Александр Куприянов

О! Как ты дерзок, Автандил!

Так не бывает? Бывает!

Ключ к тайнам прозы Александра Куприянова

Две повести под одной обложкой совсем о разном. Их герои очень непохожи друг на друга. Ни по возрасту, ни по характеру, ни по обстоятельствам жизни. Но есть нечто, что очень прочно и таинственно объединяет эти два произведения Александра Куприянова: «Таймери» и «О! Как ты дерзок, Автандил!».

Прежде всего – завораживающая притягательность этой прозы. Начинаешь читать – и уже невозможно оторваться. А когда откладываешь на время чтение – так и остаешься в атмосфере прочитанного. Постоянно ловишь себя на мысли о людях и событиях, с которыми быстро успел сжиться, хочешь поскорее к ним вернуться, чтобы продолжить общение.

Почему так? Ведь, например, в повести «О! Как ты дерзок, Автандил!» некоторое время вообще ничего особенного не происходит. Однако смотреть на жизнь глазами девятилетнего мальчика Нестора сразу становится очень интересно. И важно. Что-то очень серьезное открывается в его порой наивных, а иногда дерзких наблюдениях и размышлениях. Только очень большим писателям удавалось добиваться такого глубокого проникновения в детскую психологию с ее чистотой и драматизмом.

А уж когда сюжет начинает стремительно закручиваться как в одной, так и в другой повести, то напряжение становится таким невероятным и написано это так мастерски, что просто физически ощущаешь себя рядом с героями и вместе с ними переживаешь страх и азарт, надежды и разочарования.

И в этом мастерстве, конечно же, кроется один из секретов прозы Куприянова. Он создал свой собственный стиль, добивается непредсказуемости в сюжетных построениях, а его обращение со словом достигает виртуозных высот. Отсюда и особая эстетика чтения его повестей.

При этом они необычайно содержательны по фактологии. В этом тоже одна из куприяновских фирменных фишек. Масса разнообразных сведений – актуальных и исторических, философских и географических – рассыпана по страницам этих произведений. Это вовсе не искусственный прием, а, пожалуй, проявление многогранной личности и судьбы автора. Он очень много знает. Потому что многое и многих видел в жизни. За его плечами уникальный жизненный багаж – от Дальнего Востока до Альбиона, встречи и знакомства с людьми разных профессий – от знаменитостей до простых работяг.

Да, увлекательность произведений Александра Куприянова во многом объясняется своеобразием его личности. Они интересны, потому что он сам интересен.

Но это не все.

Самое важное и сильное в двух этих повестях, как и во всем творчестве Александра Куприянова, это как раз то, что, судя по всему, составляет предмет его многолетних внутренних поисков и переживаний. Постижение Бога. Любви. Духовных тайн. Об этом не говорится напрямую. Но это главный нерв повествования. А интрига тут не менее крута, чем зримые сюжетные повороты. Вопросы, которые при этом возникают, необыкновенно захватывающи. А ответы неоднозначны и неокончательны. Как любое настоящее творчество. Как настоящая жизнь.

Что же касается собственно сюжетных линий, то и тут появляется нечто общее для двух повестей. Когда кульминацией становится жестокое – не на жизнь, а на смерть – противостояние человека и гигантской рыбы.

Чтобы после Мелвилла и Хемингуэя браться за такой сюжет, надо быть очень смелым автором. Но Куприянов как раз таков. И в жизни. Те, кто близко знают его, могут обнаружить в личности этого человека редкое сочетание отчаянной смелости и глубоко запрятанной, но пронзительной сентиментальности. Жесткость в общении с окружающими необычайно органично переплетается у него с тонкой нежностью в отношении к людям.

И в этом сочетании несочетаемого, возможно, кроется главная тайна прозы Александра Куприянова. Отсюда и своеобразный стиль автора, и рожденный им жанр, в котором сплавлены воедино изящная словесность и документализм, яркий реализм и фантасмагория.

При этом возникает удивительный эффект. Чем более невероятными становятся повороты сюжета и чем причудливее обстоятельства, тем сильнее ощущение реальности происходящего. Все эти чудаковатые персонажи, экстравагантные поступки и чудесные явления вдруг очень глубоко убеждают в правде характеров этих людей. В правде жизни.

И вспоминается знаменитый диалог под весенним дождем в старом добром фильме:

– Но ведь так не бывает.

– А вот бывает.

Валерий Коновалов

Таймери

Таежная повесть

От автора

Повесть «Таймери» писалась по заказу английского издателя, была «громко» названа рецензентом «хемингуэевской традицией в прозе», что, конечно же, лестно, но из-за проблем, не связанных с текстом, книга пока там не вышла. Считаю необходимым сказать об этом, поскольку стилистика «Таймери» может оказаться не совсем привычной для российского читателя. Реалии нового времени принесли много открытий в сфере человеческих отношений, и часто, к сожалению, печальных, а порою просто чудовищных. Многие ценности, достигнутые цивилизацией, подверглись сомнению и были преданы забвению. Хотя ценности эти просты: уважать стариков, любить детей, быть верным в дружбе, искать свой путь к Богу. Сомнению подвергается даже традиционная любовь, которая во все времена была бескорыстна. В повести, которая писалась как притча, автор обращается к понятиям, без которых человек не может называться человеком. Главный герой – олигарх, ушедший из бизнеса, со странным именем Димичел борется не с огромным тайменем, которому тысяча лет. Он борется с самим собой, со своей гордыней. Так какова же цена забвению вечных постулатов человеческого бытия?..

Посвящается «Таймери» моим товарищам по многолетним сплавам на реках Севера, Сибири и Дальнего Востока: В. Сунгоркину-старшему, В. Сунгоркину-младшему, И. Саватеевой, А. Саватееву, И. Коцу, А. Бланкову, В. Горяинову, Д. Ушакову, В. Баязитову, Р. Фарзутдинову, Л. Захарову, В. Мамонтову, А. Ганелину, А. Зарубину, В. Чернолуцкому, М. Кожухову и, конечно, Андрею Иллешу, «одинокому ловцу» тайменей на фоне быстрой воды. Его уже нет с нами. Верность Андрея Иллеша дружбе и сплаву, как и верность перечисленных мною выше людей, не может подвергаться сомнению. Да, впрочем, никогда и не подвергалась.

Справка

Таймер (timer, англ.) – прибор, автоматически устанавливающий время начала и конца каких-либо процессов.

Таймень (Hucho taimen, лат.) – рыба рода таймени семейства лососевых. Длина тела тайменя достигает двух метров, вес – до 100 кг. Хищник, нерестится весной, плодовитость до 40 тыс. икринок. Встречается в России на обширных территориях от Предуралья до восточных окраин Якутии и Дальнего Востока. Относится к древнейшему виду живых существ.

В Монголии, где водится таймень, местные жители не ловят и не едят эту рыбу. По местным поверьям, рыболов, поймавший тайменя, обречен на беду.

1

Его звали Димичел. Недавно ему исполнилось сорок три года. Он носил очки и один раз в неделю, по пятницам, читал Библию. Потом ему становилось грустно. Наверное, от воспоминаний. Он закрывал Библию и поднимался на крышу своего дома. Там, на крыше, стоял телескоп. Димичел мог часами смотреть на звезды. Почему-то особенно его привлекало созвездие Гончих Псов.

«Я Андалузский пес, бегущий краем моря», – напевал он негромко, поднимаясь по высокой лестнице, ведущей на чердак. Он представлял себе рыжую вислоухую собаку, которая бежит вдоль пенного прибоя и, глупая, бестолково лает на набегающую волну. Его жесткие, с мелкими кудряшками волосы действительно отдавали рыжиной. Через несколько лет наблюдений в телескоп он хорошо знал карту звездного неба. Впрочем, астрономом он не был. «Мужчина в сорок лет понимает, что жизнь сделана. Или не сделана. В шестьдесят он понимает, что жизнь закончена, – остались сущие пустяки», – Димичел прочитал эту сентенцию в старом мужском журнале девяностых, в интервью с русским писателем-фантастом Стругацким, и удивился точности формулировок. Он давно подозревал, что именно так все и обстоит на самом деле. В сорок лет многим кажется, что у них все еще впереди. Во всяком случае, «еще поживем». Большинство склонно думать именно так. До сорока, полагал Димичел, надо успеть сделать все или почти все, чтобы в оставшиеся двадцать – двадцать пять, ну от силы (хотя это вряд ли) – тридцать лет, только усиливать свои позиции и укреплять завоеванные рубежи.

В свои сорок три Димичел усиливать позиции перестал. Рубежи укреплял только те, которые касались его лично. Свою прошлую жизнь и достижения в карьере он не отрицал, хотя и не любил вспоминать некоторые истории, которые с ним случались. Да ведь и как сказать… У каждого из нас таких историй в избытке. У каждого свой скелет в шкафу.

Дими, – друзья в прошлой жизни часто называли его именно так, – выглянул в окно. Со второго этажа его дома-башни, необычного для таежных мест, неизменно открывался один и тот же вид. Волны шли с лимана и разбивались о дикие скалы утеса, на котором стоял его дом. Собаки из ближайшей деревни бегали по берегу лимана и жадно хватали выброшенную на гальку волнами серебристую рыбку, которая на местном диалекте называлась уёк. А волны всё шли и шли и разбивались в мелкие брызги. И водяная пыль оседала на окнах. Ему это нравилось. Нравилось все годы, пока он возводил дом, украшал его картинами и обставлял мебелью. Но сегодня он подумал, что нехорошо жить в каком-то сплошном водяном облаке. Ведь море не успокаивалось. Даже ночью. «Нужно заказать отражатели на окна», – подумал Димичел.

Пять лет назад (или это случилось раньше?) Димичел покинул нефтяную компанию, а вместе с ней большие города и экзотические страны. Он вернулся туда, где прошло его детство. Он был вторым человеком в очень известной нефтяной корпорации, которая называлась… В общем, совершенно неважно, как она называлась. Но не «Бритиш Петролеум» и не «Сибнефть». Разумеется, он вернулся богатым. Можно ли жить честнее, если раньше ты жил… «Ну и как же ты жил?» – спрашивал он себя. И отвечал – сам себе: «По законам пришедшей свободы». Но можно ли было то время, которое сменило долгие годы застоя в стране, называть свободным? Вот в чем заключался вопрос. Он дал ответ, покинув нефтяные качалки, и шельфы, и поселки, в которых не было женщин, а мужчины не брились месяцами и ели с ножа мороженую рыбу, которую называли строганиной. И наконец действительно стал свободным. Во всяком случае, ему так хотелось думать. А «скелеты» в его прошлой жизни, конечно же, были. И противное, мокрое и зябкое, облако лжи вперемешку с предательствами окружало его еще совсем недавно. Но свобода, которой все они тогда так дорожили, обернулась для него личными потерями.

Он развелся с женой, оставив ей роскошный дом в парковой зоне Лондона, потому что не хотел делить свою женщину со случайными мужчинами, регулярно возникающими в ее беспорядочной жизни. Да ведь и сам он в те годы не отличался святостью. Дело все в том, что технологии – самые современные технологии по добыче газа и нефти – не приходят в одиночку. Они приводят за собой иной образ жизни. Точнее сказать, даже не образ – способ. Если ты с удовольствием ешь американский ватный гамбургер, то обязательно будешь слушать уличный рэп и носить рваные, по моде, якобы презревших буржуазность бунтарей джинсы. «Ягуары», вертолеты, яхты, виллы, бриллианты, казино, бега и белый порошок, который они называли кокосом, то есть все то, чем они себя тогда быстро окружили, продиктовало Димичелу и его жене сомнительный, с точки зрения нравственности, способ существования. «Мы просто не справились с обрушившейся на нас свободой, – иронично думал про самого себя и своих приятелей Димичел, – ведь она часто приходит нагая…»

Определение «нагая» представлялось ему особенно точным. Кокос его всерьез не зацепил – это мешало думать и принимать точные решения. Так же быстро был пройден путь сексуальных развлечений – от заказа элитных подруг по телефону до вывоза специальным авиарейсом десятков моделей на Карибы. Или – на горнолыжный курорт Куршавель. Кому как больше нравится.

Димичел заскучал от окружившего его суррогата чувств и чувственности и решил вернуться к жене. Их сыну тогда было уже двенадцать лет. Димичел действительно любил свою Лизи, хотя и женился на ней не без расчета. Лизи была единственной дочерью управляющего директора головной компании их концерна по фамилии Корецкий. Они происходили, кажется, из рода шляхтичей в каком-то, четвертом, что ли, поколении. Корецкий выставил одно условие – Димичел должен будет принять католическую веру. Димичел пошел вместе с Лизой Корецкой к молодому ксендзу, и они обо всем очень быстро договорились. Больше того, ему показалось, что католичество как вера более прогрессивно и современно, нежели обветшалое православие. Он именно так считал – обветшалое. Впрочем, как и многие его сверстники, сильно на тему вероисповедания Димичел не заморачивался.

Оказалось, что во все вместе прожитые годы его жена тоже не теряла времени даром. Именно Лизи однажды ночью после грандиозного банкета в президентском отеле шутливо предложила ему заняться свингерством, от которого торчит, оказывается, и сходит с ума вся Америка. И продвинутая Европа тоже. «Мы устали друг от друга, а теперь наши чувства обновятся», – сказала тогда Лизи.

Он согласился: обновятся.

Они прошли по коридору, застланному мягким ковром, и постучались в номер, где остановился со своей молодой женой коллега Димичела – второй вице-президент концерна, седеющий светский лев и любитель дайвинга.

«Она же тебе нравится, я видела», – лукаво улыбнувшись, сказала Лизи и подтолкнула мужа к дверям чужой спальни.

Димичел на банкете несколько раз танцевал с женой вице-президента, прижимаясь к ней всем телом. И он чувствовал, как она трепещет в открытом легком платье. Она даже пошептала ему на ухо, дескать, не сейчас и не здесь. Позже…

Вот теперь это «позже» и настало.

Предложение Лизи совпадало с его собственным желанием. Сама же Лизи нырнула в ванную комнату, где громко плескался «лев». Оказывается, они, все трое, заранее договорились о таком развитии ночного сюжета. И были уверены в том, что Димичел одобрит их яркое хобби. Оно, хобби пресыщенных жизнью людей, заключалось в том, что семейные пары по обоюдному согласию меняются партнерами. Впрочем, не на очень длительное время.

Как-то, примерно через год увлечения свингерством, Димичел поздно ночью очнулся в постели с горничной – грудастой африканкой, ее кожа пахла сладким кокосовым молоком. В то время в среде нефтяных королей и никелевых олигархов стало модным нанимать горничными и садовниками чернокожие семьи. Димичел завернулся в простыню и направился в столовую за бокалом вина. В открытые двери супружеской спальни – некогда супружеской – он увидел, как его Лизи посыпает белым порошком огромный и почти фиолетовый…

Вспоминать картинку дальше не было сил.

Да… какой-то иссиня-черный, фиолетовый цвет. Чудовищного фаллоса. Почему-то больше всего Димичела возмутило то, как садовник, муж его африканочки, грубо хватает Лизи за пышную гриву волос… Утром он сказал жене. Да, он сказал ей, что она – чудовище! На что Лизи, путаясь в полах шелкового халата, удивленно ответила, что вообще-то она всегда полагала, будто настоящее чудовище – сам он, Димичел.

Глаза у нее были мутные. Садовник уже ушел из спальни.

Без объяснения причин Димичел уволил садовника и горничную. Паскудность ситуации заключалась еще и в том, что садовник и горничная были рекомендованы тем самым светским львом, любителем дайвинга, и его почти юной женой-красавицей, с которой Дими начинал новое сексуальное приключение. Кто же мог подумать тогда, что оно так бесславно закончится. Африканцы проработали у «льва» и красавицы два года и, по всей вероятности, просто им наскучили.

Полногрудая Полин – ее звали Полин, с ударением на первом слоге, получая отступные в конверте (так было предусмотрено контрактом), испуганно вращала белками глаз. Она задала вопрос Димичелу, стараясь быть деликатной – у свингеров главный принцип – деликатность. «Сэр, – спросила она, – мы что-то делали не так? Я не понравилась вам? А вот мэм была очень довольна моим мужем. Он сам мне рассказывал. Может, вы хотите, чтобы мы поменялись местами?»

Значит, был возможен и такой вариант.

Димичел ничего не ответил своей черненькой – несмышленому дитяти природы, он так хотел про нее думать: несмышленое дитя природы. Фиолетовый фаллос и алчный рот. Его белокурой Лизи. Экая бестия, право слово. Самому садовнику он также не сказал и слова. Димичел запер жену на вилле и приставил к ней охранников. Лизи бунтовала и звонила в полицию нравов, заставляла нового садовника добывать ей кокос, а может, она пыталась проделывать с ним и другие полюбившиеся ей штучки… Дело закончилось демонстративным вскрыванием вен в бассейне. Лизи откачивали тайно – в морском госпитале. Но скандал подхватили вездесущие таблоиды. Президент корпорации пригласил Димичела к себе в кабинет и попросил оздоровить атмосферу в семье, поскольку описание их с Лизи похождений вместе с фотографиями африканца-садовника и его жены, опубликованные в желтой прессе, не добавляли положительного имиджа их компании. При разговоре присутствовал второй вице-президент, тот самый светский хлыщ, любитель подводного плаванья, который и втянул Димичела в «групповуху». Он важно кивал головой и значительно поддакивал. «Да, – говорил он, – репутация компании превыше всего!»

Разумеется, после того как Дими подал в отставку, получил свою долю и отступные, «лев» занял место первого вице-президента. Любопытно было бы узнать, вернулась ли к ним в услужение афроамериканская пара – натирать паркетные полы и опылять экзотические розы.

Впрочем, Дими не знал, опыляются ли розы?

Попросту говоря, Димичела с работы выдавили. Или – выгнали, кому как больше нравится. Ему же хотелось думать, что он покинул нефтяную компанию по нравственным соображениям. Из-за черной прислуги, мужа и жены, которых в новом времени нельзя было называть «негритосами» по причине охватившего весь мир нового угара – фанатизма политкорректности. Их надо было называть «африканцами».

Димичел развелся с женой. Он хотел забрать у нее сына. Но отец Лизи по-прежнему был влиятельным человеком, и после курса лечения в специальной клинике суд подтвердил материнские права Лизи.

Сначала Димичел много путешествовал по миру. А потом вернулся в устье Большой реки, на берег лимана – в те места, где прошло его детство и где он вырос. Здесь, неподалеку от метеостанции, управляющим которой был когда-то его отец, а мама давала уроки в единственной музыкальной школе расположенного неподалеку городка, он построил из крепкого камня высокий дом, одновременно похожий на замок и на башню. Замок всегда вызывал зависть и раздражение соседей – рыбаков и охотников, чьи семьи гнездились в полудомах-полуземлянках на склонах пологого холма. Особенно им не нравилась вертолетная площадка Димичела, устроенная прямо на крыше. Дом стоял на краю утеса, того самого, о который разбивались волны и который на всех картах морских лоций был обозначен как мыс Убиенного.

На сей счет имелась отдельная история, которая казалась ему символичной. Много лет назад местные жители, верившие в добрых и злых духов – сэвэнов, сбросили с мыса православного священника-миссионера. Священник привел в здешние места первую корову и поил молоком ребятишек аборигенов. Одна девочка умерла. Наверное, она умерла от чего-то другого. Может быть, от простуды. Но шаман стойбища обвинил в смерти своего конкурента – человека в черной рясе. Разгневанные соплеменники шамана привели безвинного на мыс и сбросили на грозные скалы. Позже пришли другие люди в рясах, и они-то и назвали печальный утес мысом Убиенного. А шамана изгнали из деревни. И он переселился в близкую тундру, на Студеные озера, переполненные сигом и хариусом. Там он и умер – в одиночестве, среди своих идолов, выструганных из чурочек.

Никто никогда не знает, думал Димичел, как люди расплатятся с тобой за достижения цивилизации, которые ты им принес, и в каком богом забытом краю ты закончишь свою жизнь. Никакой борьбы религий, похоже, не существует вовсе, просто одни с детства привыкли пить молоко, а другие – не видят в нем толка. Потому что они пьют живую кровь оленей во время забоя, едят сырое мясо и мороженую рыбу.

Как человек, воспитанный системой, Димичел был склонен к обобщениям. Для одних, полагал он, правила жизни, определенные людьми в черных рясах, заключаются в том, что им можно безбоязненно есть свинину и без меры употреблять алкоголь, но делать детей положено с одной женщиной, и, самое главное, нужно ходить в храм и бесконечно каяться в нарушении заповедей, а потом вновь грешить. А для других уготовлен целый выводок жен, правда, укрытых в паранджу с головой. Алкоголь пить нельзя, но зато можно курить кальян. При желании – с душистой травкой. Очень важно попутно ненавидеть тех, кто ест свинину. По ту и другую сторону двух запретов находятся проворные толкователи священных книг, которые умело сталкивают курильщиков кальяна с едоками свинины, именно они и приводят толпы фанатов к пропасти, которую потом называют мысом Убиенного. Если добавить фонтанирующие нефтью скважины, которые государства никак не могут поделить между собой, врезающиеся (по причине все того же дележа) в небоскребы самолеты, митинги антиглобалистов, бесконечные революции в славянских государствах, жандармские ухватки Америки и пафосные речи политиков всех стран о толерантности, а также умирающих от голода и от непознанных вирусов африканских детей, то может получиться законченная картина современного мира. А на краю мира, на мысе Убиенного, стоит его дом-башня.

Так думал Димичел.

Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что слишком грустно и слишком примитивно этими сентенциями объяснять творящиеся вокруг него безобразия. Если бы все было так просто! Однако выстроенная им схема работала как часы. Что подтверждалось событиями, за которыми он наблюдал по телевизору.

И с годами, прожитыми на мысе Убиенного, он все чаще сталкивался с примитивностью людей и подсмеивался над телепередачами, в которых министры, писатели-фантасты, политологи и философы до хрипоты спорили о путях развития человечества. «Take it easy», – часто говорил он им, сидя в теплом и удобном кресле перед телевизором, что в переводе с английского могло бы означать «Спокойно, парни, глядите на мир проще». У ног его лежала овчарка по кличке Адель.

После чтения Библии и наблюдения ночного неба в телескоп он сильно сомневался в том, что оставшаяся половина жизни у него впереди. Хотя к сорока годам он достиг всего, чего должен достичь в жизни человек его возраста. Он построил дом – и не один, даже поставил нефтяные вышки в океане, написал книгу и родил сына. Правда, пока еще не воспитал – сыну было семнадцать лет. И деревьев он тоже насадил достаточно. Целый английский сад с яблонями и грушами – в том своем первом доме, который оставил пять или уже шесть, а может, тысячу лет назад, и где жила его бывшая жена с сыном.

Устройство же нынешнего дома Димичела могло удовлетворить самый притязательный вкус. Здесь не было той вызывающей роскоши с обязательными позолотой, мрамором, лепниной, витражами в окнах и мозаикой на полах, которая присуща виллам нуворишей без роду и племени.

Дом Димичела отличался простотой, удобством, изысканностью. Подлинные картины мастеров и гобелены прошлого века, природная естественность отделочных материалов – мореный дуб, полированная сосна, карельская береза и ливанский кедр. В доме также присутствовала дорогая художественная ковка – перила лестниц, люстры в просторной столовой, бра в коридорах, каминные и балконные решетки были от итальянских мастеров. В буфетах стояло итальянское же стекло – цветные бокалы, рюмки и вазы с острова Мурано. На окнах висели английские шторы в нежных, салатного оттенка тонах, и английской же, тяжелой, в темной зелени кожи и велюра, была мебель. Некоторые детали интерьера и убранства были просто скопированы с его бывшего дома в Лондоне, который он, конечно же, когда-то любил.

В новом доме помимо столовой, веранд и спален располагались бассейн, кинозал и библиотека, она же – кабинет хозяина. Дорожки, беседки, каменные стенки и фонтаны окружавшего дом сада, а также и розарий, экзотические кусты, цветы и деревья – все было тщательно ухожено и инспектировалось Димичелом один раз в неделю. В доме работали садовник, плотник, повар, две домработницы, одна из них прачка, шофер и управляющий делами – люди, нанятые из ближнего городка. Того самого, где когда-то мать Димичела музицировала в школе.

Помимо всего прочего, дом был напичкан современной аппаратурой – от домашнего кинотеатра, персональных компьютеров и спутникового телевидения до астролябии, мудреных морских приборов и телескопа, в который Димичел смотрел поздно ночью, после чтения Библии. Телескоп стоял на крыше дома, на той самой площадке, куда прилетал вертолет.

Димичел прилег на кожаный диван, взял фотографию паренька с упрямо сжатыми губами, стоящую в грубоватой деревянной рамке на тумбочке рядом с диваном, и подумал, что сын весь в него. Такой же упертый и уверенный.

Только упертые и уверенные мальчики делают жизнь с нуля. Они ставят нефтяные вышки на островных шельфах, пишут бестселлеры о влиянии нефтяных корпораций на международный терроризм, сажают сады и берут в подруги самых красивых женщин. Они возводят дома из камня в диких местах, они бесконечно играют и никогда не проигрывают.

Так думал Димичел. Такая у него была философия.

Не очень новая и не бесспорная, но он придерживался ее, потому что, как ему казалось, еще ни разу не проиграл. Во всяком случае, думал, что не проиграл, несмотря на сокрушительный крах семейного счастья. И не только семейного. Димичел отказывался признавать свое поражение в компании. Кому-то он явно мешал, если при первой же возможности, после скандалов в желтой прессе, ему предложили продать свой пакет акций и выйти из нефтяной игры. Кому? Старому распутнику и развращенцу, дряхлеющему «льву» – любителю свинга, ставшему первым вице-президентом?!

В поражении было трудно признаваться.

«Нет, – все время поправлял себя в мыслях Димичел, – я не вышел из игры, расставшись с Лизи и с шельфом. Я просто поменял правила».

У кого-то на кону золото и нефть, а у кого-то честь и заповеди. Кому что! Проблема в другом – рулетка жизни после сорока крутится все быстрее, а запасы нравственности, в отличие от залежей нефти, на игровом поле казино, похоже, нельзя замаркировать фишкой. Или вбить заявочный колышек. Во всяком случае, опытные игроки не ставят одновременно на то и на другое. Вот бензин и чистая вода, ведь они не смешиваются друг с другом. Бензин плавает на поверхности, затягивая гладь воды радужной пленкой. Красиво. Ничего не скажешь. Но из такого ручья уже не напиться. Пленка ведь не просто радужная, она радужная ядовито. К тому времени, когда он ушел из бизнеса, Димичел осознал еще одну истину: чем больше он богател, тем меньше оставалось у него настоящей жизни. Во всяком случае, он так думал.

Он лежал на диване и вспоминал обидные эпизоды своего прошлого, когда его философия победителя входила в противоречие с практикой жизни.

Одно время Димичел занялся благотворительностью. Он уже мог себе позволить делиться. Помогал целому маленькому народу на Дальнем Востоке, боги которого были выстроганы из чурочек, принесенных морем, возводить жилые коттеджи, детские сады и школы. Детей северного народа, раскосеньких и черноволосых, он отправлял учиться в соседние страны и загорать на пляжах южных морей. Дети прекрасно рисовали и пели, начинали быстро овладевать компьютером. Но и на благородном поприще очень скоро нашлись люди, которые вовлекли Дими в подозрительные фонды с теневой бухгалтерией, и их отличие от первых – примитивных и не очень нежных – накопителей капитала заключалось в том, что понятия откат, кеш и кидалово они заменили на правильное слово лоббирование. В итоге получилось, что Димичел оказался причастным к разворовыванию благотворительного фонда и едва отбился от судебного иска.

Радужная пленка бензина не только не исчезала с поверхности реки его жизни, она проникала внутрь бытия и отравляла желания. И уже тогда он начал делать ошибки. Не в бизнесе – в жизни. Он не приехал на похороны матери. Отец погиб раньше, он утонул в лимане во время шторма. Президент компании предложил ему свой самолет, но Дими остался на шельфе, потому что запускали новую буровую, и он знал, что все равно не успеет на тихое, заросшее елями кладбище, где рядом с отцовской могилой появится еще один холмик. Владыкинское – вот как называлось кладбище, где нашли последний приют его родители, и можно было догадаться, что именно так кладбище назвали люди в черных рясах, пришедшие на мыс Убиенного. Ведь до сих пор неизвестно, что владеет человеком более – жизнь или смерть.

Однажды он не спас друга своего детства. А ведь мог спасти. Достаточно было позвонить прокурору округа и нанять столичного адвоката. Но президент концерна на закрытых совещаниях настоятельно рекомендовал им не связываться с криминалитетом. Все тот же пресловутый «имидж компании». Потом его друга, кажется, невиновного, посадили в тюрьму и забили там в беспредельной уголовной драке арматурными заточками. Когда Димичел приехал в родные места, родители парня ни в чем его не упрекнули. Но теперь они всегда проходили мимо, отвернувшись и демонстративно не здороваясь с Дими.

Потом он предал некогда любимую женщину и нашел тому оправдание в новых своих увлечениях, которые опрометчиво называл «любовями». А когда, не найдя достойной замены, решил вернуться в семью, жизнь подкинула ему новое испытание, и он прошел его с большими потерями.

С тех пор он возненавидел фиолетовый цвет и негров. Которых уже никто не называл неграми. Их называли афроамериканцами. Но он ведь не был расистом? Он просто не мог забыть ту картинку в семейной спальне. И то, как запер свою жену в огромном доме и запретил ей появляться на людях и как она наркоманила, резала вены, а потом тихо спивалась в компании нового садовника и его жены – гувернантки.

Но сын подрастал, и его надо было воспитывать.

Вспоминать свои ошибки – дело не из легких. Еще тяжелее признавать их. Он уважал себя за то, что сумел порвать с прошлой жизнью. Но больше всего он сейчас думал о том, как избежать ошибок в будущем. Мечты о хорошем и правильном дурманят разум, даже если тебе уже за сорок и ты думаешь, что жизнь проходит. Тебе где-то далеко-далеко, на самом донышке души, кажется, что все еще поправимо, стоит только… Ведь хватило же у него сил остановиться и поставить на кон другие – правильные, как он считал, фишки. Но вот вопрос: можно ли начать новую жизнь с понедельника? Похудеть и сбросить с себя прежние одежды? Бегать по утрам трусцой вдоль кромки моря? Не нырять в постель к чужим женам? Не играть на бирже и помогать нищим и убогим?

Между тем сегодня утром Димичелу стоило не мечтать и предаваться философии, навеянной Библией и звездным небом, а заняться вполне конкретными делами. Позвонить в город и попросить одного из своих менеджеров, контролирующих по его поручению котировки (биржа – последняя уступка правилам прошлой жизни), встретить сына, утренним рейсом прибывающего на летние каникулы к отцу. Затем ему предстояло сделать еще один звонок – своему пилоту по имени Минигул. И заказать на три часа пополудни свой личный вертолет.

Сын давно просился с отцом на рыбалку. Димичел замыслил свозить его в таежное урочище на горной реке, в так называемый Большой каньон, чтобы ловить тайменей – огромных рыб, теряющих осторожность и бдительность во время весенне-летнего икромета.

Ловля тайменей на спиннинг с давних пор, с тех самых, когда он с геологами бродил по тундре и горам в поисках нефти, стала страстью Димичела. Их вываренные, высушенные и отлакированные головы с хищно раздвинутыми челюстями украшали стену в библиотеке Дими. А на столе у него, конечно же, лежала знаменитая повесть «Старик и море». Ее написал бородатый американец. Еще он написал про праздник, который всегда с тобой, и считался культовым писателем целого поколения. Хемингуэй.

Бородатый папаша Хем сам ловил огромных рыб и охотился в Африке на львов. Он стал необычным писателем и даже свою повесть, которую, в общем-то, по большому счету, Димичел считал репортажем, назвал рассказом. Его звали Эрнест. И Хем все время пил виски с содовой, и герои его пили виски с содовой, и он, и его герои побеждали львов и леопардов. Пили и побеждали.

Человек – самый сильный зверь на земле. И потому он побеждает. Всегда. Даже если твой соперник – матерый лев с косматой гривой или таймень весом в сто килограммов. Или… белый порошок кокос. Или похоть, которую люди назвали свингом.

На всякий случай он заглянул в англо-русский словарь и нашел точный перевод слова swing. Словечко оказалось занятным, в различных соединениях давало разные значения. Все они каким-то непостижимым образом имели отношение к тем сексуальным забавам, которые увлекли одно время Дими и его жену. «Качаться», «качели», swing the deal – «завершить сделку» и, наконец, in full swing – «в полном разгаре». Особенно ему понравилось «завершить сделку».

Его сделка с жизнью, находящаяся в состоянии «полного разгара», завершилась. И он, нужно признать, не вышел безусловным победителем из сложившихся обстоятельств. Из бизнеса выкинули, правда – хорошо заплатили; сына отняли, разрешив два-три раза в год встречаться.

А ведь обстоятельства он побеждал всегда, победа во что бы то ни стало была его принципом. Значит, принципы случалось нарушать…

Пить виски с содовой Дими начал недавно, оставаясь по вечерам один в огромном и гулком доме. Только он и его собака Адель.

Именно в тот момент, когда он собирался наконец встать с дивана и выслать машину в город за сыном и за Катрин – своей последней, хотелось надеяться, любовью, она служила осветителем в местном драматическом театре и называла себя художником по свету, – в кабинет без стука вошел управляющий и занудным голосом сообщил, что, оказывается, у нас опять проблемы с аборигенами.

Оказывается, овчарка Димичела по кличке Адель задрала соседскую курицу.

И еще, он сказал, что деньгами сегодня, похоже, не откупиться.

Димичел хотел заметить, что деньгами откупаются всегда, но зануда управляющий продолжил.

– Они сейчас придут к воротам, – говорил он, – с несчастной мертвой курицей. И еще, – говорил он, – собака Адель ни в чем не виновата.

И он говорил, и говорил, и голос его, как метроном в детстве на маминых занятиях в музыкальном классе, болью отдавался в голове Димичела, становясь причиной возрастающего раздражения. Ему хотелось думать о Катрин и о сыне, о предстоящей охоте на тайменей – сильных и прекрасных рыб, а приходилось выслушивать нудные жалобы управляющего и решать, что делать с провинившейся Аделью.

– Вы лучше закажите отражатели на окна от водной пыли, – попросил управляющего Дими, брезгливо снимая очки в тонкой итальянской оправе-проволочке – по последней моде. Он положил их на тумбочку, где стояла фотография сына. – Объясните наконец, при чем здесь Адель и какая-то курица, – попросил он. – И еще объясните своим местным, что они не выживут меня с мыса Убиенного, что я скорее выкуплю с потрохами всю их несчастную деревню с полуразвалившимися домами, даже уже не домами, а хижинами, и дырявыми фелюгами, и такими же дырявыми сетями, нежели возьмусь лоббировать их интересы в муниципалитете.

