаем на то, чтобы сделать суперсайт этой суперфирмы и запустить кампанию по ее продвижению.

Интересно, что лицо у него при этом совершенно обычного цвета, безо всякой красноты.

– Погоди, Антон, мы же завтра должны рассылать брошюру про Эмпатико.

– На паузу Эмпатико. Не до него сейчас.

– Почему же мы так гнали еще вчера? Почему нельзя закончить одно и начинать другое?

Антон заводит свои небольшие глаза к потолку, показывая, что вообще, конечно, терпение у него имеется, но на все вопросы его не хватит.

– Главная новость: у нас появится игра, на которую придут банкиры, политики, дипломаты, министры. Дорогая, как земля на Ваганьковском кладбище, и они еще будут нас умолять взять их деньги. В очередь вставать будут, номерки писать на ладошках.

Откуда этот юнец знает про номерки, думаю я ожесточенно. Что за место такое: что ни делаешь, все отменяется, перечеркивается, обращается в прах. И это новое, за что мы сейчас судорожно хватаемся, оно тоже надоест, его тоже не доделав швырнут в чулан. А вместе с ним – кусок моей жизни.

– Тебе, Михаил, нужно сходить на первую пробную игру, ее будет вести Матвей Карин. Ты ее опишешь, а ты, Алиса, займешься набором миллионеров на следующий раз.

Алиса посмотрела на нас с Антоном, как бы выбирая, кого ненавидеть сильнее, не смогла выбрать, поэтому следующие четверть часа не подарила взглядом ни одного из нас. Ее выбор пал на мраморное пресс-папье на письменном столе. Не отрывая глаз от мрамора, она неприязненно спросила у него же:

– А нельзя ли сделать наоборот? Пусть Михаил набирает миллионеров, а я буду описывать игру. Как она, кстати, называется?

– Нельзя. У Михаила нет способностей притягивать богатых клиентов, а у тебя есть. Твоя задача важнее.

– Антон, а что с Эмпатико? – повторил я уныло.

– В Эмпатико не готов ни один номер. Над этим работают Варя и пять веселых албанцев. Очень медленно. А нам надо деньги зарабатывать.

Как не готов? А фотографии, которые я описывал? Узорчатые наличники? Фигурка святого на краю комода? Получается, Алена фотографировала только фрагменты, а я воображал и описывал целые комнаты?

Поглядев на меня, Антон прибавил:

– Никуда не денется это Эмпатико. Послезавтра лечу туда на совещание. Что-нибудь кому-нибудь передать?

Антон едет в Италию, вот оно что. Эта новость освежила неприятность всех остальных, причем только сейчас я и начинаю понимать, отчего они мне неприятны. Просто я все время думаю о главном художнике Эмпатико, оставленном в Италии без родителей, без друзей, без котов и даже без меня. И вот через два дня – так скоро! так легко! – Антон увидит Варвару, а я нет.

Работа, спаси меня! Забери мою душу целиком, затащи в заботы, тревоги, не давай опомниться. Матвей Карин? Пусть будет он, пусть будет кто угодно, только не пускайте меня ко мне самому. Если меня оставить наедине с собой, я пропал.

3

В сотый раз набирая Варварин номер, разумеется, я не думал, что она возьмет трубку. Это уже вошло в привычку – звонить и в невидимом блокноте обид ставить очередной крестик. А вдобавок слушать долгие гудки – какое-никакое переживание, почти общение. После пятого гудка, на середине шестого я услышал невозмутимое волчье «алло».

Когда так долго ждешь разговора, в конце концов совершенно не знаешь, что сказать. Разговариваешь как последний дурак.

– Варя, ты что? Как ты там? Почему не отвечаешь? Что с тобой происходит? А у нас уже весна.

– Ох. Ты бы знал, какой тут макадам, не удивлялся бы. Через неделю подвалит «Прелюдия», тут все вверх дном. Крэм обезумел.

– Ну а что, нельзя прислать короткую записку? Мол, Крэм обезумел, не волнуйся.

Хотелось жаловаться, обвинять, обличать Варвару, но странно было бы именно так использовать шанс единственного за четыре месяца разговора. Заталкивая обвинения в чулан недосказанностей, я засыпал мою возлюбленную – мою возлюбленную? – вопросами, любыми, которые не связаны с нами двумя. И она отвечала, словно не было этих четырех месяцев молчания.

Во всех номерах происходит ремонт. В единственную жилую комнату, если не считать спальни Вадима Марковича, заселились Антон Турчин с его девушкой, которую зачем-то зовут Лилей – ха-ха-ха. Они неплохие, только хотят казаться такими, знаешь, прожженными циниками. Два дня назад уехала Рената, представь, у нее перелом руки, она в гипсе. Приятнейшая интеллигентная женщина, совершенно прелестная, лучше бы перелом у Крэма был. Шутка. Вот уж кто странный. То разговариваешь с ним, очаровательный, умный, мысли такие у него. Минута прошла – замкнулся, смотрит злобно, голову в плечи втянул, сидит, как упырь болотный, не булькнет. Кстати, дикобразы здешние совсем с цепи сорвались.

Я вслушивался в Варварин голос и едва мог сосредоточиться на смысле сказанного. Главное, казалось, скрыто в самом голосе. Смущена ли она? Почему говорит так бойко? Почему не спрашивает обо мне? Хотя тут как раз ничего удивительного – она никогда ничего обо мне не спрашивала. А раз так, выходит, все в порядке? Тут я выпадал из переговоров с Варвариным голосом и слышал, что ее поселили в столовой за ширмой, ненадолго, пока не будет готов номер. Что она подглядела из-за ширмы, как Крэм поочередно беседует по видеосвязи с Лидочкой, с дочерью от Лидочки, а через минуту с Алисочкой и дочкой от Алисочки. Потом Крэм обнаружил Варвару, страшно рассердился, хоть виду не показал, и в тот день не вышел к ужину. Варвара работает днями и ночами как проклятая, недавно ездила в Орвьето и в Треви на машине Крэма. Антон грубиян и пошляк, но бывает дико милым.

– Варя, когда ты думаешь вернуться?

– Ох, Мишуша, кабы знать. В верхних номерах конь не валялся, с мебелью итальянцы наглупили…

Не было ни единого способа повлиять на Варвару, она больше мне не принадлежала. Я чувствовал какую-то отрешенную боль, словно растение с только что отрубленными ветками, которое не умеет сопротивляться и даже не знает о том, что сопротивление возможно. В этой скорбной прострации я даже не сообразил спросить, когда мы поговорим в следующий раз.

4

Кто таков Матвей Карин? Откуда взялся он? Крэм говорит, Карин – консультант одного из нынешних министров, а до этого работал с олимпийской сборной, с отрядом космонавтов, у него диплом Сорбонны, а также куча патентов и лицензий из Швейцарии, из Штатов, из Индии и Австралии. Ну не знаю. Если Карин консультирует министра, а в стране такое творится, чего стоят его консультации? Хотя не по министерским же делам он его консультирует, а как-нибудь успокаивает, дескать, соберись, Арнольд Силуаныч, не тушуйся, контролируй шепот, робкое дыханье, держи радиус зрачков. Арнольд Силуаныч успокаивается, в отставку не подает, за то Матвею слава и почет.

Игра начнется через полчаса, я бегу от Китай-города, боюсь опоздать. Поземка вспыхивает солнцем, как искры над кругом точильщика. Двор уставлен дорогими машинами, на некоторых конусы синих мигалок. В зеркальце черного «лексуса» – надменная скула водителя, сизый дым сигареты тянется вверх и бирюзово вспыхивает, достигнув солнечного луча. Перед дверью двое мужчин с равнодушными лицами и в костюмах проверяют документы по списку.

Вот сегодня нужно было надеть костюм, думаю я, оглядывая собравшихся из-за занавеса. Если судить по внешности (да-да, по внешности судить нельзя), никакая помощь этим людям не требуется. Хотя каждый сидит и пялится в смартфон, точно в волшебное зеркальце. А кто слишком привязан к своему смартфону, тот не самый счастливый человек. В зале – пятеро мужчин и три женщины. Все молодые, спортивные, как говорится ухоженные. За каждым гипотетически брезжат английские лужайки испанской виллы, личный повар-француз, колода золотых кредиток, флажок на яхте, горячий от морского солнца. Видимо, сегодняшняя игра для них – очередное развлечение, подтверждающее высокопоставленность, вроде частной вечеринки с леди Гагой в ночнушке из листьев квашеной капусты. У женщины, рядом с которой я примостился, ногти раскрашены узорами из Густава Климта. На запястье нитка красной шерсти. Она украдкой смотрит на крупного мужчину в лимонном джемпере и удивительных черных галифе, латающего долгий зевок телефоном с рубиновой кремлевской звездой на корпусе.

Рядом молодой человек с ежиком седых волос, у него обтекаемая форма холеного лица и взгляд приветливый, но не выдающий ни единого чувства, – взгляд впускающий, но не пускающий. Господи, чему такой человек может научиться? Он и без того совершенен, взять хотя бы туфли.

Никогда еще в этой комнате не собиралось столько людей, каждый из которых казался идеальным воплощением глянцевых надежд и телевизионных чаяний. Каков же будет Матвей Карин, король Артур этого круглого стола? На каком самолете доставят его? В какой мантии, в какой короне, какой свет должен от него исходить?

Тяжелый звон часов отсчитал десять ударов, отворилась незаметная дверца в глубине комнаты, и оттуда вышел человек, мягким жестом приветствуя собравшихся. Это был мужчина лет шестидесяти с одутловатым, как бы сонным лицом, в мешковатой кофте, с черной синтетической сумкой через плечо. Единственное, что придавало мужчине хоть какую-то значительность, – большой медный колокольчик, который он нес на ладони.

При появлении мужчины все присутствующие почтительно встали. Они смотрели на вошедшего с той жадностью и нежностью, которые совершенно не вязались ни со снулым обликом мужчины, ни с их собственным лоском. Меня охватило любопытство, доходящее до волнения: глядя на Матвея Карина, я пытался разглядеть в нем то, что видели все эти короли и дамы. Теперь и желтоватый тон кожи, и скучно-внимательный взгляд, и гипнотическая мягкость жестов как будто говорили о тайном знании, о качествах ума, которые выше регалий и потому не нуждаются ни в мантиях, ни в коронах, ни в дорогих костюмах, ни даже в рубищах для своего удостоверения. Более того, любые внешние доказательства могли бы перечеркнуть или опорочить его скрытые свойства: подлинным тайнам зазывалы ни к чему. А может, и нет никаких тонких знаний, и напрасно свита играет короля – нет теперь настоящих королей, играем в придуманных.

Вадим Маркович насмешливо отзывается о Матвее Карине, равно как и о его почитателях, но это свидетельствует о ревности и только увеличивает мой интерес. Игры Карина стоят вдвое больше Крэмовых тренингов, и запись на них происходит за полгода. Будешь тут отзываться насмешливо.

Карин медленно опустился в кресло и вяло произнес:

– Здравствуйте, друзья. Пожалуйста, на минуту закройте глаза, но не для того, чтобы заснуть, а чтобы открыть их по-новому. Попробуйте определить, сколько весят ваши веки, сколько в них тепла. Попробуйте, не открывая глаз, увидеть цвета: синий… синий, как васильки, синий, как летние сумерки, синий, как покой… Красный, как мак, красный, как кленовые листья, красный, как жар углей…

Голос Карина становился таким ласковым, точно исходил уже не от него, а звучал откуда-то у тебя изнутри.

– …Теперь попробуйте увидеть сосредоточенно, но без усилий, какого цвета самое удобное, уютное, самое беззаботное, что есть или должно быть вокруг или внутри вас… Собирайте, выделяйте, очищайте этот цвет. А теперь почувствуйте его тепло, оно наполняет глаза, согревает губы… язык… нёбо, оно спускается глубже, расходится по венам спокойно и уважительно. Ваше тело заполнено этим теплом, и весь мир теперь удобен, радушен, безопасен. Сейчас я сосчитаю до восьми, и, когда вы откроете глаза, ко всем краскам будет незаметно подмешан ваш цвет. Один… два…

Карин – точнее, голос Карина, еще точнее, голос, который мы слышали, закрыв глаза, – говорил медленно, делал большие паузы между словами, и все это было необыкновенно приятно: и звук голоса, и слова, и тишина между ними. Первое мое движение – насмешка. Казалось, я могу сидеть на отлете и наблюдать за тем, что происходит с другими. Но через мгновение эту отстраненность вытеснило другое соображение: что ты сможешь понять, если не испытаешь на себе? А вдруг эта мысль явилась именно благодаря тому, что каринский голос уже начал действовать на меня помимо моей воли?

Пока Карин говорил, я видел, как темноту, заляпанную послецветием из-под век, мягко пропитывают пятна кобальта, как в ней проплывают маковые поляны, потом в сиренево-весеннюю канву потянулись нити зеленого золота, сплетаясь в тяжелые парчовые узоры, и каждую секунду хотелось умолять: останьтесь, не уплывайте в темноту, будьте моим гербом, моим знаменем, моим домом! Нет, тебе нельзя плыть по течению, пытался внушить я себе, но, кажется, было уже поздно. Лето текло в меня, и, когда я открыл глаза, люди вокруг оказались мне знакомы, притом с самой лучшей, самой доброй стороны. Они тоже смотрели на меня другими, узнающими взглядами.

Благодушно погладив воздух, точно любимого кота, Матвей Карин заговорил вновь:

– Теперь, когда мы точно знаем, что все будет хорошо, давайте немного поговорим о нашем сегодняшнем предмете, о дружбе. Вы замечали, что есть люди, у которых прямо талант дружить?

Собравшиеся закивали.

– …Встречается вам такой человек, поговорите минут десять, оглянуться не успеете, как начинаете дружить. Точнее, он начинает, а вы не умеете этому сопротивляться. Да и зачем сопротивляться дружбе? Друг – это наша защита, это зона особенного удовольствия от общения и радости жизни. Друг – это воин армии, которая спасет вас в нужную минуту. Но это, как бы сказать… поэзия. Есть и проза. Кого вы легче выберете в партнеры – друга или постороннего человека? Кто первым получит выгодный контракт? Конечно, друг. Вот и вырисовывается вполне очевидная картина: друзья, как бы цинично это ни звучало, – лучший из активов. Дружба – самая эффективная инвестиция. И дело не только в деньгах. «Не имей сто рублей, а имей сто друзей» – неглупо сказано. Друзья – другое устройство пространства, зеленый свет на всех путях, друзья – попутный ветер судьбы.

Глядя на Карина в его серенькой кофте, я попытался представить, как дружит он. Судя по тому, как он вышел к публике, друзей у него не так уж много. Но как вскинулись все при его появлении! Меж тем доктор продолжал, не повышая голоса:

– Дружить – особый талант? Или общая врожденная способность, которую мы подавляем по тем или иным причинам? Наша задача на эти два дня – освободить, избавить от всех помех вашу способность заводить друзей и поддерживать дружбу. Сколько бы вам ни было отпущено этого дара, весь он будет приведен в рабочее состояние и пущен в ход.