История с курицей, которую задушила Адель, скорее расстроила Дими, чем развеселила. Адель была крупной немецкой овчаркой, чепрачного окраса сукой, дрессированной и благородной. Димичел любил свою собаку. Она не бегала по краю моря и не хватала пастью серебристых рыбок. И она, конечно же, не должна была откусывать голову какой-то жалкой деревенской курице, даже если курица и нарушила суверенную территорию Адели.

Димичел отдавал распоряжения насчет отправки джипа в город, подбора блесен и спиннингов для вечерней рыбалки и просил подготовить большую коробку со льдом и заменить куртку гортекс – «ну, вы знаете, ту, мою любимую» – на последнюю, камуфляжную канадку, и еще, просил Димичел, обязательно подготовьте блесны-«мыши» на ночную охоту за тайменем… В общем, пока он озадачивал своего управляющего подготовкой к таежной вылазке, Димичел думал об очень принципиальных, с его точки зрения, вещах.

Даже звери и домашние животные не выдерживают маргинального окружения. Они становятся частью среды. Той примитивной среды, в которую они попадают. И ведут они себя соответствующим образом – так, как принято себя вести в определенном, то есть маргинальном, социуме. Они должны откусывать наглым курицам головы, задирать ногу на колесо любого припаркованного автомобиля, даже если этот автомобиль – королевский «роллс-ройс», гадить на газоны, жадно хватать выброшенную волной на берег рыбку-уёк и драться за кость с дворовыми псами. А если они люди, то должны по вечерам надираться в местной пивнушке пива, обильно сдабривая его самогонкой или хреновухой – дешевой, но крепкой водкой, курить кальяны со шмалью, орать похабные песни, цапать местных бабешек за тяжело колышущиеся груди и похлопывать их по вислым ягодицам.

Примитивность своих поступков они объясняют естественностью нравов, а банальность истин, которыми живут, называют мудростью. «Take it easy» – начертано на их знаменах, а трубы трубят, и очень скоро, поддавшись соблазну легкой наживы, ты становишься новобранцем в их армии. Ты просто становишься в строй новых горлопанов. И вот уже вождь-командир на плацу, а может, и с броневичка, доносит до тебя простую истину: красоту и сложность мира, равно как и понятие собственность, говорит он, выдумали богатые, знатные и слишком грамотные люди. Может быть, кстати говоря, задиристые студенты. Или, вполне вероятно, высокомерные евреи. А уж нахрапистые банкиры – точно! Они выдумали и обосновали свою теорию для того, чтобы захватить последние не принадлежащие им богатства на Земле – нефть, газ и золото. И потому вновь собравшаяся под знамена справедливости армия, а вслед за ней и остатки обманутого человечества, не обязаны строить замки и украшать их картинами для тех, кто летает на собственных вертолетах и выходит на яхтах в море. А те, кто имеет всё, должны поделиться с теми, у кого нет ничего. То есть с рабочими, крестьянами, рыбаками и простыми бродягами, которых называют бомжами и клошарами, живущими под мостами и на свалках. Если же богатые не согласятся на передел, мы заберем у них силой то, что создано нашими руками. Да, мы, честно говоря, их ограбим! Но мы ограбим грабителей, и мы не допустим нарушения границ территории нашего личного обитания! Потому что мы – армия, и несть нам числа! Нам, собирающим пустые бутылки на перронах грязных вокзалов, нам, выходящим в лиман на рыбалку с рваными сетями, нам, с клетчатыми сумками в руках, снующим по рынкам секонд-хенда, нам, надевшим черную форму охранников офисов и банков, – нас таких полстраны! А на вилле нефтяного магната мы устроим детский санаторий. А еще лучше – мы подожжем ее! Чтобы на освободившейся площадке возвести новое здание. Мы наш, мы новый мир построим!

И вот уже кто-то из новых поборников справедливости пускает твоей вилле красного петуха. Глубокой ночью. А можно и днем – не обязательно ведь в темноте. Любимая забава революционеров всего мира – мочиться в муранские вазы, кромсать ножами картины мастеров, гадить на паркетные полы, насиловать жен владельцев дворцов, брать в топоры их челядь и с вилами идти дальше – уже на власть, по дороге поджигая и грабя поместья и замки…

Вот как думал Димичел. Все так знакомо. И таким образом все случалось уже не раз. Дими покачал головой. Может, он излишне драматизирует? Подумаешь, овчарка откусила голову курице…

Димичел сделал усилие над собой и еще раз глянул в окно. «Take it easy». Иначе и тебе откусят голову. Как той несчастной курице.

У высоких кованых ворот, которые открывались автоматически, его уже ждали. И он увидел их издалека. Два старых рыбака с лицами, словно вырезанными из коричневого камня, и в резиновых тапках-вьетнамках на босу ногу, скуластая женщина в черной косынке с окровавленной курицей в руках и молодчик в джинсовом костюме, которого Дими отлично знал. Молодчик представлял профсоюз рыбаков и рыбообработчиков. Было хорошо слышно, как молодчик разглагольствует, размахивая руками. Он разглагольствовал именно так, как и предполагал Димичел. Демагог.

– Они захватывают наши земли, наши поля и наши тони для сетей. Нам скоро негде будет рыбачить. Они презирают нашу веру и молятся своим богам.

Вот именно. Своим богам.

«Хорошая вера», – усмехнулся Димичел. Тот поп, с мыса Убиенного, так и не доделал свое христианское дело, правда, молоко они пьют, но деревянных божков-сэвэнов по-прежнему хранят в чуланах. И абсолютная чушь – неизвестно когда и как появившиеся в их домах кальяны! Ну почему кальяны и крест? По всей вероятности, в начале ушедшего века в деревню заглядывал не только священник, но и мулла?

Истоки местной веры давно интересовали Димичела и сильно забавляли его, потому что гремучая смесь ортодоксального православия, чуть ли не старообрядчества, с примитивным мусульманством здешнего населения озадачила бы любого богослова. Он даже купил Коран и принялся читать и его. Библия и Коран. Честно говоря, большой разницы он не заметил.

А ведь еще в местных верованиях присутствовали мистика, оккультизм и шаманизм в каком-то искаженном, явно исковерканном временами и обычаями виде.

Профсоюзник между тем размахивал руками так, словно репетировал выступление перед толпой на митинге в защиту рабочих прав. И разглагольствовал:

– Сначала они нападают на наших куриц… (Женщина, поправив сбившуюся косынку, высоко подняла над головой свое окровавленное знамя – безголовую курицу.) А потом они развращают наших детей и жен! – Уже почти орал молодчик. – Они захватили и ограбили полстраны, понастроили себе замков, они тайно поддерживают экстремистов, а потом обвиняют нас в терроризме!

И тут Димичел вышел за ворота. И первое, что он сделал, – извинился перед пожилой скуластой женщиной за причиненный не по его, вы же понимаете, воле урон, предложил разумно компенсировать потерю. Потом он за руку поздоровался с каждым из рыбаков и попросил деятеля рабочего движения об отдельной встрече в их профсоюзном комитете.

Молодчик скривился.

– Может быть, мы пройдем к вам за ворота, вы же знаете, у нашего профсоюза в поселке нет даже жалкой конторки.

Но Дими был тверд и незваных гостей в дом не пригласил. Он только сказал профсоюзнику, что готов обсуждать вопрос приобретения за разумную цену комнаты-офиса для их комитета. Потом он взял из рук женщины задранную собакой курицу, в карман ее фартука сунул купюру, добавив, что суммы будет вполне достаточно. Вновь пожал рыбакам руки, пригласив их через пару деньков заглянуть в местный бар на рюмку крепкого. Но рыбаки покивали – в том смысле, что самогонку они не пьют, они всю жизнь курят кальяны. О, опять ваши несуразные кальяны! Дими тоже согласно кивнул: ну хорошо, тогда покурим кальяны, и в конце беседы, которую он считал исчерпанной, Димичел добавил, что пес – нарушитель конвенции – будет наказан.

Делегация обиженных удалилась. Деньги вновь сработали безотказно. Димичел удовлетворенно хмыкнул.

Однако слово свое он решил сдержать. Не ради людей, но ради сохранения благородства своей собаки. Среди маргиналов можно выстоять и не опуститься до их уровня самому, противопоставив уродливой среде дисциплину, культуру и волю.

Когда он вошел в вольер, куда управляющий предупредительно загнал виновницу инцидента, Адель посмотрела на Дими виноватыми глазами и, словно провинившаяся школьница, опустила голову.

Дими держал в руке жалкий комок окровавленных перьев. Потом он, брезгливо оттопырив нижнюю губу, сказал:

– Какая же ты сука, Адель! – и со всего размаху ударил овчарку обезглавленной курицей.

Волна непонятной ненависти, даже не к собаке, а к кому-то или к чему-то поднималась в нем. Может, к джинсовому ублюдку из профсоюзов. Не защитнику рабочих прав, а обыкновенному вымогателю и провокатору, который много о себе воображает, мнит себя новым вождем и выстраивает намеки про развращение жен и детей.

Дими твердо знал, что так надо было сделать – наказать провинившуюся собаку. Справедливости наказания, еще в детстве, учил его отец – опытный, в свободное от метеозанятий время, рыбак и охотник.

Димичел проводил урок возмездия за прегрешения домашнего зверя перед человеком. И приговаривал: «Какая же ты, Адель, сука!»

Овчарка прятала голову в лапах и жалостливо скулила. Но Дими продолжал бить собаку по голове и в конце концов не в силах больше сдерживать гнева, душившего его, стал тыкать курицей в морду Адели.

Адель подняла голову и глухо зарычала на хозяина.

– Ах ты, гадина какая, – сказал Дими, – еще и рычишь, а ведь ничем от них не отличаешься, так и норовите нагадить на паркет и урвать бесплатный кусок, тебя надо выгнать на помойку!

Так он сказал и нанес последний удар овчарке по голове – самый сильный, размахнувшись настолько, насколько позволяла рука.

В следующую секунду Адель стремительно кинулась на хозяина. Инстинктивно защищаясь, Димичел выбросил свободную руку вперед.

Из ранок, двух аккуратных дырочек на его правой ладони, оставленных клыками у большого пальца, брызнула кровь.

Наверное, там много кровеносных сосудов, подумал Дими, иначе чего бы кровь брызгала таким фонтаном?

Он зажал рану носовым платком, вернулся в кабинет на втором этаже и налил в стакан виски.

Адель, некрасиво сгорбившись, осталась стоять в углу вольера.

Она опустила морду.

2

Тайму было сто лет. А может, ему было двести.

Рыбы живут дольше людей. Если люди не поймают их в сети и не разрежут брюхо, добывая придуманное для себя лакомство – икру. Придуманное, потому что икра, в своем первозданном, природой определенном, смысле, не предназначается для питания. Она предназначается для продления рода. Из икринок вылупляются мальки, они скатываются в океан и возвращаются назад серебристыми рыбами. Было бы странно, если бы люди пожирали семя друг друга, предварительно посолив его до нужной кондиции и закатав в консервные банки.

Рыбы из рода Тайма могли прожить и тысячу лет. И Тайм знал, что впереди у него – вечность. И он никого и ничего не боялся.

Тело Тайма было упругим и сильным. Коричневое со спины, оно заканчивалось красно-оранжевым хвостом. Бока Тайма украшали серебристо-черные пятна, по линиям напоминающие кресты. И когда он проплывал по солнечным плесам, кресты бликовали в почти хрустальной воде горной реки. Тайм был самой красивой рыбой на речном пределе.

Правда, его левую жаберную крышку портил глубокий шрам. Много лет назад сюда пришел человек. Тройным крючком и стальной блесной, замаскированной под рыбку, он зацепил Тайма на глубине и поволок к берегу. Боль была невыносимой. И Тайм запомнил ее.

В тот раз леска оборвалась, а блесна просто выболела вместе с хрящами и однажды отвалилась, упав на дно. На жаберной крышке Тайма образовался глубокий рубец. Постепенно он зарос, но Тайм теперь был меченым.

Из глубокой зимовальной ямы Тайм, медленно работая сильным хвостом, выплывал на главный поток реки. В скалистом каньоне река делала крутой изгиб. Другое течение, огибающее материковый берег, вырывалось из-под скалы. В месте слияния двух рукавов закипала пена. Здесь, в галстуке двух проток, образующихся во время весеннего паводка, играла, выпрыгивая из воды, речная молодь.

Потом река словно спотыкалась о невидимый каменный порог, и стремительный бег ее перерастал в плавное течение. С двух сторон реку зажимали каменные откосы. Длинный плес, глубокая яма с водоворотами у скального прижима и долгая коса – любимое место весенней охоты Тайма. Люди называли это таежное урочище Большим каньоном. Они прилетали сюда на вертолетах, потому что коса была удобной площадкой, ставили палатки и доставали из туб-чехлов спиннинги.

Наступило время, когда река наконец-то очистилась ото льда. Огромные деревья, снесенные ледоходом, разметало по косам. Там, где бешеный паводок подмыл берега, образовались заломы и заводи. Особенно хороши были ямы у скальных отвесов – чистые и глубокие, они словно гигантские насосы реки втягивали в себя с пенного галстука мелкого сига и хариуса. Можно было встать на границе течения и каменного обрыва и охотиться.

Только такая сильная рыба, как Тайм, могла позволить себе часами стоять на каменном пределе, борясь с течением. Тайм широко открывал пасть, и мелочь, выброшенная потоком в яму, сама становилась его добычей. Казалось, что Тайм процеживает реку через себя. Да так оно и было. Потому что на реке Кантор не было рыбы сильнее Тайма. Никто не мог нарушить границ его владений.

Люди придумали им название. Hucho taimen – вот как они их называли. Из семейства лососевых. Научная классификация тайменей была такой: «Царство – животные; тип – хордовые; класс – лучеперые рыбы; отряд – лососеобразные; семейство – лососевые; род – таймени».

Хордовым рыбам люди определили подцарство, оно называлось подцарством эуметазоев, и, в свою очередь, в нем выделялись подтипы. Подтип головохордовых иначе назывался цефалохордовым, а подтип оболочников делился на асцидии, огнетелки, или пиросомы, сальпы, бочоночники и аппендикулярии.

Особенно вкусным людям казалось определение «аппендикулярии». Впрочем, огнетелки тоже было ничего. Жаль только, что сами слова-термины нельзя было съесть, зато рыбу люди охотно ловили, и занятие рыболовством стало одним из древнейших промыслов человека на Земле. Многие, окружавшие Христа, были рыбаками.

Лучеперых люди разделили на ганоидных и костистых, и очень быстро узнали, что первые лучеперые рыбы появились около 350 миллионов лет назад, в конце девонского периода. Лучеперые обладали ганоидной чешуей. На смену им, около двухсот миллионов лет назад, пришли костистые рыбы.

И уж совсем несложно, показалось людям, костистых рыб, иначе – телеостеев, поделить на клюпеоидных, араваноидных, ангвиллоидных, циприноидных, атериноидных, параперкоидных, перкоидных и, в конце концов, батрахоидных.

Подотряды напросились вполне логично, как бы сами собой: тарпонообразные, гоноринхообразные, миктофообразные, араванообразные, клюворылообразные, мешкоротообразные, спиношипообразные, сарганообразные, атеринообразные, перкопсообразные, бериксообразные, китовиднообразные, солнечникообразные, опахообразные, колюшкообразные, слитножаберникообразные, скорпенообразные, иглобрюхообразные, присоскобрюхообразные, удильщикообразные. В одних только перкоидных насчитывалось одиннадцать отрядов.

А ведь были еще угре-, сельде-, треско-, сомо-, окуне-, лососе-, камбало-, корюшко- и кефалеобразные! Их со счетов никак нельзя было сбросить. Потому что они регулярно попадали в сети.

Сами люди, еще с древних времен, не хотели жить просто. Они придумывали схемы и классифицировали мир. И рыб загнали в схему, словно в рыболовную сеть с мелкой ячеей.

А на самом-то деле его звали просто – Тайм. Время.

А ее – Таймой. И она плыла где-то рядом, может быть, у верхнего переката. И он все время чувствовал ее присутствие, потому что в зимовальной яме они стояли бок о бок. И еще потому, что рыбы умеют слышать, видеть и чувствуют колебание воды на многие десятки километров.

А на той самой пенной стрелке, где кормилась молодь, сейчас резвился их Тайми. Ему было уже пять лет. И ему нравилось стремительно проходить вдоль каменного обрыва, распугивая рыб помельче и послабее. Тайми, живущий в реке сам по себе, всегда помнил, что рядом, на границе ямы, стоят Тайма и Тайм, готовые прийти к нему на помощь.

Тайми еще не был хищником. В полном смысле слова. Он кормился личинками ручейников и веснянок, но вкус мальков, которых он изредка хватал на мелководье, нравился ему все больше, и он уже не хотел есть одних только насекомых.

По правде говоря, сам Тайм был сыт. Двух самок горбуши, наполненных мелкой, но жирной икрой, он перехватил ночью на нижнем перекате. Тайм жил по законам природы, где сильный всегда побеждает слабого. Горбуша шла на нерест – к верхним теркам глухого урочища. Тайм поднимался туда не однажды.

Терками назывались места икромета лососевых. Ближе к осени терки обретали некую таинственность. Темно-зеленая вода здесь застаивалась под берегами, в заводях – в начале сентября уже плавал желтый лист. И пахло тленом. Горбатые лососи бесконечно кружили по заводям, охраняя оплодотворенную икру. Они должны были умереть здесь, и многие умирали. Перед смертью лососи приобретали экзотическую раскраску. Оранжевые, красные и фиолетовые полосы украшали их уже вялые и обескровленные к той поре тела. На спинах лососей вырастал горб, а нижняя челюсть, щерясь желтыми зубами, воинственно выдвигалась вперед. Но то была только видимость угрозы. Лососи, охраняя свое будущее потомство, отпугивали только прожорливую речную мелочь и птиц, прилетавших на терки клевать оплодотворенную икру. Хищники крупнее, приходящие из тайги – лиса, енот, росомаха – спокойно добывали себе здесь пропитание.

Обессиленные лососи навсегда засыпали у ямок, где из икринок, присыпанных илом и мелкой галькой, должны были появиться мальки. Тушки мертвых рыб плавали на поверхности заводей, цепляясь за подмытые водой коряги и кочки у берега, устилали галечники кос. И тогда появлялись медведи. И они жрали замор.

Тайм жил по законам природы. Он мог бы хватать обессиленных рыб, сколько захочется. Но закон, по которому он жил в реке, был прост: только сильный может позволить себе брать столько, сколько нужно для жизни. Не больше. Потому что и сегодня, и завтра, и через тысячу лет он добудет себе все, необходимое для того, чтобы часами стоять на каменном пределе, преодолевая течение реки.

Тайм уплывал с терок в свои глубокие, с чистой водой ямы. Таймени не могут жить в мутной воде. И они не питаются падалью.

Тайм проплыл вдоль каменного уступа и повернул к верхнему перекату. И он увидел Тайму. Красиво шевеля плавниками, словно оглаживая свое желто-серебристое тело, она направлялась к Тайму. Наступало время бережного плаванья друг подле друга, то есть время любовных игр и икромета. Рыбы из породы Тайма собирались на весенний нерест. Обычно так случалось в мае, сразу после ледохода. Но иногда нерест мог продлиться до конца июня.

Впрочем, слово «нерест» тоже придумали люди. Они даже подсчитали количество икринок, которое Тайм должен оплодотворять. Это какое-то невероятное количество – сорок тысяч! Но если из тысяч вырастет хотя бы еще один Тайми, род Тайма сохранит свою жизнь на реке.

Время нереста на реке называлось Таймери. И оно включало в себя многое, что до сих пор хранилось в таинстве зачатия новой жизни. От прыжков-пируэтов самок на перекатах до молочного облака самца, накрывающего желто-оранжевую поляну икринок.

Тайм развернулся, проплывая вдоль каменных полок, уходящих ступенями под скалу, и здесь вновь, уже в который раз, заметил на дне блесну. Ту самую, которая когда-то причинила ему столько боли.

За долгие годы блесна, зацепившись крючком в расщелине, поблекла и «заилилась», то есть обросла речной тиной. Но один ее краешек, который терся о камень, по-прежнему оставался светлым и бликовал в луче солнца.

Тогда тот человек, который пришел в урочище и обманул Тайма, никак не мог справиться с молодой, но уже очень сильной рыбой. Человек стоял на каменном уступе и изо всех сил крутил катушку спиннинга. Удилище спиннинга согнулось в дугу от сопротивления и мощных ударов Тайма хвостом по воде. Кажется, в те времена еще не было таких спиннингов и катушек, которые выдерживали бы предельные нагрузки. А может быть, сам человек был рыбаком неопытным. Или наоборот – очень хитрым. Он то подводил рыбу к берегу, то вновь отпускал ее на глубину. Можно было подумать, что человек мучает свою жертву. Он заставляет рыбу устать, вымотаться, наглотаться воздуха и потратить последние силы. Чтобы затем спокойно вытянуть добычу на берег.

Когда до каменного уступа, на котором стоял человек, оставалось совсем немного, Тайм неожиданно для рыбака устремился в яму под скалой. Леска зазвенела над перекатом и заскрипела в воде: «Пиу-пиу!» Катушка затрещала в руках человека. Тайму удалось поднырнуть под каменную полку. Край уступа оказался острым, с неровными скальными зазубринами. И леска перетерлась о край скалы.

Оставшаяся на нижней челюсти блесна мешала движению и охоте. Тайм прикасался железкой к осклизлым камням, пытаясь избавиться от боли. Он зарывался головой в мелкий галечник вдоль пологих, а иногда и обрывистых кос. Он разгонялся снарядом и стремительно проходил вдоль гранитных стен, пытаясь трением, на ходу, вырвать блесну. Но крючок-тройник крепко засел в челюсти Тайма.

Прошел, наверное, год. Река снова избавилась от льда. А Тайм за зиму избавился от блесны. Она отпала вместе с хрящами и нежными тканями, прикрывающими жабры. Блесна упала в каменную щель, навсегда зацепившись за гранит стальным крючком.

Блесна на дне реки, от которой Тайм освободился, стала для него знаком новой жизни. Зимой, подо льдом, блесну не было видно. Но как только весенний паводок ломал ледяной панцирь реки, унося рогатые коряги и отполированные стволы, как только вода избавлялась от черного цвета мутных ручьев, бегущих со склонов сопок, кусок железа на дне начинал пускать солнечные зайчики. Пятнышко света пробивало толщу глубокого в том месте омута. Лучик отраженного солнца доходил до самой глади долгого плеса. Так возникал знак того, что время Таймери наступило.

Тайма коснулась плавником мощного тела самца. И она первой пошла вверх по течению. Тайм всегда разрешал ей первой идти на икромет.

3

Дими сделал первый крупный глоток.

Теперь ему надо было обработать рану и убить Адель.

Собака, напавшая на хозяина, не имеет права на жизнь. Таков закон природы. Руку дающего не кусают. В схватке со зверем, в самый опасный момент, такая собака может предать человека. Она может напасть на него со спины, когда человек будет стоять лицом к зверю.

Отец сказал Димичелу, что собаку нужно наказывать за прегрешения перед человеком. И он запомнил закон сильных людей, выходящих один на один с хищником. Запомнил его потому, что детство Дими тогда уже заканчивалось и начиналось отрочество. На границе детства и отрочества память человека становится отчетливей. Она почти такая же острая, как на границе старости и смерти. Димичел, правда, редко охотился. Он больше рыбачил. Но закон надо было исполнить в любом случае. Иначе нарушится порядок жизни.

Димичел смочил платок в стакане с виски и протер рану. С тыльной стороны ладони, у большого пальца, были видны следы клыков Адели, но они уже не кровоточили. На верхней стороне следов от зубов овчарки не осталось, но рука заплыла бордово-фиолетовым синяком. Адель – сильная собака, но насквозь ладонь она не прокусила. «Наверное, она пожалела меня», – подумал Димичел.

И в момент, когда он так хорошо подумал о своей собаке, раздался телефонный звоночек – так Димичел называл странный физический эффект, который с некоторых пор стал беспокоить его, Димичелово, сердце.

Если в левый нагрудный карман рубашки положить мобильный телефон и опцию «стили оповещения» поставить на «вибровызов», то некое дрожание будет возникать в районе вашего сердца всякий раз, когда вам кто-то позвонит. Если же телефон убрать из кармана, то ни о каком дрожании не может быть и речи. Вполне логично. Но в том-то и дело, что вибрация, похожая на телефонную, абсолютно немотивированно звучала в его сердце без всякого присутствия аппарата в нагрудном кармане. Димичел пытался высчитать причины и периоды возникновения странного дрожания. Но ничего вразумительного, объясняющего этот эффект, придумать не мог. Сегодня звонок был слабым, и он не повторился.

Димичел допил виски и позвонил в город знакомому врачу. Он сказал, что его укусила собака, и она была не бродячей, просто – домашняя собака, хотя и укусила достаточно сильно. Тварь этакая!

– И, – спросил он врача, – надо ли делать укол от столбняка или бешенства?

Врач помолчал несколько секунд, наверное, он соображал, какой пес мог укусить олигарха, сидящего в каменной башне, отчетливо почмокал губами – врач был старый человек, а потом сказал, что рану нужно обработать спиртом, перевязать, а уколы, ворчливо сказал он и уточнил – от бешенства – надо делать обязательно, какой домашней ни была бы ваша несчастная собака.

– А почему она несчастная? – удивился Дими.

Сердце у него опять нехорошо задрожало, потому что он всегда догадывался об особой проницательности старого лекаря, который, наверное, вычислил Адель, поскольку бывал в доме на мысе Убиенного.

– Я представляю, что вы сделали с собакой, – сказал доктор.

Можно было понять, что он быстренько высчитал не только собаку, но и ее хозяина.

– Еще не сделал, – поправил Дими. И сухо попросил доктора приехать к нему на виллу, чтобы правильно обработать и перевязать рану, а также сделать укол. – Ваши хлопоты будут хорошо оплачены, – сказал Димичел. – И еще я хотел бы рассказать вам о своем сердце.

– А что вы хотите мне рассказать о вашем сердце? – спросил доктор.

Димичел коротко рассказал о «телефонных звонках» – без деталей.

– Похоже, у вас аритмия, – сказал доктор. – Надо сделать электрокардиограмму и хорошо бы вам отдохнуть. В вас накопилась усталость. Не обязательно физическая. Ну хорошо, так и быть – сейчас приеду, и я послушаю ваше сердце.

В телефонную трубку было хорошо слышно, как он вздохнул.

Доктор ехать, на самом деле, не очень хотел – у него были посетители, но, по-стариковски ворча, шаркая ногами и пришептывая, он стал собирать медицинский чемоданчик. Он не возражал, потому что знал: молодой (во всяком случае, молодой для него) человек в очках с мыса Убиенного заплатит ему за один визит столько, сколько он получает за месяц от крестьян и рыбаков, приходящих к нему с расстройством живота, запоями или воспалением десен – от бесконечных простуд и дурного питания.

Доктор сел в старенькую машину-японку с правым рулем и по хорошей дороге – ее тоже проложили до города строители, нанятые Димичелом, – покатил на мыс, вдающийся острым углом в лиман. Из города мыс Убиенного был хорошо виден, но ехать до него нужно было не менее получаса.

Дими налил вторую порцию виски, выпил и достал из шкафа-сейфа, вмонтированного в стену, шестизарядный бельгийский карабин. Обоймы лежали отдельно – в сейфе-чемоданчике «Протектор».

Дими стрелял хорошо, он изредка ходил на медвежью, волчью и лисью охоту, но, по правде говоря, стрелять не любил. Больше всего он любил спиннинговую рыбалку на горных реках. Но в той среде людей, где он обитал долгое время и где его принимали за своего, принято было охотиться – у всех были дорогие коллекционные ружья. Димичел старался соответствовать правилам, когда-то не им придуманным и установленным.

– Значит, надо ее убить, – вслух произнес Дими. – Вот и доктор понял, что нужно делать с собакой, укусившей своего хозяина.

Обойма с патронами, вставляемая в карабин, сухо щелкнула.

Он хотел выпить третью порцию виски. Но не стал, подумав, что рука может дрогнуть. Еще он подумал, что это надо сделать побыстрее, потому что совсем скоро приедут из города Катрин, сын и доктор, и не очень-то удобно при них стрелять в собаку.

Он небрежно, как в фильмах про ковбоев, вскинул карабин на плечо и спустился со второго этажа. В подсобной комнате-сушилке, расположенной рядом с котлом, обогревающим дом, он, явно не торопясь, переоделся в другую куртку. Потому что управляющий уже выполнил его просьбу. Вместо любимой одежды, сшитой из водонепроницаемой ткани гортекс, Дими надел новую – так называемую канадку, которую ему настоятельно рекомендовали в магазине охотничьих и рыболовных товаров.

– Ну-ну, посмотрим, – вновь, кажется, вслух, как будто по-прежнему убеждал сам себя все-таки испробовать хваленую продавцами одежду, произнес Димичел.

А может быть, он имел в виду вовсе даже не куртку, а что-то другое. Например, оставлял для себя некий зазор, чтобы прийти посмотреть на провинившуюся собаку и только потом принять окончательное решение: убивать ее, мерзавку, или оставить в живых.

Он протер замшевой салфеткой очки, на голову надел бейсболку с длинным козырьком. Стрелять он привык именно так: в охотничьем камуфляже, напоминающем армейскую амуницию. После университета Димичел два года служил офицером в разведке десантного батальона. А бейсболка совсем не мешала целиться, если ее повернуть козырьком назад. И, если нужно, она всегда прикрывала глаза от солнца.

Хотя какое солнце может быть в вольере, подумал Дими, там не может быть никакого солнца, потому что вольер сделан с нависающим тентом. И вообще он длинный, вольер. Он скорее галерея, которая тянется вдоль всего забора, и нужно перекрыть ход, чтобы она не бегала от меня по всему периметру. Все-таки она большая предательница. Его любимая собака по кличке Адель.

Решение было принято. Его надо было выполнять. Димичел редко отменял свои решения. Да практически он никогда их и не отменял, потому что сомневающиеся люди раздражают. Они становятся суетливыми. И они проигрывают в рулетку и промахиваются на охоте в самый неподходящий момент.

Димичел потер ладонью о ладонь. Руки были влажноватыми. Димичел поймал себя на мысли, что ему на самом деле не очень-то и хочется делать это. Но он сказал себе, что воспоминания о прошлом расслабляют волю. Одна из любимых поговорок Дими. И он вошел в вольер.

Посмотрим, подумал он еще раз. Мы еще посмотрим. Все-таки сомнения одолевали его. Он старался гнать их прочь. Адель была единственным живым существом в большом и, несмотря на огромное количество мебели и картин, пустом доме. Долгие вечера они сидели вместе у камина. Человек и собака. Сейчас Димичел волновался и даже не замечал произносимых слов. Ему казалось, что он размышляет молча, про себя, но на самом деле все происходило не так. Его мысли вдруг начинали звучать вслух, а может, алкоголь делал свое дело, и теперь, когда он шел к вольеру, поток сознания прорывался, словно ручей из-под таежной коряги. Так бывало с ним на охоте. А может, так случилось еще и потому, что, оставшись один на один с собакой, Димичел часто разговаривал с Аделью. Ему казалось, что овчарка внимательно слушает и понимает его. Если бы рядом с ним сейчас находился посторонний человек (да хотя бы тот же управляющий), он не смог бы разобрать, где хозяин бормочет вслух, а где он просто думает…

Адель не собиралась убегать от хозяина. Она лежала в углу, положив крупную голову на вытянутые лапы.

«Какие у нее мощные лапы, – подумал Дими, – такие лапы совсем не предназначены для того, чтобы душить кур. Они предназначены для того, чтобы гнать зверя, а потом прыгать ему на загривок. На загривок зверя, а не хозяина». А может, он говорил вслух. Адель повела ушами.

Димичел вошел в вольер, аккуратно притворив за собой дверь, сделанную из крупной металлической сетки, Адель подняла голову и посмотрела на хозяина. Адель была умной собакой. Димичел мог отдать руку на отсечение – она уже все знала, смотрела виновато и даже отводила глаза.

– Какая же ты сука, Адель, – сказал Дими и снял карабин с плеча.

И щелкнул предохранителем.

Мало того что ты связалась с какой-то несчастной курицей, говорил он, ты еще осмелилась напасть на меня, своего хозяина, который кормил тебя со своей руки вот с такого возраста. И он показал перевязанной ладонью, какой была Адель, когда ее щенком привели в его дом. Расстояние от ладони до пола вольера было не больше двадцати сантиметров. Дими даже пришлось наклониться, поставив карабин прикладом на дощатый пол, чтобы обозначить беззащитность того щенка овчарки, какой была Адель пять лет назад, когда местные пограничники за ящик пива отдали ее Димичелу.

Со стороны можно было подумать, что поджарый и стройный и действительно еще достаточно молодой человек, правда, с седыми висками, уговаривает сам себя что-то сделать и заранее оправдывается перед окружающими его людьми за нечто проделанное им.

Но вокруг – и на дворе, у вольера, и в самом вольере – не было ни души. Получалось, что все он говорил для себя и для своей собаки, которую собирался убить.

«Зачем я себя уговариваю», – подумал Дими.

И еще он вдруг вспомнил о том, что матерые уголовники, перед тем как выстрелить из пистолета в человека или нанести ему удар ножом, сознательно распаляют себя, чтобы легче, с необходимым в таких случаях куражом совершить убийство. Он про это читал в какой-то книге или видел в кино. И уже почти забыл о поразившем его тогда факте. А сейчас вот почему-то вспомнил.

Он также вспомнил, что эскимосы и чукчи в северных поселках, где ему довелось работать, разведывая нефть, самым большим человеческим грехом считают убийство собаки.

Почему-то все это сейчас вспомнилось.

Адель уже сидела, строго и тревожно вглядываясь в лицо хозяина и прислушиваясь к его словам.

Димичел передернул затвор, загоняя патрон в ствол карабина, и вскинул оружие к плечу, широко расставляя ноги, чтобы приобрести необходимую в таких случаях устойчивость для стрельбы.

В следующий момент Дими содрогнулся. Он почувствовал, как холодные струйки пота поползли по его спине.

Адель, сидящая метрах в десяти от хозяина, в самом дальнем углу вольера, распласталась на брюхе. И медленно поползла к ногам Димичела.

Было видно, как подрагивала черно-палевая шерсть на ее холке. Задние лапы Адели волочились по доскам. Она скулила даже не жалостливо, а как-то по-детски, словно всхлипывала, и ползла с помощью передних лап, низко опустив голову и в то же время стараясь глазами поймать взгляд человека, который собирался стрелять в нее. Когти передних лап царапали доски, и если бы не когти, то возникало бы полное ощущение, что к ногам Димичела ползет человек. И даже не человек, а скорее подросток. И он просит пощады.

Адель просила хозяина не убивать ее. Адель просила пощады.

Тяжелый спазм, какой-то комок или сгусток горячего воздуха, а может, оборвавшиеся нервы, подкатил к горлу Димичела. Он явственно ощутил во рту запах крови. И он опустил карабин. Дими вспомнил, как Адель любила его и какой верной она была собакой. Он просто не мог не вспомнить. А может быть, он думал об этом постоянно, пока собирался убить ее.

Неужели воспоминания о прошлом действительно расслабляют волю человека?

Управляющий рассказывал ему, что Адель начинала скулить и взвизгивать, и метаться по вольеру, когда Димичел возвращался из города на своем «лендровере». Она могла распознать звук дизельного двигателя его автомобиля за добрых два десятка километров. А может, она просто чувствовала приближение хозяина по каким-то другим признакам, например по запаху. Говорят, что собаки обладают таким предчувствием. Адель лаяла, прыгала на сетку, ее выпускали из вольера, и она садилась у ворот, и ждала столько, сколько было нужно для того, чтобы хозяин вернулся домой.

Если Димичел уезжал надолго, то первые два дня собака отказывалась принимать пищу. Она лежала часами, уронив голову на лапы и не обращая внимания на суету людей вокруг. Наконец Адель выпускали из вольера, и она тут же поднималась на второй этаж, в кабинет Дими. Она находила его свитер, рубашку или брюки, в конце концов, ее устраивали даже его домашние мягкие туфли. Она ложилась рядом и грозным рыком предупреждала каждого, кто пытался отобрать у нее вещь или сманить вниз, на кормежку. Наконец она успокаивалась, начинала есть и гулять по участку, но за сутки до возвращения Димичела вновь садилась у ворот.

Самой большой наградой для собаки был момент, когда хозяин пускал ее в свою спальню. Адель никогда не прыгала на постель, но устраивалась на коврике у кровати, обязательно – в ногах. Так она охраняла сон Дими. В любое время, ночью ли, ранним утром, когда он просыпался и вставал, Адель вскакивала и замирала статуэткой, и внимательно, одними глазами, следила за каждым жестом и движением Дими, готовая выполнить любое его пожелание, а не только приказ.

Когда Катрин, любимая Димичела, оставалась на ночь в доме, хозяин выпроваживал собаку из спальни. Она почти не ревновала его к красивой женщине с распущенными черными волосами. Но всегда ложилась у закрытых дверей, с обратной стороны, и уже никто не мог потревожить покой хозяина и его женщины. Если Катрин начинала постанывать и кричать, а такое с ней, конечно же, случалось, собака настораживалась и удваивала свою бдительность, словно понимала, что в такие моменты и подавно никто не может приблизиться к спальне. Сама Адель уже познала материнство. Своих первых трех щенков она принесла весной прошлого года, и теперь они стали собаками-подростками, и жили у надежных людей.

Воспоминания достаточно быстро промелькнули в сознании Дими. Он окончательно понял, что не сможет убить свою собаку. Он вспомнил еще и о том, как она спасла его, провалившегося под весенний лед, на протоке Кантор.

Димичел опустил карабин и протянул руку к голове Адели. Он хотел, в знак примирения, погладить ее. Но жест оказался неловким – резким и угрожающим. Собака его движение поняла по-своему.

Адель вскинулась на задние лапы и сделала прыжок, зависнув над Димичелом. Он понял, что сейчас собака собьет его с ног и растерзает.

Интуитивно он отшатнулся назад, неловко пристукнув прикладом карабина о дощатый пол вольера. Раздался выстрел. Карабин стоял у ноги Димичела почти вертикально, а перевести его на предохранитель он просто не успел. Или не догадался. Боек сработал. При лучшем исходе, пуля могла попасть в живот собаки, но она размозжила ей голову. Осколки костей, кровь и вышибленные мозги забрызгали стенку вольера. Капли крови и мозга запачкали также полы его новой куртки. Димичела замутило, как же так – я ведь не убивал ее, почему карабин выстрелил… Спазм готов был вырваться из горла, он, пятясь задом и с ужасом глядя на поверженное тело собаки, выскочил из вольера. И уже бежали на звук выстрела старик-садовник и управляющий.

У старика-садовника тряслись губы. Он дружил с Аделью. Они каждый день устраивали шутливую возню на газонах, нападая друг на друга.

– Вы что же себе позволяете, – сказал садовник, глядя на кровавую лужу, расползающуюся по полу вольера, и на распластанное тело собаки. – У него тряслись уже и руки, когда он открывал дверь вольера. – Вы думаете, что вам позволено все, вам позволено убивать собак на глазах у людей, – приговаривал садовник, садясь на корточки перед Аделью, – а в следующий раз вы захотите пристрелить кого-нибудь другого…

– Я не хотел убивать Адель… Вернее, сначала я хотел ее убить. Собака напала на меня, – сухо сказал Димичел и показал перевязанную руку. Он уже справился со своим отчаянием. – Я пришел мириться, и она напала на меня вторично – уже в вольере. Карабин выстрелил произвольно, от удара приклада о пол… Вы лучше возьмите «кёрхер» и помойте вольер!

– Хорошенькое дельце – пришел мириться с карабином, – возразил старик. Он уже почти плакал.

– Собаку, которая нападает на хозяина, пристреливают, потому что она может предать на охоте, – сказал Дими, уже обращаясь больше к управляющему, нежели к старику-садовнику. – Но это правда: я раздумал ее убивать. Я хотел ее погладить по голове, а она снова прыгнула на меня. Адель просто сошла с ума! Карабин выстрелил случайно…

– Ничего я здесь мыть не буду, – сказал старик, – вы же не ходите на охоту, кто на вас нападет?! Вы же ловите тайменей. Таймени не нападают. Имейте в виду, вам за все придется ответить.

Хорошенькое дельце. За все. За что – за все?! Он еще и угрожает.

Длинные волосы на проплешине старика-садовника слиплись, потому что на голове и на лице у него выступил пот. А серебристая щетина на его щеках проступила отчетливо, и Димичел подумал, что привычки людей из деревни не меняются, хотя он не раз просил садовника бриться перед приходом на работу.

Всю жизнь старик был рыбаком, а потом его перестали брать в лодку, потому что он уже не мог тянуть оханы – тяжелые сети, сплетенные из веревки толщиною в палец, предназначенные для ловли калуг, огромных рыбин – гораздо больше тайменей, обитающих не только в большой реке, но и в лимане. Старик был очень доволен, что попал на работу в замок на мысе, рыбаки так и называли дом Димичела – «замок», он дорожил своим местом, потому что на заработанные деньги учил внука в городском колледже кассиров, бухгалтеров и банковских операторов.

– Если вы не вымоете вольер, вы будете уволены, – сухо сказал Димичел.

Садовник возразил, что по контракту садовник не должен мыть клетки с убитыми собаками.

И вновь какой-то тумблер щелкнул в сознании Дими. Или опять сработал «телефонный звоночек»? Он коснулся рукой нагрудного кармана – телефона там не было. Значит, что-то с головой. Димичел вновь не мог отличить свою речь от собственных мыслей вслух. Более того, ему стало казаться – то же самое происходит с окружающими его людьми[1].

Да, согласился Димичел, садовник не должен мыть клетки с убитыми собаками, в основном он должен рыхлить землю и ухаживать за розами, но я вас прошу о дополнительной работе, и она будет оплачена отдельно.

Старик вспомнил, что внук давно просит принтер, и сейчас предоставлялся удобный случай, чтобы заработать. Хозяин заплатит любые деньги за то, чтобы смыть следы своего подлого выстрела в вольере.

Нет, сказал старик, я все равно не буду это мыть.

Тогда вы уволены, сказал Дими.

И замечательно, сказал старик, так мне и надо, я давно хотел попросить вас о таком одолжении. С нашим превеликим удовольствием, сказал он, но отвечать вам придется. Уж поверьте мне, обязательно придется! Как-никак мне скоро помирать.

Давит на жалость, подумал Димичел, «помирать» ему скоро. Они здесь, на своем мысу Убиенного, по сто лет живут, до старости курят кальяны и лапают своих жопастых теток.

Садовник вытер руки, хотя он и не прикасался к убитой собаке, о грубые штаны полувоенного комбинезона и, не оглядываясь, направился к воротам.

За расчетом приходи завтра, сказал ему в спину управляющий.

Старик-садовник, по-прежнему не оглядываясь, помахал коричневой от многолетнего загара, с проступившими старческими пятнами рукой. А может, пятна проступили от ожогов солнца, которые рыбаки всего мира считают раком кожи. От рыбацкого «рака» кожи еще никто не умер.

Тут Димичел вспомнил, что у американского писателя Хема на коже были такие же пятна.

Помойте вольер, заверните в мешковину тело собаки и отвезите на берег протоки Кантор. Там, в распадке, выройте яму и закопайте Адель, сказал управляющему Димичел, сегодня же подыщите нового садовника.

Управляющий молча разматывал пластиковую катушку-бухту на колесиках с резиновым шлангом и подключал «кёрхер» – немецкий моечный аппарат, с помощью которого они мыли машины и дорожки в саду.

4

Пройдя основным руслом большой реки и легко преодолев два, уже достаточно мелких, переката, таймени свернули в протоку Кантор. Именно она, протока Кантор, и вела к теркам нерестилища. Ее можно было бы назвать второй рекой – протока тянулась из-под горы на несколько десятков километров. Но при впадении в основное русло протока заканчивалась перекатами, которые в жаркое лето пересыхали. И тогда вода в протоке застаивалась. Она становилась зеленой, и желтые листья покрывали ее заводи.

Именно здесь, в далеком и малодоступном для человека урочище, таймени и лососи откладывали свою икру. Кантор была протокой Таймери.

Весной мальки скатывались в глубины океана, и там они превращались в больших и серебристых рыб. Люди пытались определить способы и вычислить годы прекрасного превращения, а также и пути миграции лососей, но они никогда не могли понять, каким образом мальки через много лет находили путь обратно – в верховья протоки Кантор. Ведь они возвращались к месту своего рождения и проделывали путь, кажется, миллионы лет подряд, чтобы продлить род и здесь же умереть.

Люди ставили свои походные лагеря у входа в протоку. Они могли часами наблюдать, как лососи, разогнавшись, выпрыгивают на несколько метров, чтобы преодолеть мелководье перекатов. Брачные прыжки лососей фиксировались на фото- и кинопленку, а потом демонстрировались в студенческих аудиториях и научных залах. Там, в душных залах, громко обсуждались хордовые и лучеперые, аппендикулярии и огнетелки.

Тайм и Тайма не могли прыгать так высоко. Они были слишком тяжелы для таких прыжков. Нужно было успеть подняться вверх до полного пересыхания перекатов, когда галечные косы перебинтуют тело протоки.

Тайм пускал Тайму первой, потому что удивительным образом она могла определять проходы в мелководье. Струи уже подогретой ярким солнцем воды обтекали большие и малые камни, но тайменям нельзя было идти в теплые струи. Даже не потому, что рыбы могли ободрать свои плавники и поранить бока. Они просто могли заплыть в тупик, из которого не было выхода. Только холодная струя горной реки означала, что проход для тайменей существует. И он свободен.

Тайма находила такие струи безошибочно и вела за собой самца. Никто из людей не видел, как таймени проходят мелководье, когда они плывут на икромет.

Усидчивые наблюдатели прыжков лососей сидели на перекатах, фиксируя в аккуратно разграфленных тетрадях не только рекордные высоты, но и каждый проход горбуши, кеты – летней и осенней, кижуча, нерки и даже чавычи – рыб породы лососевых, заходящих в реку на нерест.

Но в их научных дневниках наблюдений не было ни строчки про рыб, которых они называли тайменями. Hucho taimen – вот как они их называли между собой. Про хордовых, лучеперых, а также и про аппендикулярии они продолжали говорить между собой и на берегу тоже. Почти все свое свободное время, как будто ни о чем другом нельзя было говорить на берегу прекрасных горных рек.

Осенью таймени возвращались в основное русло реки, там они выбирали зимовальные ямы. Ни кижуч, ни кета, ни чавыча – не возвращались. Они погибали на терках, охраняя свое потомство. А Hucho taimen – возвращались всегда.

Люди науки, – они называли себя ихтиологами, – испытали бы настоящее потрясение, если бы они однажды увидели, как возвращаются таймени и как они проходят сухие к осени галечные каналы. Очень много отдали бы ихтиологи за то, чтобы хоть раз увидеть проход Hucho taimen через обмелевшие перекаты.

Перед каменными уступами в реке образовывались глубокие ямы. Таймени скапливались в них косяками, или, как сказали бы ихтиологи, стадами. Они стояли в прозрачной воде плотно, друг над другом, и если лечь на берег у такой ямы и заглянуть в ее глубину, то могло показаться, что это не коричнево-серебристые рыбы, а бревна-одномерки заполняют яму от самого ее дна почти до поверхности. Но на самом деле, конечно, не бревна, а самые настоящие таймени. Они ждали очереди для прохода через перекат. Они стояли неподвижно и лишь слегка шевелили плавниками.

А потом рыбы разгонялись, насколько позволяла длина ямы, выпрыгивали на галечник и катились по сухому руслу в сторону близкой уже воды. Аборигены, которые знали про жизнь рыб гораздо больше ихтиологов, но не называли их между собой сальпами или пиросомами, обозначили древний способ передвижения тайменей словом «покат». С ударением на первом слоге. Они так и говорили друг другу: «Октябрь. Скоро таймени пойдут покатом!»

Наверное, в тот момент можно было устраивать в устье протоки Кантор настоящую засаду и брать тайменей голыми руками. Ну, если и не голыми, то вооружившись хотя бы острогой. Но рыбаки никогда так не делали – их останавливала картина величественного стояния тайменей в ямах и их яростного стремления не погибнуть в затхлых водах нерестилищ, а непременно обрести свободу в чистом и холодном русле большой реки.

Местные никогда не делились своими секретными знаниями с ихтиологами. Должен же хоть кто-то на большой реке оставаться свободным, думали рыбаки, и почему бы таковыми не быть тайменям?

Тайм первым услышал характерный звук винтов вертолета.

Когда машина летела на большой высоте вдоль реки, шум ее мотора был похож на безобидный стрекот летних стрекоз. Но потом вертолет снижался и на бреющем шел вдоль реки. Люди, сидящие в машине, внимательно вглядывались в реку. С высоты им было хорошо видно, где стоят таймени. Винты вертолета неустанно лопатили воздух, и на реке возникала рябь. Вертолет прижимал тайменей ко дну. Люди выскакивали на ближайшей косе и тут же разматывали спиннинги и доставали серебристые блесны…

С большой высоты, когда люди высматривали тайменей, рыбы не казались такими огромными. Наоборот, они были похожи на детские карандаши, разбросанные по дну реки. А ведь таймени на самом деле были очень большими. Они были просто огромными. Детскими карандашами, разбросанными по две штуки, – ведь таймени ходят попарно: самец и самка, казались рыбы людям, наблюдающими за рекой с высоты полета. Очень часто они наблюдали за рекой в бинокли.

Когда вертолет снижался, шум его винтов уже не казался безобидным. Рыбы начинали метаться, забиваясь в ямы и под скалистые полки. Но и там безжалостные блесны с крючками-тройниками настигали их.

Тайм, первым услышавший шум лопастей вертолета, резко развернулся и почти вертикально ушел под скалу – последний каменный уступ каньона, где еще можно было спрятаться от людей. Дальше протока Кантор начинала петлять меж лесистых, но уже достаточно пологих сопок.

Тайма не поняла маневра своего самца – она не знала тех опасностей, которые доставляла на реку летающая стрекоза. Но она поплыла следом.

Опасения тайменей были напрасными. Маленький вертолет, похожий, конечно же, на стрекозу, низко опустив прозрачную кабину и задрав хвост, прошел над протокой Кантор. Вертолет двигался в сторону Большого каньона. В том месте скальные прижимы зажимали в себе большую реку в ее среднем течении.

Там, в пенном галстуке двух проток, сейчас резвился Тайми.

5

«Кёрхер», работая под давлением, бил тугой и сильной струей.

Скоро все было кончено. Управляющий, в отличие от старика-садовника, не мог отказать хозяину и быстро сделал неблагодарную работу. Управляющий никогда не был рыбаком, он был когда-то фотографом и знал, что в городе ему заняться будет нечем.

Он завернул Адель в грубую мешковину. Ему показалось, что собака была очень тяжелой, когда он грузил ее в рабочий автомобиль-каблучок, предназначенный для подвоза воды и продуктов.

Во дворе виллы Димичела была пробита артезианская скважина, но воду для питья возили в дом в пластиковых канистрах, и набирали ее из какого-то особенного ключа, где подземные струи были насыщены минеральными солями. Натуральная природная вода была минеральной. Вода с теми мелкими пузырьками, которые лопаются на языке и в гортани и от которых всякий раз возникает острое ощущение жизни.

Выше минеральных из-под земли били горячие ключи. Местные жители ходили туда лечить радикулит, ревматизм и простуду. У Димичела ни ревматизма, ни радикулита не было, но он следил за своим питанием и особенно за водой.

Ручей с минеральной водой находился как раз в том распадке, где хозяин велел закопать овчарку. Управляющий взял с собой несколько пустых канистр, чтобы на обратном пути набрать воды.

Когда он выехал из ворот виллы, навстречу ему попались две машины. Он узнал автомобиль врача – старенькую японскую «хонду» с правым рулем, и джип Димичела, посланный в город за Катрин и за сыном, прилетевшим к отцу на каникулы из очень большого города. Из другой страны. Сына Дими звали на славянский манер Иваном, но с ударением на первой букве.

Иван – вот как звали сына Димичела. Ему было семнадцать лет, он все время выдвигал нижнюю челюсть с твердым подбородком вперед, и над верхней губой у него пробивались усики, а на щеках пламенели юношеские прыщи.

Пока врач промывал медицинским спиртом рану на ладони Дими и заклеивал ее пластырем, а потом ставил первый укол из серии – против собачьего бешенства нужна серия уколов, пояснил он, и пока Катрин помогала Ивану разобрать дорожную сумку, они не говорили о произошедшем, хотя все почему-то сразу узнали, что Димичел убил не какую-то бродячую собачонку, а свою любимую овчарку Адель.

Потом сели за стол. Пока они ели овощной салат с сыром, а Дими выходил в кабинет, чтобы доктор послушал сердце, – ничего опасного, но как только вернетесь с рыбалки, то сразу ко мне, и мы устраним телефонный звоночек, – и пока Димичел рассчитывался наличными и они договаривались о следующей порции уколов и о визите Дими в поликлинику, все делали вид, что ровным счетом ничего не случилось. Но Катрин, привлекательная молодая женщина, на вид лет двадцати семи – двадцати восьми, старалась поймать взгляд Дими. Катрин, как и многие женщины в ее округе, была склонна из-за религиозного воспитания – того самого, которое так интересовало Димичела, морализировать, и она никак не могла понять, за что Димичел убил ласковую и добрую Адель. Катрин была всегда благодарна собаке, которая охраняла их с Дими ночные радости.

Димичел отводил взгляд и раздраженно думал о том, что уж кто-кто, а Катрин могла бы и не останавливаться на его подмоченной случайным выстрелом репутации. Они встречались третий год, были любовниками, но Катрин не хотела бросать своего мужа – тоже из местных, пьянчужку и нытика. Весь городок знал о связи бывшего нефтяного олигарха с театральной художницей, дочерью бакенщика. Потому что муж Катрин, напившись водки в местной пивнушке, грозился поджечь виллу на мысу. Интересно, как он собирался поджечь дом? Каменный дом.

А еще он грозился пристрелить Катрин и ее любовника-богатея. И мог запросто исполнить свою угрозу, потому что работал охранником в банке – день через три – и имел разрешение на оружие.

Тот джинсовый молодчик, который разглагольствовал у ворот виллы о том, что богачи «развращают наших детей и жен», прекрасно знал, о чем говорит. Катрин не спешила переезжать к Димичелу в его каменную башню, объясняя свою нерешительность тем, что ее пятилетняя дочка безумно любит своего отца и ей, дочке, безразлично, пьяница он или нытик, потому что с каждой получки он покупает ей нитяных кукол. Кукол, больше похожих на ведьм, делали местные мастерицы, у кукол были выпученные глаза-пуговицы. И каждую свою нитяную куклу она называла Китя. Китя маленькая, Китя большая, Китя-растрепа… На взгляд Димичела, все куклы из пряжи были растрепами. Кроме кукол и своего отца дочь Катрин любила еще котят. А американских кукол Барби, которых дарил ей Димичел, она не любила. Девочку звали Юлия. Но мама звала ее Юлой – за непоседливый характер.

Самой же Катрин нравились автомобили, она просто их обожала. И была очень хорошим водителем. Они и познакомились на городском шоссе, когда у Димичела заглох джип и он пешком пошел до ближайшего ресторанчика, чтобы позвонить своему механику, потому что мобильный телефон он оставил дома.

Ее серебристая машинка, кажется «жучок», с номером 302 притормозила у въезда в тоннель. Дими даже не поднимал руку. И она спросила, куда вам, наверное, ваш джип остался на двадцатом километре – это вы напрасно так сделали, его могут выпотрошить.

Так и сказала – «выпотрошить», как говорят про рыбу. Они тут все говорят и думают про рыбу. Димичел ответил, что вот, мол, двигатель заглох и нужно позвонить механику. Он отметил про себя привлекательность брюнетки, ее тонкие руки на руле машины, красивую шею и полуобнаженную грудь в низком декольте вечернего платья.

Дими любил женщин с тонкими кистями рук и большой грудью. Именно такой была его первая жена, но она, понятно, была блондинкой. У большинства блондинок большая грудь, а брюнетки обычно бывают гибкими. Но брюнетка в машине была и гибкой, и с хорошим бюстом.

Оказалось, что Катрин возвращалась с театральной премьеры. Она работает в местном драмтеатре художником. Она немного выпила с режиссером-постановщиком – у спектакля был потрясный успех, она так и сказала – «потрясный», а ведь она художник по свету и, значит, тоже имеет отношение к успеху.

Когда они, достаточно резво для узкого двухполосного шоссе и ее дамской машинки, проходили тоннель, Катрин – она сначала назвала себя Катей, но тут же, с легкой руки Димичела, стала Катрин, вдруг повернулась к нему и спросила…

Она спросила: «Вам никогда не приходило в голову желание резко повернуть руль, врезаться в парапет моста, и пробить его, и чтобы скорость была огромной, и упасть в реку?»

Из тоннеля они как раз вылетали на мост. Димичел увидел, как у красивой молодой женщины по имени Катя побелели пальцы на руле и как низко она склонилась к приборному щитку.

Он ответил, что нет, не приходило, и такого желания у него не возникало, а почему должно возникать такое желание?

Чтобы встретить наконец своего бога и ничего гадкого не видеть, ответила она. И, уже спокойно откинувшись на спинку кресла, рассмеялась, показав ровные белые зубы. Ни у кого из местных женщин Димичел не видел таких красивых зубов и таких тонких запястий.

А вы испугались, сказала она.

Что же такого гадкого может быть в жизни молодой и красивой женщины, подумал тогда Димичел, чтобы возникало желание разбиться?

Они не виделись больше года, потому что Катрин уезжала на работу в другой – большой город. И там она заработала кучу денег, и вернулась богатой, по местным, конечно, меркам, на красивом – опять серебристого цвета, но уже длинном – автомобиле, похожем на лосося. А на что еще, если не на лосося, он мог быть похожим в рыбацком городишке, стоящем на берегу лимана. На самом деле, она купила подержанную «японку». Секонд-хенд. Их возили на побережье партиями из близкой Японии. В их городе только несколько семей ездили на иностранных автомобилях. Они считались богатыми. Президент местного банка, начальник таможенного поста, командир Гидрографического управления – вице-адмирал в отставке, вертолетчик Минигул, да еще старый доктор, имеющий в здешних местах хоть и не богатую, но обширную клиентуру.

От нечего делать как-то вечером Димичел поехал в театр. Ставили неожиданный для здешней публики абсурдный спектакль Эжена Ионеску, кажется, его пьесу «Урок». В финале Катрин вместе с актерами и режиссером вышла на поклон. Он помахал ей из зала, и вроде она узнала его, а потом он купил букет белых роз и коробку конфет и, оказывается, угадал – она обожала белые розы и шоколадные конфеты, и прошел за кулисы. Они пили вино в прибрежном кафе, на веранде, откуда хорошо был виден мыс Убиенного.

Димичел скупо рассказал Катрин о себе. Она, конечно, спросила о том, что заставило его покинуть большие и прекрасные города, и о причинах его развода. Разумеется, ни про афроамериканца в спальне жены, ни про то, как он прижимался в тот свой первый вечер к распутной жене приятеля и коллеги, он не обмолвился ни словом. Он просто ответил, что жить вдали от достижений цивилизации, впрочем, как и от ее издержек, его жена Лизи не захотела.

А Катрин в свою очередь рассказала, что ей тридцать лет и она выросла в семье бакенщика, который каждый вечер зажигал фонари в лимане, и, может, поэтому она стала художником-осветителем. А потом у нее была свадьба, и у платья невесты, то есть у ее платья, сшитого из французского гипюра, был длинный шлейф. Она спокойно несла его на правой руке. А потом родилась девочка, и муж из морского мичмана, ходившего на военном гидрографическом судне, превратился в охранника частной фирмы, сейчас полстраны – в охранниках…

Через неделю Димичел снял маленькую квартирку недалеко от театра, и сначала они встречались там – один раз в неделю. На стенах квартиры висели бледные картины неизвестного художника – подделка под Камиля Писсарро, а еще там был старый, прошлого века, патефон. Они любили слушать пластинки с записями певцов, фамилий которых не знала даже Катрин – все-таки она была человеком нового поколения. А пьяный охранник кричал, что «твой подонок нас всех погубит», и грозился пристрелить Катрин и ее любовника. Наутро он валялся у нее в ногах, прося прощения, потому что любил и ее, и дочь. Димичел начал посылать в городок за Катрин свой джип и привозить ее в замок, чтобы муж был спокоен, потому что автомобиль-лосось в отсутствие Катрин стоял на стоянке. Что означало – она в театре, на работе, включает и выключает свои софиты.

Ночевать в доме Димичела она оставалась только в те дни, когда охранник выходил на объект. Он дежурил полные сутки, а потом три дня тихо пьянствовал.

За маленькой Юлой присматривала старуха – владелица съемной квартиры, старая сводница, она безоговорочно одобряла действия Катрин, потому что все местные мужчины, по ее мнению, могли добиться в жизни одного: поступить в охранники и купить лодку с японским мотором «тошиба», предел их мечтаний, а муж старухи так и не успел купить себе моторку – его по пьянке ударили гарпуном, рядом с сердцем, и он умер, не приходя в сознание, на берегу лимана. А ведь он был еще достаточно молод, чтобы так глупо умирать, а жена его потом быстро состарилась, хотя и была красавица, и она говорила Катрин, что Дими увезет ее отсюда и что у него есть не просто моторка с мотором «тошиба», а настоящая яхта, а охранник сам таскается по местным продавщицам, развратным шлюшкам, и она говорила, что надо узнавать мир, потому что он широк. Димичел платил старухе в месяц двести долларов – она покупала себе бананы, красное чилийское вино и новые браслеты. Юла называла старуху баба Шуша, хотя на самом деле она была Шушанна, но можно было предположить, что когда старуха была молодой, ее звали Сусанной. Старуха шамкала впалым ртом и вместо «Сусанна» у нее получалось «Шушанна». Она говорила «шолнышко», «шобака» и «шамоштоятельный шеловек». Последнее относилось к Димичелу.

Как ты можешь доверять, спрашивал Димичел Катрин, воспитание своей дочери какой-то полуграмотной старухе? Ведь она и слова-то не может правильно произнести.

Катрин улыбалась и возражала, что суть воспитания заключается не столько в умении правильно произносить слова – что тоже важно, сколько в умении быть добрым и любить людей.

Ты знаешь, говорила Катрин, даже вице-адмирал из нашего города доверяет своего внука – маленького мальчика – Шушанне. Она – его официальная няня! Все знают.

Ну уж если официальная и если сам вице-адмирал, шутливо разводил руками Димичел.

Вице-адмирал в их городе существовал в единственном лице, он был авторитетным человеком. Рыбаки с коричневыми лицами и в тапочках-вьетнамках приходили к нему советоваться на предмет установки сетей-оханов на калугу в подводных каналах лимана, потому что вице-адмирал знал лоцию здешних вод. Он составлял гидрографию лимана и руководил работой того судна, на котором когда-то ходил в недалекое море муж Катрин. По пьянке он любил хвастаться своими походами, и он не признавал слова «плавал». Плавает говно в проруби, объяснял он собутыльникам в баре, а настоящий моряк – ходит.

По всей вероятности, он считал себя настоящим моряком. Почти – морским волком.

Дими свирепо ревновал Катрин к мужу, а она все не уходила от своего охранника, и оба мужчины – и бывший мичман, и бывший олигарх – ревновали ее до дрожания губ, до выхватывания пистолетов, до обещания повеситься и до пощечин и разбивания очков о каменные стены виллы.

Димичел кричал, что любая церковь, кроме мусульманской, осуждает двоеженство, что нельзя спать одновременно с двумя мужчинами, а на исповеди она должна будет признаться, и тогда ее не допустят к причастию. И, кричал он, пороки и разврат окружают его всю жизнь, именно от них он и сбежал на мыс Убиенного, но, видимо, никуда ему не деться от гадостей мира. Что же ему теперь, до конца своей жизни качаться на качелях?! Очки в тонкой оправе-проволочке летели в каменную стену. Назавтра он заказывал в Италии новые. Через интернет-магазин.

Катрин рыдала и просила больше не присылать за ней машину, она не понимала, о каких качелях он говорит и что есть вещи сильнее и выше любви – их нельзя переступать, и божилась, что она не спит со своим мужем. Что было неправдой. Оба понимали. А через неделю все повторялось. Димичел давал через Катрин деньги на покупку лодки с мотором «тошиба», охранник замолкал на месяц. А через месяц пластинка играла снова, хотя и была уже порядком заезжена. Хотелось бы Димичелу понять, существует ли в мире иная музыка на тему любви и верности? Иногда он ловил себя на мысли о маргинальности своей последней и такой неожиданной любви. А кого он хотел встретить в здешних местах, где мужчины быстро спивались, а женщины после сорока превращались в старух? Королеву?! И тут же успокаивал себя. Катрин отличалась от всех местных. Во-первых, она была красива – говорили, что в мать, залетную актрису, которая недолго пожила с бакенщиком, а потом уехала на гастроли, да так и не вернулась. Катрин воспитал отец, высокий и до сих пор осанистый старик с седой шкиперской бородкой, тоже из бывших военных моряков. Димичел пару раз с ним случайно встречался в городе. Один раз они даже коротко переговорили. Бакенщик все знал и советовал Димичелу уезжать. Вместе с дочерью. «Здесь вам счастья не будет», – сказал старый шкипер и посмотрел в даль лимана голубыми, почти уже прозрачными глазами. Что-то он там видел, в зыбком мареве, состарившийся вместе со своими просмоленными лодками, выброшенными на берег, этот пожилой человек, не потерявший мудрости. Димичел как-то сразу зауважал отца Катрин. Сидели летом на открытой веранде той самой пивнушки-бара, где по вечерам любили собираться местные рыбаки. Бакенщик кальянов не курил, лишь попросил угостить его стаканом рома.

Во-вторых, Катрин много читала и отличалась оригинальными суждениями, хотя закончила когда-то всего лишь Институт культуры, театральный факультет. Достаточно провинциальное учреждение, которое выпустило пару более или менее известных режиссеров и много массовиков-затейников, руководителей народных оркестров и самодеятельных студий. Димичел любил слушать рассказы и рассуждения Катрин.

Нет, все-таки он считал свою любовь настоящей и собирался связать с Катрин свое будущее. Он знал, что сможет воспитать ее дочку Юлу.

Атмосфера за столом сгущалась… Видите ли, ей не понравилось, что он убил свою собственную собаку за предательство. Дими даже не пытался теперь объяснять и рассказывать, что в общем-то он совсем не собирался убивать Адель. Суки только и делают, что предают, мстительно думал Димичел. Они сбиваются в стаи, чтобы защищать друг друга, поэтому она жалеет Адель. Она путается со мной уже три года и не может бросить своего импотента.

О муже Катрин – охраннике – он хотел думать именно как об импотенте.

Настроение испортилось окончательно, но Дими умел брать себя в руки, он умел не предаваться отчаянью и грусти. И он верил, что все у них с Катрин получится так, как задумал он. Не может быть иначе, говорил он себе, у меня все всегда получалось, мне нужно только действовать настойчивее, а потом Юла отвыкнет от своих растрепанных Китей, и она полюбит Барби, настоящую куклу.

Скоро прилетит вертолет, сказал Димичел, все сумки, палатки, лодка и спиннинги собраны, вам нужно проверить личные вещи, а ты, Катрин, посмотри продукты и лекарства. Не забудьте ящик со льдом.

Ты помнишь, Дими, что завтра к вечеру мне нужно вернуться в город, сказала Катрин. Он ответил, что помнит, и оскорбленно усмехнулся, потому что к завтрашнему вечеру ее охранник-пьяница вернется из банка домой, и она будет варить ему рыбный суп из горбуши, первой здешней рыбы, пришедшей на нерест. А какой еще суп они могут здесь варить? И может, он принесет очередную Китю своей дочке. А потом они уложат свою девочку спать, завозятся, как мыши, за занавеской, отделяющей их постель от маленького диванчика, на котором спит Юла, и…

Что – и?! Ведь он – импотент? Все алкоголики рано или поздно становятся импотентами.

Или – поздно?

Заезженная пластинка на старом патефоне начинала скрипеть ржавой иголкой и заедать на оборотах.

Сегодня или завтра нужно будет окончательно расставить все точки над «и» в явно затянувшейся истории, подумал Димичел, а самое грустное заключается в том, что я люблю ее и бросить не могу.

Конечно, Катрин, мы к вечеру вернемся, повторил он и добавил что-то про погоду и про перевал, который может укрыться туманом, но он узнавал прогноз, и метеошаманы, по-прежнему работающие на той станции, которой когда-то управлял его отец, обещали чистое небо. До конца недели. Так что беспокоиться ей не о чем.

Ни Иван, ни Катрин не заметили, как он поднялся к себе в кабинет и достал из ящика письменного стола небольшую, красиво упакованную коробочку и сунул ее в карман своей старой гортексовской куртки, потому что новую, забрызганную кровью убитой Адель, пришлось оставить для стирки.

Иван, активно принимавший участие в сборах – он очень хотел попасть на рыбалку в Большой каньон и потому придирчиво осматривал всю экипировку экспедиции – по-юношески снисходительно заметил, что отец забыл взять с собой спутниковый телефон, портативный ноутбук и мини-телевизор, работающий на батарейках.