Надо было видеть лица председателей правления, президентов и банкирш. В их лицах светились торжественная доверчивость и детское ожидание волшебного фокуса. Даже пышный бородач, похожий на фельдмаршала времен Первой мировой, кивал доктору с вельможной благосклонностью. Карин говорил размеренно, но при этом казалось, что мысли прямо сейчас рождаются в его непричесанной голове. Оказывается, заводить друзей мешает вовсе не то, что нам не попадаются подходящие люди. Если начать придираться и разбирать всех по косточкам, можно забыть о бизнес-дружбе. Нам не нравится какой-то человек, потому что он хам, склочник, скопидом, потому что у него противный голос и волосы торчат из носа?

– Фу, Матвей Юрьевич, как не стыдно! – кокетливо запротестовала девушка в меховой душегрейке.

– Вы, Линда, само совершенство, – возразил Карин, внимательно посмотрев мимо Линды на щуплого господина в твидовом костюме, – но давайте подумаем: почему мать неприятного типа не слышит, что у него противный голос? Почему этого не чувствует любящая его женщина? Может, дело не в его голосе, а в наших внутренних фильтрах? Кто-то решил за нас, кого к нам не подпускать. Кто-то вместо нас определил, какую меру общей любви нам отпустить, насколько нам быть успешными.

– Может, правильно решил? – раздался веский баритон красавца в галифе.

– Вы, Виталий, ведь в парикмахерскую ходите?

– Нет, – довольно усмехнулся Виталий, – это парикмахерская ходит ко мне.

– А не ходила бы, то волосы у вас отросли бы до незнамо чего, как у Робинзона. Про ногти добавить? Про то, почему мы в душ ходим и лекарства пьем, если заболеем? Выходит, не все позволяем решать за нас данности. Так почему нужно отказываться от шикарных возможностей дружбы, если можно просто, фигурально выражаясь, подстричь ногти?

Пока Карин разглагольствовал, вспомнился мне человек, который, кажется, уже прошел курс бизнес-дружбы или открыл ее секрет собственными силами. Звали его Саша Визер, да и сейчас так зовут. Лет пятидесяти пяти, невысокий, по-мальчишески стройный, он носил пушистые седые усы, небывалые тюбетейки и балахоны, длинные волосы заплетал в косицу, словом, в любом окружении выглядел иноземным чудаком. Саша называл себя художником, но рисовал крайне редко, все больше каких-то котов. По части выразительности котам было до него далеко. Некоторые считали Визера поваром, он даже числился шефом в приятном ресторанчике на Плющихе. Там вместо него работал некто Исрапил, лучший друг Визера.

У Визера десятки лучших друзей, в том числе художники, повара, артисты, журналисты, кинорежиссеры. Он известен всем и всеми любим, хотя эту популярность невозможно объяснить ни достижениями, ни талантами Саши Визера, если не считать одного-единственного: он начинал дружить с первой секунды знакомства. Как? Бог его знает, как. Я почувствовал это его желание стать друзьями мгновенно и тотчас ему воспротивился. Не потому, что шеф-художник был мне чем-нибудь неприятен, не потому что я знал о нем что-то дурное. Просто ощутил, что со мной происходит нечто помимо моей воли, словно меня ловят в сети и затаскивают в дружбу без спросу. Был ли у него какой-либо интерес во мне? Если и был, то небольшой. Но интересом дело не исчерпывалось. Казалось, мой новый знакомый записывает людей в друзья по привычке и про запас.

Сопротивляться-то я сопротивлялся, но без особого успеха. Стоило новому приятелю пригласить меня в мастерскую на блины, я тут же перекраивал свои планы и ехал. Завидев его на выставке, я с некоторым смущением наблюдал, как ноги сами несут меня к нему, а вокруг повара уже собирается маленькая толпа из друзей, примагниченных все той же таинственной силой дружеского притяжения. Так бы и числиться мне десятитысячным другом Саши Визера, не случись история, которая развеяла его чары навсегда. И сейчас я точно так же противлюсь желанию рассказать эту безобразную историю, как прежде противился нашей форсированной дружбе.

5

– Нравиться! Первое, чему мы будем учиться: заставлять понравиться нам – кого угодно.

Голос доктора вернул меня на Маросейку, где начиналась сама игра. Первый ее шаг состоял в том, чтобы в течение получаса найти и сформулировать то, что гостям нравится друг в друге. Не просто обнаружить, но вычленить, усилить до такой степени, чтобы почувствовать благодарную радость: мол, мне выпал редкий шанс встретить такого замечательного человека.

Нас разделили на пары и велели начинать разговор, попутно отмечая мысленно все достоинства собеседника – от внешних, вроде цвета глаз, прически, одежды, запаха до приятных особенностей характера: излюбленных словечек, манеры добросовестно формулировать ответ, сопровождать речь кивками, жестами, движениями глаз.

Мне достался Виталий, человек в лимонном джемпере и черных галифе. Не самая сложная задача, учитывая мою насмешливую любовь к ярким чудакам. Виталий оказался владельцем продюсерской компании, говорил охотно, но старался не показывать словоохотливости, поэтому нарочно замедлял поток слов, произнося их как можно тише. Все же, когда речь заходила об именах его знаменитых знакомых, говорить о них совсем уж тихо у Виталия не получалось, как не получалось и скрыть довольную улыбку. Но когда выяснилось, что Виталий устроил гастроли маэстро Оттавио Веллетрини, моего любимого пианиста, я ощутил прилив настоящего тепла: мы оба открыли эту музыку в ранней юности, помнили лучшие записи, невероятные каденции к моцартовским концертам, привычку Веллетрини закрывать глаза на самых чувственных моментах, боже, да сколько всего еще. Через пять минут мы расстались если не друзьями, то братьями по оружию, и мне досталась Виктория. А может, я достался ей.

Поиск обаятельных черт в тех, кто изначально казался напрочь лишенным обаяния, оказался захватывающим испытанием. Главное – не выдумывать жалобных предысторий какого-нибудь неприятного качества, например историю парика моей Виктории, хозяйки агентства недвижимости. Лучше думать о старинной пудренице, которую Виктория добыла из сумочки, о ее разноцветных глазах и о прекрасном звуке «ш», который – я уверен – был так опрятен именно в мою честь. А еще приятно сознавать, что в этот самый момент твоя визави внимательно разглядывает в тебе нечто прекрасное, может быть даже такое, о каком ты прежде не подозревал.

Через полчаса в зале стало казаться, будто люди пришли в гости друг к другу: чужих здесь не осталось. У Аркадия, мужчины с красивым узким лицом и седым ежиком волос, жена шведка и четверо детей, Линда, банкирша в меховой душегрейке, научила меня выращивать мох на камне, а Олег, властный коротышка в африканской рубахе, содержит на свои деньги больницу в небольшом городке нижегородской губернии. Меня окружали прекрасные люди, и если меня не охватил порыв немедленно стать их другом, то дело не в них, а во мне. Кроме того, мысли мои слишком часто выскакивают из головы и бегут прочь из квартиры, с Маросейки, из Москвы, далеко-далеко к затерянным в умбрийских холмах домикам, где сейчас, чертыхаясь и высовывая язык от старания, шлепает по трафарету куском поролона Варвара Ярутич.

Сонный голос Матвея Карина, мудреца с одутловатым лицом, необидно ухватил меня за шиворот и потащил обратно из поместья через горы, поля и реки в светлую московскую комнату, в компанию милых сердцу малознакомых людей. Доктор Карин говорил:

– Может, я плохо знаю жизнь и не разбираюсь в людях. Но у меня есть гипотеза, от которой трудно отмахнуться. Когда вы проделывали этот опыт – пытались обнаружить в другом привлекательные черты, – вам приходилось делать некоторые усилия над собой и, скажем, над материалом?

Потеплевшие лица мужчин и женщин не оставляли ни малейшего сомнения: да, приходилось прилагать усилия, любовь к ближнему легко не дается. Доктор Карин улыбнулся нам улыбкой, доказывающей, что лично ему любить нас ничего не стоит. Как увидел – так сразу и полюбил.

Если когда-нибудь русская буря снесет все, нажитое страной за время недопонятых и недооцененных свобод, по чему я буду скучать, если, конечно, самого меня не сметут вместе со свободами? По супермаркетам с рядами сияющих стеллажей? По сотне телепрограмм, из которых минимум девяносто пять доказывают зрителю его глупость и эксплуатируют ее? По книжным полкам, где мертвым грузом лежат сочинения, о которых прежде и мечтать не смели? По учреждениям, где служащие выучились говорить с посетителями учтиво? По огням витрин и нарядно одетым людям? Не знаю в точности. Может быть, затоскую, а может, и думать забуду. Но вряд ли удастся забыть понимающую улыбку мастера человеколюбия Матвея Карина, пленяющую раз и навсегда. Как бы объяснить существо этой улыбки? Доктор Карин не отмахивался от всего, что в человеке напрашивалось на осуждение или прощение. Он не отказывался вникать в то, что творилось в многочисленных чуланах, подвалах и прочих темных закоулках вашей души. Его улыбка говорила, что на всякую темную тайну у него достанет доброго света. Эта улыбка текла, точно медленная река, начавшая движение в незапамятные, дочеловеческие времена, и будет течь еще долго, до скончания веков, но уже бережно неся лодочкой по своему течению – тебя. Легкого тебя, светлого тебя и, что куда важнее, тебя любимого.

– У каждого из нас в душе накручены разнообразные узлы, которые пережимают, передавливают наши связи с миром. Нашу способность и готовность породниться со всем, что есть вокруг. В каких-то случаях это несомненно оправдано. В других совершенно не оправдано. Наша цель на ближайшие полтора дня, да и потом… Мы должны сами, осознанно выбирать, с кем нам стоит сближаться, а с кем не стоит. И пусть нам не мешают никакие узлы – ни наши собственные, ни родительские, ни узлы, навязанные нам обществом.

На лицах присутствующих обозначилась полная готовность разрубить любой узел и немедленно применить свое освободившееся дружелюбие. Кто бы мог подумать, что безграничное доверие так приятно, подумал я. Мы радостно поверили, что исполнение заданий доктора Карина преобразит нас и нашу жизнь, надо только в точности следовать предписаниям. Карин обвел глазами гостей и задумчиво произнес:

– Был ли с вами хотя бы раз в жизни случай, когда вы хотели сблизиться с человеком, человек этот не возражал, но на каком-то последнем или предпоследнем этапе вы почему-то отступили? А может, такое бывало не раз?

«Интересно, относятся ли сюда наши отношения с Варей?» – подумал я с мгновенным огорчением. Дарья Злотникова, высокая статная женщина, разведенная владелица аудиторской фирмы, подняла руку (при этом стало заметно, что шов тесноватого пиджака под мышкой разошелся, видимо, прямо сегодня):

– Не знаю, подходит это сюда, Матвей Юрьевич, или нет. Вот у меня, скажем, часто такое бывает. Познакомимся с приятным человеком, замечательно поконтактируем, одно удовольствие, обменяемся телефонами, почтой. Если он позвонит, я, разумеется, отвечу или перезвоню. Но вот первой звонить… Может, нас так воспитывали в детстве, может, просто не люблю навязываться. Не буду звонить, какой бы легкий человек ни был. Что характерно, подумала… Если по работе, позвоню безо всяких.

– Ну а если это не мужчина, а женщина? – спросил Карин.

– Пожалуй, с женщинами так же, – Дарья задумалась. – Хотя…

6

Тут все принялись рассказывать истории про гордость, про «внутреннего врага», а я вспомнил, как однажды целый день безрезультатно звонил Варваре. Зима заканчивалась, даже в лесу снег начинал темнеть. Сначала казалось, что мне не так уж и хочется встречаться или даже разговаривать: как раз накануне Варвара закатила скандал из-за того, что я восхитился Ритой Хейворд. Правда, мы помирились, но можно было преспокойно прожить пару дней и без Варвары. После двух безрезультатных звонков я забеспокоился, после пятого встревожился по-настоящему: мало ли что может случиться с таким человеком, как Варвара. Позвонил Ольге. Ольга взяла трубку на третий раз. Все благополучно, сказала Ольга, Варя сидит у себя в избе, смотрит кино с Гербертом. Нет, Герберт не играет в кино, они вместе с Гербертом сидят перед экраном. Что-нибудь передать? Нет, спасибо, ничего не нужно, передайте привет Сергею.

Варвара позвонила на следующее утро. Почему ты не брала трубку, спрашиваю, я названивал тебе весь день. Она помедлила и молвила:

– Я подумала, что молчать более женственно.

Разве после этого я порвал с Варварой? Разве смог обидеться? Но вот что всего любопытнее: разве своим бездушием Варвара не усилила мою привязанность? Стало быть, ее бездушие сослужило ей лучшую службу, чем отзывчивость.

7

Как из-под земли, донеслись голоса моих новых товарищей.

– Все просто, по-моему. Если мне чего нужно от человека, я ему звоню или пишу там. А если ему что-то надо от меня, с какой стати мне ему звонить?

– Совсем уж откровенно. Нерусским не очень люблю звонить. Нет, я не расист, просто с нашими предпочитаю дела вести.

– Если красивая женщина, расшибусь, но разговорю. А если так себе или слишком… Ребенок там или старая, то отношение соответствующее.

В комнате от шума и страстей стало нечем дышать. Матвей Карин безмолвствовал, одобрительно кивая самым противным признаниям. Казалось, чем больше низости в высказывании, тем больше ему нравится выступавший.

Я думаю, бизнес-психологи научили клиентов принимать любые собственные слабости, подлости, постыдные поступки и искривленные страсти. Они поставили добродетель и порок на одну полку, объявив то и другое особенностями. Тысячами книг, статей, лекций и тренингов они внушают клиентам и просто интересующимся, что дурной нрав, зависть, раздражительность, агрессия суть почтенные изгибы индивидуальности, естественные завитки нашей природы. Отныне сорваться в грубость и хамить значит дать выход здоровой агрессии, идти по головам – проявить стратегию лидера, предавать – предпочесть личные интересы общественным условностям. Любой моральный принцип, любую ограничивающую идею бизнес-психологи готовы объявить социальным корсетом, тюремными стенами нашей субъективности. Объявить за деньги, разумеется. Если бы лучше платили за морализаторство, коммерческая психология тут же изменила бы свое направление.

Наконец, прикрыв тяжелые веки, доктор Карин заговорил даже тише, чем обычно:

– Благодарю вас, друзья, за отвагу и искренность, это дорогого стоит. Здесь не раз звучало слово «гордость», я чуть поверну этот камешек, чтобы получше разглядеть его грани. Скажем, не «гордость», а «высокомерие». Ведь мы в своих ощущениях и рассуждениях часто ставим себя на ступень выше других: по важности, по уму, по красоте, по национальности, да мало ли по чему. Кто-то абсолютным слухом гордится, кто-то английским языком, а кто-то кошельком. Заговорите вот при враче о народной медицине или при музыковеде о Бетховене. Вас таким холодом обдадут, мол, куда вы с юридическим рылом в музыкальный ряд. Давайте разбираться в природе высокомерия – не чтобы избавиться, а чтобы поставить себе на службу. Так вот. У нашего высокомерия два главных мотива. Первый: страх затеряться среди других, слиться с толпой, с конкурентами, с человечеством – и пропасть. Страх потерять себя. Второй страх – утратить ощущение своей исключительной ценности. Той, в которую мы верим только изнутри себя и для которой всегда ждем подтверждений извне – в виде благодарности, славы, успеха, денег. Нам нужна вера в свою исключительность. Слабенький, беззащитный, тщеславный ребенок внутри нас ждет, чтобы его хвалили, гладили по головке, чтобы просили забраться на табуреточку и прочесть стишок про деда Мороза. С этой табуреточки мы и пытаемся обращаться только к тем, кто нам похлопает в ладоши.

Карин открыл глаза и строго посмотрел на Линду.

– А тех, кто не понимает, не замечает и не хлопает, мы хотим отодвинуть, выгнать из комнаты – давайте, уходите, чужие, вы глупые, грубые, нечуткие, вам рядом со мной не место! Такой ребенок живет в каждом: и в вас, Даша, и в вас, Олег, и во мне.

Тут Олег, благотворитель, признавшийся в презрительном отношении к некрасивым женщинам, поднял крепкую руку, выпроставшуюся из широкого рукава африканской рубахи, и спросил, как быть с его особенностью.

– О, это совсем просто, – отвечал Матвей Юрьевич. – Когда вы были подростком, вас привлекали почти все женщины.

– Ну нет, не все.

– Но точно больше, чем сейчас, так? Некрасивые, как вы говорите, женщины – это те, с кем вы боитесь оказаться несостоятельны как мужчина. Вот и относитесь к ним свысока. Но ведь не со всеми женщинами нужно ложиться в постель, Олег, милый. Если вы сможете увидеть в женщинах не только приборы для измерения вашей красоты, силы и сексуальности, то сможете подружиться хоть с Медузой Горгоной. А женщины – вот мне Линда и Даша не дадут соврать, – в том числе самые красивые из них, ценят тех мужчин, с которыми можно и хочется подружиться. Прибавьте к этому, как много женщин сейчас занимает высокие посты…

Про национальное превосходство доктор сказал, мол, здесь ребенок не верит, что даже с табуретки его кто-то заметит. Поэтому он хочет вскарабкаться на пьедестал вместе с любимой футбольной командой, а то и со всем народом, разговаривать хором, но славу приписывать себе. Этими объяснениями, как мне показалось, посетители остались недовольны. Точнее, этими толкованиями Матвей Карин раздразнил их, словно бы нарочно вывел из равновесия.

За окнами стемнело, и лампы горели совсем по-вечернему. Потом все изменилось, никто даже не успел заметить, как и что произошло. Как если бы внутри души царила разруха, были ободраны стены, смыта побелка с потолка, и все нежилое, недружелюбное пространство за считанные минуты расчистилось, оделось в новые ситцы, осветилось новыми окнами и наполнилось прекрасными домашними вещами. Мирно помаргивая бесцветными маленькими глазами, доктор Карин сказал Олегу, что красивых женщин тот выбирает благодаря внутренней силе, потому что красота обещает здоровое, отборное потомство. Дарью Злотникову убедил, что она свободно может звонить первой или не делать этого, но руководствуясь своими желаниями, а не чужим мнением. Для каждого нашлись у доктора самые убедительные доводы, позволяющие принять себя в нынешнем виде и при этом почувствовать новую силу, вдохновляясь самим собой.

Матвей Карин – вот с кем хотелось дружить, вот кто может прийти на помощь, подсказать нужный ответ, изменить весь пейзаж моей жизни. Судя по взглядам моих товарищей, это чувствовал не только я. Но если Карин способен так расположить, более того, так привязать к себе всего за один день, значит, это может не только он. Неужели и мы тоже? Предчувствие своего всемогущества и уверенность в том, что все будет хорошо, – вот чем завершился этот день. А ведь завтра мы сойдемся здесь снова. Все-таки мир устроен куда лучше, чем это кажется твоим тревогам.

Мелкий дождик в темноте дышал весной. Если бы под фонарями я увидел зацветающие гиацинты, то не удивился бы. Точнее, удивился в полном согласии с увиденным.

Дома все было на своих местах, я даже посочувствовал столу, шторам и креслу, которые ничего не знают о новостях. Главное – они не знают о том, что сказал доктор Карин обо мне. Если бы они знали, то немедленно окрасились бы во все цвета поросячьей радости.

8

Второй и последний день игры напоминал занятия в разведшколе. Хотя мы учились только слушать и говорить. Но какая колоссальная разница была между обычным слушаньем и искусством слушанья дружеского! Примерно такая же, как между походкой упившегося матроса и изящными па прима-балерины. Как слушает нас друг, с которым мы давно не виделись? Именно друг – не ближайшие родственники, даже не возлюбленная. Так как же? Жадно? Да, но это не простая жадность, это не жадность преданного ученика или фанатичного поклонника. Те ловят каждое слово, точно им с балкона бросают золотые монетки. Внимание друга готово принимать услышанное, в нем есть те выемки, те крючки близких чувств, мыслей, воспоминаний, за которые идеально зацепляется сказанное, как бы радуясь точности совпадения.

– Если бы гайка могла радоваться идеальности соответствия болту, если бы застежка ремня наслаждалась мгновенному попаданию в отверстие, потому что одно создано для другого… Причем наслаждение тут взаимно. Вот это было бы похоже на дружеское слушанье. Вроде бы ты ждал ровно этих слов, был к ним готов и все равно удивился – как это друг умудрился так вовремя и к месту их употребить.

От этих слов доктора сделалось грустно. Как же давно не случались у меня такие разговоры! Сколько лет прошло с того дня, когда мы в последний раз вели такую беседу – быструю, как фехтование, пеструю, преображающую мысль на лету, когда из одного словца в минуту вырастает целый летний – летный – лес. Когда не можешь представить, что случится, если потянуть за ниточку имени, названия железнодорожной станции, цитаты из детской книжки – сколько всего проснется и повыскакивает наружу из нетей. А ты будешь только счастлив – и потянешься к следующей хлопушке. Сколько лет этого не случалось и с кем было в последний раз? И что же? Доктор Карин научит меня так разговаривать с первым встречным? Ни в жизнь не поверю.

Я огляделся. У Олега горели глаза, как у мальчика, которому подарили настоящий меч. Глаза Виталия затуманились мечтами, летавшими страшно далеко от этой комнаты. Что-то торжественное было в том внимании, с каким собравшиеся слушали Матвея Карина. Сегодня на нем была все та же серая ношеная кофта, те же мешковатые вельветовые брюки, но жесты стали резкими, точно боевые удары. Он рассекал на лету возражения, рубил контрдоводы, высекал акценты.

– Понять, в чем его сила, в чем его гордость, где его мысли пока не засохли, услышать его характерные обороты и ввернуть их в вашу речь. Цитируйте его, смейтесь его шуткам, развивайте его мысль так, чтобы она понравилась ему еще больше. Станьте зеркалом, в котором он будет собой любоваться! Лучшим из зеркал, самым любимым!

Комнату заливал все тот же мягкий свет, в ней по-прежнему находилось восемь, не считая Карина и меня, человек, и ни один из участников не переменился в лице. Мне одному показалось, что пространство померкло, черты лиц и вещей заострились, и воздух… В комнате нечем было дышать. Чудеса? Ни о каких чудесах не могло идти и речи. В углу в кресле восседал маленький плохо одетый человечек, который обучал богатых клиентов, как превращать людей в марионеток, как дергать за струны, управляющие улыбками, оценками, дыханием, сердцебиением. О, если бы речь шла только о чужих кошельках. Нет, этим манипуляторам-ученикам и их учителю недостаточно денег, они хотят волю подчинить, играть сердцами.

– Полюбите его, но с холодной головой! – Голос Матвея Карина вернулся в мои мысли, как пузырь с подводной глубины.

Призыв звучал бодро, хотя и двусмысленно. И тут началась следующая часть игры: упражнение «Разговори друга». Мы должны были завести беседу и за несколько реплик выяснить, что за человек с нами говорит, что его волнует, чем он гордится, какие темы заминированы запретами, какие доставляют собеседнику наслаждение. Следовало говорить и слушать не просто по-дружески, а с иезуитской вкрадчивостью, завоевывая доверие собеседника легкостью и симпатией. Снова разбившись на пары, мы разбрелись по комнатам.

Во мне пылало негодование: школа чудес оказалась университетом манипуляторов. Но моя работа – описывать чудеса, а не разоблачать чудотворцев. В конце концов, решил я, шагая по коридору за Аркадием Нарским, нужно досмотреть представление до конца, а там уж решать, как поступить. «Не хочу! Не хочу! Не хочу!» – сегодня мое подсознание разговаривало как-то слишком уж громко.

Аркадий Нарский – гендиректор большой компании, импортирующей сельхозпродукцию: бататы из Южной Африки, клубнику из Израиля, китайские яблоки и словацкие куриные яйца. Он учился в Бостоне, стажировался в Стокгольме и кажется человеком, которого не коснулась российская действительность. Словно он не сталкивался ни с рэкетом, ни с продажной милицией, ни со взяточниками, не видел ни одного малинового пиджака и не слышал ни единой песни группы «Лесоповал». Он напоминал то ли швейцарского банкира, то ли французского военного в отставке – подтянутый, загорелый, с короткой седой стрижкой, в идеальных брюках и розовой рубашке, причем именно такой розовой, которая ни у кого не вызовет насмешек. Вчера он показался мне человеком приятным, но довольно скрытным. Имя его жены, шведки – Тиндра. Неужели он так ее и зовет дома? А ведь сейчас мы с Аркадием подружимся, разрази меня Крэм. Ну уж нет, Матвей Юрьевич, сонный гуру в серой кофте, мое сердце для ваших бизнес-упражнений вы не получите.

В маленькой угловой комнате подрагивал сизый сумрак, а на подоконнике качал головой крошечный костяной китаец. Мне стало смешно: у нас первая дружеская встреча с мужем Тиндры, и нам теперь никто не помешает. Видя мою ухмылку, Нарский сказал:

– Видите ли, не знаю, как вы, а я не верю во все это… м-м-м… форсирование отношений. Так что мы выйдем из этой комнаты такими же малознакомыми людьми, какими и вошли, согласны?

Веко правого глаза у него едва заметно подергивалось. Это разрушало картину абсолютного внутреннего контроля. Нарский между тем продолжал:

– Вчера вы упомянули, что знакомы с художниками, архитекторами, декораторами, это так? Даже сами были художником?

Я кивнул. Аркадий вздохнул, поглядел за окно – там виднелась только кирпичная кладка стены, выкрашенной желтой краской. Он отделывает московскую квартиру, меняет уже вторую фирму, замучился.

– Не умею я общаться ни с художниками, ни с дизайнерами этими, понимаете? Могу сказать: не то, не нравится, а что не то, как поправить, бог его ведает. Потом эти эскизы и планы на компьютере, поди пойми, во что это обернется. Формально вроде то же самое, а на деле – какая-то бездушная аккуратность. Как в госпитале. Вот странно, я любого человека построю, а с этими чудаками – как об стенку горох.

«Конечно, вчера он слышал мой рассказ и думает разговорить на моей теме», – сразу понял я. Но раз я его раскусил, то ситуацией управляю, причем Нарский об этом не догадывается. Хотя он хитер, конечно, шведская душа. А вдруг можно получить заказ для Варвары? Вернется она через месяц-другой, а тут все для нее устроено. В такую налаженную жизнь возвращаться – одно удовольствие, если не два. А вдруг она не справится? Вдруг поссорится с Нарским? Вдруг не сойдутся на эскизах? Ну а я-то на что?

– Возможно, Аркадий, я мог бы вам помочь. Есть художник, который сейчас декорирует итальянское поместье профессора Крэма, вы о нем, наверное, слышали.

– Вадим Маркович? Разумеется, слышал. Так у него, у художника вашего, небось на два года вперед все расписано?

– Она на все руки мастер. Работает с камнем, со стеклом, с металлами, сама мозаики собирает, паяет, тончайшие вещи делает. Редкостной красоты. Я бы мечтал о таком мастере, будь она мне по карману.

– А что, так дорого?

– Серьезно: только одно у нее «но». Строптивый характер. Плюс не всегда умеет рассчитать время. Художник в точном смысле слова.

Сам не знаю зачем, я принялся рассказывать Аркадию историю марокканской комнаты в доме на Николиной горе, где Варвара занималась отделкой. О том, как Варя с женой заказчика воевала за каждый светильник, за каждую ручку на комоде. Они воевали, а комната обретала совершенство, наполняясь яркостью и покоем. Я говорил, все больше волнуясь, причем волнение доставляло острую радость, точно было комнатой свиданий с Варварой Ярутич, по которой я, оказывается, ужасно соскучился. Стоило назвать ее по имени, сладкий холодок овевал голову, и все тело наполнялось легкостью.

– Как это у них получается? – задумчиво произнес Нарский, глядя на костяного болванчика. – Выводить из себя, притом ты сразу после этого чувствуешь, что как раз из-за их гнусного, сволочного поведения в себя и пришел?

Злые, непримиримые Варварины глаза, красное лицо, бормотание, переходящее в крик, – вот что вспомнилось при этих словах. Но это воспоминание отчего-то вызывало только улыбку.

– Вы оптимист, Аркадий.

– Может, на ты? Как хочешь, конечно.

– Иногда безобразие просто безобразно и ничего не улучшает, – говорил я из какого-то упрямства. – Ломает, ничего не перестраивая.

– Вдруг это и нужно было сломать?

– Например, что? Радость? Покой? Доверие? Что из этого?

– Покой, например. Проживешь в своем покое год-другой, глядь, а ты уже рыхлый, вялый, кровь в тебе рыбья…

– …И глаза, как у Матвея Юрьевича.

– И свитерок серенький, из кальсон перешит.

Как это получилось? Откуда во мне это облегчение, словно внутренняя распаренная чистота после слез? Не поддавался, не поддавался – и на тебе! Стоило Нарскому потянуть за исповедальную ниточку, стоило мне начать говорить о Варваре – имя выстрелило пробкой, и за ним рвануло жалобами, невысказанными восторгами, всем тяжелым, разрастающимся, неутоленным. Неужели я все еще ее люблю? Что мне Нарский, что его дружба? И все же против воли я испытывал к нему благодарность. С ним говорил я о Варваре Ярутич – значит, он уже не чужой, не совсем чужой.

– Надо бы телефонами обменяться, как думаешь? – сказал Аркадий, улыбаясь. – Дружба не дружба, а про художников и художниц надо разговор продолжить. Согласен?