Замечание сына по поводу забытых гаджетов развеселило Димичела. Он засмеялся и ответил, что в тайге, на речной косе, почти нет связи – только через спутник, траекторию которого каждый раз приходится вычислять заново, и потом – на косе много других занятий, а на компьютерные игры времени не останется.

В тайге нужно жить по законам тайги, сказал сыну Димичел, разве тебе никогда не хотелось отдохнуть от машин и компьютеров в лесу или на реке? Там, на косе в Большом каньоне, сказал Димичел, у нас будет вода, огонь и большая рыба, которую ты поймаешь сам. Поймаешь обязательно, вот увидишь! Человек уходит из большого города в тайгу, чтобы раствориться в природе или хотя бы попытаться стать на время ее частью. Существует целая философия, и у костра я тебе расскажу о ней. Цивилизация и ее достижения часто развращают человека…

Катрин вышла на веранду – проверить аптечку и посмотреть продукты, собранные управляющим в дорогу.

Безо всякого перехода Дими спросил у сына, как себя чувствует мама. Оба знали, о чем он спрашивает, бывшая жена Димичела Лизи увлекалась наркотиками и алкоголем. Иван – он был современным парнем – сделал небрежный жест рукой и ответил, что у мамы теперь новая забава – какой-то стареющий музыкант-битник, представляешь, он с косой и сережкой в ухе, из продвинутой группы «Флора», купленной известным олигархом, бывшим компаньоном Димичела по нефтяному бизнесу.

Она обещала прилететь за мной, сказал Иван, сразу после рыбалки. Кажется, она хочет поговорить с тобой о моем поступлении в университет.

Да, мы обсуждали с ней такую тему, ответил Димичел, наверное, ты будешь учиться все-таки в Лондоне, а не в Кембридже. И я буду жить вместе с тобой в нашем английском доме.

Ура, сказал Иван, и мама – тоже?

Нет, сын, жестко ответил Димичел, ты уже взрослый и должен все понимать. Скорее всего, мы купим маме другой дом или апартаменты в районе Кенсингтона. А жить вместе с нами будет другая женщина.

Возвращение к Лизи Корецкой не входило в планы Димичела. Умерла так умерла. Он хотел увезти в Англию Катрин и ее маленькую дочку. Внезапным отъездом он решал проблему досужих разговоров в городке и на мысе Убиенного и лишал ревнивого охранника возможности применить свое огнестрельное оружие. Поэтому он сделал так, чтобы Катрин полетела с ними на рыбалку и там, на реке, поближе сошлась с Иваном. Почему-то он был уверен, что они понравятся друг другу.

Почти год в режиме электронной переписки они обсуждали с бывшей женой новые условия содержания семьи и обучения сына. Лизи не соглашалась вот так, разом, лишиться дома, к которому она привыкла, и, самое главное, сына, а он настаивал, потому что считал: парень вступает в тот возраст, когда присутствие отца необходимо каждый день. А когда ты бросил нас, отвечала жена, ты не был нужен сыну каждый день? Да, наверное, ты права, не сдавался Димичел, но проблема заключалась в том, что в то время и тебе были нужны другие мужчины, например черненькие и фиолетовые, и любители дайвинга, ведь ты обновляла чувства. Как и ты, парировала Лизи.

Их дискуссия так ничем пока и не закончилась. Димичел согласился на прилет своей бывшей жены. И здесь он тоже собирался расставить все точки.

Иван ушел в ванную комнату и долго там возился. Он находился там так долго, что Дими вынужден был заглянуть к сыну и застал его за юношеским занятием: Иван, стоя перед зеркалом, выдавливал прыщи.

Димичел молча принес огуречный лосьон и кусочек ватки и сказал, что щеки нужно протереть, и еще он сказал, что это все пройдет само собой. Наступит такое время, когда это все пройдет.

Ты трогаешь сам себя в постели, спросил Дими сына.

Что ты имеешь в виду, покраснел Иван.

Ну, ты занимаешься самоудовлетворением, как занимаются все подростки в твоем возрасте, и я занимался, ничего тут нет постыдного.

Понимаешь, папа, у меня не очень получается с девушками.

Что не получается, ты с ними целуешься?

Да, все происходит, и уже довольно часто, но когда доходит до главного – ну, ты понимаешь, я не знаю, что делать дальше, у меня все начинает болеть.

Может, попробовать их уговаривать, а не действовать грубо? Например, целовать не только в губы…

Я так делал, сказал Иван.

Он не боялся откровенно говорить с отцом о своих проблемах. В их семье так было принято – с самого детства.

Все, чего ты так боишься и стесняешься, должно произойти само собой, или девушка может помочь тебе, объяснял Дими.

Но она, как правило, такая же неопытная, как и я. И она от страха стучит зубами.

Уверяю тебя – все получится. На земле нет ни одного мужчины, у которого не получилось бы. Только у больных – у импотентов. У них не получается. У них этот перепел просто не щебечет.

Он подумал об охраннике, муже Катрин.

Или щебечет? Скрип-скрип. Заунывная пластинка.

Между тем прилетел вертолет, и Минигул – так звали пилота, по национальности он был, кажется, татарин, но так же, как и Катрин, и ее муж-охранник, из местных, крепыш низенького роста, с серебристой головой-шаром, – помог грузить вещи в грузовой отсек, находящийся за стеклянной кабиной пилота.

Перед отлетом Катрин успела позвонить няньке и спросить, чем занимается ее маленькая дочка.

Она играет в швои нитяные куклы, отвечала Шушанна.

Поцелуй ее, попросила Катрин, и скажи, что завтра я вернусь.

Обязательно, ответила старуха, не волнуйся, она знает, что ты всегда возвращаешься.

Минигул был пилотом экстра-класса, он служил с Димичелом в одном десантном батальоне, там они и познакомились, и сошлись – молоденький лейтенант и опытный «дед», сержант-татарин. А потом Минигул выучился на вертолетчика и работал с Димичелом – еще в те времена, когда они месяцами жили в тундре, в ярангах у чукчей на берегу океана, разыскивая нефть.

Они так и не стали друзьями, соблюдая субординацию начальника и подчиненного, но приятельствовали. Когда Димичел ушел из компании, Минигул уволился тоже и некоторое время, пока не была построена площадка на крыше дома и не был куплен вертолет, работал диспетчером в местном аэропорту. Минигул был человеком самолюбивым и гордым, порой вредничал, и он полностью соответствовал поговорке «упрямый, как татарин», но вернее и надежнее напарника в таежных странствиях у Дими не было.

Димичелу нравилось, что они оба из лимана и оба хорошо знают реки, где водятся таймени. Минигул всегда «облавливал» Димичела, «облавливал» – так говорили местные рыбаки. То есть по длине и весу пойманные им рыбы были больше тех, которых добывал Дими, но Минигул никогда не бахвалился, и он мог в экстремальных ситуациях варить суп из полусгнивших тундровых грибов, растирать кедровый орех в муку и замешивать его на речной воде, и добывать съедобные коренья и луковицы каких-то сладких трав, и заваривать хвою стланика от цинги. Однажды они вдвоем целый месяц жгли костры и ели тушенку с ножа – по полбанки на брата – в яме под корневищем вывороченного ураганом дерева, пока люди с большой земли искали их не взлетевший вертолетик. Когда тушенка быстро закончилась, им пришлось убить и съесть охотничью собаку, которую они всегда брали с собой в таежные вылазки.

Минигул грузил сумки с продуктами и рюкзаки с вещами, ящики и коробки со льдом, инструментом и медикаментами и неодобрительно поглядывал в сторону Димичела, прикладывающегося к походной фляжке с виски. Однако скоро стало ясно, что осуждает он своего хозяина отнюдь не за виски. Наконец он не выдержал и пробурчал как бы для себя, под нос.

Лучше бы вы отдали ее мне, так-то оно было бы лучше, эту вашу Адель.

Вот что пробурчал пилот с короткими и кривыми ногами Димичелу.

А вы помните, как мы сожрали с вами лайку по кличке Найда, сердито и как бы тоже в пространство ответил Дими – за долгие годы они, в знак особого уважения друг к другу, так и не перешли на ты, предпочитая оставаться на вы, – и вы знаете, мы с вами даже не поморщились от собачьего мяса и нас не затошнило.

Мы бы умерли с голода, возразил Минигул, да и охотники нас не осудили тогда, ведь возникла такая жизненная необходимость: грибы уже кончились и ручьи замерзли. Не надо было убивать Адель, доказывал пилот, она бы обрела во мне нового хозяина, ведь собака не виновата в том, что она собака и ей не дают охотиться. Когда собакам не дают охотиться, они нападает на куриц и откусывает им головы.

Все-то вы всегда знаете, сказал Димичел, не успеют приземлиться, как все всё уже знают. Она же напала на меня, и вы лучше меня знаете, что таких собак убивают сразу. Я передумал ее убивать, пришел мириться, а собака снова бросилась на меня. К тому же, говорю вам по чести, карабин выстрелил случайно. Я отшатнулся и стукнул прикладом о пол.

А предохранитель? – спросил Минигул, на секунду остановившись и посмотрев прямо в глаза человеку, с которым падал в вертолете, тонул в болотных окнах, спал в снежной яме, прижимаясь спина к спине.

В том-то все и дело. Предохранитель… Я забыл поставить винтовку на предохранитель.

Так-то оно так, пробурчал Минигул, отводя взгляд – не поверил, но только теперь будете себя корить, я же вас преотлично знаю!

Ладно, примирительно сказал Димичел, что сделано – то сделано, оставим ненужный спор.

И еще он сказал, что полетят они знакомым маршрутом на косу в Большом каньоне, а забрать их надо будет… да, забрать нас надо будет на третий день, ближе к вечеру.

На последних словах Димичела пилот Минигул в потертой кожанке и брюках-камуфляж, заправленных в высокие, со шнуровкой, десантные ботинки, словно споткнулся и внимательно посмотрел в сторону Катрин, которая возилась, подбирая противопростудные лекарства в баллончиках-спреях.

Они всегда всё знают, подумал Димичел, и про дочку Юлу, оставшуюся со старухой Шушаной, и про куклу Китю, и про охранника, который завтра вечером вернется с дежурства, и про Катрин, которая не придет домой к назначенному часу.

Я расставлю в нашей истории все точки над «и», думал Дими, и никто мне теперь не указ, даже такие нравственные пилоты, как Минигул, который получает у меня зарплату. Очень высокую зарплату. В несколько тысяч долларов. Здесь он не отягощается муками совести.

Но пилот произнес совсем другое. Он сказал, что таймени, по его расчетам, должны уходить из Большого каньона, и ничего там не поймаешь, потому что рыба пошла на икромет. Надо лететь в Малый каньон, ближе к протоке Манома.

Вот что вы за человек такой, Минигул, возразил Димичел, вы просто какой-то поперечный, нам надо в Большой каньон, я буду учить Ивана ловить рыбу в чистой воде, а не на ваших вечно вонючих терках-уловах, где можно задохнуться и даже воды в чайник не наберешь. И вообще не надо мне указывать, когда мне возвращаться домой, ладно?

Минигул сказал, что он понимает всё и не указывает, и он уважает своего хозяина, но никто, кроме него, уже не может возразить Димичелу, что совсем неправильно, нужно, чтобы кто-то возражал, вот он так и делает. И еще Минигул сказал, что пусть Иван садится рядом с ним, в штурманское кресло – он покажет ему сверху тайменей, а они с Катрин пусть садятся в грузовой отсек, расположенный за кабиной пилотов, там немного, конечно, болтает, но ему, Димичелу, не привыкать, а Катрин потерпит, ведь парню будет интересно посмотреть на тайгу, лиман и реку сверху, он все увидит в первый раз и полюбит так, как любят они – Минигул и Димичел.

И не забудьте взять карабин – медведи уже потянулись к реке жрать рыбу, ведь идет первый нерест.

Не забуду, ответил Димичел, будьте уверены, не забуду. И про предохранитель не забуду тоже.

Как только вертолет поднялся и взял курс на Большой каньон, Димичел придвинулся к Катрин. Он к тому времени уже изрядно выпил. Они полулежали на перевернутой резиновой лодке, заранее надутой. Он расстегнул штормовку Катрин и принялся целовать ее тяжелые груди, он их высвободил из-под спортивной майки.

Катрин сердилась и старалась увернуться, ведь грузовой отсек и кабину пилотов разделяла прозрачная перегородка, и она не хотела, чтобы Иван видел их забавы. Но Димичел уже тяжело дышал и настаивал, он вспоминал, как это происходило у него с женщинами в поездах, самолетах и каютах морских кораблей, а вот в вертолете никогда не происходило, и надо было бы попробовать. А почему – нет?!

И тогда Катрин взгромоздила несколько сумок и рюкзаков друг на друга, как бы отгораживаясь от кабины пилотов. Она покорно расстегнула пояс спортивных брюк и расшнуровала кроссовки. Но Димичел, сморенный алкоголем и еще чем-то, может быть, пережитым потрясением от того, что любимая собака напала на него и он ее пристрелил, неожиданно уснул – с расстегнутыми брюками и с очками, висящими на самом кончике носа.

Катрин печально смотрела на него и наконец сняла очки с его носа, застегнула гульфик на брюках Дими и прилегла рядом, потому что лететь нужно было два часа. И она стала думать о том, что никогда не сможет остаться с ним и доверить ему свою дочь.

Потом заплакала, потому что она знала, что любит Димичела и не любит своего дурака-охранника, но ведь уже ничего не поправишь?! И неизвестно, как ей выбираться из такой ситуации. Она плакала очень тихо, чтобы не разбудить мужчину, такого странного и такого непохожего на людей, среди которых она выросла и жила, и которого она полюбила слишком, как ей казалось, поздно, чтобы хоть что-то исправить в своей жизни. Некоторые молодые женщины действительно думают, что после тридцати все заканчивается.

Вертолет пролетал над протокой Кантор, и Минигул показал Ивану две тени в реке, похожие сверху на два детских карандаша. В переговорное устройство Минигул сказал, что внизу, похожие на карандаши, таймени – самец и самка, они парами идут на нерест в верховья, и что если они сейчас сядут на косу, то красивых рыб можно будет свободно поймать спиннингом на блесну.

Ну так давайте сядем, предложил Иван, и он увидел, как таймени, напуганные стрекотом вертолета, метнулись под каменные полки берега.

Не могу, ответил пилот, шеф – он так называл Димичела – велел лететь в Большой каньон, у нас может не хватить полетного времени.

Минигул покосился в сторону грузового отсека и увидел, что перегородка заставлена рюкзаками и сумками. Он покачал головой – его хозяин был сегодня в ударе.

Пилот был уверен, что Димичел не хотел убивать свою овчарку. Но он сделал так, потому что был Димичелом, сильным человеком, за которым всегда должны были идти другие.

Сознают ли свою ответственность такие люди перед нами – теми, кого они приручили и кого повели за собой?

Вот о чем думал Минигул, управляя вертолетом над протокой Кантор.

6

Вертолет летел в сторону Большого каньона. В том месте скальные выступы зажимали большую реку в ее среднем течении. Там, в пенном галстуке двух проток, сейчас резвился Тайми.

Когда-то давно люди поднимались на косу в деревянных лодках, выдолбленных из ствола тополя, такие лодки назывались «ветками». Они начинали свой путь от мыса Убиенного, куда впадала горная река, и на шестах они шли против течения, обходя пороги и перетаскивая лодки через мелководье перекатов. Люди были не слабее тайменей и к теркам пробирались тоже, что случалось уже зимой, ближе к Рождеству и Новому году, потому что жители таежных мест, особенно хозяйки, не могли себе представить рождественский стол без особенных котлет, приготовленных из зубатки.

Зубаткой называли лосося, самцов и самок, не погибших до поздней осени. Они без устали кружили в ледяных проталинах, охраняя поля нерестилищ. Неважно, кижуч, кета или чавыча. Всех их люди называли зубаткой, потому что к зиме у самцов и самок отрастали желтые зубы, а ловили их на «подхват» – блесной с тройным крючком или, как говорили местные, «на смык», имея в виду леску, которой резко дергали, то есть смыкали, в дымящихся паром майнах, не замерзающих даже в декабре.

Никто не знал, почему река сковывалась льдом, а терки не замерзали. Многие думали, что только лососи помнят особые места нерестилищ, где вода не покрывается льдом до самых трескучих морозов, и только там из икринок могут появиться мальки, которые по весне скатятся в океан. Наверное, так оно и было, если помнить еще и про горячие ключи, которые били в истоках Кантор. Ихтиологи, наблюдающие за рыбами, называли верховья протоки Кантор природным инкубатором.

До терок люди шли долго и трудно. Сначала плыли на лодках-ветках до тех порогов, где еще кипела вода, потом лодки оставляли у домиков-зимовий, прислонив их к бревенчатым стенам, проконопаченным мхом-ягелем. Уже подбиралась зима, и дальше они шли на широких охотничьих лыжах, подбитых шкурами оленей, по очереди торили лыжню от зимовья к зимовью и заваривали в походном чайнике ветки лимонника.

Лимонник в изобилии рос по берегам протоки Кантор и даже зимой сохранял в своих стеблях бодрящие соки, сравнимые с теми добавками, которые употребляют современные спортсмены, желающие победить всех. Отличие местных рыбаков и охотников от спортсменов было в том, что свой стимулятор, а проще говоря – чай, заваренный на лимоннике, они употребляли, не таясь, и они знали, что все равно победят морозы, реку и поймают необходимую к их новогоднему столу зубатку. Даже если к тому времени, когда они сквозь метели и наледи проберутся к нерестилищам, проталины терок покроются первым ледком. Тогда они пробурят или пробьют специальным ломом, который здесь назывался пешней, лунки во льду и опустят туда свои немудреные снасти.

Пробираясь вдоль реки, по ее берегам, люди терпели лишения и преодолевали настоящие трудности: низкие температуры, туманы, дожди, позже – метели и заморозки, заломы из коряг и бревен, каменные осыпи и наледи – подмерзающие ручьи воды, кашу изо льда и мокрого снега, которую сильный – под тридцать градусов – мороз выдавливал из-под скал. Можно сказать, что они изо всех сил стремились к теркам, чтобы непременно добыть пару-тройку своих зубаток, мясо которых к тому времени было почти безвкусным и обескровленным. А между тем они проходили мимо зимовальных ям, где на большой глубине стояла благородная рыба – таймени. И достаточно было пешней продолбить широкую лунку, опустить туда блесну на прочной леске, чтобы поймать вкусную, настоящую рыбу. Но люди были устроены странно. Они упорно шли за новогодней зубаткой, умирающей на икорных полях.

Фарш из зубатки для новогодних котлет готовился особым способом. Филе очищалось от костей, прокручивалось несколько раз в мясорубке и взбивалось до особой воздушности. Степень воздушности можно было бы сравнить с воздушностью крема, который хозяйки готовят миксером для домашнего торта. Только фарш из рыбы всегда взбивался не миксером, а вручную – особенной деревянной лопаткой.

Потом в рыбный фарш добавлялось сало диких свиней – кабанов, тоже прокрученное на мясорубке и обильно сдобренное диким же чесноком, растущим весной в расщелинах здешних скал. Очень важно было чеснок собирать в мае, потому что уже в июне стебли его уходили в стрелку и становились очень горькими, по вкусу напоминающими лекарство. В середину такой котлеты закладывался кусочек сливочного масла. Потом, во время жарки, он таял, и в котлете образовывалась полость. Считалось, что чем больше полость, тем удачливее на охоте и рыбалке будет тот, кому попадется такая котлета.

Размер и объем полости в приготовленной хозяйкой дома котлете приобретал мистическое значение и соответствовал той смеси языческих традиций и христианских верований, которыми отличалось местное население. Люди были уверены в том, что сила умирающих лососей чудесным образом передается им, что они будут такими же сильными, верными и гордыми, как приходящая на икромет рыба.

С годами необходимость добывать зубатку отпала. То есть зубатку пускали на фарш по-прежнему, но никто уже не пробирался таежными маршрутами, и никто не торил лыжню в верховья протоки Кантор, и никто не заваривал лимонник на таежном костерке, спрятанном от ветра и снега под корневищем вывороченной ели. На снегоходах, аэросанях, катерах-водометах, на глиссерах и на вертолетах люди обшаривали все реки, сопки и начинающуюся на севере, сразу за сопками, лесотундру. Они проникали в самые глухие места и брали рыбы и зверя столько, сколько могли увезти.

Тайм убегал от вертолета, и он прятал свою подругу, потому что люди, часто не утруждая себя забросами спиннинга, могли зависнуть над ямой и стрелять из автоматов по рыбам. Зимой они придумали выдалбливать щели-проруби длиной в десять метров. Они запускали туда сети-оханы, связанные из толстых веревок, и выволакивали рыбу на лед с помощью лебедок. Добытых тайменей они замораживали, а потом распиливали мотопилами на аккуратные пластины-кругляши. Острыми цепями они пилили тайменей поперек туловища и забивали круглыми кусками рыбы, похожими в своем сечении на стволовые спилы вековых деревьев, грузовые отсеки вертолетов и мощных тягачей, которые они называли вездеходами.

Во время нереста люди приходили на реку на моторных лодках и катерах-водометах, перегораживали сетями узкие протоки и выволакивали на берег неводы, набитые лососем. Здесь же, на косах, они вспарывали самок и центнерами, то есть сотнями килограммов, а иногда и тоннами, то есть тысячами килограммов, в специально приготовленном тузлуке солили красную деликатесную икру. И вывозили ее в город. Лососи все шли и шли на нерест, и тушки погибших под ножом самок устилали речные косы.

Медведям и росомахам теперь было необязательно пробираться сквозь буреломы в таежные урочища нерестовых терок. Они выходили на реку и обжирались гниющей на солнце рыбой. Тлен, витавший некогда только над нерестилищами, теперь ядовито клубился над нерестовыми реками.

Самые коварные браконьеры, истребляющие живую природу, придумали электроудочки. На реку доставлялись мощные аккумуляторы – в основном для таких дел годились танковые батареи. Электрический разряд, пропущенный в воду с помощью удилища-сачка, уходил в толщу улова – глубокой ямы, где отстаивалась рыба. Оглушенная мощным разрядом, рыба всплывала на поверхность улова, и ее оставалось поднять с помощью садков. Речную мелочь, а также мальков, всплывающих сотнями и тысячами, не подбирали – убитая электричеством, погибшая молодь смывалась рекой, забивая перекаты. И опять приходили медведи, лакомясь хариусом, сигом и ленками.

А ведь был еще тротил. И гексоген. Люди уже взрывали друг друга по всему миру, и однажды они решили взорвать рыбу на горной реке. То есть не то чтобы разорвать ее на куски, а просто оглушить до беспамятства, обездвижить ее. И вытащить на берег.

Гексоген не очень годился. Гексоген – все-таки порошок, и, смешивая его со стальными шариками, гвоздями и обрезками металла, можно было добиться высокой «эффективности» взрыва, то есть массовой гибели и увечья людей, в залах ожидания железнодорожных вокзалов и аэропортов, в людных магазинах и на молодежных дискотеках и даже в жилых домах, но не на реке. Тут в дело шел тротил, снабженный бикфордовым шнуром. И главная хитрость и мастерство браконьеров-убийц заключались в точно рассчитанном объеме заряда.

Тротила должно было быть заложено ровно столько, чтобы тайменей глушило, но не разрывало на части. Находились умельцы, рассчитывающие силу взрыва до миллиграмма, настоящие мастера-взрывники: туши тайменей, накрытые ударом, всплывали на поверхность живыми, и их трелевали к берегу с помощью все тех же блесен и спиннингов, снабженных катушками последнего поколения – безынерционными.

Вот как они назывались. Безынерционные катушки.

Создавалась полная иллюзия спиннинговой рыбалки. Потому что таймени еще сопротивлялись. Они вяло шевелили плавниками, открывали рты, и их пузыри наполнялись смертельным для рыб воздухом. Некоторые из тайменей, собрав остатки сил, выпрыгивали из воды и били хвостами по глади улова, что особенно нравилось взрывникам, и они тут же разливали водку по кружкам и пили за удачу. На рыбацких тонях и косах горных рек не пьют вино. Изредка – коньяк. Но чаще всего – водку, или – разведенный медицинский спирт.

Со временем возникла другая группа, а скорее всего – партия рыбаков. Они добывали рыбу только на спиннинг, не признавая сетей и неводов, и они выпускали молодых тайменей, аккуратно освобождая пойманную рыбу от кованых крючков. Электроудочки, автоматы Калашникова и тротил, применяемые на ловле тайменей, они считали преступлением, и самые смелые из них в знак протеста сначала приходили, а потом и приковывали себя к воротам зданий, где проходили экологические форумы. Их становилось все больше. Но взрывы над реками не стихали. Таймени уходили от людей все дальше и дальше, находя в реке тайные места для продления рода.

Среди людей находились и такие, кто бросал города и селился по берегам рек, ведя образ жизни таежных отшельников. Надо признать, что пока их было немного, но они были сильными. Уж они-то точно становились частью окружающей их среды. Хотя и человеческие страсти по-прежнему владели их душами.

Что особенно любопытно, и взрывники-браконьеры, и рыболовы-спортсмены, и отшельники-профессионалы – все они заставляли своих хозяек стряпать котлеты из зубатки, а, выпив водки, хвалились друг перед другом размером полученной удачи – той самой полости в котлете, которая образуется, когда масло растает… Те, у кого хозяек не было, научились сами стряпать новогодние котлеты.

Вертолет-стрекоза ушел на восток.

И вновь протоку Кантор покрыла звенящая тишина. Тайм и Тайма выплыли из-под скалы. Путь их лежал на север.

Лучший миропорядок – когда дороги людей и тайменей не пересекаются. Люди не могут познать мир зверей, птиц и рыб до конца, потому что они не могут прочесть и расшифровать ту тишину, которая стоит в распадках, между сопками, и над рекой.

Между тем таежная тишина соткана из тысячи звуков разной тональности и разной высоты, где щебет птиц и брачные крики сохатых вплетаются в нескончаемое ворчание речных перекатов. И камень, выскользнувший из-под лапы зверя, бегущего по осыпи в гору, только добавляет в тишину звук, похожий на рокот литавр оркестра. А если внизу, под скалами, еще и клокочет-кипит горный порог, то музыка тайги становится симфонией, которую люди почему-то считают тишиной.

Любой же посторонний звук, будь то шелест винта моторной лодки, сухой щелчок выстрела из карабина и его долгое эхо, скрежет гусеничных траков вездехода, полосующего тундру, губителен для музыки тайги, сопок, распадков и рек. Он разрушает ее. Люди не понимают, что они не слышат своих фальшивых нот, что до сих пор не управляют оркестром природы. Хотя и признаются в любви к ней, и называют природу своей матерью.

Тайма начала игру. Она то приближалась к Тайму и шла с ним рядом, бок о бок, касаясь плавниками упругого тела самца, то шлепала его хвостом и стремительно уходила в сторону мелкого ручья, впадающего в протоку, и Тайм был вынужден возвращать подругу. Порой, она подныривала под брюхо самца, и тогда их синхронное движение становилось похожим на танец.

Таймени поднимались все выше и выше, и окрас их менялся. Тайм и Тайма примеряли брачный наряд. Они кружили в уловах и на плесах, потому что Таймери – время любви – началось, и Таймери никогда не обходилось без танцев тайменей накануне глубокой ночи. Ведь таймени мечут икру при лунном свете.

Ближе к вечеру, когда до нерестилища оставалось несколько километров пути, странный для рыб звук пробил толщу воды. Его, в понимании человека, можно было обозначить как звук распрямившейся двуручной пилы. Такие еще остались в деревнях у плотников и у таежных охотников на зимовьях. «Пи-и-и-у!» – вот как звучало то, что произошло далеко внизу, на реке – на стрелке Большого каньона, где остался охотиться подросток Тайми. Так могла звучать стальная блесна, ударившая по большому камню на берегу, – что случается с неопытным рыбаком, промахнувшимся при забросе снасти. А может быть, то был звук наматываемой на барабан катушки лески, которая внезапно испытала сильную нагрузку.

Или раздался крик тайменя-подростка, почти еще детеныша, попавшего в большую беду. Тайма оставила своего самца. Она развернулась и стремительно бросилась вниз по протоке, на восток. Куда улетел вертолет.

7

Подступившие хлопоты на косе, куда благополучно приземлился вертолет, заставили всех забыть о случившемся утром на мысе Убиенного, во дворе дома Димичела.

Димичел торопил Минигула, поскольку полетных, засветло, часов оставалось мало и пилоту нужно было вернуться на базу, а он сознательно тянул время, помогая ставить палатки и оборудовать походный лагерь. Что-то подсказывало Минигулу, что ему нужно остаться на ночь с шефом, как он его называл. И улететь завтра, и, может, даже отговорить Дими от принятого решения задержаться на косе как можно дольше. Тем самым обманув Катрин и заставив ее принять окончательное решение.

И еще пилот думал про Катрин, которая не подозревала о распоряжении Димичела, и, раскрасневшаяся на ярком солнце и счастливая, оттого что не будет видеть своего вздорного мужа целую ночь и целый день, хлопотала у костра и подзадоривала мужчин на добычу рыбы, чтобы сварить первую уху.

Открытие сезона.

Катрин удивлялась, зачем они взяли так много хлеба и пакетов с солью, если на реке им предстояло быть всего лишь сутки.

Димичел догадался, почему его пилот тянет время.

Он отвел Минигула в сторону и попросил ни о чем не беспокоиться. Я же вижу, как вы переживаете, сказал Димичел, не переживайте, летите себе спокойно и возвращайтесь через три дня. Я взял достаточно продуктов.

Вечно полупьяный охранник, муж Катрин, он что, ваш друг, спросил Димичел.

Минигул покраснел и сказал, что дело не в охраннике.

А в чем?

Да, в общем-то, и ни в чем. Ну разве что девочка… Юла. Она ведь совсем еще маленькая. Вы меня простите, Димичел, не моего ума дело, но вы ведете себя как безумный террорист.

То есть как, что-то я не совсем понял.

Получается, что вы взяли в заложницы мать девочки.

Разве я ей угрожаю и требую от кого-то выкупа? От пьяницы-охранника с дрожащими и потными руками? Что он может мне дать?

Он может вам отдать свою жену.

Минигул присел на рогатую корягу – отполированное водой дерево, ствол которого одним концом был замыт в песчаный пляж, где стояли две разноцветные палатки. И он попытался объяснить свою мысль.

Муж Катрин, каким бы он ни был безвольным и ничтожным, наверняка переполошится и поднимет на ноги полицию. Своим обманом Димичел ставит Катрин в неудобное положение. Он ее насильно удерживает на реке и принуждает к принятию какого-то решения, и понятно какого, но ведь она должна его принять самостоятельно, по доброй воле и без насилия. И уж коли она до сих пор не могла его принять, то, стало быть, вы уж простите, Димичел, она еще не сделала выбор. С другой стороны, сама девочка, дочка Катрин, Юла – тоже становится заложницей. Ведь она будет страдать, не зная, что произошло с ее мамой. Мы вот рассуждаем о том, что террористы скоро подчинят себе весь мир, а сами не замечаем, как становимся террористами! Их методы мы используем в своей жизни. Ведь для девочки такое событие может стать травмой, и еще неизвестно, какой она вырастет.

Димичел перебил пилота.

Завтра вы позвоните Сусанне, которая осталась с девочкой, и предупредите о задержке с вылетом – ну, предположим, вы скажете, что перевал закрыт и погода нелетная. Старуха, в свою очередь, сообщит, что узнала, мужу Катрин. Вы полагаете, он не знает, с кем проводит время его жена и с кем она улетела на рыбалку? Кому нужно постоянное вранье?! Он получает от меня денежные подачки, а его маленькая дочь, которая, как вы выразились, «будет страдать», находится на моем обеспечении. И потом, вы думаете, что я воспитаю ее хуже, чем та среда, в которой она сейчас находится, и я не смогу ей дать достойного образования? По возвращении с реки все встанет наконец на свои места, сейчас я просто ускорю процесс, Катрин решится – ей уже ничего не останется делать, и я женюсь на ней.

Поздравляю, сказал Минигул, поздравляю… От меня – букет белых роз, она их любит, может, вы и правы, но террористы тоже действуют из лучших побуждений, и у них есть своя логика. А про погоду, вы уж извините, я не стану говорить. Я просто скажу, что вы прилетите через три дня.

И он замолчал и пошел запускать вертолет, потому что дальше он не мог предъявлять своих обвинений, ведь он сам оставался убежденным холостяком. Какое право он имел давать советы женатым людям?

Минигул улетел, сделав круг над Большим каньоном и подставляя бока машины под объектив цифровой фотокамеры Ивана, решившего скрупулезно фиксировать эпизоды своего таежного путешествия.

Иван снимал Катрин, склонившуюся у костра, отца, собирающего легкий спиннинг для ловли хариуса, орлана, сидящего на сухой лиственнице, и палатки, которые они поставили на пятачке песчаного пляжа, словно специально приготовленного рекой для людей.

Вся коса была покрыта крупным и мелким галечником. И только в одном месте, ближе к залому, хаотично громоздящемуся на стрелке двух проток, рекой был нанесен песчаный пляж, очень удобный для ночевок. Пляж заканчивался ровной каменной плитой, под легким наклоном уходящей в воду, а затем резко, ступенью, обрывающейся. И в этом заключалась особенная прелесть и удобство места, выбранного для стоянки. На ровной и плоской скале можно было загорать, сушить одежду, чистить рыбу и отсюда же бросать блесну спиннинга – хочешь на пенную стрелку двух рукавов реки, а хочешь – в улово, темный омут под отвесной скалой на противоположенном берегу.

Димичел зашел выше переката и показал Ивану, как надо пускать по течению легкую блесну-мушку на хариуса, чтобы она выплывала на ту самую стрелку и попадала в пенный галстук. Там рыба клевала отменно. Иван увлекся, потому что хариус нападал на его мушку, но, не имея опыта, никак не мог изловчиться, чтобы вовремя подсечь юркую рыбку с плавником-парусом.

Димичел собрал второй спиннинг и встал на перекате, чуть ниже Ивана, чтобы инструктировать сына. Попутно он рассказывал о реке и обитающей здесь рыбе. По существу, он читал лекцию, потому что Димичел, берясь за любое дело, предпочитал изучить его до деталей.

Самыми распространенными видами хариуса, рассказывал Дими, являются европейский хариус Thymallus thymallus и сибирский хариус Thymallus arcticus. Хариус амурский и монгольский встречаются реже.

Мы сейчас какого арктикуса ловим, спрашивал Иван.

Мы сейчас ловим того, который первым клюнет, весело отвечал Димичел, и тут клевало, он ловко подсекал и выводил крупного, с черным плавником, хариуса, которого он называл «харитоном», на косу. Двумя точными ударами маленького ножа Дими разделывал хариуса по хребту, посыпал солью и быстро отправлял в рот. Не забывая прикладываться к фляжке.

Попробуй, говорил сыну Димичел, чистый белок, ты, наверное, уже пробовал алкоголь, сначала хлебни из фляжки, тут виски, а потом отправляй в рот кусочек, отправляй-отправляй, даже не задумывайся, если хочешь, зажмурь глаза, я уверен, что тебе понравится, еще не было ни одного парня, которому не понравилось бы.

Иван – он хотел быть настоящим парнем – зажмуривал глаза, делал глоток из фляжки и одобрительно тряс головой, хотя первый раз в жизни пил крепкий алкоголь и ел сырую, правда, слегка подсоленную рыбу.

Потом они вновь шли на перекат, и Димичел продолжал свою лекцию, а Иван все никак не мог выхватить из струи своего первого хариуса.

Хариус относится к семейству лососевых, рассказывал Димичел, но он не уходит в верховья реки на нерест. Лососи, в том числе и таймени, закапывают свою икру в грунт, а хариус может разбросать ее даже по каменному дну. И только после икромета он совершает нагульные миграции – он просто прячется по ручьям, а к осени опять скатывается в основное русло. Самка хариуса мечет около двадцати тысяч икринок!

А таймень, перебивал его сын, сколько мечет таймень?

Около сорока тысяч. Есть морская рыба – луна, она мечет до трехсот миллионов икринок. Только представь себе – триста миллионов!

Спиннинг дернулся в руках Ивана, катушка затрещала, а тонкое удилище согнулось дугой. Димичел сразу понял: сын зацепил не хариуса, а крупную рыбу, может, ленка или сига, а может, и тайменя. Вот тебе, Минигул, ты утверждал, что все таймени ушли из Большого каньона на нерест!

Сними катушку с тормоза, скомандовал Дими, и медленно выходи на берег. Как только леска ослабнет, начинай подкручивать, кажется, ты поймал тайменя. Сейчас самое главное, чтобы он не порвал леску и не сломал твой спиннинг.

Иван, скользя по камням и зачерпывая отворотами низко отогнутых резиновых сапог воду, стал пятиться на косу. Но удилища из рук он не выпускал, хотя пальцы дрожали и срывались с катушки спиннинга. Как всякий неопытный рыбак, он начал немедленно поднимать над собой палку удилища, стараясь подтащить к берегу бьющуюся на другом конце лески рыбу.

Опусти спиннинг, скомандовал Дими, опусти его к самой воде и начинай потихоньку подматывать леску, как только почувствуешь тяжесть – сразу сними катушку с тормоза, дай слабину! И так делай до тех пор, пока не почувствуешь, что рыба обессилела и сама идет к берегу.

Папа, закричал срывающимся голосом Иван, папа, кажется, попался большой таймень, он очень сильно дергает, может, ты сам его выведешь, у меня не получается!

Все получится, сын, отвечал Димичел, все у тебя получится!

Димичел понял, что Иван зацепил не взрослого тайменя, а всего лишь таймешонка весом в килограммов восемь, ну от силы – десять, потому что если бы попался большой таймень, то он сразу бы порвал леску, рассчитанную на вес рыбы не более пяти килограммов. Дими сам наматывал американскую леску-плетенку на шпулю, стоящую сейчас на спиннинге сына. И нужно было сделать так, чтобы пойманного таймешонка Иван вытащил сам, хватило бы только терпения, и после первой своей рыбы, выведенной самостоятельно, он уже никогда не сможет забыть дрожи натянутой лески, осклизлых камней под ногами, холода воды, заливающей ноги в сапогах, рывков и стремительных рейдов рыбы вдоль берега, разбитых в кровь от вращения катушки пальцев и наконец – торжества победы, когда добыча бьется у твоих ног.

Таков удел настоящего парня, если он хочет познать вкус победы. А настоящий парень хочет победы всегда.

Направив жало спиннинга к самой воде, Иван вывел пойманную рыбу на берег. Скорее, он даже выкинул ее, в последний момент инстинктивно поддернув удилище и попятившись спиной к палаткам.

Действительно, попался таймешонок, Димичел на глаз определил его вес: примерно килограммов семь, значит, ему было не более пяти лет, молодец какой оказался Иван – он вывел рыбу на харюзовую леску, которая могла легко порваться.

Иван восторженно хватал рыбу под жабры, поднимал над собой, показывал отцу и утверждал, что его таймень весит не менее десяти килограммов, и предлагал немедленно вырезать из него по пластинке, подсолить и съесть, разумеется, сделать по доброму глотку из фляжки. И конечно, тайменя надо немедленно сфотографировать, Ивана надо тоже сфотографировать – со спиннингом и пойманной рыбой в руках.

Димичел заметил, что обычно такой молодняк, каким был пойманный таймешонок, рыбаки-спортсмены отпускают назад в реку, и, сказал он, ты сам решай, что делать с таймешонком, ведь ты поймал его сам, но ты должен знать, что мясо молодых тайменей очень вкусное, особенно когда его поджарить.

Нет, папа, возразил Иван, я не хочу его отпускать, ведь он – первая моя рыба, пусть Катрин поджарит нам его на той какой-то особенной сковородке, ты ведь говорил мне, которая не пригорает на костре, и на ней можно очень ровно поджаривать рыбу.

Хорошо, сказал Димичел, тогда вот тебе нож, и ты должен разделать своего первого тайменя.

Но ведь я не умею, возразил Иван.

Ты должен научиться. Сначала ты должен вспороть его по брюху и вытащить жабры. Смотри…

Дими показал сыну, как нужно сделать первые надрезы. Иван присел на каменной плите-полке, уходящей в воду, и неумело, но достаточно энергично вспорол тайменя от черной точки анального отверстия у хвоста до самых жаберных крышек. Таймень несколько раз, уже достаточно вяло шлепнул по плоскому камню хвостом, и мелкая дрожь пробежала вдоль его изогнувшейся тушки. Димичел отметил, что сын не испугался последних судорог рыбы, и он не боится крови, чешуи и слизи. Уже самостоятельно – без инструкций, Иван с хрустом вырвал жабры, подрезав их в горле тайменя. Так же уверенно он вырвал кишки, желудок и печень рыбы и выбросил их в быстро текущую у ног реку. Потом он вычистил лезвием сукровицу вдоль позвоночного шнура и помыл тайменя.

Отрежь ему голову, сказал отец сыну, голова тайменя хороша в ухе и в заливном, но, поскольку ты решил его пожарить, голова нам не пригодится. К тому же она слишком мала для ухи. А ночью мы поймаем большого тайменя, и тогда рыбы хватит и на уху, и на заливное, и даже на котлеты.

Иван перевернул рыбу на брюхо и сделал надрез в спине тайменя возле самой головы. Димичел удивился, как опыт быстро приходит к сыну. Потом Иван косо вонзил лезвие короткого, но сильно заточенного ножа в хрящ позвоночника и с хрустом потянул на себя.

И отцу, и сыну показалось, что раздался какой то странный звук «и-и-и-у!», а может быть, «пи-и-и-у!», отдаленно напоминающий звук распрямляемой пружины. Обезглавленная тушка тайменя забилась в руках Ивана. От неожиданности он отпрянул. Он еще живой?!

Обыкновенная судорога, у рыб так бывает, когда перерезаешь им позвоночник, у них там проходит какая-то жила, вернее – спинной мозг, ответил Димичел. Но сам суеверно оглянулся по сторонам.

Димичел провел в тайге немало дней и ночей, и он знал, что в природе существует много такого, что до сих пор непонятно человеку и им не разгадано. В том числе и звуков. Особенно когда ты один, ночью, остаешься у костра. Только человек с сильной волей и устойчивой психикой может ночью спать в тайге у костра. Минигул умел спать один у костра, и он научил Димичела преодолевать страх.

Только ты закрываешь глаза, удобно растянувшись на походном непромокаемом коврике, как тут же слышишь чьи-то голоса, шорохи и шаги, как будто кто-то, тебе невидимый, приближается к костру с дальнего края косы, уходящей в реку. Ты открываешь глаза и вновь видишь пламя костра-надьи, устроенного особым образом – бревна кладутся в огонь параллельно друг другу, они дают устойчивое пламя, правда, из надьи могут сыпаться искры, бревна стреляют, и ты рискуешь прожечь свой спальный мешок. И ты видишь неподалеку тень палатки, в которой спят твои товарищи по рыбалке, и рогатую корягу вывороченного с корнем дерева, и лунную дорожку, бегущую по глади плеса. Все тебе понятно и знакомо, ты, успокоенный, вновь закрываешь глаза. И тут же слышишь чей-то шепот и треск ветки то ли под ногой человека, то ли под лапой зверя. А вот вскрикнула птица, и вскрикнула она так, что заныло на душе, как будто кто-то, тебе неведомый, но опасный, выпивает до самого донышка твой покой и твою веру. И сразу вспоминаются давно умершие родители, и любимые женщины, которых ты предал и бросил, и друзья, которые оставили тебя или которых оставил ты сам, и твои дети, которые растут сами по себе, без твоего участия, и твоя первая учительница, которой ты никак не соберешься написать письмо, а она тебя любит и помнит по-прежнему, ты точно знаешь.

Ты садишься у костра, обхватив колени, и долго всматриваешься в оранжевые языки пламени и в малиновые угли на бревнах. Ты слушаешь говор реки на перекатах, завариваешь чай и куришь трубку с крепким табаком, борясь с единственным желанием – немедленно залезть в палатку и спрятаться, под весьма условной, конечно, но – крышей.

Не менее загадочные вещи происходили и днем.

Года два назад Димичел рыбачил здесь же. Он решил подняться на вертлявой лодчонке, похожей на каноэ, которую местные называют оморочкой, к дальним перекатам Большого каньона. Дими нашел уловистое место и принялся таскать из потока хариусов – одного за другим. Он так увлекся, что все дальше и дальше заходил в реку, пойманную рыбу складывал в сумку, привязанную к поясу, и вдруг он отчетливо почувствовал пристальный взгляд в спину. Так смотреть мог только зверь, людей здесь не было, а единственный человек – пилот Минигул – остался рыбачить на косе, у палаток, и Димичел пожалел, что свой карабин оставил на берегу. Осторожно, стараясь не поскользнуться на камнях, он повернулся к берегу и… никого не увидел! Но он чувствовал взгляд. Теперь казалось, что зверь переместился в заросли густой черемухи, дурманящий запах которой стелился над косой. Ну да, конечно! Дими ясно видел маленькие красные глазки какого-то зверя, который бесшумно пробирался вдоль берега, и, наверное, он крадется за человеком, готовясь напасть на него.

Так же осторожно, стараясь не бурлить ногами против течения, Димичел выбрался на косу, внимательно следя, как ему казалось, за продвижениям зверя в зарослях и за огоньками его глаз, он подхватил карабин и послал патрон в ствол. Он стоял теперь спиной к реке, и – надо же! – он опять почувствовал чей-то взгляд в спину. Но там, откуда исходил взгляд, быть никого не могло, поскольку на другой стороне реки высилась отвесная скала каньона.

Димичел заставил себя оглянуться, и он увидел: на скальной поверхности, среди трещин и отполированных солнцем, дождями и ветром гранитных сколов отчетливо проявились глаза! Никакой морды зверя видно не было – только напряженные глаза со сросшимися на переносице густыми бровями. Непонятно, чьи – человека, зверя? Или совершенно неведомого существа?

На какое-то мгновение Димичелу показалось, что смотрит женщина, которая, он почему-то был уверен, боится за него, Димичела, и словно предостерегает его от опасности. Он быстро прыгнул в оморочку, оставив на косе карабин, спиннинг и сумку с пойманной рыбой, и вернулся в лагерь. Минигул, которому он рассказал о своем странном видении, долго помешивал поварешкой в котле, где тихо побулькивала, доходя до нужной кондиции, уха из хариуса.

Она, сказал Минигул.

Кто она?

Матерь Природа.

Димичел усмехнулся про себя и ничего не ответил пилоту. Местные – как дети, так и взрослые – давно уже пили коровье молоко, ходили в церковь, а сам пилот отслужил в десантных войсках и окончил вертолетное училище. Но Димичел всегда подозревал, что и в деревне – на пологом склоне мыса Убиенного, да и в недалеком городке, живут и молятся своим сэвэнам внуки того самого шамана, который не терпел конкуренции.

Катрин тоже была суеверна.

Вылететь с моста, чтобы наконец встретиться со своим богом… Он никогда не забывал их первой встречи в летящем на огромной скорости автомобиле. Дух и материю Катрин считала двумя самостоятельными и независимыми началами. Может, она была знакома с философией дуализма?

Когда раздался звук «пиу!» и Димичел оглянулся по сторонам, ему показалось, что не один, а сотни взглядов были устремлены на отца с сыном.

Впрочем, ведь так оно и было.

Кроны деревьев и кустов зашевелились, словно от дуновения легкого ветерка, и в причудливом занавесе, который всегда вывешивает природа людям, скрывая то, что на самом деле происходит на сцене, появились полулица-полумаски. Не люди и не звери, а какие-то гномы. Они перемигивались и перешептывались, а зеленый, сплетенный из пряжи травы, веток и листьев занавес пошел волнами.

Димичел вспомнил, как в одном из авангардных спектаклей прославленного режиссера-мастера он уже видел подобный занавес. Он был устроен особенным образам: в финале пьесы все ее действующие лица появлялись в ткани огромных кулис, сотканной из толстой пряжи. Просто из каких-то веревок толщиною в палец был связан тот занавес с махристыми краями отверстий на разной высоте от пола до потолка, и в них, отверстиях, появлялись лица героев. Примитивный вопрос мучил тогда Димичела: какие нужно выстроить подмостки и лестницы, чтобы главные герой и героиня оказались в занавесе под самым потолком?

А кто же были они, гномы, возникшие в занавесе тайги на исходе дня, когда Иван отрубил голову рыбе и раздался странный звук «пиу»?!

Димичел незаметно столкнул отрубленную голову тайменя в воду и сказал Ивану, желающему непременно опять войти в реку, что им нужно успеть до темноты приготовить ужин, то есть пожарить тайменя. С явной неохотой сын возвращался к костру, у которого хлопотала Катрин. Димичел говорил Ивану, что разбудит его ночью на особую рыбалку – на мыша, то есть на блесну-приманку, сделанную в виде мышки.

Таймень охотится не только на рыб – он нападает и на мышь, плывущую от одного берега к другому, и на утку, садящуюся в заводь, он настоящий хищник – большой таймень, и сегодня ночью мы его поймаем. Объяснял Димичел.

Катрин нахмурилась, принимая из рук Ивана рыбу.

Совсем детеныш, сказала она, почему вы его не выпустили?

Димичел поморщился. Зачем ты убил свою овчарку, почему вы не выпустили таймешонка… Сколько христианского сострадания! А на вопрос, почему ты живешь с двумя мужчинами, ответа нет. На ум приходит строгая завучиха, которая порицает мальчишек за то, что они дергают девчонок за косички, а сама на переменках целуется (и не только целуется) с директором школы, запершись в его служебном кабинете. А у директора трое детей. И вся школа, включая младшие классы, знает о том, чем занимаются завучиха и директор в закрытом изнутри кабинете. Не слишком ли часто мы меряем поступки других по гамбургскому счету, забывая предъявлять те же требования к себе?

Димичел обнял Катрин за плечи и примиряюще сказал, что таймешонок – первая добыча Ивана, и какой же настоящий парень, если он – настоящий, упускает ее, и что любому рыбаку-спортсмену нужно пройти определенный путь, чтобы научиться отпускать пойманную рыбу назад, в реку. Сегодня Иван только встал на правильный рыбацкий путь. Ты нам поджарь, пожалуйста, его добычу, сейчас мы будем ужинать.

Они сели у костра, и ночь еще не накрыла Большой каньон, но наступал тот вечерний предел, когда сиреневые сумерки уже крадутся на косу из близких распадков, а над ручьями слегка парит. Приходит первый туман наступающей ночи. Молочный и слоистый, он наползает на реку, устилает галечник тонкими пластами, и камни блестят от вечерней росы. Дневная жара спала, быстро становится прохладно, поэтому самое время сменить сапоги-болотники, в которые набралось воды в переходах через бурные перекаты, на сухие горные ботинки и надеть свитер, и, близко придвинувшись к пламени костра, держать в руках кружку горячего чая. Уже переделаны все дела походного дня, палатки поставлены, и на ночь заготовлены дрова, и по красной полоске заката, появившейся на стыке скальных вершин и вечернего неба цвета густой синевы, становится ясно, что дождя не будет, но ночью возможен заморозок. Пахнет цветущей черемухой – в здешних местах она зацветает поздно, и горьковатый запах дыма костра мешается с черемуховым. Еще пахнет резиной – лодка, за день нагревшаяся на солнце, слегка сдула свои круглые бока-баллоны, и ты понимаешь, что завтра с утра сядешь в лодку и уплывешь отсюда… Может быть, навсегда. Но ты уже никогда не забудешь заката, костра, запаха черемухи.

Они сидели за походным столиком на раздвижных ножках, и поджаренный таймень был действительно вкусным, Катрин с Иваном выпили чилийского вина. Было забавно слушать, как раскрасневшийся от своей первой рыбацкой удачи Иван еще и еще раз рассказывает, как он проводил рыбину вдоль берега и как она металась в улове, теряя свободу, а он переживал свой инстинктивный рывок, с помощью которого выкинул добычу из реки. А ведь таймень мог и оборваться.

Катрин были понятны переживания Ивана, поскольку она, выросшая на берегах лимана, сама была удачливым рыбаком и по количеству взятых из реки тайменей могла сравниться с великим и ужасным рыбаком Минигулом.

Иван не чувствовал никакой неловкости в общении с Катрин, очень быстро он стал говорить ей «ты», тем более что именно она сама и предложила называть друг друга, не церемонясь. Катрин и Иван. Димичел с удовольствием слушал их разговор. Он думал о том, что сын поладит со своей будущей мачехой, такой молодой и привлекательной, но уже довольно опытной. Они будут жить вместе в английском доме, а с Лизи он попробует договориться. Она прилетит – теперь уже через два дня, и он все уладит, и, конечно, интересно, как она теперь выглядит – он не видел свою бывшую жену несколько лет, только переписывался с ней по электронной почте.

Катрин собиралась вместе с Димичелом на ночную рыбалку, теперь они обсуждали с Иваном блесны-мыши и катушки, которыми надо было с вечера оснастить спиннинги. Димичел сделал все достаточно быстро, достав из походного туба два других спиннинга – с более мощными ручками и стальными кольцами под катушки, рассчитанными на вес рыбы до ста килограммов. Один из спиннингов, абсолютно новый, американского производства, он торжественно вручил сыну и шутливо поздравил его с вступлением в легион рыбаков.

Потом он достал из нагрудного кармана куртки ту самую коробочку, которую перед отлетом тайно взял с собой. В коробочке, красиво упакованные на шелковой жатой драпировке сиреневого цвета, лежали круглые часы на цепочке и в серебряной оправе. Сейчас такие часы носят только консервативные или очень состоятельные люди. Их носят не на руке, а в специальном карманчике брюк или пиджака. Когда-то такие часы назывались брегетом. Было видно, что часы для Ивана – дорогие, а на их крышке выгравирована картина: на берегу реки стоит рыбак в сапогах и в пробковом шлеме и старательно выводит на спиннинг рыбу.

Японские часы Ferrari Grand Prix, сказал Димичел. Механические, ручной сборки. Мы с Катрин дарим их тебе на память о первой пойманной рыбе – таймене! У меня есть своя теория, правда, она не очень-то научная. Ты знаешь, что слово «тайм» с английского переводится как «время», таймень, как мне кажется, производное от слова «время»: тайм-ень.

Он вкусно, словно пережевывая буквы, произнес слово по слогам. И продолжил.

Я нахожу такое объяснение. Некоторые ученые-ихтиологи считают, что тайменю миллионы лет, он – один из древнейших видов, сохранившихся на земле. То есть таймень – существо, пережившее века! Редко кому удавалось пережить время. Мамонтам, например, и ящерам не удалось. Я не знаю, откуда взялась словесная добавка «ень» к определению «тайм» – я не лингвист и не филолог, может быть, китайцы постарались, но я точно знаю то, что таймень побеждает время. А еще есть прибор, который называется «таймер». Он фиксирует начало и конец каких-либо процессов. Мне почему-то кажется, вернее – я хочу так думать, что между тремя словами – «тайм», «таймер» и «таймень» – существует связь. Не знаю какая, но она существует. Сверяй свою жизнь с нашими часами, Иван! Пусть они будут твоим личным таймером.

Вся тирада Димичела была произнесена таким голосом, что возникало ощущение важности момента. Катрин разлила по кружкам чилийское вино, в очередной раз, про себя, удивившись мышлению человека, которого она полюбила. А ведь он был человеком сухих цифр, нефтяным разведчиком и бизнесменом, привыкшим управлять буровыми установками и оперировать не образами, а лишь понятиями дебета и кредита, прибыли и ее дефицита. И еще она удивилась отцовской предусмотрительности и заботе Димичела о сыне. Катрин примеряла его человеческие качества к своей маленькой Юле. Она оценила фразу «мы с Катрин», хотя он не сказал ей ни слова о приготовленном подарке для сына.

Иван захотел немедленно испытать новый спиннинг, он просительно посмотрел на отца. Вечный рыбацкий зуд, возникающий с момента первой рыбы, бьющейся у твоих ног, уже охватил его, ему не терпелось немедленно вернуться на перекат и без устали зашвыривать блесну на пенную стрелку или в темное улово под самой скалой. Всегда кажется, что именно там стоят таймени.

Ну хорошо, сказал Димичел, возьми тяжелую блесну на шестьдесят граммов, золотистого цвета, и попробуй.

А мышь, спросил Иван, как же мышь, ведь ты сказал, что таймень сейчас возьмет на мыша.

Нужна ночь, просто чернильная нужна темнота, мы тебя обязательно разбудим. А сейчас попробуй на тяжелую блесну. Она похожа на желтый лист.

Иван уходил на дальний конец косы, они смотрели ему вслед, и казалось, что он шагает по молочной белой реке, потому что туман еще стелился по галечнику, не поднимаясь над палатками и заломом, перегораживающим реку почти до середины. Иван шел неторопливо – в одной руке он держал спиннинг, в другой – пластиковый сундучок с рыбацкими снастями, и чем дальше он уходил от костра, тем сильнее возникало ощущение, что парень идет босиком по воде, которая сегодня просто укрыта туманом. Димичел прилег у костра, облокотившись на согнутую руку, и теперь, когда он смотрел на сына снизу, возникло новое ощущение: казалось, что Иван идет не по реке, а по облакам.

В сонной тишине таежного каньона раздался резкий удар, как будто кто-то, людям невидимый, изо всех сил ударил плоской доской по воде. И еще раз. Катрин вздрогнула, хотя она и знала природу нового звука. Так крупный таймень бил хвостом по воде, глуша добычу – мышь, переплывающую реку, или птицу, присевшую на перелете отдохнуть.

Ну вот, удовлетворенно произнес Димичел, большой таймень вышел на охоту! А Минигул уверял меня, что все таймени ушли из Большого каньона на икромет. Не все, однако, ушли! Он сознательно употребил словечко «однако» из местного лексикона рыбаков и охотников.

А может, они просто вернулись, задумчиво сказала Катрин, ты знаешь, Дими, я, кажется, знаю, как называется икромет, то есть нерест тайменей, если исходить из твоей научной теории на тему «таймень и время».

Очень интересно, Димичел прихлебывал виски все из той же походной фляжки, обтянутой дорогой замшей, и как же?

Нерест называется «таймери» и переводится, как «самое удобное время для любви».

«Самое подходящее время» по-английски звучит как «тайминг», возразил Димичел, свободно говорящий на английском, к тому же «любовь» с английского – «лав», тебе хорошо известно, моя маленькая девочка, иди скорее ко мне, ты отдавалась когда-нибудь на песке? Одно из самых лучших занятий – любить женщину на песке, говорил он и тянулся к Катрин, и, значит, нерест – love-timing, или тайминг-лав!

Есть еще слово «вери» – «очень», возражала Катрин, шутливо отбиваясь от Димичела, если соединить слова «тайм» и «вери», а «в» опустить, то тогда и получится «таймери».

А сама уже подстилала коврик – сомнительна все-таки с точки зрения гигиены любовь на песке, и закрывала глаза, и снимала с лица Дими очки в тонкой оправе, и тянулась губами к его губам.

На реке вновь раздался удар тайменя хвостом по воде.

8

Ярости Таймы не было предела. Что-то случилось с Тайми, на ходу она била хвостом речную мелочь, отшвыривая мальков и глуша юрких хариусов, Тайма даже поцарапала плавник, проходя последний перекат перед Большим каньоном. Она проплыла вдоль стрелки, завернула в глубокую яму под скалой, где Тайми быть просто не могло – он еще боялся заходить в ямы, где жили взрослые рыбы. Ее сына-красавца с упругими и блестящими боками нигде не было видно. И даже под заломом – нагромождением стволов, коряг и веток его не было.

На берегу, на самом краешке косы, зайдя по колено в воду, стоял человек и бросал спиннингом блесну. Явно – неопытный рыбак. Металлическая блесна желтого цвета, случалось, летела не на стрелку протоки, где бурлило, схлестываясь, течение, а совершенно в противоположную от реки сторону. И тогда блесна-рыбка билась о камни, издавая металлический звук, но он не был похож на то «пиу!», пролетевшее над каньоном и пробившее толщу воды. Тайме был безразличен невысокий человек, потому что она, в отличие от Тайма, никогда не знала беды от людей, пахнущих дымом костров и лесных пожаров.

Несколько раз она достаточно близко подплывала к золотистой рыбке, которую человек зашвыривал в реку и потом подтягивал к своим ногам на почти невидимой в воде леске. У Таймы не было желания хватать рыбку-блесну. Во-первых, она не была голодна, а во-вторых, нигде не было Тайми, ее детеныша, и тот страшный звук, который заставил ее вернуться, больше не повторялся.

Уже наступила ночь. Она была лунной и такой светлой, что от ног человека, все глубже заходящего в реку, бежала дорожка, которая заканчивалась почти у самой скалы. Человек, бросающий блесну, был упорным, он не уходил в недалекий лагерь, где горел костер и стояли палатки и два других человека сидели у огня, обхватив колени руками. Люди всегда отличались тем, что могли часами глядеть на огонь и не шевелиться. Точно так же звери и рыбы, попадая в яркий луч света, не могут уйти за границу безжалостно бьющего луча.

Хищные рыбы по ночам выходили на охоту, но в Большом каньоне хозяевами реки были Тайм и Тайма, и они не могли допустить, чтобы кто-то другой распоряжался здесь. Несколько раз Тайма подплывала к самым ногам рыбака, избороздившего своей блесной яму под скалой, в которой обычно Тайм и Тайма стояли днем, отдыхая от ночной охоты. Но человек не видел огромной рыбы, потому что был поглощен ожиданием сильного рывка. С каждым разом его броски становились все точнее и точнее, и наконец случилось так, что его металлическая приманка, оснащенная острыми крючками-тройниками, царапнула плавник и бок Таймы. В конце концов, ей надоело бесцеремонное вторжение. Тайма развернулась в яме, чтобы начать атаку на блесну.

В то же самое время один из двоих людей на берегу разделся и вошел в воду. Женщина. Она разделась и вошла в воду, ее тело отливало белизной, и оно было совершенно беззащитным, мягким и без чешуи, без плавников и жаберных крышек, так необходимых для жизни в опасной реке. Оставшийся у костра что-то быстро говорил ей и размахивал руками, но она хохотала и брызгалась, и шлепала ладошками по воде. И когда она выныривала, почти по пояс выпрыгивая из воды, похожая на самку лосося, ее тело, казалось, притягивало и впитывало лунный свет.

Потом женщина вышла из реки, быстро оделась и стала сооружать на берегу нечто наподобие софита. Она составила три весла, уперев их лопастями в песок и связав наверху веревкой. На вершину пирамиды она тем же самым шнуром прикрутила мощный, на аккумуляторе, фонарь – так, чтобы луч света освещал достаточно широкой полосой часть реки от берега до отвесной скалы. Три других фонарика, гораздо меньше первого, она приспособила к ручкам весел – по бокам треугольника, чтобы их лучики сходились в дальней точке улова, почти у каменной стены неширокого в той части каньона. Таким образом, умело направляя лучи фонарей, она осветила место сбойки течения двух проток и создала собственную, уже не лунную, а дорожку электрического света, бегущую от песчаного пляжа до самого глубокого места реки под гранитным обрывом. Именно сюда она принялась зашвыривать блесну, взяв спиннинг у неопытного рыбака-парнишки, да, он был почти еще мальчик или, скорее, подросток, которого женщина учила искусству правильного заброса блесны. Было видно, что сама она умеет бросать блесну мастерски и любит рыбачить. И она способна поймать большую рыбу.

Луч фонаря освещал реку по глади омута, а сфокусированные лучики маленьких фонариков добавляли к широкой полосе три похожих на лезвия длинных и узких ножей – их называют филейными и ими разделывают рыбу – световых клинка, которые рассекали поток до самого дна.

Тайма вошла в луч света, и то, что она увидела почти у самого берега, заставило ее стремительно всплыть и ударить хвостом по воде. У самого берега в расщелине плоской плиты, наклонно уходящей в воду, лежала голова Тайми. Стайка мальков кружилась возле отрубленной головы, подсасывая сукровицу из глаз убитой и разрезанной человеком рыбы.

Тайма развернулась и, словно черная торпеда – теперь она была черной, стремительно понеслась к берегу. Женщина со спиннингом в руках и подросток, стоящий рядом, увидели огромную рыбу, плывущую прямо на них из глубины скального омута.

Женщина размахнулась и точно забросила блесну-приманку перед рыбой. Тайма схватила зубами надоедливую золотую рыбку. Сильный рывок заставил женщину ухватить спиннинг двумя руками.

Димичел любил тело Катрин и хотел его долго ласкать, но она боялась и не хотела продолжения, потому что Иван в любую минуту мог вернуться к костру. Она сдержала свои стоны. Когда все кончилось, Димичел перевернулся на спину, взял в руки тальниковую веточку и стал ее покусывать, бездумно глядя в небо и лишь изредка наблюдая за бросками Ивана. Потом он повесил на огонь чайник, и они с Катрин присели у костра. Обычно она всегда засыпала после этого, буквально на пять минут, пяти минут ей хватало, но сегодня она не стала так делать, потому что ей хотелось поговорить с любимым.

Уже наступила ночь, она была лунной и такой светлой, что от ног Ивана, все глубже заходящего в реку, бежала дорожка, которая заканчивалась почти у самой скалы. Иван оказался упорным добытчиком, он все бросал и бросал блесну и не уходил в недалекий лагерь, где горел костер и стояли палатки и где отец с Катрин сидели у огня, обхватив руками колени.

Почему они могут так долго молчать и глядеть на огонь, спрашивал себя Иван. Он не хотел и не мог возвращаться в лагерь. Ему очень нужно было сегодня поймать большую рыбу, а еще он догадывался, что отцу и его женщине хочется побыть вдвоем.

Завтра вертолет не прилетит, стараясь говорить безразлично, как о пустяке, заметил Димичел, подбрасывая сушняк в костер, он прилетит только через два дня, тебе надо наконец решиться, и, если хочешь, мы можем пойти в твою церковь.

У тебя другая вера, слабо возразила она, как-то потерянно опустив плечи и склонив голову, у католиков другие обычаи и другое венчание. И потом, ты же знаешь – у меня церковный брак, нужно просить у церкви разрешение на развод.

Другая вера, другие обычаи – атавизм, ханжество и уловки, которые придумали для себя люди! Димичел начал раздражаться. Тебе не надоело лгать, изворачиваться и все время держать меня на крючке?

Тебе не нужно было убивать свою собаку, Дими.

Что ты заладила – «не нужно убивать, не нужно убивать»! Я случайно убил ее. Она пострадала из-за своего предательства. С твоей точки зрения – жестоко, а с моей только так и надо поступать! Ты, Катрин, живешь двойными стандартами.

Как будто ты ими не живешь.

Я не сплю с двумя женщинами, не бегаю к проституткам, я навсегда порвал с бизнесом, который счел безнравственным. И я смог полюбить по-настоящему – тебя, мне уже не нужен суррогат любви! И я, в конце концов, не принимаю подарков от мужа моей любовницы!

Опущенные плечи Катрин вздрагивали, она плакала, уронив лицо в ладони.

Почему ты плачешь?!

Юлька… Она испугается, когда узнает, что я не вернулась. И он нас перестреляет всех, когда мы вернемся.

Не такой уж он смелый, как тебе кажется. Я попросил Минигула, он предупредит няню, и та объяснит все девочке. Старуха скажет, что перевал закрыт и вертолет прилетит позже. И потом – я могу ведь выстрелить первым. Ты это знаешь.

Да, я знаю. Но он не виноват в том, что любит меня и дочь.

Но и я люблю тебя, и мне кажется, что я смогу с ним обо всем договориться подобру-поздорову.

Разве «договориться» – не двойные стандарты? Ты со всеми договариваешься, Дими, расплачиваясь деньгами. Ты и со своей бывшей женой собираешься договориться. Весь твой договор – деньги.

Можно расплачиваться чем-то другим?

Да, можно! Любовью, жизнью, здоровьем. Можно что-то даже приносить в жертву! Например, свое счастье быть рядом с любимым человеком…

Надо же – в жертву! Димичел вскочил и заметался вокруг костра.

Она приносит себя в жертву! Ради нашей любви… А сама спит с двумя мужиками. И не надо убеждать меня в обратном. Ты ведь обманываешь сама себя!

Димичел вдруг отчетливо понял, что два года он обманывал сам себя, щадя ее религиозную совесть и ее женский стыд. И никакой он не импотент, ее муж-охранник! Ведь один раз в неделю бывают такие вечера и такие ночи, когда Катрин отключает мобильный телефон и ей нельзя послать даже эсэмэс-сообщение. Те самые ночи и вечера, которые совпадают с возвращением охранника домой, после дежурства.

Он замер, оглушенный догадкой. Как будто бы нельзя было понять истинного положения вещей раньше!

Димичел посмотрел на сына, все дальше забредающего в реку по перекату, и на Катрин, съежившуюся у костра. В голове его, оскорбленного подлостью, он так считал, и предательством любимой женщины, и одурманенного большой дозой алкоголя, созревал дикий план. С его точки зрения, он не был чудовищным.