Вот что занятно: мы говорили, выходит, только обо мне и о моем. Ни о какой Тиндре, ни о каких детях, ни о чем, что составляло мир самого Нарского. Об этом я подумал, идя вечером по Покровке в сторону Садового кольца. Немного похолодало, и во влажной колючести воздуха чувствовалось что-то кружевное. Вспомнилась сегодняшняя возмущенно-восхищенная речь Петра Охрименко, богатыря в светлом костюме, владельца сети мини-отелей в пятнадцати городах и консервного завода в Пятигорске:

– Дался вам этот Карин! «Карин, Карин». Бизнес-дружба, двухдневный тренинг. Любая умная баба умеет это от рождения: слушать душевно, кивать, с полувздоха понимать. Цитировать. Это не бизнес-дружба, это женские штучки.

Воздух искрился невидимыми каплями или льдинками, колонны особняков, подсвеченные снизу, казались оперной декорацией. Идя по пустой улице, я пытался подвести хоть какой-то итог увиденному, но логика соскальзывала на каждом шагу. «Бизнес-дружба» – что может быть фальшивее? Бизнес-любовь? Проще говоря, любовь ради денег… Но кто я, чтобы судить всех этих людей? И если психологу запретить распоряжаться чувствами и желаниями людей, то почему не запретить того же писателю, художнику, артисту? На каком основании? Потому что артисты бескорыстны? Потому что от пьес и романов меньше вреда? Смотря от каких пьес и романов. А что плохого в нашем бизнес-дружеском общении с Аркадием Нарским? У меня в руках отличный заказ для Варвары, а значит, будет радость, будут картины, бабушке гордость, котам еда.

На мгновение мне показалось, что все уличные огни погасли и я бреду в кромешной холодной темноте. Вот уже четыре дня мы не разговаривали с Варварой. Она снова не отвечала на письма, не брала трубку и вообще не подавала признаков жизни. Возможно, сейчас ей приходится тяжко. Возможно, к приезду журналистов нужно работать круглые сутки, чтобы закончить отделку заселяемых номеров. Возможно. И все же отчего бы не дать знать мне, что с ней происходит?

Ничего нормального, ничего здравого не осталось в твоей жизни. Любовь к сумасшедшей художнице, которая не желает с тобой разговаривать, бизнес-дружба, ни на что не похожая работа. Почему бы тебе не принять все это как счастье? Разве счастье – это нормально?

9

В переходе на Курской стоит старуха. Она зарабатывает пением, похоже впервые. Огромный, похожий на поролоновый, нос, приличное пальто, из-под шляпы выбилась прядь рыжих крашеных волос. Женщина расположилась у самого поворота и, не прерывая пения, опасливо поглядывает за угол: не идет ли полиция. Слабым старушечьим голоском она тянет:

– Мы эхо… мы эхо… мы долгое эхо друг друга.

Мимикрия шестнадцатая. Миллионер и собачий бог

1

Утром в субботу приехал Сергей Ярутич, привез метроном, который полгода назад я одолжил Ольге. Почему он решил вернуть метроном сегодня? Накануне немного похолодало, шел дождь, и Сергей приехал в теплой куртке и огромных сапогах. Сказал, что в последние дни у него болят ноги и он не может носить обувь своего размера.

За всю историю знакомства отец Варвары приезжал ко мне всего три раза, всегда в тот момент, когда самой Варвары не было. То ли от смущения, то ли еще по какой причине, сегодня Сергей был удивительно разговорчив. Мы сидели на кухне, пили чай. Опять рванул ливень такой силы, что сквозь него едва можно было разглядеть машины, плывущие по фары в воде. Лицо Сергея раскраснелось от горячего чая и разговора. Я осторожно спросил, как он решился заняться предпринимательством.

– Как решил? Да как все. Тогда куда ни ткни, деньги фонтаном бьют. Кто хотел, тот и богател.

По образованию Сергей Ярутич математик, он работал в странном НИИ с красивым названием Институт волн. Семья ютилась в небольшой квартирке Николь Григорьевны, денег едва хватало на еду, хотя работали все, не считая маленькой Вари. Шли на убыль восьмидесятые, повсюду торговали джинсами, видеокассетами, ядовито-бирюзовыми пуховиками, сухим молоком из гуманитарной помощи, а Сергей все ходил в свою лабораторию, делал расчеты для диссертации.

А тут коллега из НИИ бросил работу и занялся делом: начал торговать флоппи-дисками с компьютерными играми. Плюс игровые приставки. Плюс детали для компьютеров. Дело пошло так ходко, что вскоре коллега зарегистрировал кооператив и стал набирать сотрудников – из своих. Он-то и позвал Сергея в сборщики: руки золотые, технику знает, опять же человек положительный, пьет только в хорошей компании.

За первый месяц работы в кооперативе Сергей Ярутич заработал больше, чем за год в Институте волн. Через год создал свой собственный кооператив, куда устроил и Ольгу. Вскоре случилось то, что случалось почти со всеми: пришли ребята в кожаных куртках, чисто поговорить, вывезли со склада весь товар, обещали вернуться уже по-взрослому. Кооператив переехал, Сергей нанял охранников, но через месяц бритые в куртках пришли опять – или это были другие? Охранники даже не пытались сопротивляться, а заместителю Сергея, который ходил на карате, подбили глаз и вывихнули руку.

Сергей собирался уже вернуться в Институт волн, но тут Ольга позвонила знакомым музыкантам, и вдруг по чьей-то рекомендации, из чьей-то записной книжки – «убей бог, не помню чьей» – выпорхнул номерок Анатолия Швырова. Вокруг номерка роились обещания – «решит вопросы», «нормальный мужик», «спасет бизнес на раз».

– Доверять-то ему можно? – тревожно спрашивал Ярутич.

– Отличный парень, хоть в разведку, хоть в контрразведку.

Вроде не прямо отвечали, но какой у него выбор? Швыров или бритые куртки. Есть еще Институт волн, но волны от курток не спасут.

Забавно, Анатолий Швыров тоже явился в черной кожанке и стрижен под полубокс. Моложавый мужчина лет сорока пяти, подполковник то ли КГБ, то ли ГРУ, Ярутич не понял: Швыров выражался обтекаемо, интонацией ставил гриф «совершенно секретно». Главное, что вынес Ярутич из беседы: Швыров – это сила, и он не из воров. Странно было, что от гонорара и даже от зарплаты он отказался – «пока проблем не решим». Ярутич запротестовал было, мол, он так не может, но Швыров только плечами пожал – дело хозяйское.

Охранники были уволены, разговаривал с ними подполковник. Сергей наблюдал за этой сценой через стеклянную дверь. Охранники часто и быстро кивали, ушли тихо, даже денег за последний месяц не взяли. На другой день Швыров привел трех мужчин, представил их Ярутичу как службу безопасности. По имени не называл, сказал, что оформлять никого не надо, это его люди, он разберется. На сей раз Сергей воспротивился всерьез: так дела не делаются. Здесь была явная угроза попасть в должники к силовикам и не знать, сколько должен. Швыров подумал и согласился.

– Оформи, но не свети. Кто они, знаем ты и я. Остальные обойдутся.

Мужчины смотрели оловянно и помалкивали.

2

Кожаные явились, как и в прошлый раз, в день поставки товара. Пришли спокойно, принесли клетчатые баулы. Швыров выглянул из кабинета, поздоровался и спросил: сами уйдете или поспособствовать? Кожаный, который был ростом поменьше других, но казался главным, вынул из-за пояса «беретту». Вякни еще, говорит, для настроения, так тебя убивать будет теплее. Больше ничего не сказал – не успел.

Гостей положили не то чтобы аккуратно, – слово «аккуратно» приукрасило бы картину, – но быстро и технично. С кожаными обращались не как с хрупкими предметами, не как с грубыми и даже не как с противоударными. Единственная предосторожность, которую предприняла «служба безопасности», – забота о том, чтобы гости могли покинуть помещение на своих ногах, а не на носилках. С главным, который угрожал «береттой», Швыров еще поговорил особо, хотел понять, кто за ними стоит.

– Работай спокойно, Сергей Валентинович, – только и сказал, пряча в сейф отнятый ствол. – Пистолет пробьем, конечно.

Спокойно работать с такой «службой безопасности» нелегко. Но со временем Ярутич привык к хмурым мужчинам, которые целыми днями сидели в комнате при входе, не читая, не смотря телевизор, почти не разговаривая.

Через месяц Швыров предложил сделать его партнером – так, мол, всем будет удобнее. Пятьдесят на пятьдесят. Но дохода будет столько, что Сергей Валентинович не почувствует убытка. Выхода не было. Кто мог защитить его от Швырова? Любой новый защитник запросит столько же, если не больше.

Началась новая жизнь. К кооперативу добавилось совместное предприятие с бельгийцами, поставлявшее в крупные города оборудование для кафе и ресторанов, потом фирма, торговавшая итальянской мебелью, собранной в Турции, сеть магазинов на четырех московских вокзалах.

Антверпен, Лондон, Стамбул, Дюссельдорф, Марсель, Абу-Даби – Ярутич летал в Европу и в Азию каждые три недели. Поездки оплачивали партнеры. Ему показывали дворцы и замки, селили в лучших номерах дорогих отелей, он узнал, каковы на вкус мишленовские звезды. Деньги летели от него и к нему: он тратил широко, но, как ни старался, не мог потратить и сотой доли того, что неслось на счета и в руки со всех сторон. Рубль обесценивался с каждым днем, но к Ярутичу полноводно текли дойчемарки, франки и доллары.

В конце августа он купил свой первый дорогой автомобиль – новый белый BMW E32. Когда съезжал на Садовое, увидел толпу, флаги, развернутые поперек трассы троллейбусы с опущенными рогами. Какие-то люди бросились наперерез, он остановился. Это были не бандиты – возбужденные интеллигенты, студенты, сумасшедший старик в спортивном костюме и в шляпе. Они наперебой говорили про общее дело, про этих гадов, про танковую дивизию, которая вот-вот пойдет на штурм. Машину – его первую иномарку! – поставили поперек улицы, чтобы танки не прошли. Как будто белый BMW может остановить танк. Кто-то предлагал термос с чаем, но Ярутич махнул рукой и побрел к метро.

Через день путч провалился, и Ярутич, возможно, обрадовался бы этому известию, если бы не BMW, отнятый и вмятый в баррикады. Но такая настала жизнь: в любую брешь бюджета фонтанами било еще большее богатство. Ярутич со Швыровым взялись за фабричное производство железных дверей и установку новых турецких замков. От заказчиков не было отбоя. Они давно не работали с отдельными гражданами, продавали фирмам.

А тут и приватизация подоспела. Так Ярутич с партнером стали владельцами Темяцкого стекольного комбината, Мысинского машиностроительного завода, выпускающего экскаваторы. Командировки в Европу пришлось заместить поездками в Калужскую и Курскую области. Швыров договорился с чкаловцами, и, чтобы не терять времени на поезда и пробки, Ярутич летал на заводы военными «яками».

3

Я слушал Сергея, украдкой разглядывал его широкое рубленое лицо, жидкие волосы, маленькие сильные руки, пытаясь понять, в чем Варвара похожа на отца. Они похожи, но только не внешне. Общее у них – обреченность внутреннему, глубинному течению, которое тащит их куда-то помимо их желания. Сочетание силы и безволия, которое у Варвары превратилось в призвание художника. Во что оно превратилось у Сергея Ярутича? Сквозь эти мысли я снова расслышал его историю.

Тем временем Ольга узнала, что дочь знаменитого тенора продает в Вяхирях дачу с огромным участком земли. Сейчас Ярутичи снимали очаровательную квартиру неподалеку от Министерства обороны: из окон были видны Нескучный сад, Колесо обозрения и трамвайчики на Москве-реке. Но лес, Пахра, свой сад и дом, соседи – художники, режиссеры, писатели, воздух и свобода, сосны и солнце – что может быть желаннее? Дача стоила дороже двух военных «яков», на которых летал Ярутич, и ее купили не торгуясь.

Дом обветшал, флигель и службы невозможно было восстановить. Сама Ольга взялась за чертежи нового дома и разбивку японского сада. В Вяхирях одновременно работали три бригады строителей с Западной Украины. Летом Ольга с Варей жили у Лизы Папаникос в бане. Здесь давно никто не парился, зато стоял небольшой рояль. Ольга ходила в русском сарафане, носила косы, курила трубку и выглядела барыней. Еще не залили фундамент дома, а в сад уж завезли пять огромных валунов и множество круглых камней поменьше – всевозможных размеров и мастей. Снимали старый дерн и выстилали землю мхами – белыми, розовыми, голубыми. Ольга с Варварой трудились лето напролет.

Сергей замолчал, а я подумал, что красота всегда больше раскрывается через участие. Сад, который ты сам заложил и за которым ухаживал долгие годы, может выглядеть, как произведение других садовников, но ты его красоту воспринимаешь глубже и ближе. Узнавание и благодарность наполнят эту красоту теплом кровного родства: ведь ты участвовал в том, как прекрасно выглядят божьи создания.

Глядя на Сергея Ярутича, я в который раз думаю, как он похож на друга моей юности. Такой же коренастый, крепкошеий, с такими же упорными волчьими глазами. Даже походка та же самая. Главное несходство: у Валерия Горнилова, моего друга, сила наполняла слова, жесты, мазки на холстах (друг был художником), а у Ярутича все признаки силы, все ее орудия имеются, а самой силы вроде бы и нет. Говорит он тихой скороговоркой, точно сам с собой, глаза глядят выжидательно и робко.

4

Лет двенадцать назад Швыров неожиданно сказал, что устал, с него хватит, он хочет пожить спокойно в свое удовольствие. Это было тем более странно, что только-только они выкупили контрольный пакет огромной сети магазинов стройматериалов «Уникострой». Никаких признаков утомления Швыров тогда не выказывал. Ярутич растерялся: Швыров отлично знал рынок, не говоря уже о том, что проблем безопасности больше не возникало – ни с конкурентами, ни с бандитами, ни с милицией. Не волнуйся, сказал Швыров, я тебя одного не брошу. Есть у меня товарищ, поработай с ним, присмотрись, понравится – возьмешь в долю.

– Ты-то сам как? Что делать будешь? – спросил Ярутич.

Тот и говорит, мол, денег у него хватает, купил землицы на Алтае, медом займусь, пасеку заведу. И мир на душе, и при деле, и для здоровья полезно. Мед, здоровье, душа – все это было настолько не похоже на того Швырова, которого знал Сергей, что он не поверил.

На замену себе Анатолий предложил Ладислава Лежеева. Лежеев был высок, черняв, улыбался стеснительно, а все же чем-то неуловимо напоминал и Швырова, и «службу безопасности», и всех остальных людей из органов, которые пошли в бизнес и которых теперь Ярутич знал великое множество. Носы, глаза, костюмы у них разные, но все они столь же общительны, сколь закрыты и разговаривают на каком-то усеченном языке, в котором вместо живой речи с ее случайными поворотами, находками, несуразицей и откровениями – картотека готовых формул и реакций, подходящих к ситуации. Они могут говорить басом или тенором, но любым голосом говорят, как роботы.