Послушай, Катрин, все, о чем ты говоришь, не очень конкретно. Любовь, здоровье, долг перед дочерью, жертва… Жертва ради любимого человека не может быть эфемерной. Иногда она даже отвратительна, но ведь ради любимого ты готова на все?! Ты не можешь ради меня бросить своего пьяницу и импотента. Допустим. Хорошо. Такую жертву ты принести не можешь. Я все-таки верю тебе, и, предположим, ты с ним действительно не спишь. Но тогда я хочу попросить тебя об одном очень серьезном и, я полагаю, с твоей точки зрения, безнравственном одолжении…

Димичел кивнул головой в сторону стоящего почти по пояс в реке Ивана. Катрин подняла голову и тыльной стороной ладони вытерла слезы со щек. Может быть, она догадалась, о чем ее хочет попросить любимый, и не смела поверить.

Мы откровенно говорили с сыном перед рыбалкой. У него большие проблемы с женщинами. Ну, ты знаешь, как бывает у подростков, которые хотят стать мужчинами. В общем, не могла бы ты…

Катрин отбросила темные волосы и долгим взглядом посмотрела на Дими.

Как ты заблудился, любимый мой, сказала Катрин, она произнесла фразу низким голосом, который сразу сел и прозвучал с хрипотцой, она знала, что Димичел без ума от грудного тембра ее голоса, и, жалеючи, погладила его по лицу. Один раз переступив через человеческий закон, ты не можешь остановиться, и ты уходишь все дальше! За грань добра и зла. Тебе не стоит выставлять меня перед сыном продажной женщиной. Нам же как-то нужно жить дальше… В безнравственности? А он у тебя – неплохой парень.

Нравственность, человеческий закон, заблудился… Опять высокие слова, Катрин! Ведь ты говорила о жертвенности. Вот и принеси жертву! И потом, сделать мальчика мужчиной – не самый плохой поступок в жизни. И тогда я поверю в то, что ты безумно любишь меня. Я прощу тебе наш маленький грех…

Она вновь перебила его. И она уже не плакала.

Твоя беда в том, любимый, что ты всем предлагаешь сделки. И сам с собой ты тоже заключил сделку. Вся твоя игра в красивую и богатую жизнь, вертолеты, яхты, розы, садовники, театрализованное возвращение на речку детства. А началось все с того, что ты решил придумать себе имя! Как в театре, ты знаешь. Ты очень неестественен. Седеющий герой-любовник в белом костюме на авансцене с благозвучным и непонятным именем, а все остальное – массовка. И я прикуплена на всякий случай. Наверное, для включения софитов.

Интересно, и какое же я придумал себе имя?

Ты думаешь, никто не знает в нашем городе, что когда-то тебя звали Димой, а фамилия твоих родителей была Челобитовы?! Ну как же, Челобитов – какая-то лакейская фамилия! Ведь ты никогда и ни перед кем не клонил голову и не бил челом. Гораздо благозвучнее и «заграничней» звучит Дими-чел. Дима Чел-обитов. Потом и Иван стал Иваном, да и я для тебя не Катенька Переверзева, а Катрин. Да и Лизи – вовсе не Лизи, а обыкновенная Лизка – Лизавета. Вы со своими друзьями хотите жить по западным стандартам, а нефть и газ добывать в своей стране, обкрадывая и обманывая людей из тундры. Вот в чем твоя игра, тобой придуманные стандарты. Уж не знаю, какие они – двойные или тройные. Ты всем навязываешь свои вкусы! Все должны любить итальянские очки и итальянских же футболистов, потому что их любишь ты, все должны читать Бродского и Хемингуэя, потому что их читаешь ты, все должны носить рубашки с запонками и есть телятину в грибном соусе, потому что католики не любят свинину, и ты ее не любишь. А вообще-то ты, после французского коллекционного вина, любишь пропустить пинту-другую местного пивка, и ты убиваешь своих любимых собак! Вот что делаешь ты. Вообще-то, любимый, тебя стоило бы называть не Димичелом, а Дикичелом – Диким человеком! Вот как стоило бы тебя называть.

Катрин говорила запальчиво и быстро, от гнева у нее дрожали губы.

И сюда они уже добрались, тоскливо думал Димичел, изменивший имя по одной причине – он не хотел, чтобы прошлое тяготело над ним.

И сюда они уже добрались, и Минигул – ты смотри-ка, какая сука! – все ей рассказал. Сначала они приходят в мой дом с окровавленной курицей и тычут мне в лицо ее оторванной башкой, потом они учат меня, как мне называть своего собственного сына и как наказывать собаку, которую я вырастил, и они не понимают, что правильно завязывать галстук, носить запонки, читать хорошие книги и есть здоровую пищу – нормы цивилизации, и ведь плохому их не учат, а они продолжают курить кальяны с травкой, опиваться до блевотины свежей оленьей кровью, покупать дешевые рубашки в клеточку, и через неделю у них махрятся манжеты, а они думают, что так происходит от браслета часов, а на самом деле от того, что они дешевые и сшиты в подвалах вьетнамцами. И они продолжают читать «поттеров», петь матерные частушки, слушать нечесаных уродов и полуголых телок с накачанными силиконом сиськами, которых в прессе называют то ли «блескучими», то ли «блестящими», а ведь кто-то же должен им сказать, что кроме их вонючего городка есть еще Венеция, есть Достоевский, Вагнер, Кафка, Пастернак, Бродский и Гендель…

Телефонный звоночек, который раздался в его сердце, был таким сильным, что Димичел инстинктивно схватился рукой за левую часть груди и негромко вскрикнул. Побледневшая Катрин, забыв о нанесенной обиде, подскочила к нему и помогла прилечь на коврик, подложив под голову Димичелу свой походный рюкзачок с вещами.

Она вела себя так, как ведет всякая женщина, увидев боль и страдание любимого человека. И она забыла свои обвинения, и почти простила ему подлость чудовищной, с ее точки зрения, жертвы, предложенной им, и сейчас могла бы выполнить любые его требования, лишь бы ее любимый, заблудший и порочный, не страдал от боли.

Катрин дала Димичелу таблетку валидола, он отдышался и успокоился и, правда, неохотно рассказал ей про свои телефонные звоночки и про консультации со старым лекарем.

Может быть, действительно аритмия, сказала Катрин, но я знаю причину твоей усталости.

И в чем же она, спросил Димичел.

Ты накапливаешь отрицательную энергию. Люди из деревни называют ее порчей и сглазом. И я знаю, как вылечить – меня научила моя бабушка.

Опять мракобесие, усмехнулся Димичел, ты восхищаешься пьесами великих драматургов, управляешь цветным электрическим светом, создаешь инсталляции, водишь автомобиль и веришь в чепуху. Как звоночки в сердце можно вылечить? Бить в бубен и прыгать через огонь, втыкать иголки в соломенных и нитяных кукол, которых так любит твоя дочка, или отрезать у живой курицы голову?

Для начала нужно поверить, задумчиво ответила Катрин.

Согласись, уж коли верить, то хотя бы надо знать – во что. Впрочем, если ты так настаиваешь, давай попробуем. Я просто хочу доказать, что я люблю тебя, и я решил подчиниться твоим правилам.

Катрин набрала воды, зачерпнув прямо из реки, и склонилась над кружкой. Губы ее шевелились, и можно было понять, что Катрин читает молитву. Потом она посолила воду, подожгла три спички по очереди, и черные скелетики спичек, оставшиеся после огня, бросила в кружку.

Ты должен умыть лицо приготовленной водой, сказала Катрин, протереть ладони, ступни ног, плечи, живот и спину. И так нужно будет проделать три раза. Поскольку вертолет вернется за нами через два дня, мы успеем снять с тебя порчу. Прошу тебя, любимый, сделай для меня. Ты ведь крещеный? У католиков и православных Бог един. Христианский бог.

Крещеный.

Димичел решил подчиниться.

Бог един.

Омовение, сказал он, полуязыческий обряд омовения святой водой. Полуязыческий, потому что присутствуют зачатки христианства: молитва и три сгоревших спички – во имя Отца и Сына, и Святого духа. А вообще-то – типичное крещение огнем, водой и солью, может быть, солью Земли. Смущает только примитивный способ приготовления святой воды!

Прошу тебя, сказала Катрин и накрыла губы Димичела своей ладонью, прошу тебя – не надо комментировать! Если не хочешь верить, то хотя бы просто подчинись и сделай так ради меня.

Хорошо, сказал Димичел, я так сделаю. Потому, что я люблю тебя.

Он снял туристические ботинки и шерстяные носки, расстегнул на груди фланелевую рубашку и проделал все в том порядке, который продиктовала ему Катрин.

Димичел прислушался к себе. Странно, но сердце не колотилось, он перестал его ощущать в себе. Ведь мы не чувствуем печень, почки, или сердце, или – тот же глаз, или мизинец на руке, если они не болят.

На лбу больше не выступала испарина, и прошел страх смерти, посетивший его на вечерней косе.

Валидол, сказал он себе, действие валидола. Не обгорелых же спичек.

А теперь омовение буду совершать я, сказала Катрин. И разделась до трусиков.

К тому же мне сейчас необходимо… Катрин засмеялась и, теперь уже ласково, погладила Димичела по лицу, намекая на их любовь на песке, лучшее, по его мнению, мужское занятие. Может, сердце у него перехватывает от таких занятий на песке и в вертолете?

Что ты делаешь – там такая холодная вода, забеспокоился Димичел, ты обязательно простудишься!

Надо знать, где купаться в нашей реке, сказала Катрин, смело заходя в воду, ведь у каменных плит, в заводях, река за день прогревается до дна, сказала она.

Странно… Ожидание близкого счастья охватило Катрин в ночной час после тяжелого разговора с любимым и после того, как она узнала, что не вернется домой, к дочке и к мужу, в назначенный срок. Она плескалась в воде, ныряла и выпрыгивала, словно большая рыба на перекате, и тело ее в лунном сиянии отдавало серебром.

Димичел, наблюдавший за Катрин, подумал, что она похожа сейчас на самку лосося. Сравнение показалось ему удачным, потому что он впервые подумал о том, что у него с Катрин может быть ребенок, и наступившая на реке ночь – не самое плохое время для начала новой жизни. Таймери, кажется, так сказала она. Таймери – время любить и время мечтать о потомстве. И, подумал он, теперь-то у них все наладится, и она уедет с ним, с Иваном и со своей маленькой Юлькой в Англию. И они заживут там – в нормальной стране, где есть закон и где никто не подожжет их виллу в пригороде Лондона. Потому что в Англии уважают собственность, а охранники банков не разгуливают по городу с пистолетами за поясом. И никому не придется покупать моторки «тошиба» и убивать своих собак, потому что крестьянские курицы не бегают по улицам. И у них родится мальчик. Нет, лучше так: еще один мальчик и еще одна девочка.

Радость, посетившая Катрин, объяснялась просто. Впервые любимый подчинился ей.

Катрин не могла быть птицей в клетке, даже если клетка – золотая. Все-таки в народе, среди которого она выросла, было много свободолюбия, наверное, жажда свободы у нее оставалась в крови.

После купания в горной реке Катрин насухо вытерлась полотенцем и переоделась в рыбацкую одежду. Димичел отметил про себя, что и несуразные сапоги-болотники по пояс, и водоотталкивающие брюки-комбинезон на ней сидели очень ловко, как будто она только и занималась в своей жизни тем, что ставила сети-оханы на тайменя и потрошила лососей на рыборазделочном плоту.

Сейчас мы будем рыбу лучить, сказала Катрин, и соорудила из весел и фонариков настоящий прожектор, похожий на театральный софит. Большой фонарь, работающий на аккумуляторе, освещал реку от берега до скалы, до того самого места, где в улове закручивались по спирали два потока реки, огибающие косу. Потом Катрин попросила у Димичела их с Иваном индивидуальные фонарики, добавила свой – третий, и примотала фонарики к веслам, установленным пирамидой и связанным на вершине крепкой бечевой.

Разумеется, сказались навыки художника-осветителя. От песчаного пляжа до скального омута теперь бежала световая дорожка, а толщу воды рассекали узкие лучи фонарей.

Димичел, конечно, знал местный способ добычи рыбы на горных реках ночью – так называемое лучение. Но только сейчас он понял точность понятия: рыба в прямом смысле слова должна была идти на луч света.

Но у тебя нет остроги, заметил Димичел.

Она и не нужна нам, ответила Катрин, мы ведь не какие-нибудь браконьеры.

Она встала на перекате рядом с Иваном и принялась обучать его правильному забросу блесны.

Тебе не обязательно поворачиваться всем корпусом и заносить спиннинг за спину, говорила она, смотри: ты можешь действовать самым кончиком удилища, его жалом. Тогда блесна полетит дальше и точнее. Давай я тебе покажу. Да, вот что еще: не забывай прочно и правильно расставить в воде ноги – рывок рыбы может быть неожиданным и таким сильным, что ты упадешь в реку.

Катрин взяла из рук Ивана спиннинг и стала забрасывать блесну. Блесна точно падала на самую сбойку двух пенистых потоков, а потом ее течением относило в улово у скалы. Таким образом Катрин достигала эффекта как бы естественного плаванья блесны в галстуке проток.

Димичел, подошедший к перекату, наблюдал за упражнениями сына и Катрин и думал, что его подруга – его будущая жена, теперь он был уверен, что жена, знает настоящую жизнь и умеет делать много такого, чего не умеют делать другие женщины в ее возрасте. Например, она умеет разгонять «жука» до ста восьмидесяти километров в час, сооружать софиты на горных реках и снимать порчу. Он улыбнулся. Сердце не болело. И ему тоже захотелось взять в руки спиннинг и встать с ними рядом в луче света, чтобы показать сыну и свое рыбацкое мастерство.

Царапало одно. Недавняя ссора и его ужасное, он сейчас догадался, предложение, сделанное им Катрин в гневе и бессилии. Именно что в гневе и бессилии. Или виной тому алкоголь? Он явно сегодня перебрал, и только ночной холод, пришедший с реки, отрезвил Димичела, остудил его гнев и привел в порядок мысли. Что бы он делал и как бы себя повел, если бы Катрин, вдруг, отомстила ему и согласилась остаться с Иваном в палатке на ночь? Он тут же отбросил свою гадкую мысль – такого никогда не могло случиться. К такой Катрин он не смог бы вернуться. Как он мог додуматься до своего чудовищного предложения?! Неужели, он действительно подлец? Нет, конечно. Надо резко уменьшать порции виски. Катрин и его сын Ванька вдвоем в палатке… В страшном сне нельзя представить. Ему хватило фиолетового садовника в спальне жены.

Когда он отправился к палаткам за своим спиннингом и бросил последний взгляд на бегущую дорожку света, то увидел черную тень большой рыбы, стремительно идущей из-под скалы к берегу. Рыба попала в электрический луч, и она уже никуда не сворачивала, и возникало полное ощущение того, что таймень сейчас не просто быстро плывет к берегу – он атакует людей!

Катрин, ничуть не растерявшись, забросила блесну на ход рыбы, перед самым ее носом. Рывок был такой силы, что спиннинг чуть не вылетел из рук Катрин, а сама она еле устояла на ногах. Катушка затрещала, разматывая леску, и Катрин сняла катушку с тормоза.

Не давай слабины, возбужденно закричал с берега Димичел, и не давай ему уйти под залом! Постарайся вести в натяг!

Он был уверен, что на блесну взялся таймень – самая большая и самая хитрая рыба в протоке Кантор. Сейчас нужно было сделать самое главное: не дать ему запутать леску в беспорядочном нагромождении веток залома.

Их очень удобная для стоянки коса заканчивалась сплетением стволов, коряг, травы, водорослей и веток, принесенных во время весеннего паводка и так и оставшихся лежать на галечнике, и какой-то своей самой хаотичной частью заходящим в фарватер реки. Для горных рек заломы были явлением обычным, но неудобство заключалось в том, что они возникали именно в тех поворотах и изгибах русла, где стояли таймени и где они охотились.

Залом тянулся вдоль всего берега почти до самой скалы, и в том месте, где он заканчивался, вода со свистом и клокотом уходила под скользкие и отполированные льдом, течением и солнцем бревна. Она просто бурлила, как в походном чайнике над костром, стремительная вода, огибавшая залом.

Между отвесной скалой и бревенчатым частоколом оставались каких-то два метра свободного течения реки. Если попавший на блесну таймень уплывет на стремнину, он или порвет леску, или вырвет спиннинг из рук Катрин. Главная же опасность таилась в том, что рыба могла стремительно уйти в яму, под бревна, и там запутать и оборвать леску.

Катрин повела тайменя в натяг – так, как подсказал ей Димичел.

Проводка тяжелой рыбы в натяг – занятие для опытных спиннингистов. Ты делаешь все возможное, чтобы рыба ни на секунду не почувствовала, что леска ослабела и провисла. В то же время ты чутко сторожишь момент, когда таймень может пойти на рывок. То есть рыба попытается оборвать леску вместе с блесной – она должна выпрыгнуть или резко рвануть снасть в сторону. Как только таймень попытается рвануть, нужно тут же ослабить натяг и дать рыбе некоторую свободу, а потом вновь подмотать леску. Именно тогда решается: кто выносливее и хитрей – человек или рыба?

Катрин, отдай спиннинг с моим тайменем, закричал Иван, все время стоящий рядом, согласись, он взялся на мой спиннинг!

Давай, пробуй, я научу тебя, как надо делать, сказала Катрин и передала удилище спиннинга в руки Ивана. Правда, передала явно с неохотой, поскольку сама была страстным рыбаком и ей нравилась борьба с тайменем.

Иван поудобнее расставил ноги и принялся крутить катушку. Таймень несколько раз пробовал порвать леску, он выпрыгивал и бил хвостом по воде, но Ивану удалось удержать рыбу. Очень скоро они, все трое, увидели ее.

Иван подвел тайменя под самый край каменной полки, на которой к тому времени они уже стояли, поскольку Иван инстинктивно отступал с переката на берег, подтягивая за собой добычу. И вот здесь-то, у края скалы, Ивана ждала новая проблема: каким-то образом, может быть, рывком, нужно было вытянуть рыбу на берег. Но риск того, что тяжелый таймень оборвется под собственной тяжестью, возрастал.

Теперь всеми действиями сына руководил Димичел. Он велел подвести тайменя под самый край гранитной полки и попытаться приподнять голову рыбы над водой. Он должен нахлебаться воздуха, сказал Димичел, тогда он, может быть, подуспокоится.

Иван попытался сделать так, как ему советовал отец, но таймень с такой силой забился в воде, что пришлось вновь ослабить катушку и леску приспустить.

Папа, может быть, ты сам его выведешь, попросил Иван.

Нет, ответил Димичел, ты должен все проделать до конца. Сам.

Димичел, да и Катрин тоже, уже догадались, что нужно сделать, чтобы рыбу такого веса вытащить на берег.

Мы не взяли с собой подсак, сказал Димичел, теперь нам придется в него стрелять. Нам придется его добивать. Вот что нам придется делать.

Подсаком рыбаки называют особый сачок-сетку, которым подхватывают тяжелую добычу и вытаскивают ее из воды.

Но какого размера потребовался бы подсак, чтобы вывести нашего тайменя, подумала Катрин, скорее, здесь нужен багор, но и багра мы с собой тоже не захватили.

Димичел, почти бегом, бросился в лагерь за карабином.

Смотрите, Катрин, шепотом и почему-то перейдя на «вы», сказал Иван, там – в глубине от скалы, на нас идет другая рыба! И она тоже – таймень.

Они ходят парами, ответила Катрин, кажется, он пришел выручать свою подругу.

9

Тайме была неведома боль от острых крючков, и к тому же она попала в луч света, который не давал ей свернуть в сторону. Она пыталась избавиться от боли, которая все глубже проникала под ее жабры.

Блесна, коварная золотая рыбка, которую схватила Тайма, была сделана с особой хитростью: кроме крючка-тройника, укрепленного стальным кольцом на том месте, где у рыб обычно бывает хвост, она имела – вместо плавников – два других тройника-крючочка, и они были заточены особенно тщательно и впивались в нежные ткани все глубже и глубже. Еще ни одной рыбе, какой бы сильной она ни была, не удавалось освободиться от стальных жал, выкованных человеком, большим мастером огня и металла.

У Таймы оставался только один шанс вырваться на свободу – оборвать леску. Рыба выпрыгивала из воды, била хвостом, и в пришедшей на реку тишине ее удары напоминали канонаду с долгим эхом. Тайма не сделала ни одной попытки, чтобы уйти из узкого пространства безжалостного электрического луча, бьющего ей прямо в глаза.

Точно так обитатели леса – лисы, зайцы или волки, попадая в лучи фар тягача, полосующего тундру, ничего не могли поделать со своим страхом, а может быть, звериным инстинктом, и они долго бежали впереди скрежещущего траками гусениц вездехода. Они бежали до тех пор, пока меткий выстрел из кабины не бросал их тела под гусеницы.

Зверь всегда боится огня: он никогда не выйдет на костер, разложенный человеком в тайге, и он бежит от молнии, ударившей в сухое дерево. Лесные пожары заставляют зверей сбиваться в стаи и удаляться на безопасное расстояние от бушующей стихии. Рядом бегут лось, медведь, лиса, заяц и волк, и они уже не стремятся нападать друг на друга, потому что теперь у них есть общий враг – огонь, и он не выбирает жертву, потому что огонь сжирает все.

Огонь изобрела природа, а человек только воспользовался изобретением и стал применять огонь в своей борьбе с природой и с ее беззащитными детьми. Ведь клыки и когти никогда не победят железо и огонь. Закаленный человеком клинок ножа и посланная силой огня пуля всегда пробивают шкуру, какой бы прочной она ни была. Даже у носорога и у слона. И у льва, царя зверей, – тоже.

Люди, приходящие на реку, давно научились использовать огонь для добычи рыбы. Сначала применялась смола лиственницы, которую они называли «смольем», и они ее поджигали. Смолье, горящее факелом, устанавливали на носу деревянных лодок, и факел, играя мятежным пламенем, пробивал толщу воды до самого дна. Позже люди стали применять фонари, которые подключали к аккумуляторам. Люди били рыбу, попадающую в луч света, длинной острогой с борта лодки, плывущей по течению. Люди использовали этот эффект: рыба словно загипнотизированная сама плыла на свет, а когда она попадала в яркий луч света, то на несколько секунд замирала в потоке, и ее можно было, используя меткость и быстроту, наколоть на трезубец остроги. Трезубец вообще-то был довольно древним изобретением человека. Еще гладиаторы Рима использовали его в своих битвах с хищниками на аренах, но так хотели император и зрители, сидящие на трибунах. На реке человек придумал зрелище для себя: ночь, луч фонаря и первобытный трезубец. Зрителями были скалы и страшный при фиолетовом – его хотелось всегда назвать могильным – электрическом свете лес по берегам реки.

Другая рыба – морская, ее назвали сайрой, идет косяками на неоновый свет люминесцентных ламп, и ее из глубин моря вычерпывают неводом. Дьявольщина людей заключается в том, что для приманки сайры они используют синий свет, а для того, чтобы рыба сошла с ума, если такое определение можно применить к рыбе, включают свет красных каплевидных ламп, висящих вдоль борта!

Сайра начинает, в буквальном смысле слова, «кипеть» у борта траулера. Невод подводят под беснующуюся рыбу, потом поднимают на борт, и сайра растекается под ногами рыбаков живым серебристым озером. Люди полагают, что они создают очень красивое зрелище: трепещущая рыба – она еще долго продолжает «кипеть» – в свете прожекторов. Лов сайры любят показывать по телевизору. Чтобы все любовались…

Наконец природа ответила человеку. В глубинах океана появились рыбы, сами излучающие свет. Но что они могли поделать с всесильными людьми, которые держали в руках варварские трезубцы, включали рубильники прожекторов с красными – сумасшедшими – фонарями?

Кажется, не зря люди часами смотрят на пламя костра – наверное, они изобретают новые способы применения огня против зверей и рыб.

И женщина, и рыбак-подросток, и подошедший к ним на перекат мужчина вели себя хладнокровно, Тайма не напугала их своими прыжками и ударами. Она не смогла порвать леску, как ни пыталась, и даже Тайм, вернувшийся в Большой каньон, ничего уже не мог поделать.

Тайм не боялся света и пересекал лучи фонарей, указывая Тайме путь спасения и увлекая подругу под бревна залома. Но она, ослепленная и оглушенная болью, уже не воспринимала его сигналов. Она их уже не слышала.

Да, совершенно точно – не слышала.

Большинство людей уверены, что рыбы ничего не слышат и не издают звуков. Незнание людей продиктовало им поговорку «немой, как рыба». Но ихтиологи, которые с тетрадками в руках сиживали на перекатах Большого каньона, установили, что рыбы могут издавать звуки с помощью жаберных крышек, плавательного пузыря или движениями плавников. Самая «говорливая» из рыб – черноморская ставрида. Ихтиологи даже записали ее речь на магнитную пленку. Они же открыли «значительные звучания у рыб в брачный период».

Зомбирование рыб светом и закипание сайры у борта сейнера под воздействием красных фонарей вполне объяснимы с точки зрения физиологии рыб. У них нет наружного уха, но рыбы слышат и видят в воде, у них развит головной мозг и особенно велики обонятельные доли. Они способны воспринимать ультразвуки. И у рыб есть органы боковой линии. Сейсмосенсорные каналы – вот как они называются, шнуры, которые тянутся вдоль корпуса рыбы и заканчиваются на голове. Любые самые незначительные колебания воды рыба воспринимает за многие километры.

Тайм пришел на помощь своей подруге, но он уже ничем не мог ей помочь.

10

Димичел, вернувшийся из лагеря с карабином в руках, изловчился и прикладом ударил рыбу по голове. Но оступился и приклад только скользнул по темной спине.

Подтяни его так, сказал Димичел Ивану, чтобы голова хоть на сантиметр поднялась над водой, тогда мне будет удобней стрелять. И я не промахнусь.

Не он, а – она, сказала Катрин.

Неважно, сказал Димичел.

Важно, возразила Катрин.

Я уже тяну изо всех сил, сказал Иван.

Димичел выстрелил. В тишине выстрел прозвучал негромко, во всяком случае, его нельзя было сравнить с той канонадой, которую устроила пойманная самка тайменя, когда она выпрыгивала из реки и била хвостом по воде.

От неожиданного рывка и оттого что сопротивление тяжелой рыбы резко ослабло, Иван качнулся и упал в реку. Неопытный рыбак, он просто поскользнулся на мокром камне скалы, не рассчитав упора ног и силу инерции, полученной от мгновенно ослабевшей массы тайменя.

Убитая рыба всплыла у кромки каменной плиты. Из ее простреленной головы потянулась волокнистая полоса крови, она растекалась по течению.

Иван умел плавать, и упал он почти у самого берега, но течение здесь было настолько сильным, что встать на ноги ему никак не удавалось, и другое течение – течение второй протоки, огибающей косу, сразу подхватило его и понесло на стрелку, к скале. Холодная, почти ледяная, вода постепенно проникала сквозь куртку, свитер и брюки и стальным обручем сдавливала тело. Иван вскрикнул. Так всегда бывает с человеком, неожиданно упавшим в горную реку. Ему сильно мешали резиновые сапоги-болотники с высоким, по самые бедра, голенищами. Они очень быстро наполняются водой и не дают человеку встать на дно.

Ивана несло под залом. Димичел скинул сапоги и куртку. Катрин закричала и вцепилась рукам в его свитер.

Вы погибнете оба, кричала Катрин, залом обрушится, и вас придавит бревнами, и вы погибнете!

Обернувшись, на ходу, Димичел коротко, но сильно ударил Катрин ладонью по лицу. Чтобы не истерила по-бабьи.

Катрин упала на косу, но тут же вскочила на ноги, а Димичел уже плыл к сыну. Катрин отмотала со своего самодельного прожектора большой фонарь и направила его луч так, чтобы помочь Димичелу сориентироваться на реке.

Димичел пытался перехватить сына до залома и выгрести в омут у скалы или попасть в ту самую струю реки, которая с грозным рокотом билась о прижим и устремлялась в просвет между бревнами и гранитом скалы. Расстояние между скалой и заломом было не больше двух или трех метров. Попасть в узкий рукав и выплыть на плес, широко растекающийся после поворота. Вот что нужно было для спасения.

Иван и сам, поняв опасность, таящуюся в отполированных бревнах и острых корягах, перегородивших реку, старался грести в улово. Но холодная вода перехватывала дыхание, наполненные водой сапоги тянули ко дну, он попытался сбросить их и тут же ушел с головой в реку. Когда он вынырнул, крайняя расческа залома была от него в нескольких метрах. Но и отец был уже рядом.

Расческами на реке называли деревья, стволы которых – с обломками-зубьями самых крепких веток и сучьев – колеблются над рекой, ритмично то поднимаясь, то опускаясь по течению. Комель таких деревьев, как правило, или намертво зажат в самом заломе, или застрял в грунте берега – деревья падали, подмытые весенним паводком. Попадать под расческу не следует никому – ни человеку, случайно упавшему в реку, ни отважным сплавщикам, на резиновых плотах проходящим пороги горных рек.

Один из зубьев расчески – острый сук ветки длиной примерно метра полтора-два – зацепил Ивана за куртку. Река подмяла его под дерево. Ему никак не удавалось обхватить не очень толстый ствол – уже почти вершину, чтобы повиснуть над рекой.

Напором воды с него, наконец, сорвало сапоги. Ивану тут же удалось подтянуться к стволу, но он по-прежнему висел на суку. Иван что-то кричал, но клокотание воды заглушало его крик. Подоспевший вовремя Димичел рассчитанно выпрыгнул из воды и всем телом обрушился на сук. Под тяжестью двух тел сук наконец обломился, отец и сын с головой ушли под воду, но Димичел изловчился и схватил сына за полу куртки, и увлек его в тот единственный и спасительный проход между скалой и заломом.

Катрин уже пробиралась по шатким стволам, которые покачивались и ходили ходуном под ее ногами. Она плакала и молилась. Она просила Бога об одном: чтобы залом не обрушился, накрывая собой ее любимого и его сына.

Катрин не знала, зачем она полезла в хаос осклизлых бревен, но интуитивно она взяла с собой большой фонарь. Она примотала фонарь к кисти левой руки, чтобы не потерять его.

Когда она добралась почти до скалы, то направила луч фонаря именно на тот просвет между скалой и бревнами, в который должны были попасть Димичел с Иваном. Она, как и любая другая женщина, хотела помочь своему любимому в беде, но, как это часто бывает в жизни, Катрин лишь усугубила ситуацию, потому что луч мощного фонаря только ослеплял плывущих в потоке Димичела и Ивана. Димичел, которого проносило от нее буквально в нескольких метрах, согнутой в локте рукой на мгновение прикрыл глаза, и Катрин поняла свою ошибку, и тут же ее исправила. Она послала луч впереди плывущих, на некоторое опережение, буквально на полметра, потому что с высоты залома ей было лучше видно, куда плыть. Теперь она лучом вела по реке Димичела и Ивана.

Поставить такую сцену в театре невозможно, думала она совершенно отрешенно, как будто наблюдала за происходящим со стороны. В театре можно поставить любовь, смерть, предательство и коварство. И даже луч прожектора, пробивающий темноту таежной ночи, можно изобразить в театре. Но как показать в театре живой и страшный поток реки, рассекающей ночь? Или – жизнь человека?

Залом обрушился.

Димичел, уже стоя у берега, обернулся и увидел мелькнувший луч фонаря и фигурку Катрин, на которую падали бревна.

Димичел вытянул на берег обессилевшего сына и бросился на край косы. Та часть залома, которая находилась в реке, обрушилась, как карточный домик. Он знал опасность, которую таили в себе речные заломы. Сбитые шалой, во время весеннего паводка, водой в огромные кучи коряг и бревен, они могли разрушаться от неосторожного прикосновения руки человека. И Катрин тоже знала о такой опасности, но все-таки она полезла в залом, чтобы помочь им. Он сам видел. Сначала у нее не получилось, но она быстро исправила свою ошибку. Ведь они плыли по дорожке света, посланной Катрин с высоты.

Димичел упал на косу, обхватив голову руками, мужество покидало его. Отчаянье, с которым он умел бороться, охватило Димичела, не оставив свободным даже клетки его помутившегося разума.

Катрин погибла, раздавленная бревнами, а он ведь ударил ее по лицу. Последнее, что он сделал для своей любимой…

В реке он потерял очки и теперь близоруко вглядывался в подступившую кромешную темноту. На дальнем повороте реки он увидел мелькнувший луч фонаря. Неужели не показалось?! Катрин выплыла, она спаслась, она и не могла погибнуть, потому что она была смелой и отчаянной, она ведь выросла в тайге! Она не ездила на своем автомобиле со скоростью ниже ста километров!

Скользя на мокрых камнях, Димичел бросился по берегу на излучину, на огонек фонаря.

Он не знал, что Катрин примотала фонарь к руке.

Ее тело зацепилось за корни подмытой водой лиственницы, и фонарь, который не залило, потому что корпус его был сделан из резины, по-прежнему светил, теперь посылая луч из реки.

Димичел забрел в воду и вытащил обмякшее тело Катрин. Оно было бесформенным и каким-то гуттаперчевым, потому что тяжелые бревна сломали ей ноги, ребра, грудную клетку и позвоночник.

Катрин была мертва.

Но лицо ее, шея и плечи, были нетронуты – река пощадила их. И даже царапинки не было на ее лице.

Димичел целовал ее холодный лоб. Он уже не плакал, потому что знал, что уже ничего нельзя исправить и нужно сделать все, что должен выполнять человек в таких случаях. Он только вздрагивал – крупно. Потом его начал бить тремор.

Димичел вернулся за сыном и помог ему добраться до лагеря. Он подбросил веток в огонь, достал из походного ящика запасные очки – он всегда брал очки про запас, и при свете костра он увидел, что Иван серьезно ранен. Сук расчески, на котором он повис, зацепившись курткой, рассек ему мышцу под лопаткой. Он растер тело сына спиртом – Иван дрожал, и обработал ему рану, заклеив пластырем. Затем Димичел достал из рюкзаков сухую одежду, переодел сына и переоделся сам.

Димичел прикладывался к походной фляжке с виски, напиток скоро закончился, и Дими отбросил фляжку в сторону, достав из ящика следующую бутылку. Когда он укладывал Ивана в теплый спальный мешок, тот спросил про Катрин.

Она там, на косе, стараясь выглядеть спокойным, сказал Димичел, с другой стороны залома, кажется, она разделывает тайменя, пойманного тобой, настоящий красавец! Скоро она придет.

Я ведь ни в чем не виноват, папа, сбивчиво бормотал Иван, он никак не мог согреться – губы его дрожали, я очень испугался, когда повис на бревне. Я подумал, что мы оба утонем!

Ты все сделал правильно, сынок, сейчас постарайся уснуть.

Не уходи, папа, мне стало по-настоящему страшно, я видел, как Катрин пробиралась по залому и светила нам фонарем, мне кажется, там что-то случилось, в заломе, если узнает мама, она никогда больше не отпустит меня на рыбалку, а наши ребята никогда не поверят, что я поймал такую рыбину, и фотоаппарат утонул, я его брал с собой, потому что хотел снять закат, и часы, твои с Катрин часы, тоже утонули…

Иван начал бредить. Часы, подаренные Димичелом сыну, только что были извлечены из кармана куртки Ивана, ни капли воды не попало в их корпус, потому что часы были тоже, как и фонарь Катрин, водонепроницаемыми, и теперь сын держал их в кулаке, прижимая к груди.

Димичел растворил в кружке с водой две больших таблетки американского аспирина и заставил Ивана выпить. Потом он укрыл его вторым спальником, и, стараясь не шуметь, на четвереньках выполз из палатки.

Уже светили звезды, но Димичел взял один из фонариков, прикрученных Катрин к веслу, со второй палатки он снял тент, и он вернулся, подсвечивая себе под ноги, к телу Катрин.

Сначала он хотел принести ее тело к костру, а утром, когда рассветет, похоронить на высоком берегу каньона. Потом он подумал, что так будет неправильно, и нужно Катрин похоронить в городе, чтобы близкие, и муж-охранник тоже, могли проститься с ней, но вертолет придет теперь только через двое суток, и тело может разложиться – днем на реке очень жарко, и тогда – быть большой беде. Но если тело поместить в холодную воду реки, то оно сохранится, как в естественном холодильнике. Потом он подумал, что лицо Катрин может распухнуть и обезобразиться, ее прекрасное, без единой царапинки, лицо. Так будет тоже не по-христиански.

Димичел перекрестился, хотя он никогда не крестился раньше. Потом он снял очки и умылся холодной водой из реки. Он завернул тело Катрин в брезентовый тент и на руках понес к костру. Он подумал, что сделать надо именно так, а не волочь по камням, разве можно тело любимой волочь по грязным и осклизлым камням? И зачем он не сдержался и ударил ее по лицу? И он ведь ударил ее не за то, что она мешала ему спасать Ивана, а за что-то другое. Наверное, за то, что она не могла бросить своего мужа. Хотя и не любила его.

Раза два или три Димичел оступался и останавливался, чтобы передохнуть, потому что тело Катрин, гибкой и стройной женщины, оказалось невероятно тяжелым. Он все время повторял, что у каждого свой крест и его нужно нести, и неужели все началось с той проклятой курицы и убитой им овчарки, говорил он себе, и вторая фляжка с виски тоже быстро кончилась, он отбросил ее в сторону, и чем-то же все теперь закончится, говорил он себе, я – чудовище…

Димичел уложил тело, завернутое в тент, в воду, на ту самую каменную полку, которая покато, под небольшим углом, уходила в реку и с которой он стрелял в тайменя.

Теперь они лежали в воде рядом – туша тайменя, примайнованная крепким канатом, с простреленной головой и его любимая женщина, которая погибла вовсе не в заломе. Она погибла – Димичел наконец-то понял – потому что он ударил ее по лицу.

Он решил, что не должны они в холодной реке лежать рядом, мертвый таймень и его любимая женщина.

Нужно было что-то срочно делать. Нужно было действовать еще и для того, чтобы отогнать назойливую мысль о карабине, стоящем неподалеку – он успел прислонить его к стволу толстой талины. О том самом карабине с обоймой, полной патронов. Ведь на тайменя ушел всего один патрон, а в обойме было шесть. Самому Димичелу сейчас больше одного патрона не понадобится…

Он вытянул тайменя на берег и ножом распорол брюхо. Видимо, руки у него все-таки дрожали, и нож задел тонкую пленку икорного ястыка – продолговатого, похожего на мешочек, хранилища рыбьей икры. А может быть, сама икра тайменя была уже настолько зрелой, что она хлынула на руки Димичела.

Самка, сказал Димичел, вот кого она поймала – самку, и самка шла на икромет. Потому что – Таймери!

Сейчас я приготовлю икру-пятиминутку. И я закушу икрой, потому что я – Димичел. Я никогда не выйду из игры! А голову рыбы я отрублю, высушу и повешу на стенку в своем кабинете.

Не дождетесь!

Он взял со стола две чистых чашки, соль и ложку и быстро приготовил икру тайменя, которую на реке и в лимане называли пятиминуткой: в тузлук с повышенной концентрацией соли на пять минут опускают икру, помешивают деревянной лопаткой, а потом сливают в марлю и подвешивают к ветке, чтобы тузлук вытекал.

Именно так Димичел все и сделал. Затем он достал из ящика еще одну бутылку виски – заготовленные фляжки уже кончились, а переливать алкоголь уже не было сил, налил полкружки и залпом выпил. Он упал ничком, прямо на песок, у костра. И он тут же услышал, как большая рыба бьет по воде хвостом – удары болезненно отдавались в его голове. Он сделал усилие над собой и открыл глаза. Глаза словно застилало туманом. Но он ясно увидел, что Катрин идет с дальнего мыса косы, от залома, к костру. Она светит себе под ноги фонарем. И мелкий галечник хрустит у нее под ногами.

11

С берега раздался выстрел, Тайма всплыла, перевернувшись брюхом, и из головы ее потекла широкая полоса крови. Она была сначала густой, и рыба была похожа на ствол дерева, которое распускает свои ветки – от полосы начали отслаиваться тонкие прожилки, которые быстрый поток разносил по реке. Скоро темно-бордовая полоса превратилась в розовую, а потом и вовсе пропала.

Кровь ушла из Таймы.

Тайм развернулся в яме и приготовился к новой атаке на людей, стоящих на каменной полке, но тут одного из них, упавшего в воду, понесло под бревна залома. Люди не могли знать, что внутри нагромождения деревьев, веток и коряг, принесенных льдами и талой водой, существуют десятки проходов, ямок и омутов, удобных и уютных для рыб. Сами же люди стремились преодолеть реку в узком месте Большого каньона только в просвете между скалой и бревнами. Туда и тянул упавшего в реку подростка второй человек, тот самый, который отворил кровь в голове Таймы. Он бросился в реку следом за упавшим, и теперь их обоих трепало на остром конце торчащего из залома ствола лиственницы. Тайм мог бы напасть на них, но не стал, потому что люди крупнее тайменей и хитрее их. Таймень не нападает на людей.

Таймень также никогда не нападет на медведя, добывающего рыбу на перекатах, но крупный таймень хватает зазевавшуюся в заводи утку и белку, переплывающую реку. Люди в деревне на мысе Убиенного рассказывали городским, что в Большом каньоне водится таймень, который уносит в реку охотничьих лаек. Но в Большом каньоне обитал только Тайм, и он никогда не нападал на собак.

Люди придумывали легенды про тайменей и про медведей, потому что они плохо знали их жизнь и не могли разгадать всех тайн природы.

Тайм уплыл под залом и встал в одной из ям. Но вскоре ушел под скалу, потому что почувствовал дрожание бревен над собой. И молодь, резвящаяся на стрелке, в галстуке двух проток, тоже разбежалась по реке от опасности, которую сейчас представляло собой беспорядочное, казалось бы, нагромождение коряг и бревен посредине реки.

Женщина, пробирающаяся по залому, не могла знать законов природного равновесия, а на самом деле естественного взаимодействия стволов и течения. Ведь беспорядочное, с точки зрения человека, соединение кажется ему хаосом, он не видит в нем порядка. И тогда человек, часто сам того не понимая, нарушает гармонию. Везде. Куда только ни ступит его нога и к чему только ни прикоснутся его руки.

Залом обрушился.

Тело женщины, той самой, которая освещала фонарем реку, не было приспособлено для отражения ударов сырых и тяжелых бревен, и у самой у нее не было природного инстинкта для того, например, чтобы сразу глубоко нырнуть и спрятаться от острых сучьев, которые тут же распороли ей бока и белый живот, сломали позвоночник. У нее не было мягких и гибких плавников, которые можно было бы просто прижать к телу и легко скользить между бревнами, а не болтать в воде руками и ногами.

Женщина с таким телом не может долго жить в реке. И она сразу погибла. Течением ее волокло к нижнему перекату, луч света следовал за ней, потому что фонарь, передающий свет, был прикручен к ее руке веревкой, и он не гас.

Тайм вернулся к каменистому берегу, где плавала кверху брюхом какая-то мертвая рыба, и он увидел, что икринки, потихоньку, одна за другой, выскальзывают из ее чрева. Ее тело не могло удержать в себе икру, готовую оплодотвориться. Тайм приготовился. Он задрожал. Инстинкт сработал, и Тайм выпустил молочное облако. Самец оплодотворил икру мертвой самки.

Тайм успокоился, теперь он был голоден, потому что во время нереста таймени перестают кормиться. Время отведено для любви, а не для того, чтобы хватать пастью ленков и хариусов.

Тайм вышел на охоту. Но сначала он решил найти свою подругу, потому что Тайм не мог признать свою упругую Тайму в безвольной туше, плавающей у кромки каменной плиты кверху брюхом. Наверняка, Тайма плавает сейчас где-то рядом, в чистых водах.

Тайм ушел к верхним перекатам. Он не видел, как человек в очках с тонкой оправой присел на корточки и вспорол брюхо мертвой рыбы. Он не видел, как икра Таймы, уже не одна за другой, а потоком хлынула ему на руки. Он не видел, как человек ножом вырезал жабры, а потом топориком отрубил рыбе голову, и долго мыл этот страшный обрубок, замутив кровавой пеной кромку каменной плиты.

Миновала ночь, и пришло утро, но Тайм так и не нашел подругу. Он вернулся на стрелку Большого каньона. Человек, стрелявший в Тайму, заходил с высокого берега косы и бросал блесну в воду. Человеку было чем заняться на берегу. Можно было собрать сушняка для затухающего костра. Скипятить воду в чайнике. Можно было разделать и посолить уже пойманную рыбу. Туша так и лежала в воде, правда – обезглавленная, но привязанная крепкой веревкой к стволу тальника. Но человек все бросал и бросал блесну, пробираясь по высокому берегу к центру улова.

Кроме упрямого рыбака на берегу находились еще два человека. Один метался в бреду – он лежал в палатке. А женщина, завернутая в брезент на каменном уступе, уже не двигалась, но, наверное, нуждалась в каком-то участии…

Человек, с упорством фанатика, бросал блесну в улово, словно поставил перед собой цель. Так поступает одержимый гневом или несчастьем. Он хочет что-то доказать. Или отомстить. Словно человек решил побороться с рекой, принесшей ему за одну ночь столько несчастий.

Человек не знает, что большинство поражений он терпит от себя самого.

Тайм сразу же увидел железную рыбку с тройным крючком на хвосте, он даже тронул ее плавником, когда блесна проплывала мимо.

Крючки на блесне не только не затупели, но стали еще острее. Рыбак блесну сразу же поддернул, решив, что была поклевка, и быстрее завращал спиннинговую катушку.

Тайм не стал хватать быструю блесну. Он развернулся и, красиво изогнувшись, вышел из воды, показав человеку красные плавники и мощь своего тела с серебристыми крестами по бокам.

Тайм принял вызов человека.

Так они начали охоту друг на друга.

12

Словно в тумане, Димичел увидел, что Катрин идет с дальнего мыса косы, от залома, к костру. Она светила себе под ноги фонарем. И мелкий галечник хрустел у нее под ногами. Рядом с Катрин бежала собака – овчарка чепрачной масти. Катрин тихонько ее окликала: «Рядом, Адель! Рядом…»

Постой, постой, пробормотал Димичел, ты же… Ты же погибла! Тебя раздавило бревнами, ты утонула, и теперь я должен тебя… Впрочем, теперь уже – неважно. Ты вернулась?! А собака… Я нечаянно убил ее! Поверь мне, Катрин, я не хотел в нее стрелять! Адель, собачка моя, иди сюда… Ты же видишь – я без карабина! У меня дико болит голова, Катрин, ты что-нибудь выпьешь? Тебе надо немедленно переодеться! Ты вымокла вся до нитки, бедная! Как ты спаслась, как ты выбралась из-под ужасных бревен?! Дай я тебя согрею…

Катрин не отвечала, она лишь улыбалась и, подойдя к костру, разделась донага. Ее тело отливало серебром по-прежнему, как и в тот момент, когда она купалась в реке.

Катрин была красивой женщиной. Наверное, какая-то бабушка или, может быть, прабабушка в ее деревенском роду с каменного мыса Убиенного все-таки пустила к себе в постель стройного пришельца с южной кровью. С женщинами лимана Катрин роднили только широкие бедра и тяжелые груди. Бедра были предназначены для того, чтобы рожать, а груди – для того, чтобы кормить ребенка молоком. В остальном же ее фигура была фигурой европейской женщины, может быть, испанки, потому что ее кожа отдавала смуглым глянцем, а соски на грудях были не розовыми, но темными, как вишни, они набухали мгновенно, если Дими ловил их губами.

Красивые волосы Катрин, цвета вороного крыла, были распущены, они касались ее плеч, и плечи Катрин были для Димичела самыми желанными в мире.

Многие мужчины считают, что самое эротичное в женщине – ее груди, губы, ну и, достаточно часто, ягодицы, но Димичел всегда почему-то знал, что самое привлекательное в женщине – плечи и лодыжки. Плечи Катрин всегда сводили его с ума, с того самого момента, как только он их увидел в открытом платье, когда она пригласила его к себе в машину, на шоссе. Плечи Катрин были очерчены плавными линиями, а движения ее были настолько грациозны и естественны, что их следовало бы назвать движениями пантеры.

С той же природной грацией Катрин принялась переодеваться в сухую и чистую одежду, она нисколько не стеснялась Димичела. Он сразу заметил новое в ее поведении, поскольку прежде Катрин никогда не раздевалась в его присутствии.

Почему ты стесняешься меня, спрашивал Димичел Катрин, и не ходишь при мне обнаженной? Я очень люблю смотреть на твое тело.

Любовь не требует демонстраций, отвечала Катрин, я – не модель, и я не на подиуме, любовь – всегда тайна. Ты мне сам говорил о том, что в девятнадцатом веке для мужчины увидеть лодыжку женщины, мелькнувшую из-под полы длинного платья, означало эротический восторг, сравнимый с оргазмом.

Но сейчас она демонстрировала и плечи, и грудь, и лодыжки, и не только лодыжки, но и тот темный треугольник с хорошо видимой ложбинкой, который сводил его с ума. Но теперь неизвестно откуда взявшееся бесстыдство Катрин покоробило Димичела.

Ты – замечательный отец и смелый человек, Дима, сказала Катрин, присев у костра и не отвечая на его вопросы. Ты спас сына, ты так заботишься о нем.

Что вполне нормально. Родители всегда заботятся о своих детях, пожал плечами Димичел.

Мне кажется, что в таком случае заботливые родители могут понять и других родителей, не таких благоразумных, но ведь у них тоже есть дети.

Ты говоришь о своей дочери? Но ведь она не упала в реку и ей не грозит опасность! Через два дня ты убедишься в том, что…

Ты знаешь, Дима, перебила его Катрин, мы учим правильным манерам и хорошему вкусу других, но часто для себя делаем исключение. И для своих детей – тоже. И потом, ты уверен, что у нас будут еще два дня?

Димичел обратил внимание на то, что Катрин стала называть его именем, от которого он отказался, но которое было записано в его паспорте. Такая вольность – или отступление от правил? – тоже ему не понравилась. Как будто сейчас она получила исключительные права на его прошлое.

Ну хорошо, Катенька Переверзева, ответил Димичел, хотя голова у него по-прежнему болела и язвить ему совсем не хотелось, ну хорошо. Ты продолжаешь навязывать мне правила, как их навязывала мне моя мама. Должен заметить, что самое скучное в жизни – выполнение правил. Гораздо интереснее их нарушать!

О нет, любимый! Мне больше нечему тебя учить. Я хочу тебе как раз сказать обратное: теперь я понимаю твои некоторые увлечения в прошлом.

Димичел поежился. Он ведь никогда не рассказывал Катрин о причинах своего развода с женой. И, живя в далеких от центров цивилизации местах, она могла и не знать о новом европейском увлечении свингом. Хотя… как знать, как знать! Ведь она уезжала за своей машиной-«серебрянкой» в столичный город, и чем она там занималась, чему она могла научиться, как она заработала деньги – одному богу известно. Он ведь тоже ее не расспрашивал. Лучше не трогать ни свои, ни чужие скелеты в шкафу.

Между тем Катрин продолжила.

Я также понимаю, лукаво улыбаясь, сказала она, твои некоторые просьбы ко мне… Мудрые просьбы отца в отношении собственного сына. Ты знаешь, я готова их выполнить. Мне интересно, как ты потом ко мне отнесешься? Тебе нравится, что я тоже становлюсь нарушительницей правил? Кстати, а где Иван, как он себя чувствует?

Что-то настораживало Димичела в совсем новой для него Катрин, и даже, скорее, не Катрин, а Катеньке Переверзевой, вернувшейся к костру из реки, которая ее погубила.

Он в палатке, ответил Димичел, может быть, сейчас не стоит его тревожить, мне кажется, он бредит: сук распорол ему мышцу под лопаткой.

Тогда тем более я должна его осмотреть, сказала Катрин.

И, поднявшись, она потянулась гибким телом, и опять сравнение со зверем, а сейчас – с похотливой кошкой, пришло на ум Димичела. Каким-то особенным образом Катрин хищно откинула голову назад и взяла в ладони свои полные груди. Она слегка разминала их и пыталась сделать совсем уже непотребное: кончиком своего влажного языка она пыталась достать до темно-вишневых сосков.

Димичел отвернулся. А ведь когда-то, совсем еще недавно, он хотел от Катрин в спальне именно такого поведения – вульгарного и порочного. Некоторые мужчины, впрочем, почему некоторые – почти все, любят в своих подругах низменное. Хорошая жена всегда должна быть немного падшей, а потом ее запрут в замке с бассейном и с винным погребом. Хочешь – пей, хочешь – вскрывай вены.

Катрин быстро оделась, собрала волосы на затылке в тугой узел и заколола их гребнем. Она словно читала мысли Димичела, она сказала, что ему не стоит подозревать ее в похоти и в женской мести. Она так и сказала.

Дима, сказала Катя, тебе не стоит подозревать меня в низменном. Я долго думала, и я поняла, что жертва с твоей стороны гораздо значимей моей. И еще я подумала о том, что такой поступок будет не самым плохим поступком в моей жизни. Что касается нашего венчания в церкви, то я очень прошу тебя: пригласи моего бывшего мужа, охранника, он не осмелится стрелять в нас у алтаря. Он убьет нас потом, когда мы выйдем из церкви.

Бред какой-то, подумал Димичел, при чем здесь похабные повадки стриптизерши из ночного клуба, желание сделать мужчину из моего сына – обязательно в страшную ночь, и церковный алтарь, у которого ее муж не осмелится нас застрелить? Бред, бред, бред.

Просто бред моего утомленного сознания.

Димичел сделал усилие над собой… Но вновь увидел, как Катрин направляется к палатке, где метался в бреду Иван, включает фонарик и поит его из кружки водой.

Все дальнейшее, что происходило в палатке между его сыном Иваном и Катрин, он видел так же отчетливо, как будто находился рядом с ними. И он слышал все.

Попей воды, тебе будет легче, вот так, еще глоток, сейчас я сделаю тебе укол, хороший антибиотик, сними свитер, я по-другому перебинтую рану, ее нельзя заклеивать пластырем, нужно, чтобы рана дышала, она может загноиться. Хорошо, Катрин, у тебя такие прохладные руки, а папа сказал мне неправду, я знаю, что в заломе что-то случилось. Молчи, малыш, о беде не надо сегодня, подвинься, я прилягу рядом, и я тебя согрею, ну что ты, Катрин, я весь горю. На самом деле, Иван, ты дрожишь, ничего не бойся, обними меня за плечи и расстегни у меня на спине два крючочка, да не здесь, они чуть ниже, какой ты хороший и смешной, кто тебе дал такое славное имя, какие жесткие у тебя волосы, ты просто настоящий мужчина. Но, Катрин, наверное, мы что-то сейчас делаем неправильно, ведь папа там, у костра, и он спас меня. А сейчас мы спасем друг друга, ты только не торопись, поцелуй меня сюда, подожди, я расстегну тебе брюки, перевернись осторожно, чтобы не сбилась повязка, давай отбросим спальник. Нет, Катрин, мы лучше подстелем его под тебя, чтобы тебе не было так жестко. Хорошо, что ты думаешь не о себе – всегда нужно думать о женщине, и тогда тебе тоже будет хорошо. У меня еще не было такого. Не торопись, теперь я поцелую тебя, и здесь тоже, не надо стесняться – у человека на теле нет запретных мест. Катрин, я ведь не делаю тебе больно, просто восхитительно, как ты пахнешь, Катрин, хвоей и чистой водой. А теперь, если хочешь, привстань надо мной на коленях, вот так. Восхитительно, Катрин, я больше не выдержу…

Сгусток тяжелой энергии захлестнул Димичела.

Суки! Какие они все суки! С фиолетовыми фаллосами, прыщами на лице, вишневыми сосками и грудями, пахнущими кокосовым молоком! Он хотел ворваться в палатку и выкинуть Ивана, а ее, совершенно голую, втоптать в песок и зажать ее поганый рот, чтобы больше не слышать страстного шепота. Димичела остановил грозный рык Адели. Она лежала у палатки и охраняла Ивана и Катрин. Как еще совсем недавно она охраняла спальню хозяина в доме на берегу лимана. Ему показалось, что Иван, заслышав шаги отца, жалобно заскулил в палатке. Димичел замахнулся на собаку, и Адель прыгнула на него. Овчарка рвала его руки, плечи и грудь, подбираясь к шее. Он чувствовал ее смрадное дыхание, и когда она уже почти сомкнула пасть на его горле, Димичелу удалось схватить Адель за уши и вырваться. Он помнил, где он оставил свой бельгийский шестизарядный карабин. После того, как выстрелил в голову пойманного Иваном тайменя. В обойме остается пять патронов, промелькнуло в сознании, хватит на всех… Он слышал, как Адель огромными скачками несется следом за ним. Димичел передернул затвор и выстрелил несколько раз. Он знал, что теперь обойма карабина пуста. Собака завизжала и перевернулась через голову. Последние судороги пробежали по холке Адели.

Когда Димичел очнулся и открыл глаза, было уже раннее утро.

Господи, Боже праведный, сказал Димичел, если ты есть, останови меня! Верни мой разум, я теряю последние силы.

Он вновь трижды неумело перекрестился.

И вдруг он увидел, что кто-то вытянул тело Катрин из воды на песок и сорвал с нее одежду, и кто-то терзал ее, мертвую, а ведь «кто-то» мог быть только он сам. Рядом, на песке, валялся карабин. Никакой убитой собаки рядом не было. Димичел проверил карабин, в обойме оставался один патрон. Господи, в кого же я стрелял?!

Господи, Боже праведный, сказал Димичел, если ты есть – останови, спаси и сохрани меня! Я – чудовище! Неужели я мучил ее, мертвую…

Он затряс головой, опустился на колени и погрузил лицо в воду. Река остудила его. Он поднял лицо и тут же увидел на краю косы, в заводи, оморочку, прибитую течением к берегу. Утлая лодчонка не должна была появиться из ниоткуда, а приплыть на ней за сотни километров никто не мог. Скорее всего, оморочку по весне затянуло паводком в бревна, а ночью, когда Катрин обрушила залом, лодку прибило к берегу.

Димичел подошел к столику, стоящему на раздвижных ножках, и сделал большой глоток из початой бутылки виски.

Его вырвало.

Алкоголь, сказал он, конечно, во всем виноват алкоголь. Я бредил. Ее тело перемололи и обезобразили бревна. Вот поэтому она выглядит растерзанной. Я ничего не сделал с ней плохого. Если не считать того, что я убил ее.

Он отошел за палатку, из которой раздавалось прерывистое и хриплое дыхание сына, и помочился. Он тупо смотрел на то, как тугая струя мочи бьет в берег, и там, где она взрыхляет песок, появляются пузыри – и тут же лопаются.

Его вырвало вновь.

Затем он скинул одежду на камни и вошел в реку, в ту самую заводь, где ночью купалась Катрин. И правда, вода здесь была гораздо теплее, и он выдержал минут пять. Ему стало лучше. Когда он возвращался на берег, он заметил, что вода в реке за ночь упала. Туша тайменя, которого он разделал ночью, теперь лежала на каменной плите, и жирные зеленые мухи облепили вспоротое брюхо. Сгустки икры, прилипшие по разрезанному брюху, были похожи на гроздья мелкой оранжевой ягоды.

Димичел боялся взглянуть на Катрин, но он пересилил себя и увидел, что несколько таких же мух ползают по ее лицу. Веслом он столкнул рыбу в реку, на течение, и тщательно помыл обнажившуюся каменную полку. Затем он сходил в свою палатку и достал чистую одежду для Катрин.

Он раздул костер и нагрел большой котелок воды. Потом он расстелил белую простыню на подсохшей каменной полке – чистый вкладыш в спальный мешок, предусмотрительно положенный в рюкзак управляющим, и перенес туда тело Катрин. Он обмыл Катрин и чистым полотенцем вытер ее тело. Руки у него перестали трястись, и ему было совсем не страшно совершать необходимый в таких случаях ритуал омовения усопшего человека.

Потом он вспомнил, как крестила его святой водой Катрин. Он слил из котелка в кружку остатки воды, посолил, потом поочередно зажег три спички, и угольки, оставшиеся от них, бросил в воду. Димичел старался вспомнить слова хоть какой-то молитвы, но в Библии, которую он читал достаточно регулярно, не было слов молитв, и он вспомнил только более-менее известное, из молитвы Господней: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Дальше, как ни силился, вспомнить слов молитвы не мог. Он несколько раз повторил: «Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое!»

Затем он омыл водой из кружки лицо Катрин, ее плечи, живот, ступни и ладони.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь», – бормотал Димичел, пока облачал тело Катрин в сухую и чистую одежду.

В ее сумке он нашел кружевное белье, легкие туфли на шпильке и веселое летнее платье с открытыми плечами и тесемками вместо рукавов, кажется, сарафан. Сначала он удивился, но потом его осенила страшная догадка о прозорливости Катрин. Неужели она предвидела свою гибель?! А может, Он так распорядился, направляя ее… Но потом Димичел понял, что она не могла удержаться и взяла в поездку с любимым красивый наряд. Ведь они с Димичелом никогда не ходили вместе в рестораны или в публичные места. Они встречались на той самой, съемной, квартире, просто сбегались на два часа и как голодные набрасывались друг на друга под шелест старой пластинки, а потом они любили друг друга в спальне его дома, а ей ведь наверняка хотелось надеть красивое платье и туфли и пойти с ним в театр – под ручку, как было принято в их городке, и чтобы туфли были на высоком каблуке. А не разгуливать нагишом, как предлагал он, по его большому дому. Но, скорее всего, она взяла сарафан и туфли для того, чтобы сразу переодеться, как только они вернутся в город.

Он хотел выплеснуть остатки воды из кружки, но затем передумал. Он сам умылся святой водой и вспомнил, что Катрин просила его умываться трижды.

Потом он разбудил сына, Иван просыпался трудно, он что-то мычал, зарываясь в спальник с головой, губы его потрескались, наконец он сел рывком и тут же повалился, застонав от боли под лопаткой.

Глядя в его полные ужаса глаза, Димичел скупо рассказал о случившемся ночью с Катрин. Иван вновь с трудом привстал, облокотившись на руку, и Димичел вспомнил, как в своем бреду он видел Катрин, которая ставила укол Ивану и перевязывала ему спину.

Даже сейчас она помогает мне, подумал Димичел, теперь я буду все время вспоминать то, что она сделала для меня.

В походной аптечке он нашел одноразовые шприцы и ампулы с антибиотиком. Он отлепил от спины сына пластырь и увидел, что рана достаточно глубокая, ее надо зашивать, и скоро она может загноиться. Он сделал сыну укол, обработал рану йодом и наложил повязку из обыкновенной мази левомеколь. Обеззараживающую мазь он всегда брал с собой на сплавы.

Будь мужественным, Иван, сказал Димичел, тебе надо проститься с ней. Потому что сейчас я отвезу ее на другой берег. Я похороню ее над скалой.

Пошатываясь, Иван подошел к телу Катрин. Он увидел ее чистое и спокойное лицо, веселое и нарядное платье и открытые руки с безобразными сине-фиолетовыми ссадинами. Димичел сложил руки Катрин на груди. Иван встал на колени, наклонился и поцеловал Катрин в лоб. Отец не учил его делать именно так, но он почему-то догадался и поцеловал, и потом он заплакал.

Он плакал негромко, он скулил, как щенок, забытый хозяином в дождливый день в осенней роще, и Димичел вспомнил, что именно так Иван плакал в его ночных галлюцинациях, оказавшихся воспаленным бредом потрясенного горем и сраженным алкоголем человека.

Димичел не утешал сына.

Что же теперь будет, папа, спросил Иван.

Сейчас ты поможешь мне погрузить ее в лодку, я перевезу тело на другой берег.

Разве нельзя похоронить ее на этой косе?

Нельзя. Наводнение или паводок снесут могилу.

Прежде чем завернуть Катрин в белую простыню, он прорезал в тенте небольшие отверстия и закрепил кусками веревки тело Катрин. Точнее сказать, он привязал ее к тенту. Под голову и спину Катрин он подложил столешницу – узкую и достаточно длинную панель, снятую с походного столика.

Зачем ты так делаешь, спросил Иван.

Мне придется поднимать ее по склону сопки, Димичел кивнул в строну противоположного берега, одному будет трудно. Когда люди умирают, они становятся тяжелыми. С вершины сопки я опущу веревку, привяжу тент со столешницей, сколочу примитивный рычаг и подниму тело. Ее нужно похоронить на материковом берегу, чтобы могилу не снесло весенними льдами и водой.

Димичел не стал говорить сыну о том, что тело Катрин перебито бревнами во многих местах, и если тянуть ее по склону просто в брезентовом мешке, то оно соберется в бесформенную груду. Что будет неправильно, то есть не по-христиански.

Он не сказал ему и то, что, в принципе, ничего подобного можно и не делать, потому что завтра прилетит вертолет, и Катрин можно будет похоронить на городском кладбище. Но Димичел уже решил. Именно сейчас тело усопшей надо предать земле. Даже если вертолет прилетит через считаные часы. А он прилетит лишь завтра, к концу дня.

Иван не помогал отцу, он просто смотрел на то, как Димичел режет веревку, привязывает руки и ноги Катрин, закутывает ее простыней.

Папа, вдруг спросил Иван, можно я положу рядом с ней мои часы?

Только сейчас Димичел заметил, что Иван держит в кулаке, прижатом к груди, часы, подаренные ему накануне вечером.

Вообще-то, христиане не кладут в гроб к умершим никаких предметов, сказал он, такая традиция есть у язычников. Но если ты так хочешь…

Что-то насторожило Димичела в его собственных словах, что-то задело. Ну да, гроб… Христиане не хоронят в земле, нужен гроб!

Скажи, спросил сына Димичел, мы брали с собой пилу? Ведь ты просматривал все оборудование.

Да, складную, шведскую, она в ящике для инструментов.

Димичел положил в оморочку два весла, мешочек с гвоздями, топор, пилу, моток бечевки, железную миску и связку веревки. Потом он подкачал бока легкой резиновой лодки, которую всегда брал с собой на рыбалку, и привязал ее к оморочке.

А откуда у нас взялась оморочка, спросил Иван.

Димичел пожал плечами.

Сам толком не знаю. Наверное, она выплыла из того залома, который разрушился ночью и убил Катрин. Оморочку, вероятнее всего, унесло весенней водой от охотничьего зимовья.

Он не стал объяснять сыну, зачем ему понадобились для переправы две лодки.

Иван попробовал помочь отцу перенести тело Катрин в оморочку, но спина болела все сильней – он даже поворачивался теперь как-то боком, и он остался сидеть на берегу. Он видел, как Димичел провел обе лодки, гуськом – друг за другом, вдоль косы против течения и только потом, ловко и быстро орудуя веслом, перебрался на другой берег. Над водой еще висел какой-то клочковатый туман, но Димичел хорошо видел, куда ему направлять лодку. Река здесь разлилась нешироко, но было очень важно выгрести не к отвесным скалам, штурмовать которые мог только профессиональный альпинист, а к пологому, поросшему мелким багульником, склону сопки. Потому и пришлось заплывать с самого дальнего края косы, чтобы быстрым течением его с Катрин и две лодки вынесло в нужный заливчик.

Перед тем как оттолкнуться от берега, Димичел взял у сына часы и положил их в карман куртки. Он посмотрел на початую бутылку виски, но не стал брать ее с собой. Он надвинул капюшон куртки на глаза и оттолкнулся от берега.

Место для могилы он выбрал быстро – недалеко от двух лиственниц и отдельно лежащего камня-валуна. Он рыхлил землю топором и ножом и вычерпывал ее металлической миской, которую захватил из лагеря.

Когда могила углубилась примерно на метр, в земле появилась мелкая галька, и вычерпывать ее становилось все труднее, потому что края ямы осыпались. Димичел знал, что могилу копают глубоко, примерно в рост человека, но он понял, что без лопаты такого результата не достигнет. И он сказал себе: достаточно, потому что через несколько дней я перезахороню ее, а чтобы зверь не разрыл могилу, передвину валун на холм земли.

С помощью толстых, толщиною в руку человека, жердей, вырубленных из талин, росших на берегу, он соорудил рычаг. Между стволами лиственниц закрепил веревкой самую толстую жердь. Другую приспособил посередине перекладины так, чтобы она упиралась в камень-валун. К носу оморочки он привязал конец альпийской веревки и протянул ее к рычагу.

Сначала рычаг действовал плохо: оморочка с телом Катрин ползла по склону буквально по полметра, но потом он наловчился передвигать опорную жердь рычага, и оморочка, скользя по веткам багульника, поплыла по склону сопки, на ее вершину, к своему последнему причалу, приготовленному Димичелом.

Несколько раз Димичел присаживался отдохнуть, потому что пот заливал ему глаза. Липкий, ядовитый и очень горький, пот попадал ему в глаза, глаза слезились. Димичел вытирал пот с лица тыльной стороной руки, слизывал с губ. Ему приходилось спускаться к реке – умываться и пить воду, и он понял, что сделал очень правильно, не взяв с собой алкоголя.

Все меньше кружилась голова, его уже не тошнило, потому что вместе с потом из организма уходили токсины, которыми он был отравлен, потому что всю ночь пил виски. И он выпил много. Именно алкоголь сотворил с ним гадкую штуку, позорное видение, когда погибшая Катрин явилась в лагерь и ушла в палатку к Ивану. А ему пришлось второй раз убивать Адель. Да, да, алкоголь!

Он нашел объяснение своему безумию. И ему сразу стало легче. Он боялся, что может сойти с ума. Теперь ясность пришла в сознание Димичела, и все происходящее он увидел со стороны.