Ярутичу казалось, что Швырова, хотя тот и не стал за долгие годы своим, он научился понимать, распознавать его настроения. Ладислав Лежеев оставался совершенно непознаваем: у него на карточках была не только речь, но и выражения лица. Тем не менее через полгода Ярутич сделал Лежеева партнером, отписав ему половину из швыровской доли. Сколько попросили, столько и отписал.

Дел было по-прежнему много, хватало и поездок, но теперь Сергей во всем успевал. Прежде, берясь за новое дело, он был в ужасе от того, что не справится. Плохо спал, нервничал, кричал на подчиненных. Сейчас дела улеглись, можно было не сходить с ума, не жить в постоянном электрическом напряжении, готовясь каждое мгновение принимать решения. Кроме того, был достроен вяхиревский дом, цвел и безмолвствовал волшебный сад, и Ярутичу не хотелось покидать это место. Порой он ловил себя на том, что укладывать камни по берегам ручья, перебирать у себя кабинете коллекцию орденов и медалей ему важнее, чем лететь в Мысинск или подписывать бумаги в кабинете директора Темяцкого комбината.

Время от времени звонил кто-то из друзей, рассказывал про «толковую девчонку», племянницу или любовницу, про «головастого парня», который «с ходу всему учится», просили устроить куда-нибудь. Ярутич морщился, но никому не отказывал, просил ввести в штатное расписание «помощника руководителя», «менеджера по внутренним связям», найти место для стола. Толковые девчонки и головастые парни курили, общались в чатах, что-то распечатывали на принтере, иногда робко спрашивали о повышении. Сергей постановил себе не вникать в последствия дружеских жестов: сегодня он помог, а завтра Варя закончит школу, может и ей помощь пригодится. Хотя сам Ярутич никого ни о чем не попросит.

Шел октябрь 2005-го, когда в головной офис фирмы «Уникострой» пришли люди в масках и с автоматами. «Службу безопасности» давно сменила обычная вневедомственная охрана, которую тут же положили на пол. Молодой правовед в недорогом костюме предстал перед генеральным директором и нежно положил на стол папочку: документы о перерегистрации, решение суда о передаче функций руководства компании ООО «Западное партнерство».

Об этой новости Ярутич узнал в аэропорту: они с Ольгой и Варей улетали в Черногорию. Ладислав по телефону сказал: не волнуйся, лети, отдыхай, разберемся. Он остался. Как же кричала Ольга, которую он просил ехать вдвоем с Варей!

5

С этого дня все происходило не по его планам и вопреки его желаниям. Завод в Мысинске навестили близкие родственники московских черных масок. По той же схеме, только новая фирма называлась ООО «Юго-западное партнерство». Ладислав всякий раз произносил одни и те же бодрые слова (робот – он робот и есть), которые не имели никакого значения. Фирмы перерегистрировались, счета блокировались, суды то выигрывались, то проигрывались, но в итоге победа оставалась за невидимками.

Оля и Варя отдыхали в Черногории, Оля дулась на мужа, который решил никого не тревожить и умолчал о происходящем. Много дней он пребывал в безвыходном, неразбавленном отчаянии. Однажды, возвращаясь в Вяхири, он остановил машину рядом со станционным магазинчиком. Хотя не было и девяти, магазин оказался закрыт. На деревьях оставалось полно зеленых листьев, кое-где на верхушках висели забытые яблоки.

Со всех сторон подкатывал слабый ветер, словно воздух бегал по станции и что-то искал. Вдруг звук ветра изменился: он запищал, заскулил с мольбой. Сергей подумал, что в его нынешнем настроении даже самые обычные явления отдают трагедией. Он уже садился в машину, как скулеж повторился совсем близко. Теперь он не казался частью октябрьского ветра. Приглядевшись, Ярутич увидел в траве крупного щенка – пегого, с черной головой, черными подпалинами на животе и черным хвостиком. Щенок был теплый, тяжеленький, и это живое тепло вдруг сказало рукам, что не все безнадежно и что, если даже нельзя спастись, спасти точно можно.

– А значит, спасение есть, понимаешь? – от волнения Сергей неожиданно перешел на «ты».

Щенок не просто живая душа. Он абсолютно неповинен ни в чем плохом и несправедливом, что случилось с Ярутичем. Он сразу верен ему – ни за что, безо всяких резонов, он благодарен за взгляд, за разговор, за дом, за что угодно. А если бы у Сергея не было дома, пес не отказался бы от своей верности.

Я представил, как уничтоженный, боящийся завтрашнего дня еще больше, чем нынешнего, понимающий, что сегодня беды не закончились, Сергей идет по дорожке сада. Как видит нежную красоту отцветающих гортензий, камней, воды, которые не могут ему помочь, но милы уж тем одним, что не виноваты в его несчастье. Как входит в пустой дом, где через окна струится зеленый свет, а вокруг молчат любимые красивые вещи – доспехи на стене, тайские циновки с бодхисатвами, резные деревянные фигурки на ящиках старинного поставца, венецианское зеркало на стене.

Невинные красивые предметы, которых он может в любой момент лишиться. Наверное, он не сразу решил, что его окружает – идеальное место для самоубийства или последнее прибежище, дом, в котором нет предательства.

В тот день, когда история повторилась с Темяцком, позвонила ни о чем не подозревающая Николь Григорьевна. Она пожаловалась, что им под дверь подбросили больную дворняжку, совсем маленькую. Несмотря на поздний час, Ярутич сел в машину и приехал за новой собакой. Через день вернулись с курорта Ольга с Варей, которые так радовались собакам, как не радовались прежде ни машинам, ни платьям, ни украшениям.

6

Ладислав исчез. Его не было ни дома, ни на даче, молчал его телефон, не отвечали телефоны жены и водителя. Сергей позвонил Швырову. Про того сказали, что номер не зарегистрирован. «Западное партнерство», «Юго-западное партнерство», «Юго-восточное партнерство», которые слаженно, словно по единой команде, отняли у Ярутича все заводы и торговые сети, стоило закончиться судам, столь же дружно продали отнятое фирме ООО «Плаг-инвест» и исчезли в западных, юго-западных, юго-восточных далях навсегда. Везя семью в Москву, Ярутич обронил с усмешкой, что фирму «Плаг-инвест» правильнее было бы назвать «Алтай-инвест» или «Ладислав-пасека».

Как обычно, Сергей ехал быстро, может, километров на двадцать быстрее дозволенного. Никто не ожидал, что патруль ГИБДД притаится здесь, на лоне природы. Услышав сирену и увидев в зеркале ультрафиолетовые вспышки маячка, Ярутич остановил машину. Ольга и Варвара своими глазами видели все, что происходило дальше. После короткого разговора Сергея повалили на землю, завели под подбородок жезл и душили, одновременно ломая выкрученную руку. Это унижение на глазах жены и дочери даже не бандитами, не ради огромных капиталов, унижение, которого прежде не могло случиться просто благодаря другому выражению его лица, другой интонации, благодаря ощущению спокойной власти, исходившей от него многие годы, – это унижение окончательно убедило Ярутича, что теперь он боится любой борьбы.

Задыхаясь, с красным расцарапанным лицом, с вывихнутой рукой, он вернулся в машину. При этом Ярутич не был удивлен. Он знал, что отныне может сохранить уверенность в себе только в кругу родных существ – с Олей, с Варей, с собаками, с деревьями, цветами, птицами сада.

Вечером следующего дня собачий бог послал Сергею Ярутичу самый большой подарок. В Забрезжине недалеко от заправки он увидел в канаве большой мешок. Мешок шевелился, вздрагивал и даже перевалился на бок. Развязав его, Ярутич увидел семь скулящих щенков, казавшихся в темноте совершенно одинаковыми. Казалось, брешь каждой постигшей его неудачи судьба латала бездомным псом, становившимся частью его семьи.

Слушая Сергея, я вспомнил, что у Варвары на этот счет была другая теория. Варвара считала, что каждый новый щенок, принесенный в дом, заменяет отцу неродившихся детей. То есть Варвариных братьев и сестер. Какая бы теория ни оказалась верна, хорошо уже то, что кто-то помог Сергею Ярутичу выжить.

«Где я слышал это имя – Ладислав?» – думал я.

7

Несколько дней после визита Варвариного отца я рылся в собственной памяти, досадуя, что имена в моей голове хранятся отдельно от образов людей. То и дело на ум приходили какие-то Радиславы, Владиславы и совсем уж не относящиеся к делу Вячеславы. Больше всего мучило то, что прячущееся воспоминание связано с какими-то недавними событиями, а не с допотопными временами, о которых вроде не стыдно забыть.

Память смилостивилась посреди дня на автобусной остановке. Передо мной шла рыжеволосая женщина, которая вела за руку сына лет шести – должно быть, они возвращались с какого-то детского праздника. На голове у мальчика была черная с белым кантом картонная треуголка, в руке он держал игрушечную саблю. Его рыжеволосая мама несла в свободной руке черный флажок с белым черепом и костями. Именно при взгляде на этот флажок я и вспомнил про «Контракт с удачей». Вспомнил – это слабо сказано. Я остановился как вкопанный и не мог пошевелиться, в отличие от мыслей, которые рванулись, точно листва во время бури. Конечно, там ведь этого человека все звали Славой, полное имя пару раз произнес Крэм. Все изменилось – точно прямо сейчас в мире включили верхний свет и впервые стало ясно, что в нем происходит, как одно связано с другим.

Впрочем, надо еще выяснить, тот ли это человек.

Очнувшись, я увидел, что женщина с сыном-пиратом исчезли, на тротуаре темнеют первые капли дождя и нужно бежать к дому. Все-таки дождь обогнал меня. Вода застилала улицу, на подоконнике набежала лужа – уходя, я не притворил окно.

8

Голос Алисы Кан звучал настороженно. Она разговаривала учтиво, но не скрывала неприятного удивления самим фактом моей просьбы. Нет, она не может назвать участника тренинга, просто не имеет права, это конфиденциальная информация. Дождь хлестал в окно, звук был такой, словно кто-то с маху шлепал по стеклу мокрой тряпкой.

Вита Вальдовская ответила слово в слово, как Алиса, хотя и безо всякой враждебности. Наконец я догадался позвонить Артемию. Пока Артемий отвечал на приветствие, прошло чуть не полчаса – уж очень он заикался. Тархов просил не вешать трубку и куда-то надолго исчез. Я уже хотел нажать отбой, когда услышал в трубке задыхающийся голос.

– В базе постоянных клиентов есть один человек, которого зовут Ладислав. Могу сказать фамилию и телефон. Фамилия Лежеев. Нет, вру, телефона сказать не могу, нужен другой уровень доступа. Алисе позвоните, у нее есть права. Или уж Вадиму Марковичу.

– Мне не нужен телефон. Там написано, где он работает?

– Фирма ООО «Плаг-инвест». Вам о чем-нибудь говорит?

Черт возьми, оно не просто говорило, оно грозило расколошматить мою голову изнутри.

Итак, все это время я работал в компании, чьим клиентом был человек, ограбивший Варвариного отца, принесший несчастье в ее семью. Более того, я пригласил саму Варвару украсить поместье Эмпатико, принадлежащее той же компании. Сидел рядом с преступником, был его товарищем, играл с ним в одну и ту же игру. Ладислав посещает тренинги, надеясь лучше управлять бизнесом, отнятым у семьи Ярутичей, а я делал все возможное, чтобы содействовать его тренировкам. А сколько еще бандитов, переодевшихся в деловые костюмы, записывается на эти игры?

Конечно, стоматологи обязаны пломбировать зубы преступникам, как и обычным пациентам, булочники продают один и тот же хлеб грешникам и праведникам. Но что чувствовал бы булочник, упаковывая булку или пару рогаликов человеку, ограбившему его друга? Возможно, деньги, которыми сейчас он расплачивается за рогалики, те самые, что у друга отняты.

Что же делать? Найти Ладислава и фирму «Плаг-инвест»? Чем я смогу исправить положение? Какие у меня имеются средства? Единственное, что мне по силам, – как можно скорее уйти из компании, в которой я бы обслуживал Ладислава Лежеева и получал за это зарплату. Кроме того, отныне я вечный должник Сергея Ярутича и его семейства.

9

От солнца звенела вода, деревья в парках сделались пышными, мир пах, как в день творенья, – тополиным клеем, рекой и гарью сгоревшей сухой травы. Опять весну показывали ускоренно, точно на перемотке, и были дни, когда каждый, выходя из дому, одевался для своего времени года и месяца: кто для позднего марта, кто для раннего июня.

На Маросейке, то есть на самой улице, между омутами витрин, мы столкнулись с Лидой Гапоевой. Лида была без куртки, но в теплой спортивной кофте, в плотных джинсах и вязаной шапочке: по-весеннему, но с подстраховкой. То ли от жары, то ли по иным причинам щеки ее горели румянцем. Вышколенная сотнями бизнес-тренингов, Лида всегда приветлива и слегка безлична, причем то и другое служит ее образу деловой женщины и управленца. Кстати, Лида, ни единого дня не числясь сотрудником Эмпатико, держится распорядительно, точно настоящий директор.

Лида неделю как вернулась из Италии. Спросил, как ей нравится Варварина отделка номеров. Что-то в Лидином лице изменилось. Она по-прежнему улыбалась, но теперь в улыбке твердело упорство. Я помнил, что Лида недолюбливает Варю, подозревает в попытках соблазнить Вадима Марковича. Но во всем, что касалось работы, она обычно проявляла осторожность и выдержку.

– Решать Вадиму, конечно, – сказала она отчетливее, чем обычно, – а я бы следа не оставила от всех этих трафаретов и вывертов.

– То есть вам совсем не нравится? А мне так чрезвычайно. Но вы говорили с самой Варварой?

Задавая этот вопрос, я интересовался вовсе не Лидиным мнением, но полусознательно стремился навести ее на долгий разговор о Варваре. Не важно какой. Одобрение, порицание, возмущение, воспоминания о Вариных странностях – я был бы рад всему, потому что любой разговор приближал к ней. Лидин ответ меня поразил. Возмущенно пожав плечами, она сказала:

– Во-первых, ни малейшего желания говорить с Варварой у меня нет. А даже если и было бы, она все равно уехала.

– Как уехала? Когда?

– Три недели назад. А вы что, не знали?

Нежный прохладный яд потек по венам, я успел удивиться, что умирать может быть совсем не больно. На несколько минут все органы чувств не то чтобы отключились, а словно бы исчезли. Во мне не осталось ничего, ни ощущений, ни мыслей, ни даже боли, только одно отсутствие, бесцветное, мертвое зияние – без мира, без ада, без меня.

10

Не знаю, сколько времени прошло, только вдруг я услышал, как пахнет асфальт, по которому стекает темная вода. В ее движении и запахе была плотная, обдуманная и короткая юность. Только теперь я понял, что остался в живых.

Лиды рядом не было, должно быть, я успел с ней распрощаться. Мимо шли две женщины в цветастых, поблескивающих золотом платках и говорили на непонятном наречии, время от времени вставляя неожиданно и как-то предательски понятные слова:

– Кыргыкули мопшавладык архмузнако пиджачок.

Мимикрия семнадцатая. Трилистники кислицы

1

Московский телефон глух и нем. Неоновый голос с космической станции говорил по-английски, что номер в сети не зарегистрирован. Как не зарегистрирован, тетенька из космоса? Я же сам покупал этот телефон для Варвары!

Ежась от унижения, звонил Ольге. С необыкновенным радушием Ольга приглашала в гости, расспрашивала о моих делах. Что с Варварой? Она «дико устала» и «плохо соображает», но вообще довольна, надеется на новые заказы. В восторге от Италии, что и говорить. Почему трубку не берет? Она потеряла телефон, оставила в самолете, кажется. «На Варю не напасешься, вечно все роняет, теряет, топит, жжет». Сейчас ее нет дома. Улетела на Майорку.

– Как улетела? Когда?

– Сегодня утром Сережа отвез ее в аэропорт.

Представилось, как Ольга стоит у окна на втором этаже и смотрит в Сад, где все уже зелено, цветут вишни, вот-вот распустятся нарциссы, и солнце гоняет мед по стволам высоких сосен. Нельзя было ни окончить разговор, ни выдавить хоть слово. Из темноты, куда я медленно оседал или падал, все же донесся мой вопрос:

– Оля, скажите… Она уехала одна?

Теперь замолчала собеседница.

– Почему вам не сказать все как есть? – настаивал мой голос. – Мы же друзья, я не обижусь на вас. Но мне необходимо знать. Мне нужно жить дальше и…

Казалось, из своего полузабытья я слышу все запахи Сада, бугристое, кольчужное журчание ручья, редкий посвист птиц.

– Не в моих правилах вмешиваться в чужие отношения, – произнесла наконец Варварина мать; помолчав, она прибавила: – Сергей увез ее одну.

Долгая пауза и выверенность формулировки наводили на мысль, что здесь не все так просто. В аэропорт Сергей вез Варю одну, а дальше? Как они могли отпустить ее на Майорку без провожатых? Впрочем, у Ольги в Испании полно подруг: вдруг одна из них живет на Майорке?

Опять-таки, сроду не бывало такого, чтобы родители дали Варваре деньги на поездку. Всегда платил за нее я. Но на сей раз она получила гонорар от Крэма. Как во всем этом разобраться и надо ли разбираться? Пять месяцев женщина дает понять, что не желает иметь с тобой дело, возвращается домой и не звонит, снова уезжает, а ты так волнуешься из-за пустяков, все еще думаешь: может, она преподносит тебе урок, шлет безмолвные послания, надеется на твои перемены. Ты спрашиваешь, можно ли жить дальше? Живи, давно пора.

2

Вадим Маркович недоволен. Это понятно по темпу и ритму речи – он чеканит слова, оставляя между ними широкие зазоры, точно диктует секретарше. Но потом срывается, частит, недоговаривает слоги, поднимая каждое новое предложение на полтона выше предыдущего.

– Мне следовало внимательнее относиться к вашим заверениям, Михаил. Варвара – одна из многих наших ошибок. Конечно, я и сам виноват: не следует быть столь легковерным…

– Что-то в толк не возьму, Вадим Маркович. Вы полгода сотрудничали, то и дело говорили, как вам нравится то и это. Если говорили не от души, почему не купили Варваре билет на самолет и не отправили восвояси?

Крэм ворчливо отвечал, мол, если что и нравилось, то ему одному. Никто кроме него не одобрял Варварин вкус. Все в голос твердили, что это грубо, примитивно, выглядит дешево, все удивлялись, зачем он нянчится с этой неуравновешенной особой. Лида уверяет, что рисунки по трафарету – полное неуважение к заказчику.

Не знаю, почему именно упоминание Лиды сработало как детонатор. Мне стыдно, что не сдержался, но я сказал правду, чистую правду:

– Знаете ли, Вадим Маркович, у некоторых людей вкус отменный, у некоторых посредственный, у кого-то даже плохой. Но у вашей Лиды нет вкуса – никакого. Она прекрасно живет и без вкуса, одевается в спортивном магазине, где работает: толстовочки, кроссовочки, трико. Только не стоит ждать от Лиды верных суждений о красоте, об искусстве или, скажем, о Боге. Красота, искусство, Бог – не ее специализация.

Вместе с яростью из меня вышло все дыхание, больше я не мог произнести ни слова. Поэтому последние слова произнес профессор:

– К сожалению, теперь стены придется закрашивать в третий раз. А деньги, между прочим, не рождаются в тумбочке.

Всякий раз, когда случается спор по работе, Крэм вспоминает о бесплодии тумбочки и о том, что вместо тумбочки приходится раскошеливаться ему. И хотя тумбочка в этом смысле всегда верна себе, профессор продолжает ждать чуда и разочаровываться.

Вдруг до меня дошел смысл сказанного. Кто-то войдет в комнату, которую Варвара – чертова кукла и изменщица! – расписывала днями и ночами, высунув от старания язык, пища безумные песни и плача от усталости. Кто-то окунет малярный валик в краску, прокатает в лотке и примется закрашивать все эти первобытные узоры: волны, деревца, фигурки песенных людей, в которых тайный покой, в которых снадобья, оживляющие душу и выправляющие мысли. И вот все это будет уничтожено по капризу одной из жен профессора Крэма или даже по капризу всех его жен?

Против воли ноги занесли меня в комнату, где на стене висели мои любимые «Черные кислицы». Вдруг вспомнилось, что картину она подарила на Рождество накануне отъезда в Италию и сказала тогда странную вещь. Все вещи, сказанные Варварой, странные, но эта запомнилась наособицу, а может, выскочила и засветилась только сейчас.

Мы стояли у стены и любовались только что повешенной картиной. Заходящее солнце, отразившись в окнах дома напротив, тихо грело красную медь. Хрупкие стебли и листья кислиц молчали, совершая бесконечно медленный поклон или согласно кивая кому-то. Варвара произнесла:

– Неплохо, неплохо. Будешь приводить сюда девчонок, им должно понравиться, если в них будет толика смысла.

«Каких еще девчонок?» – подумал я, но не стал ничего говорить. Тогда мне показалось, что в Варваре опять просыпаются демоны ревности и рыщут в поисках поживы. Возражения и расспросы могли привести к спору, к ссоре, так что я счел за лучшее молча разглядывать трилистники кислицы.

В какой момент она решила уйти? В день нашего расставания в Перудже? Или еще тогда, перед нашим отъездом? А картину подарила не на Рождество, а на прощание? Или дело было в том мужчине, с которым или к которому она улетела на Майорку? Но я же помню, как она ревновала меня уже в Италии. Чаще всего грехи, в которых мы обвиняем других, – наши собственные. Выходит, ревность – знак скрытой склонности к измене.

Возможно, Варвара стремилась расстаться со мной с первой нашей встречи, только не находила сил и удобного момента. Мысль о предательстве была бы непереносима, если бы я хоть на секунду отвел взгляд от картины. Удивительно, что безмолвие цветов никак не связывалось с обидой. Эта тишина не мутнела от моих мыслей о Варваре, напротив, странным образом оправдывала ее. Конечно, я не утратил понимание случившегося. Но при этом думал о художнице, не имеющей ни единого шанса выжить в реальном мире и борющейся за жизнь, потому что жизнь – это тихие кислицы на меди заката, балетные туфельки на пороге избушки, кот Герберт с глазами египетского фараона и Сад со Свиным прудом, белоспинными дятлами, камнями, ржавеющим лишайником, сизыми гортензиями и звуком падающих яблок. Охранять такую жизнь стоило не только с точки зрения Ярутичей, как бы они со мной ни обошлись, но и с моей собственной точки зрения.

3

По Москве прошел май – с белым солнцем, ярким ветром и миллиардами маленьких зеленых флагов нежной листвы. На скамейках Чистопрудного бульвара отчаянно целовались парочки, по глади вод скользил лебедь, недвижно белый, словно выточенный из мрамора ушедшей зимы.

Внезапно из Италии прилетел Крэм, я направлялся на встречу с ним. В квартире на Маросейке теснилась духота, казавшаяся устарелой и недужной. Вадим Маркович, красный от загара и жары, сидел в кабинете безо всякого видимого удовольствия, смотрел на визитеров по долгу службы и разговаривал нехотя. Поначалу трудно было понять, зачем он вообще меня пригласил. То и дело в кабинет входили разные люди – Энвер Максимович с медвяной улыбкой, забравший сломанную настольную лампу, озабоченная Вита Вальдовская с ворохом рассыпающихся бумаг, Алиса Кан в брюках из змеиной кожи с репликой «А, у вас посетители». Наконец профессор вынул из портфеля голубую картонную папку и достал из нее стопку страниц.

– Михаил, вы отлично знаете, что глубоко мне симпатичны, – голос Крэма выражал крайнюю степень неприязни. – Я полностью доверяю вашему вкусу. Тем не менее в моей книге автор я и никакой отсебятины, никакой вкусовщины терпеть не намерен.

Молча я ждал продолжения. Крэм побарабанил пальцами по столу.

– Все архетипы извращены. Я не узнаю ничего из того, о чем мы говорили. Ни Золушку, ни Мальчика-с-пальчика, ни одной своей мысли.

– Позвольте, ведь я каждый раз отправлял готовые описания вам, и вы то и дело говорили, что довольны, мол, получается главная книга вашей жизни…

– Золушка не может сидеть за печкой или на печке. Это вам не Емеля.

– Так было в расшифровке Артемия.

– Артемий все напутал. Он вечно все путает, а ваша обязанность не в том, чтобы украшать его путаницу, а в том, чтобы прояснять правду.

Профессор сидел насупившись, втянув голову в плечи, его поза и выражение лица никак не согласовывались с весенним солнцем, наполнявшим кабинет. Он угрюмо продолжал:

– У вас получается сплошь семейная история. Мальчик-с-пальчик – комплекс нежеланного сына, Золушка – циклоид. Плюс борьба за отцовское внимание. Колобок – эскапист, который хочет, чтобы за ним гонялась вся семья. Зачем нам это?

– В каком смысле? – спросил я ошарашенно.

– Нам надо привлекать крупный бизнес, а не одиноких невротиков. И книга должна быть для бизнеса.

– Это как? Колобок уходит от налогового инспектора?

– Как угодно. Пусть это будет история об эффективном укрупнении. О включении в состав холдинга «Лиса-инвест».

У меня мелькнула догадка: профессор шутит! Но злой румянец залысин горел тревожно и напряженно. Все же я попробовал отшутиться, дескать, тогда нужно заострить внимание на архетипе Курочки Рябы и ее золотых яиц.

– Да, только это не отменяет необходимости трактовать и прочие образы в категориях бизнеса. Мы не про частные лица, не про одинокую истеричку у себя на завалинке. Мы про инвестфонды, про мобильных операторов, про газовиков, про портфельных банкиров. Все сказки – для них!

– Как же ваши любимые кентавры и карабасы?

– Переформулировать! Перевести в бизнес-класс! Золушка – про золото. Буратино – про ключик.

– А Бастинда?

– Откуда я знаю! Про то, как удержать власть.

Нет, профессор не шутил. Все сказки он хотел видеть как руководство для топ-менеджеров и владельцев бизнеса. Я вспомнил, сколько недель провел над приведением в порядок прежних идей, а потом почему-то – про Варварины узоры, которые велено закрасить.

– Вадим Маркович, это, извиняюсь, полный бред.

От гнева или от страха по телу потянулись струи холода. Разговаривать подобным образом с работодателем, когда сотни тысяч людей остаются без работы, – роскошь. А полгода вычесть из своей жизни – не роскошь? Полгода жизни обменять на зарплату, чтобы поддерживать жизнь, причем ровно те же полгода, не про запас даже. Конечно, так внятно я не думаю, не успеваю, но если бы гнев можно было расщепить на доводы, они были бы таковы.

Крэм не понимает, что происходит. Давайте спросим других людей, говорит он, вынимает себя из кресла и идет собирать по комнатам единомышленников. Я остаюсь в кабинете. Нужно сказать, что я ухожу, иначе получится, что я не ушел, а сбежал.

Человек собирается учить других, как вести дела, он верит, что понимает это лучше многих, едва ли не всех. Этот человек! Который отменяет все свои решения на полпути и не способен ни одно дело довести до конца. Который держит целый штат работников, работу которых сам же выбрасывает в мусорную корзину, потому что не знает, чего хочет. Отсюда три-четыре жены одновременно, отсюда страх остаться одному в комнате хотя бы на час, отсюда жадность к деньгам: к запасу запасов. Деньги – родители для сироты, друг для того, кто не верит в дружбу, холодный огонь, на который слетятся все, кто нужен. А нужны ему эти все, чтобы чувствовать, как легко он обойдется без каждого, меняя всех на всех.

В кабинет проскользнула Алиса в своих змеиных штанах. Выражение Алисиного лица говорило, что Алиса вошла в пустую комнату. Затем явились Вадим Маркович с улыбающимся Энвером Максимовичем, через минуту влетела Вита Вальдовская.

– Господа и дамы, я бы не хотел принимать решение единолично, – объявил Крэм. – Мне нужно ваше мнение. Возможно, я не прав.

– Вадим Маркович, у меня через две минуты консультация, – нервно сказала Вальдовская.

– Ничего, мы коротенько. Мы рассматриваем сказочные кейсы – ну, вы все знаете, да, Энвер Максимович?

Энвер Максимович засиял еще ярче и благосклонно кивнул, но не сверху вниз, а как-то по диагонали, чтобы никого не обидеть.

– Мне кажется, описывая наши архетипы, надо двигаться в сторону бизнеса, а не в сторону семейной психологии, домашних травм и тому подобного. Что вы думаете?

Вита Вальдовская затравленно поглядела на картину, изображающую голую Сусанну, которую осматривают старцы, подскочила и сказала, что ей пора. По кабинету пробежал сквозняк, дверь за Вальдовской захлопнулась.

– Строго говоря, – недовольно произнесла Алиса, – бизнес – те же люди, у них тоже бывают домашние травмы.

– Несомненно, – Крэм рубанул ребром ладони по столу. – Только если вы придете в Газпром продавать пластырь от злой мамочки, никто его не купит. С бизнесом надо говорить про бизнес.

Энвер Максимович пригладил ладонью шевелюру, приосанился и стал смотреть вверх. Казалось, этим взглядом он надеется заново побелить потолок.

– С этим не поспоришь, – согласилась Алиса. – В чем вопрос?

– Михаил не хочет этого понимать. Все сказочные архетипы он описал как семейные.

– Михаил все исправит, – вдруг милостиво произнес Энвер Максимович. – Наша надежда на Михаила.

– Энвер Максимович! – Крэм посмотрел на Энвера с раздражением. – Я просил вас позаботиться об одноразовой посуде для конференции. Вам не обязательно находиться на этом совещании.

– Я вот только спросить, Вадим Маркович. Там стаканы и ложки белые, а тарелочки – густо-зеленого цвета. Как малахит, только без разводов. Белые временно закончились.

– После! После! – Профессор покраснел еще больше; когда же Энвер Максимович с достоинством покинул кабинет, Крэм закричал вдогонку: – Нет ли зеленых ложек и стаканчиков?

В кабинете остались трое: профессор, Алиса и я. Чувствуя, что для полного перевеса Алисы недостаточно, Крэм принялся звонить Лиде, но Лида не взяла трубку. Еще более недовольным голосом Вадим Маркович произнес:

– Никто не ругает вас, Михаил, за то, что вы сделали. Однако нам нужно не это. Нам нужно другое. Поэтому я прошу вас…

– Закрасить стены с готовым узором?

– Я у-бе-ди-тель-но прошу вас…

– Больше никто не будет убивать мое время.

– Михаил! – Голос профессора позвякивает. – Деньги не рождаются в тумбочке, вам придется это усвоить.

Вдруг я чувствую, что и этот разговор с тумбочками, и кабинет с картинами, книжными шкафами, столом, говорящим Вадимом Марковичем, и все, что было так тесно мне в последние месяцы, дернувшись, трещит по швам, морщится и съезжает с души. Осипшим голосом я говорю, что больше здесь не работаю, слышу голос Алисы, который просит не горячиться, но мне уже непереносимо тратить на эту сцену хотя бы еще одну минуту. Дверь в кабинет оставляю открытой, иду по коридорам волшебной квартиры. На лестнице пахнет мокрой тряпкой и близким летом, отсветы на чугунных перилах зеленоваты. Через двор почти бегу, а по Маросейке несусь, обгоняя машины, которые траурно тянутся за благословением к светофору. Ветер свободен, и я, как ветер, только не такой молодой, лечу к бульварам, пробегаю мимо пруда, мимо серой статуи, мимо целующихся детей, мимо музыкантов, Грибоедова и вижу, как к остановке подходит пустой трамвай. Окна в нем открыты, пассажиров на остановке нет, и я захожу внутрь, сажусь на лучшее место и дышу глубоко-глубоко, пытаясь не отдышаться, а надышаться.

4

Варвара позвонила под вечер, она смеялась уже здороваясь. Я спрашивал, как дела, голосом тяжелораненой коровы. Решительно непонятно было, как говорят в подобных обстоятельствах. Как тебе Майорка? Как твой новый любовник?

– Как себя чувствует Герберт? – мычал я.

– Герберт образчик вкуса и прелести. – («Господи, как, оказывается, ты соскучился по этим странным фразам!») – Вот, хотела тебе сказать, что мы больше не парень и девчонка.

Она опять засмеялась, потому что фраза вышла такой забавной: а кто же мы теперь – два парня, что ли? Я знал, что мы не пара, знал давным-давно. Я говорил ей это десятки раз. Но теперь, услышав эту вполне очевидную истину, почувствовал такую острую боль, словно Варвара была моим последним шансом на счастье, на жизнь, на меня самого.

– Ну, что молчишь, красавчик? – спросила она весело.

– У меня два билета на Темирканова, – неожиданно сказал я. – Хочешь пойти со мной?

Она опять засмеялась так, что закашлялась, чертыхнулась, а потом сказала: конечно, с превеликим удовольствием.

Комната, в которой я стоял, смотрела на меня как на чужого, и я видел, что мне здесь не место. А где мне место? «Зачем ты позвал ее? Неужели так хочешь видеть? Ее саму или приметы ее предательства? Может, ищешь повод высказать ей в лицо все свои обиды? Нет, ты не из таких, кто высказывает обиды напоследок. Хотя лучше бы был из таких, ей-богу».

В мае сумерки такие прозрачные, словно за ними прячется другой свет – то ли завтрашнего утра, то ли плохо спрятанной космической машинерии. Я хотел дышать, но дыхание давалось с трудом. Скоро лягу, усну, а завтра начнется другая жизнь, другая вера, и я смогу смотреть на листья и цветы, не вспоминая Варвару Ярутич, ее родителей, ее кота и Сад в Вяхирях. Чудный японско-русский незабываемый Сад.

5

Звонок от Крэма. Профессор мягок и простодушен, кается, потряхивает повинной головой. Да, он мастер все на свете запутать, он извиняется за отнятое у меня время. Кроме того, он просит не уходить немедленно, а в течение месяца или двух, скажем до конца лета, заниматься только тем, что для меня по-настоящему интересно.

– Мне было бы крайне неприятно разрушать нашу дружбу, которой мы оба прежде так дорожили.

Что означает этот звонок? Для чего я нужен профессору?

– …Мы могли бы придумывать вместе новые топы. Поместье большое, места много. Может, приедете сюда опять.

Помолчав, я ответил, что готов попробовать, но прошу об одной любезности.

– О чем угодно, Михаил! О чем угодно!

– Пожалуйста, не уничтожайте то, что делала Варвара Ярутич.

Я ждал неловкой паузы или неприятного поворота беседы, но Крэм сказал без раздумий:

– Разумеется. Мы решим это вместе с вами.

6

В день концерта на небе то и дело загорались радуги. Дождь пылил, разгонялся, рушился, но ни на миг не уходило июньское солнце.

Мы шли к Дому музыки, нелепому зданию, словно нарисованному в компьютере, – по мосту через Водоотводный канал. Варвара двумя руками ухватила меня за локоть и старалась держаться поближе, чтобы спрятаться под зонтом. Она щебетала не умолкая – о поставце, который реставрирует папа, о Герберте, хищно слушающем птиц, о том, что они с мамой вывезли с поля кусты лимонника. Она зашивала тишину, не оставляя ни единой прорехи, и я был ей благодарен.

В лужах у подъездов Дома музыки качались остатки сегодняшних радуг, и я качался в странной Варвариной речи, словно листок, медленно падающий сквозь кружево птичьих писков. Какие-то слова, например «абсолютноватый» или «покупнушка», говорили, что поселяются во мне навсегда.

В светлом зале еле слышно пахло мебельным лаком, там и здесь белели голые плечи дам, пока не тронутые загаром, и от партера до самых верхних балконов гулял волнующий предмузыкальный шум. Во время концерта Варвара оживленно кивала в такт, помогала маэстро дирижировать, улыбалась музыке. Ее открытая спина выглядела скорее беззащитно, чем соблазнительно. Вдруг мне пришла в голову забавная идея: ну а если бы Варвара Ярутич сказала прямо в антракте или после концерта – не важно когда, – что хочет вернуться? Меня передернуло так, что соседи по ложе посмотрели в мою сторону. Варя, к счастью, ничего не заметила.

В антракте она пила кофе с пирожным, с удовольствием глядела по сторонам, радуясь обилию нарядных людей. Разговор зашел о Крэме.

– Между прочим, ты знал, что он никакой не профессор? Да, я услышала мельком в Эмпатико, как Рената его задирала, бедного старого малыша.

Слово «малыш» мне не понравилось, но я промолчал.

– Говорила, в пединституте он согласился провести тренинг и договорился, чтобы в расписании его так указали. Смеялась над родным мужем, дескать, мог и академиком записаться.

Дали второй звонок. Возвращаясь в зал, я оглянулся на купола Новоспасского монастыря и на речной трамвайчик, проплывающий за окном по темнеющей Москве-реке.

После концерта мы шли по набережной. Сиреневые сумерки танцевали в речных отражениях. Варвара была в превосходном настроении и напевала: ти-ра-рим, ти-ри-рам. Кто ее новый мужчина? Откуда и когда он взялся, если пять месяцев Варвара безвылазно просидела в Эмпатико?

– Ты знаешь, что Крэм предлагал мне исцелить мою астму? – вдруг спросила она, шагая вприпрыжку.

– Интересно. Он и это умеет?

– У меня не хватило… э-э-э… ажитации испытать. Такой великолепный способ! Говорит, легко избавлю вас. Надо делать с вами дыхательную гимнастику, много смеяться и любовно похлопывать вас по груди.

Она захохотала так, что утки, плававшие недалеко от берега, метнулись в разные стороны. «Так вот как он обращался с Варварой, пока меня не было. Любовно по груди… Хотя раз она так хохочет, значит, она его отвергла? И все же… Вадим Маркович, каков негодяй! Он пытался соблазнить Варю».

– Через неделю день рождения папы, – сказала Варвара, – приедешь?

– Разве я никому не помешаю?

– Кому ты можешь помешать? – дерзко хихикнула она.

7

Я уже говорил, что полюбил гулять по ночам? Как только весна раздышалась до настоящего тепла, оставаться вечерами дома стало невозможно: все равно что заталкивать бабочку обратно в хитиновые ножны.

В темноте иначе смотрят лужи, остывают запахи, и твои шаги звучат как чужие. Как-то раз кривыми закоулками вышел я на вокзальную площадь. Несколько такси дежурили у Казанского, перемигивались светофоры, пробежал мимо тощий пес, робко спросивший глазами: мол, нет ли чего для меня? ничего? ну так я побегу?

Через вокзал прошел к железнодорожным путям. Прочитал названия городов на табло: Караганда, Чебоксары, Назрань. Прогулялся по перрону между двумя составами. По обе стороны темнели окна купейных вагонов, люди толпились в ожидании посадки. В кабине локомотива назранского поезда сидели машинисты – серьезные, сосредоточенные, в форменных кителях. Бок чебоксарского лизнул яркий, как фотовспышка, свет. Наконец я добрался до конца перрона, откуда железная лесенка спускается на пути. Впереди там и здесь горели фиолетовые огни, иногда в темноту пробегала светящаяся гусеница электрички. Огромное ветвящееся пространство дышало ночью и еле слышно звало: выбери город, сядь в поезд, пора, пора.

Я вернулся на вокзальную площадь, сел в первый попавшийся трамвай, идущий в Лефортово. Свет ламп в салоне, запах, визжащий скрежет на поворотах – все это напоминало звуки песни, услышанной в тысячный раз. Мне был нужен воздух, каким я еще не дышал, привычное не утоляло ни глаз, ни легких.

Чтобы выжить, нужен новый я, не похожий на меня, возможно совсем незнакомый. Подумалось: а ведь за таким и ходят к Крэму, к Ренате, к Кириллу Тимофеевичу. Жаль, что мне больше не поверить в их мастерство. Я вышел из вагона. Зазвенев на повороте, трамвай вильнул и исчез в щели между домами. За углом в неверном свете фонаря покачивался розовый дом – весь в башенках, зубчиках, немецких кружевах. Над входом красовалась вывеска, в темноте кажущаяся черно-белой: «Архипасс. Настоящее счастье будущего». В верхнему углу нарисован бумажный самолетик. Переулок нырял вниз, в полный мрак, и сверху казалось, что метров через сто придется войти в воду. Мне нужен план жизни, отчаянно подумал я и ускорил шаг, спускаясь по пустому тротуару. Где-то совсем близко послышался гудок тепловоза.

8

Проснувшись утром, я видел, как на потолке качаются ртутные тени летней листвы. Значит, перед рассветом шел дождь, клен отражается в луже, а сейчас над домами колесит свежее солнце. Совсем новое чувство появилось во мне: чувство Большой дороги.

Обычно мы мыслим короткими отрезками: сейчас позавтракаю, сейчас оденусь, выйду из дому, пройду до автобусной остановки (долго ли ждать автобуса?), сяду в метро, поеду на службу. Притом, когда мы идем вдоль забора к автобусной остановке, мы не думаем о дальней цели нашего движения. То забегаем мыслями в какую-нибудь тревожную ловушку заботы, то оглядываемся во вчерашний день и пересматриваем прошедшее событие, как обрывок кинофильма.

Сегодня все было по-другому. Ни единой секунды я не упускал из виду, что через две недели сяду в самолет, выну из рюкзака блокнот и начну писать про Сад, кота Герберта, поместье Эмпатико, про профессора Крэма, Варвару, про весь этот заколдованный мир, круг, год, в котором я застрял и до сих пор не знаю, хочу ли я в нем воцариться или бежать прочь что было сил. Я мысленно репетировал каждый шаг, который мне придется совершить перед этим: поездка за билетом, увольнение из Эмпатико, прощание с Садом. Не знал только, куда полечу – в Лондон, в Бухарест, в Токио, в Севилью или в Амстердам.

Позвонил Крэму и договорился о последней встрече на Маросейке. Стоило услышать в трубке его высокий голос и своеобразный выговор, я мгновенно осознал, что должен лететь в Италию и сделать все необходимое, чтобы отныне Италия никогда больше не ассоциировалась с Крэмом, Варварой и поместьем Эмпатико.

По Маросейке я шагал и ощущал сквозь рубашку прохладное касание плотного конверта, в котором лежал билет в Венецию, купленный в компании «Архипасс». В волшебной квартире пахло краской: в подъезде две малярши красили стены. Этот запах, старинный стол, неизменная лампочка, горящая в любое время дня, – все это казалось ветхой декорацией, которую вот-вот свернут в рулон и унесут на склад.

Крэма в кабинете не оказалось. Но это не задерживало моего движения, потому что для чувства Большой дороги не важно, в каком порядке лежат под ногами камешки и пылинки. Сердце билось ровно, всякий раз наталкиваясь на билет в Венецию. В кабинет заглянул Энвер Максимович. Увидев меня, он бросился навстречу, раскинув руки, словно собирался заключить меня в объятья. В это мгновение зазвонил телефон, и Энвер Максимович застыл с раскинутыми руками и нежной улыбкой на интеллигентном лице. Потом прижал руку к сердцу, поклонился и исчез. Звонил Крэм, извинявшийся за опоздание: его «безобразно задержали на встрече». Просил немного подождать. Я остался в кабинете, но теперь с каждой минутой наполнялся нетерпением, точно катер на всех парах, у которого забыли выбрать якорь. Дорога тащила меня вперед.

Через полчаса я подумал, что бесполезное ожидание – универсальная формула профессора Крэма. Даже для того, чтобы перестать понапрасну тратить время и уволиться, я должен снова и снова убивать время. Я вышел из кабинета, из квартиры, из дома, из двора и радостно зашагал по улице, ощущая, что выхожу из всей прежней жизни. Солнце прыгало с тучки на тучку, как с кочки на кочку. Тревожно прозвенел трамвай, и тут же зазвонил телефон.

– Видите ли, Вадим, я все же решил поставить точку. Мне жаль сейчас не только времени, потраченного впустую. Жалко, что я не сохранил того взгляда на вас, с которым мы начинали работать.

– Как вам будет угодно, Михаил, – сухо сказал Крэм.

– Кроме того, Варвара Ярутич рассказала мне удивительные вещи, – неожиданно продолжил я, ускоряя шаг. – Например, о том, как вы предлагали лечить ее астму. Вот уж не думал, что вы способны так обойтись с женщиной, которая оказалась в вашей власти и к тому же была моей подругой. Вам что же, своих жен и любовниц мало?

Ей-богу, я не планировал вызывать профессора на дуэль. В конце концов, если Варвара поехала с кем-то на Майорку, она это сделала только по своей воле.

– Это форменное безобразие! Не знал, что Варя способна на такую низость. То есть вы и впрямь поверили, что я мог ее соблазнять? Учитывая, сколько всего она вытворяла в Эмпатико?

В голосе Крэма было такое искреннее возмущение, что я засомневался. Может, про астму Варвара все придумала? И на Майорку ездила одна? Разве не знал ты о постоянном Варварином вранье, о ее изворотливости? Как, впрочем, и об изворотливости Вадима Крэма. Мне захотелось оказаться как можно дальше от всего этого. Так далеко, чтобы ни вранье, ни предательство не имели для меня никакого значения. Так далеко, чтобы я видел всех, кто когда-то был мне дорог, чистыми светящимися точками, вроде далеких звезд.

9

Нежарким июньским днем вышел из дому, чтобы в последний раз посетить Сад на станции Вяхири. В электричке играла на гитарах шумная компания, коробейники торговали садовыми перчатками, пластинками от комаров и филевским мороженым. За окнами неслись картины, которые я не видел наяву с прошлого года, но постоянно наблюдал во сне. Сейчас на травяных склонах не было люпинов, на стенах пролетающих гаражей и ангаров красовались новые граффити, но сознание того, что я вижу все это в последний раз, заставляло смотреть за окно с внимательным волнением. Я знал, что запомню дорогу именно такой.

Как всегда, я приехал позже всех. У ворот меня встретила неправдоподобно дружелюбная Варвара в марокканском хитоне (ярко до боли вспыхнули в памяти краски той поездки). Казалось, она тоже хочет мне запомниться прекрасной, доброй, благоразумной. Думала ли она, что мы видимся в последний раз? Вряд ли она вообще думала обо мне, потому и была так светла.

Гости давно уже пировали на берегу Свиного пруда, все приветствовали меня дружески, но во взглядах было невольное любопытство, с каким люди часто смотрят на того, с кем случилось несчастье, причем такое несчастье, которому они не обязаны сострадать. Впрочем, гости Ярутичей были достаточно деликатны, чтобы не глазеть на меня, выискивая те признаки, за которые со мной можно было обойтись по-Варварски. Именно от душевной тонкости мне улыбались больше, чем остальным, а разговаривали меньше, чем с кем бы то ни было.

Черная вода Свиного пруда вздрагивала, когда в нее падали сосновые иголки, где-то в верхних ярусах Сада раздавалась прозрачная дробь дятла. Когда смотришь на вещи в последний раз, они кажутся наполовину призрачными. Извинившись, я встал из-за стола и прошелся по Саду. Небо еще было наполнено до краев летним светом, но солнце скрылось за деревьями, и цветы молчали в прохладном сумраке. С теплого камня в воду спрыгнул лягушонок, в тишине Сада этот звук казался значительным, словно тающий в воздухе иероглиф. Из кустов показалась рыжая в черных подпалинах морда – это был Бова, пес дикий, но степенный, слишком гордый, чтобы любопытствовать знакомыми людьми. По дорожке пробежал рысью лохматый Полчаса. Все здесь будет идти своим чередом без меня, и это хорошо! Если бы мир пошатнулся с нашим уходом, значит, мы что-то сделали неправильно.

Шагая в направлении станции Вяхири, я пытался понять, что происходит. Как же это получается, что прекраснейшие вещи мира сделались мне непереносимо тяжелы? Почему так больно смотреть на мои любимые полевые цветы, которые прежде доставляли столько радости, да и теперь доставляют? Почему даже оттенки облаков на закате саднят каким-то далеким отчаянием? Кажется, я заперт в красоте лета, как в душном карцере. Наверное, дело в том, что с каждой льнянкой и смолевкой хочу я бежать к моей Варе и вместе с ней восхищаться, умиляться, смеяться. Словно без Вари уж нет у меня права на радость. Только поделившись с ней, утонченной дикаркой, я могу пить, есть, дышать красотой и жизнью. Вижу сохнущие плоды пастушьей сумки, где на просвет темнеют тонкие семена-имена, и хочу позвать, хотя бы позвонить – волченька, смотри на наши былинки, смотри и позволь мне наглядеться на них твоими глазами.

Но нет, дело не в тебе. И даже не в любви. Дело в том, что сам я слишком подмешал себя в мир. Надо научиться видеть его втайне от себя, украдкой от всех своих тревог, обид, разногласий. Надо дать ему говорить за себя своим голосом – не моим.

Только в вагоне электрички, грохочущей сквозь соловьиную полутьму, я снова почувствовал Большую дорогу, и это было как нельзя кстати. Река лета несла меня в новую жизнь, то темнея, как сейчас, то сверкая на солнце.

11

Эскадрилья капель на стекле иллюминатора задрожала и синхронно двинулась вбок. Я закрыл глаза, а когда открыл их снова, самолет уже примерял овечьи шубы облаков. Жизнь снова была непривычной, поэтому теперь я мог дышать. Привычное – то, про что можно сказать: «это уже было» или даже «никуда не денется». Привычное позволяет экономить на силе чувств. Жизнь не должна быть привычной, и если ты к ней привык, значит, обманываешь себя и не вполне живешь.

Новое было: жаркий ветер на верхней ступеньке трапа при выходе из самолета. Первый клинышек моря, сверкнувший между деревьями, матрос на вапоретто с глазами цвета воды в Канале Гранде и разлохмаченным канатом в руке, лютнист на мосту Академии, озвучивающий рябь солнечных волн. Все было новым, и, проходя по набережной между венецианским палаццо и огромным многопалубным дворцом входящего в бухту парома, я знал, что спасен.

Через несколько дней обшарпанный поезд местных линий отвез меня в Падую. Две маленькие девочки, купающие в бирюзовой воде фонтана свои мягкие игрушки, студенты и преподаватели университета, летящие на велосипедах по мощеным мостовым, малахитовый всадник перед базиликой святого Антония, надменно следящий за процессией барабанщиков и знаменосцев в средневековых камзолах. Спящие лотосы в воде огромного сада. Сердце принимало все эти невиданные образы с такой готовностью, словно как раз эти бабочки впечатлений требовались лугам моих чувств.

Дальше, дальше. Дальше была Виченца, тихая квартира, выходящая окнами на мост Сан-Микеле, белье, пахнущее резедой. Я был спасен, и если иногда мне бывало немного одиноко – что ж, теперь это новый способ чувствовать себя живым. Палладиевыми дугами, теплыми арками падали летние тени, на веревках цвело сохнущее белье, из подворотни доносились звуки контрабаса и аккордеона. На третий день я вышел за город. По берегу реки и под стенами старинных вилл пылали сорные маки, из солнечной листвы выглядывали каменные карлики, кичась высотой витых париков.

У дороги я услышал ручей и шагнул в придорожную траву. Каряя вода отблескивала солнцем, по берегам там и здесь горбились замшелые камни. Почему вдруг сделалось тревожно? Я был на многие сотни километров удален от любых опасностей. Нерешительно шагнул к воде и вдруг у подножия камня, обшитого зеленым бархатом, увидел два стебелька темно-лиловой кислицы с изящно очерченными трилистниками. На один листок падало солнце, и он затаенно, как бы изнутри светился геральдическим, нездешним светом. «Не смей даже думать…» – начал было я, отшатнувшись, бросился прочь, но что-то понял и вернулся. Присев возле камня, я долго смотрел на листья кислицы, слушал воду, щебечущую рябью, и обмирал от тяжелого счастья: да, все это было, все это случилось со мной.

И как же и кого же мне благодарить за то, что героем такой жизни выбрали именно меня? Казалось, я нахожусь внутри непонятной молитвы – воды, мыслей, трилистников, камней, – и мне так непереносимо хорошо, как не бывало давным-давно. Словно всю радость, которую я не успел почувствовать за время этой истории, разом влили в меня теперь.

Мимикрия восемнадцатая. Эпилог

Завершая свой рассказ, хочу обвести глазами положения, в которых оказались мои герои в тот момент, когда я гляжу на них в последний раз.

Стал замечать за собой: всякий раз, как гляжу на три перышка дятла или на картину с черной кислицей, то одновременно укоризненно качаю головой и улыбаюсь не без умиления.

В поместье Эмпатико позднее лето, на кривых гранатовых деревцах наливаются тяжестью зеленые плоды. Ручей почти полностью пересох, донья ржавых луж кажутся выбоинами марсианских кратеров. Безвылазно здесь живут летом только дикобразы. Трава начинает сохнуть, русо-зеленые и изумрудные холмы выглядят так благосклонно, так светла канитель цикад, что даже отшельничество в этой красоте кажется наградой, а не подвигом. Дома в Эмпатико заперты, духота до сих пор отдает краской, которой по приказу профессора Крэма были закрашены странные первобытные узоры, когда-то нанесенные кистью Варвары Ярутич.

Люди здесь появляются наездами осенью, зимой, весной. Главным образом это сам профессор Крэм и его гости. Гости, впрочем, редко задерживаются надолго, а когда приезжают, чаще совершают вылазки в Перуджу, Сполето, Ассизи, Орвиетто, чем наслаждаются красотой поместья.

Однажды на целых три дня Эмпатико арендовала группа из Германии. Гости ежедневно собирались на первом этаже Главного дома и брали уроки ароматерапии. Мирелла, приходящая уборщица, которая ежедневно приводила дом в порядок, морщилась и негромко ворчала, дескать, такая ароматерапия не только мух отгоняет, но и приличных людей. Вадим Маркович, человек более воспитанный и открытый, разговаривая с Магдой Шюцце, которая проводила мастер-класс, предложил устроить совместный тренинг на тему «Запах денег». Госпожа Шюцце высказалась восторженно, но не вполне определенно. Возможно, виной тому ее английский язык.

Книга о сказочных существах пока не написана, однако Вадим Маркович ежедневно по четыре часа разговаривает с Артемием то о Коньке-горбунке, то об Али-бабе, то о Кощее Бессмертном. Артемий рассказал мне об этом в фойе Дома музыки, где мы случайно столкнулись на концерте лютневой музыки. Несмотря на то что вокруг рос нарядный филармонический шум, Артемий говорил вполголоса. Сам он теперь пишет стихи, в основном приуроченные к православным праздникам: Красной горке, Духову дню, Медовому Спасу. На мой вопрос, не хочет ли он обсудить с профессором психологические типы Священного писания, Артемий громким голосом твердо произнес: «Не дай бог!»

Прошлым летом я по приглашению Ольги побывал в вяхиревском Саду. Был нежаркий июльский день, по темной, как крепкая заварка, воде Свиного пруда скользили непотопляемые водомерки с лапками, напоминающими спицы крошечного зонтика. Над прудом то и дело вспыхивали на солнце крылышки лазурноспинных стрекоз. На скамьях и креслах нежились, грея бока, большие псы, они вполуха слушали воду бегущего ручья, а в другие пол-уха – разговоры людей.

В том году особенно жарко цвели розы у входа в перголу, где так любила прохаживаться Варвара. Пуще всех о ее отъезде горевал отец. Николь Григорьевна говорила даже, что Сергей то и дело ударяется в слезы, а ведь он взрослый мужчина. Возможно, он сильнее всех чувствовал опустошенность после отъезда дочери. Но вот минувшей зимой в канаве на краю поля Сергей обнаружил кошку с наполовину откушенным хвостом и кривую на один глаз. Кошка умоляюще мяукала, смотрела на Сергея одним глазом так жалобно, что он тут же повез ее домой, прижимая к груди и руля одной рукой.

Кошку назвали Рукавицей, накормили, умыли и познакомили с прочими котами. Рукавица оказалась на сносях и в марте родила четырех котят: белого, серого и двух пестрых. С их рождением в доме стало куда веселее, хотя Герберт иногда и ссорится с Рукавицей.

Отчего-то сейчас вспомнился мне давний разговор. Речь зашла о работе, ради которой Сергею нужно было каждый день уезжать в город. Тут Сергей Ярутич произнес фразу, которая засела в моей памяти:

– Когда живешь в раю, зачем ехать куда-то еще?

Рай остался на своем месте, лазурные стрекозы трещат сухими крыльями над Свиным прудом, нежно голубеют мхи на камнях, а под соснами пробегают костры полудиких псов. Теперь по целым дням Сергей чистит, клеит, покрывает лаком старинные горки, бюро, поставцы, чем и зарабатывает на жизнь – свою, Ольгину, а также шестнадцати собак плюс девять кошачьих жизней.

Варвара Ярутич, выйдя замуж, оставила девичью фамилию. Она живет в округе Колумбия вместе с супругом, много гуляет, катается на велосипеде и собирает чудесные букеты. Иногда она просыпается пораньше, чтобы поговорить по телефону с бабушкой – ведь в Москве уже вечер. Николь Григорьевна слабым голосом ругает американцев, а новая американка Варвара с ней не спорит, чтобы не огорчать бабушку. Пока в доме Варвары и ее мужа всего одна собака, но недавно появился первый котенок, которого назвали Моррисом в честь великого английского декоратора.

Вяхиревский рай не исчез – просто разделился на две части, расположенные на разных континентах. Впрочем, рай – место, где все на месте, любимые дома, никто не умирает и каждому хорошо. Получается, настоящий рай бывает только в детстве. И еще в нашей душе, если стараться изо всех сил.

* * *

– Пусть тебе приснится шелкопряд, который свивает для тебя тонкие шелковые сны, сразу обмакивая их в солнце, ветер, запах моря и винограда.

– А ты пусть будешь такой маленький на дубовом листке, который носит ветер, и чтобы летать и никогда не приземляться.

2015–2017

Примечания

1

Райнер Мария Рильке. Лебедь. Новые стихотворения. Пер. К. Богатырева.

2

В Марокко есть две категории такси – маленькое (пти-такси) и большое (гран-такси).

3

«И душа готова затрепетать, предчувствуя путешествие, / И ноги рады окрепнуть, просыпаясь в усилии шага» (лат.). Цитата из стихотворения Катулла.

Content

Михаил Нисенбаум
Волчок

Мимикрия первая. Волк, его Герберт и первое свидание

Мимикрия вторая. Черная шуба, синее кресло

Мимикрия третья. Концерт в лесу

Мимикрия четвертая. Праздник птиц

Мимикрия пятая. Лишний день рождения

Мимикрия шестая. Улучшенное отражение

Мимикрия седьмая. Контракт с удачей

Мимикрия восьмая. Воронка

Мимикрия девятая. Предновогодняя стирка

Мимикрия десятая. Пращуры

Мимикрия одиннадцатая. Райский сад и другие топы

Мимикрия двенадцатая. Все психологи – психи

Мимикрия тринадцатая. И другие существа

Мимикрия четырнадцатая. Последняя весна повсюду

Мимикрия пятнадцатая. Бизнес-дружба

Мимикрия шестнадцатая. Миллионер и собачий бог

Мимикрия семнадцатая. Трилистники кислицы

Мимикрия восемнадцатая. Эпилог

Примечания