Человек, накинув капюшон на голову, ведет свою лодку со скорбным грузом через реку. Он похож на Харона, угрюмый и печальный человек, и утренний туман, клочковатый и серый, цепляется за лопасть его весла. Лодка плывет в тумане, и скалы, высокие и торжественные, похожи на стены кафедрального собора. А еще они, кажется, похожи на врата, ведущие в небо. Потому что там, за их острыми вершинами, уже угадывается синяя полоска горизонта, и первые лучи солнца проникают в каменный рай. Он каменный и суровый, но, похоже, и таким может быть рай, потому что он принимает тело не грешницы, но праведницы. Ведь праведницы не попадают в ад.

Так думает Харон, он делает последний гребок веслом, и лодка чалится к берегу.

А вот уже следующая картина, которую ему сравнивать не с чем, ведь подобного он не видел. По склону зеленой сопки, вверх – к ее вершине, плывет, подтягиваемая канатом, все та же легкая и узкая лодка. Она плывет среди розово-фиолетовых цветов багульника. Цветущая диковинными цветами райская долина. Лепестки осыпаются на тело красивой женщины. Она лежит в оморочке, по горло укутанная белой простыней.

Лодка плывет к холмику земли, к двум лиственницам и камню-валуну. Камень вскоре станет надгробием…

Димичел решил сколотить гроб все из той же оморочки.

Когда тело Катрин было поднято на вершину сопки, и здесь она закончила свой путь на земле, он отпилил часть узкой и длинной лодчонки – ровно на длину тела. Доски он подгонял старательно, отпиливая по выгнутым краям оморочки. Оставшимися досками заколотил торец этого странного гроба, их хватило на то, чтобы частично прикрыть его сверху. Получилась усыпальница, каких, наверное, еще не было в мире. Но сначала он укрыл тело Катрин нарубленным лапником и цветущими ветками багульника.

Он решил расположить ее тело в неглубокой могиле так, чтобы острый нос лодки всегда смотрел на реку, шумящую внизу на перекатах. Поэтому головой Катрин лежала на восток – на восход солнца, куда и текла река.

Он думал: «Катрин будет продолжать свое плаванье к Богу. Теперь по небу. Ведь она сама стремилась к нему. И даже когда-то – уже очень давно, может быть, сто или тысячу лет назад – она признавалась в своем желании. Когда мы летели по мосту в ее серебристой машинке». Тут его мысли вновь спутались. Он никак не мог вспомнить, когда они вместе ехали по мосту. Сколько лет назад это было?

Прежде чем прибить последние дощечки, которые закроют полностью лицо лежащей в оморочке Катрин, он долго сидел у ее изголовья и курил сигареты, обнаруженные в кармане куртки. Эту куртку гортекс он надевал последний раз год назад на такую же рыбалку. Тогда он бросил курить, а теперь вот вспомнил, полез в карман, нашел початую пачку и закурил.

Он гладил ее по лицу, целовал в лоб и говорил ей: «Прости меня, Катрин». Он повторил слова несколько раз и понял, что надо все заканчивать, иначе сердце не выдержит и разорвется. Потом он щелкнул крышкой часов и увидел, что стрелки идут неутомимо, и пожалел, что купил часы механические и завод скоро кончится. Он старательно подкрутил головку часов – до упора, и положил часы в руки Катрин. Он укрыл ее простыней, и лицо – тоже, и просыпал на ее груди земляной крестик – он видел, что так делали на похоронах священники. И он снова попытался вспомнить молитву.

Он сильно напрягся и, кажется, вспомнил почти все, и после «Хлеб наш насущный даждь нам днесь» произнес фразу: «И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим».

Его долги теперь стали совсем большими – почти неподъемными.

Потом он вспомнил свой разговор со старым лекарем, приезжающим к нему на мыс Убиенного из города на подержанной машине. Доктор происходил из семьи православных священников, может быть, тех самых, первыми пришедших на мыс Убиенного, и он говорил ему, что на самом деле молитв существует великое множество, и сейчас он читал утреннюю молитву, а надо бы заупокойную, но только заупокойных, говорил лекарь, пять или даже шесть: молитва вдовца за супругу, вдовицы за супруга, детей за родителей, родителей за детей, акафист за единоумершего, а есть еще лития заупокойная, совершаемая мирянином дома и на кладбище. Все названия молитв он почему-то запомнил, но наизусть не знал ни одной. Он решил по возвращении на мыс Убиенного выучить хотя бы одну заупокойную молитву, потому что в жизни все когда-нибудь пригодится.

Вот бы и пригодилось.

Все дальнейшее он проделал так же ловко, потому что продумал заранее, когда поднимал оморочку на сопку и когда копал могилу.

На вырытую яму – она получилась почти прямоугольная – он положил две жерди, поперек, и переместил на них гроб. Веревку, привязанную к носу лодки, он закинул на нижнюю ветку лиственницы и укрепил ее там внатяг. Потом он залез в яму и, осторожно высвобождая жердь, аккуратно опустил торец. Он не бросил гроб, чтобы тот стукнулся о дно могилы. Почему-то он знал, что так делать нельзя ни в коем случае. Он вылез, освободил вторую жердь и, подтравливая веревку, плавно опустил нос лодки.

Он закопал могилу и понял, что сил почти не осталось, а ведь ему еще было нужно как-то передвинуть тяжелый камень валун. Он хотел так сделать непременно, потому что боялся прихода медведя, который попытается могилу разрыть. Димичел понял, что ему надо сначала вернуться в лагерь и подкрепиться, чтобы перекатить валун.

На резиновой лодке-американке, вертлявой и легкой для прохода по таким рекам, он вернулся в лагерь. Была уже вторая половина дня, но костер не горел, и в палатке было тихо. Иван спал, намучившись ночью. А может, ему помогла волшебная мазь.

Димичел достаточно быстро, из остатков присыпанных пеплом углей, раздул пламя, подвесил над костром котелок с водой для чая и увидел на ветке тальника марлевый узелок с той самой икрой-пятиминуткой, которую он приготовил ночью и не съел. Тузлук истек, и икра, желто-оранжевая, икринка к икринке, янтарно светилась на тарелке, куда ее переложил Димичел. Он достал хлеб и масло, открыл и подогрел банку мясных консервов и, когда все было готово для обеда, позвал сына. Иван выбрался из палатки. Взглянув на лицо сына, Димичел понял, что температура у него спала.

Я похоронил Катрин, сказал Димичел.

Я смотрел в бинокль, сказал Иван.

Нам нужно помянуть ее. Катрин была православной.

Димичел плеснул в кружки виски, они выпили и стали закусывать икрой. На лбу Ивана выступила испарина.

Наверное, простуда проходит, сказал Димичел.

Да, слабость… И дергает под лопаткой, ответил Иван.

Давай я проверю повязку и сделаю тебе еще один укол.

Он так и сделал. Потом, может быть, на полчаса прилег у гаснущего костерка. Он, кажется, не спал и опять находился в каком-то полубреду.

Потом он вновь переплыл реку и начал передвигать валун.

Клинья, вырубленные из какой-то почти каменной здешней лиственницы и два простейших, лиственничных же, рычага помогли ему. Камень ровно лег в изголовье могилы.

Пока управлялся с валуном, он думал о древних строителях и о загадках пирамид, которые видел в пустынях Египта, и, думал он, мы не знаем, как сделать то или иное тяжелое дело, пока оно не коснется нас самих и пока мы не начнем его делать. Пирамиды, которые возводил он сам – нефтяные вышки, теперь украшали несколько стран мира, но их ему помогали строить многие люди и механизмы, а каменную пирамиду в изголовье могилы Катрин он поставил сам.

Из обструганных жердей он сбил крест и вкопал его у камня. Потом он нарвал веток багульника с розово-фиолетовыми мелкими цветочками и укрыл ими земляной холмик.

Теперь ему предстояло как-то жить дальше.

Он долго сидел на вершине сопки – почти до самых сумерек, и бездумно смотрел на облака, цеплявшиеся за кромку близких скал, и на реку, без устали бегущую внизу. Большой каньон заканчивался порогом, и гул мятежной воды, беснующейся между трех камней, чьей-то сильной и властной рукой брошенных на середину реки, долетал до могилы Катрин.

Жизнь научила Димичела трезво оценивать ситуацию и принимать единственно верное решение. Но сейчас он ничего не анализировал и не делал никаких выводов, потому что решил делать все, как должно, и – будь что будет.

Потеряв Катрин, Димичел не видел дальнейшего смысла своего существования. Он много раз винил себя в гибели любимой. Еще недавно неважные детали – напоминание Ивана о невзятом спутниковом телефоне, разговор с пилотом и нежелание Минигула возвращаться в город, подаренные сыну часы, осенившее Катрин перед смертью слово «Таймери», выплывшая из залома оморочка, фонарь, привязанный Катрин к руке, бред-поморок и нарисованная его помутившимся сознанием чудовищная любовная сцена между Иваном и Катрин в палатке, наконец, веселое платье, неизвестно для чего взятое Катрин на рыбалку, и путешествие лодки с телом погибшей по склону сопки – все приобрело для него новое – какое-то символическое значение.

Он понимал, что цепочка разрозненных фактов неслучайно была выстроена кем-то по сценарию, который он не мог прочесть заранее. Неужели так все было предначертано, потому что так захотелось ему, Главному Стоятелю путей, покровительства которого мы все жаждем? Неужели Он так все и задумал?!

Он глянул в низкое здесь небо и усмехнулся, потому что знал: Бога нет в облаках. Бог, если он есть, обитает где-то в другом месте, может быть, он обитает в той скале, которая показала ему лицо Матери Природы и на вершине которой он похоронил Катрин.

И он подумал, что вот там-то Его и стоит искать.

Или ты находишь Его, когда падаешь в горящем автомобиле на немыслимой скорости в реку с высокого моста, или когда тяжелые и мокрые бревна накрывают тебя с головой?!

Еще он опять думал о своем карабине, в котором остался всего один патрон, и для чего-то – или для кого-то – он был оставлен? Но ведь самоубийцы не встречаются с Богом? Кажется, так? Страшный грех – самоубийство, думал Димичел, Бог дает жизнь, и Бог ее забирает. Зачем он забрал ее у Катрин и почему оставил ему, Димичелу?

Здесь, у могилы Катрин, Димичел вспомнил слова своей бывшей жены Лизи, сказанные однажды утром после развратной ночи с чернокожей семьей. А ведь она была права, подумал Димичел, я – настоящее чудовище, и рай – даже каменный – не уготован мне.

Может быть, впервые за всю свою жизнь он оценил свои слова и поступки по-иному – будто вглядывался в себя со стороны. И оценки, поставленные самому себе, были явно не в его пользу. Он вспомнил также и слова старика-садовника с коричневыми пятнами на руках и понял, что настало время платить по счетам. Адель не нужно было убивать.

Жестокость жизни в сильных духом людях воспитывает милосердие, а доброту с кулаками придумали победители. Чтобы оправдать насилие.

Милосердие наконец пришло в его сердце, и он подумал о том, что ему всю жизнь не хватало смирения. Ведь смирение не означает слабость, и утрату достоинства, и отказ от собственных принципов. Смирение в том, чтобы принимать жизнь такой, какая она есть.

Когда он спускался по склону сопки, он увидел на дне реки, в омуте у скалы – предзакатное солнце хорошо осветило яму – тень большой рыбы. И он понял, что здесь, напротив их косы, обитает второй таймень, тот самый, который выходил на них ночью, пытаясь спасти свою подругу.

Зачем ему теперь быть одному, равнодушно подумал Димичел, как и я, он не выживет один. Мне нужно его поймать, решил Димичел. Человек не должен смиряться перед силой природы! И перед обстоятельствами он тоже не должен смиряться.

Он вспомнил, что внизу его ждет сын, а в городе осталась Юла – маленькая дочка Катрин. И он понял, что ему еще стоит жить. Теперь ему надо жить ради ни в чем не повинных детей. Он должен непременно забрать у пьяного охранника девочку, которая любит куклы из пряжи и не любит Барби, он должен вырастить и воспитать ее. И вдруг он понял, что никогда не называл и даже не помнил имени девочки. Может, просто забыл? А сейчас вот вспомнил. Потому что для него имя было неважно. Мужчина, который не любит ребенка своей женщины от ее первого брака, не любит и саму женщину.

Но ведь я любил Катрин! Как же так получилось, что я стал чудовищем?! А чем отличалась Катрин от моей первой жены? Лизи спала со мной и с черным садовником. Католичка. Катрин – с охранником и со мной… Православная!

Он затряс головой. Надо остановиться.

Смирение, вот чего мне так не хватает. Сейчас надо думать о простых вещах. Надо спуститься вниз, переплыть реку и зашить рану сына на спине. Иначе он может умереть, потому что вертолет вернется за ними только завтра, а без спутникового телефона, который он сам не взял, потому что Катрин уговорила бы его вызвать вертолет раньше, помощь не придет. Смирение не означает бездействия и сидения сложа руки в ожидании хорошей погоды.

И еще надо во что бы то ни стало поймать тайменя, который собирался отомстить ему, человеку. Философия победителя, которую Димичел долгие годы носил в себе и лелеял, не могла в одночасье уступить место смирению. И он начал действовать так, как привык действовать всегда.

Иван не откликнулся, и, заглянув в палатку, Димичел услышал, как сын бредит.

Не надо, Катрин! Ты его не поймаешь, женщины вообще боятся всего, я выплыву. Я выплыву, я выплыву, я выплыву, я выплыву, я вы… Лодка, в ней нельзя, лодка с дырками, убейте собаку, убейте ее сразу, а папа вызовет вертолет, не надо хоронить Катрин на косе, включи фонарик. Включи фонарик, включи фонарик, включи фонарик, включи фонарик, включи фонарик…

Прямо на коврике, на котором лежал Иван – а он лежал в одежде, – Димичел вытянул сына поближе к костру и осторожно перевернул его на живот. Он поднял куртку и завернул свитер Ивана к самой голове. Он увидел, что края раны под левой лопаткой набухли и приобрели синюшный цвет. Очень важно было сейчас не допустить общего заражения крови.

Из ящичка с походными инструментами Димичел достал набор иголок, среди которых оказалась нужная ему. Игла с загнутым кончиком и с небольшим отверстием для продергивания нити, обычно такие иглы называют цыганскими, совершенно непонятно, почему они – цыганские, подумал Димичел. Он прокалил цыганскую иглу на огне костра. Потом он распустил капроновый канатик на отдельные нити и прокипятил все нити в котелке. В металлической коробке, где хранились иголки, он обнаружил ленточку, которой Катрин стягивала свои волосы на затылке. И он подумал о том, что каждое мгновение теперь, после смерти любимой, он будет натыкаться на ее следы и на предметы, которые принадлежали Катрин.

Иван к тому времени пришел в себя. Димичел напоил сына горячим чаем и объяснил ему, что сейчас он будет обрабатывать и зашивать рану на его спине. Нужно связать ему руки и ноги, и надо, чтобы Иван выпил полкружки виски, а лучше – кружку, и тогда он не почувствует боли и не будет дергаться телом во время операции.

Папа, попросил Иван, не надо связывать руки, свяжи только ноги, я выдержу боль, а руками я вцеплюсь в весло – ты положи его передо мною, попросил он, а виски я, пожалуй, действительно выпью, чтобы мне было не так страшно, но, может, ты сделаешь мне обезболивающие уколы?

Ампул с обезболивающими препаратами в аптечке не было. Но зато антибиотиков захватили достаточно. Пока они возились, готовясь к операции, уже совсем стемнело, и рубец раны на спине Ивана освещался только неровным пламенем костра. Димичелу пришлось низко наклониться, чтобы протереть края раны ватой, намоченной в спирте. Он вспомнил про большой фонарь, который Катрин брала с собой в залом и который выплыл, привязанный к ее руке, вместе с телом. Фонарь обнаружился рядом с палаткой, и когда Димичел нажал кнопку, фонарь выкинул в наступившую ночь мощный луч. Он нисколько не промок, фонарь Катрин. Можно было приступать.

Иван выпил виски, и очень скоро улыбка расплылась на его лице. Димичел к алкоголю не прикасался, он был собран и сосредоточен. Он уложил сына на живот и все-таки связал ему ноги, а руки оставил свободными. Он направил свет фонаря точно на рану под лопаткой. Каждое пятнышко и каждая царапина на спине Ивана теперь были ему видны.

Перед началом операции Димичел тщательно вымыл руки горячей водой с мылом, высушил их, протянув ладони к костру, а потом он протер спиртом еще раз иглу, небольшие ножницы и свои руки.

Можно было подумать, что Димичелу не раз приходилось зашивать раны на теле человека. Движения его были неспешны, точны и аккуратны. Цыганской иглой он прокалывал кожу и протаскивал капроновые нити. Он не завязывал их сразу, чтобы стянуть достаточно длинный, сантиметров в семь, рубец, и только когда таких стежков получилось не менее шести, он затянул нити узелками, а потом обрезал капроновые веревочки, но обрезал он их тоже со знанием дела – не под самый узелок, оставляя кончики свободными, чтобы потом, когда рана подживет и зарубцуется, можно было бы легко развязать стежки и нитки вытянуть пинцетом. Похоже, Димичел знал очередность и порядок такой хирургической штопки.

В самом начале операции тело Ивана было напряжено, он стискивал зубы и двумя руками крепко сжимал весло, но вскрикнул от боли он всего один раз, когда отец неловко задел концом иголки саму рану. Он вскрикнул, но на самом деле прикосновения иглы казались Ивану комариными покалываниями, и уже на втором или на третьем стежке он расслабил тело, но весла из рук не выпускал до конца операции.

Рана заболела отчетливо, когда отец стянул и обрезал все веревочки.

Димичел наложил бинтовую повязку, ведь из своего ночного видения он узнал от Катрин, что рану нельзя заклеивать пластырем и что рана должна дышать, но перед тем как перебинтовать сына, Димичел еще раз тщательно обработал шов спиртом – больше всего он боялся нагноения.

Потом он достал из садка, притопленного в реке, голову тайменя и разрубил ее на куски, уже нисколько не жалея о том, что из такой башки мог бы получиться еще один замечательный экземпляр для украшения стенки в его кабинете. Он тщательно промыл куски и сварил таежную уху – наваристую и горячую. В котелок добавил сушеной зелени, хотя раньше никогда не добавлял, но именно так варила вчера уху Катрин, и он согласился, что с сушеным укропом и петрушкой – вкуснее.

С ложки он накормил сына, потому что Иван не мог поднять рук, и уложил его опять в палатке. Затем поел сам, выпил кружку крепко заваренного чая, к бутылке с виски он не прикасался.

Из футляра-тубы он достал свой лучший спиннинг – с жалом, выкованным местными умельцами-кузнецами из титана, и снабдил его самой мощной катушкой, которая только нашлась в его рыбацком снаряжении. Он снял с катушки шпулю с намотанной тонкой леской, заменив ее на прочную американскую леску-шнур, которая смогла бы выдержать тайменя весом до ста килограммов. Леска была плетенкой, и сечение ее не было известно ему. Он тщательно проверил все кольца на блеснах и на блеснах-мышах и на одной из них заменил крючок-тройник.

Потом он расстелил свой коврик у костра, потому что, тренируя волю многие годы, приучил себя спать под открытым небом, а на случай дождя положил рядом с собой кусок полиэтилена. Перед тем как закрыть глаза, он сказал себе несколько раз: ты проснешься в четыре!

Такого приказа самому себе было достаточно, он проснулся ровно в четыре. Ему ничего не снилось, и никакие ужасные видения не тревожили теперь его сознание.

Было еще темно, но он бесшумно и ловко двигался в темноте, собираясь на утреннюю рыбалку. Поимка главного тайменя – третьего, по всей вероятности, самца, которого он увидел, спускаясь с горы, стала для него чуть ли не главной целью. Словно он хотел доказать кому-то правильность выбранного им решения.

Димичел не стал рыбачить у обвалившегося залома – он зашел с другой стороны, так, чтобы блесна не могла запутаться в оставшихся на краю косы бревнах, и крупная рыба, если она возьмется на блесну, не сможет запутать леску в заломе и не сможет уйти в ямы под корягами.

Правда, теперь прямо за его спиной был не пологий берег песчаной косы, а возвышался обрывистой стеной уступ нагроможденных почти вертикально камней-валунов. Неудобно для забрасывания блесны. Но зато тайменя, если он возьмется, можно было выводить теперь, отступая вдоль берега и постепенно отпуская рыбу на долгий плес. Такое место Димичел выбрал специально, ведь он знал, что борьба с увиденной им со скалы рыбой будет упорной. Если не сказать больше – она может быть жесткой.

С первого же заброса и проводки блесны по дуге – от отвесной скалы до начала плеса Димичел почувствовал рыбу. Она не схватила блесну, но то ли тронула ее плавником, то ли толкнула носом. Что было странно: обычно таймень брал приманку рывком, с первого раза.

Димичел забросил блесну и второй, и третий раз, и он все время чувствовал присутствие большой рыбы рядом. Блесна вдруг тормозилась, шла легкими рывками, как будто цеплялась за дно или за ветки коряг. Но такого не должно было быть, потому что яма у скалы была достаточно глубокой, и блесна, подтягиваемая катушкой, не могла в считаные секунды достичь дна. Можно было предположить только одно: таймень играл с блесной и почему-то не хватал приманку.

Димичел сделал правильный вывод: в борьбу с ним вступила умная и хитрая рыба. Димичел пошире расставил ноги, укрепившись в скользких камнях, он стоял в воде почти по колено, и то, что он увидел в следующее мгновение, поразило его: таймень стал медленно, боком, выходить из воды буквально в нескольких метрах от него, словно демонстрировал мощь и красоту своего тела.

Действительно, огромный таймень – около двух метров длиной. Брать такого на блесну ему еще не доводилось. Рыба словно показывала свои возможности. И она принимала его, человека, вызов.

13

Человек забрасывал блесну под самую скалу и начинал медленно вращать катушку. Блесна шла по дуге, и она неизбежно попадала в галстук двух проток, где кормилась речная молодь. На быстром течении блесна начинала трепетать и вибрировать, и человек ускорял вращение барабана катушки. Логика его действий была простой: ему казалось, что таймень стоит на самой глубине, но, заметив приманку, бросится вдогонку и схватит блесну именно на сбойке двух потоков, потому что он непременно примет блесну за хариуса.

На самом деле все было не так.

Тайм стоял на каменном пределе, борясь с течением, и он почти не двигался, шевеля хвостом и плавниками. Он широко открывал рот, и малек сам становился его добычей. Когда блесна-приманка приближалась к нему, он слегка сдвигался в сторону, и стальная пластинка, замаскированная под рыбку, мелькала у его глаз и рта, всего в нескольких сантиметрах. Прожилки крючков, прикрепленных к коварной рыбке, были почти незаметны в воде, но Тайм помнил боль впивающегося в плоть металла, и теперь ему нужно было хватать блесну как-то по-другому, чтобы обмануть рыбака. Он прихлопывал блесну плавником, касался ее боком, и человек на берегу начинал дергать удилищем спиннинга – он стремился поглубже засадить свои крючки в челюсти тайменя, то есть он подсекал рыбу, полагая, что монстр, показавший ему свою спину, наконец-то попался!

Тайм играл с блесной, он играл с человеком.

И человек вновь пошел на хитрость: основную блесну – она была то желтой, то серебристой – он заменил на приманку, замаскированную под мышь. Под мышь, которая переплывает все-таки не очень широкую в каньоне реку. Вот в чем заключалась хитрость человека.

Блесна-мышь не тонула в воде. Она двигалась по глади омута и плеса. Она двигалась достаточно медленно, так, чтобы Тайм мог разогнаться – и для начала оглушить гуттаперчевую мышку хвостом, и лишь затем схватить ее. Кроме длинного резинового хвостика, который оставлял за собой аккуратную дорожку на поверхности воды, и глаз-бусинок блесна-мышь была снабжена острыми крючками-тройниками – по бокам и под самым хвостиком, который так аппетитно разрезал темный пирог круглого омута. Коварство такой блесны Тайму было неведомо, он напал на мышь. Человек все равно умнее тайменя.

Тайм почувствовал, как забытая боль возвращается к нему. Одним из крючков блесна задела нижнюю челюсть рыбы и впилась мгновенно.

14

Знаменитая среди рыбаков-спортсменов блесна-мышь, не знавшая промахов, сработала. Сначала таймень напал на нее сверху – атака была классической: разогнавшись, он оглушил ее хвостом, и удар был таким сильным, что рябь покрыла гладь плеса, а эхо отразилось от скалы и спугнуло мелких птиц, гнездившихся в кустах тальника.

Димичел тут же ослабил леску. Он мог, конечно, подсечь рыбу, сделать так, чтобы крючок глубже вошел в гортань или в челюсть, но ведь рывок-то был средним, а таймень, показавший свое тело, был огромным. Значит, при подсечке крючок мог вырваться, то есть рыба могла сорваться под тяжестью собственного тела. И Димичел слегка отпустил леску и успокоил тайменя, вновь почувствовавшего свободу.

Американская леска-плетенка кольцами падала на воду, она была радужной, и скорее даже не леска, а тонкий шнур, а радужной она была потому, что разные участки лески, примерно метра по два, имели разные цвета – лиловый, оранжевый, голубой и зеленый. Сначала кольца медленно плыли по воде, потом они растянулись, и наконец шнур зазвенел – тонко и призывно: рыба сидела на крючке, и она продолжала свою борьбу с рыбаком.

Димичел несколько раз подряд поддернул леску, действуя одним лишь жалом спиннинга. Он почувствовал, что теперь таймень сидит достаточно крепко. По всей вероятности, при каждом подергивании спиннинга крючок все глубже входил в челюсть рыбы. Димичел понял направление хода рыбы, и оно его не обрадовало.

Димичел, расчетливо вставший по другую сторону залома, предполагал, что таймень пойдет вправо и будет сопротивляться на чистом поле плеса, где не было ни коряг, ни камней, ни каменных полок с острыми краями. Но он ошибся, или же таймень, схвативший мышь, оказался опытной и хитрой рыбой. Таймень не пошел к нижнему перекату, он растягивал леску совершенно в противоположенную сторону. Рыба направлялась к скальному прижиму, в тот самый прогал между заломом и каменной стеной, где прошлой ночью Димичел снимал Ивана с расчески.

После обвала залома просвет значительно расширился, но проблема оставалась, и она заключалась в том, что не унесенные течением коряги и бревна все еще громоздились по краю косы, и там, под корягами, находились ямы, куда таймень мог уйти, и там он мог затаиться.

Димичел быстро завращал ручкой катушки. Постепенно он перемещался в сторону переката, стараясь увести рыбу с опасного участка. Опасного – в смысле вывода рыбы-монстра на берег без помех. А в том, что рыба была монстром, Димичел не сомневался. В какое-то мгновение проводки он почувствовал огромную тяжесть на конце шнура, словно он тянул не живого тайменя, а толстое и сырое бревно лиственницы. Удилище спиннинга в его руках сгибалось дугой почти до самой воды.

Удержать тайменя на плесе не удалось. Он натягивал леску так, что Димичелу приходилось отпускать катушку, и через полчаса борьбы с рыбой он оказался на левом краю косы. Таймень не давал ему времени укрепиться ногами на берегу. Мокрые сапоги-болотники скользили на камнях, и несколько раз Димичел падал от рывков рыбы на колени, больно ударяясь о крупные камни-голыши.

Ты меня не поставишь на колени, шептал Димичел, перехватывая удилище спиннинга. Один раз он упал так, что повалился лицом вперед и ударился о камень скулой, но, слава богу, не рассек ее.

Таймень все-таки прижал его к бревнам залома. Было понятно, что рыба ушла в яму. Димичел перехватил леску правой рукой, намотав ее несколько раз на кисть и предусмотрительно подкладывая край рукава куртки – шнур-плетенка был натянут так, что мог порезать пальцы и ладонь. Ему казалось, что победа близка – ведь на самом деле теперь их, Димичела и тайменя, ушедшего под бревна, разделяли всего несколько метров. Ну, может быть, от силы четыре метра. Он предполагал, что сейчас сделает рывок и сумеет вытащить рыбу из-под коряги. Он хотел заставить тайменя вновь вернуться на чистую гладь улова. Димичел пошире расставил ноги и упер их в подводные камни, он стоял уже почти по пояс в воде. Он повернулся спиной к реке, умело перекинув леску через плечо – был такой способ вывода тяжелого тайменя на берег: ты поворачиваешься спиной к реке, и ты, словно бурлак, идущий бечевой, тянешь обеими руками леску, которая режет тебе плечо и спину, но преимущество в том, что с пойманной рыбой уже борются не две твоих руки, а все тело – шея, плечи, корпус. Димичелу удалось даже сделать несколько шагов в сторону косы – таймень вроде бы пошел следом, хотя леска и скрипела, и больно резала шею. Но в один из своих нетвердых шагов Димичел вновь поскользнулся на камнях. Нога предательски дрогнула, и он повалился, не спиной, а как-то боком, в реку. Он не ушел с головой в воду, потому что все случилось уже на мелководье, но его развернуло, и правая рука, на которую была намотана леска, оказалась прижатой к бревну. Дими попытался руку освободить. Теперь ему нужно было снять с обмотанной кисти три или четыре оранжевых витка. Но как только он снял первый круг, леска впилась ему в ладонь и порезала мякоть у большого пальца. Нестерпимо больно было еще и потому, что новый порез пришелся как раз на то место ладони, которое было прокушено овчаркой, и, разумеется, ранки от клыков еще не зажили. Они просто запеклись. Кровь закапала с ладони в реку. Кровь растекалась в воде тоненькой веточкой, даже и не веточкой, а жилкой, почти сразу растворяясь в потоке.

Рыба, почувствовав слабину, потянула с новой силой, Димичела проволокло по камням и теперь уже не только рукой, но и всем телом его прижало к залому. Несколько раз он попытался встать на ноги, но приподняться никак не удавалось, а таймень продолжал тянуть, и стало ясно, что очень скоро Димичел окажется затянутым под бревна.

Страха не было – подобное случалось с другими рыбаками, он много раз слышал, казалось ему – неправдоподобные, рассказы про то, как таймени затаскивают людей под заломы. Он принял единственно верное решение: леску обрезать. Именно такой выход всегда предлагали рассказчики страшных историй, отвечая на вопрос: ну и как же ты выбирался из-под бревен?

Левой рукой он стал шарить по поясу и на ремне обнаружил пустые ножны. По всей вероятности, он оставил нож там, на вершине сопки, где похоронил Катрин. Или в лагере у костра. Тогда он решил перекусить шнур-плетенку зубами, но уже не мог до него дотянуться, и тут он вспомнил про зажигалку, которая должна была лежать в нагрудном кармане. Он ведь снова закурил, и она там лежала, хорошая пьезозажигалка, которая не могла промокнуть в воде. Он дотянулся до лески – почти дотянулся до нее, почти, потому что он мог пережечь леску не сразу после жала удилища, а только в том месте, где она впилась в мякоть ладони. На долю секунды он прикоснулся язычком пламени к собственной плоти и к леске. И теперь он был свободен. Впрочем, и таймень – тоже.

15

Тайм почувствовал, как забытая боль возвратилась к нему. Одним крючком блесна задела нижнюю челюсть рыбы, крючок впился мгновенно.

Крючок проникал все глубже, потому что человек достаточно резко поддергивал удилище спиннинга. Но боль утихла. Стальной крючок-тройник сначала зацепился, а потом проник в ороговевшие ткани – они остались у Тайма на жаберной крышке после первой встречи с человеком. И они не болели, потому что были мертвы.

Тайму были чужды гнев и бессилие, потому что вся его жизнь на реке была борьбой. Он не позволил человеку вытянуть его на берег. Он уплыл под залом и там затаился.

Человек подтянул Тайма максимально близко, насколько у него хватило сил, но вскоре он оступился, упал в реку и запутался в собственной леске. Он оказался притянутым к нижнему стволу в заломе. Упрямцу не оставалось ничего иного, как обрезать леску. И правильно сделал, что обрезал. Иначе он мог оказаться в той же яме, где стоял теперь, слегка шевеля плавниками, Тайм. Люди не способны жить долго в холодной воде горных рек. Им еще никогда не удавалось быстро и ловко скользить между тяжелыми и сырыми бревнами с острыми ветками.

Белое тело той женщины, которая ночью была раздавлена заломом, напоминало вялых и безвольных самок лосося на терках. Они цеплялись за кочки и, обессиленные, всплывали кверху брюхом. Своим нежным и белым брюхом, которое Тайм мог бы разорвать на куски, но он никогда так не делал. На плавающих кверху брюхом самок нельзя нападать.

Из Таймы, распоротой острым ножом, вываливалась гроздьями оранжевая икра, а потом по ее телу стали ползать зеленые жирные мухи.

В животе той погибшей женщины не было ни одной икринки, ее там, наверное, и быть не могло, потому что люди размножаются как-то по-другому, и у них, наверное, нет Таймери, а человек, который сейчас, полуживой, барахтался в реке у залома и выпускал из себя кровь, унес на руках ту женщину к своему костру. Он долго сидел там, согнувшись и обхватив голову руками.

Крови, вытекающей из руки человека, было мало – она растворялась в потоке, но Тайм попробовал ее на вкус, и она ему понравилась. Она не была похожа на рыбью, кровь человека-безумца.

Он оказался упорным, раненый и смертельно уставший человек. Он выбрался наконец из реки, шатаясь, побрел в свой лагерь и там переоделся в сухую одежду. И вскоре человек вернулся! Он продолжил охоту на Тайма.

Но он стал хитрее. Он подошел почти к самому залому и встал спиной к высокому берегу. Мышь-блесну он заменил на серебристую рыбку, похожую на ту самую, которая лежала теперь на дне реки, зацепившись крючком в расщелине, и которая оставила на челюсти Тайма задубевший шрам.

Но и Тайм был осторожен. Теперь он знал, что не нужно хватать блесну, касаясь острых крючков. Нужно просто вовремя выпустить ее из пасти.

Кроме огня, на манящий зов которого плывет рыба, человек придумал пращу. Камень, выпущенный из пращи, убивает врага. Почему же нельзя выпустить из пасти, как из пращи, блесну с острыми крючками?!

16

Руки Димичела дрожали, он промок до нитки, но остался жив, и ему удалось спасти свой спиннинг. Он вернулся к палатке и переоделся в сухую одежду. Ладонь сильно распухла, и ему пришлось заклеить раненую руку пластырем. Он подумал, что теперь, кроме ранок, оставшихся после укуса Адели, новый порез и отек будут мешать ему крутить катушку спиннинга. Плохо, когда рабочая рука ловца тайменей так поранена.

Димичел нисколько не сомневался в том, что в конце концов он поймает тайменя, который мстит ему за гибель детеныша и самки. В яме Большого каньона жила и охотилась семья тайменей. Иван поймал таймешонка, Катрин вывела самку, а на его долю достался самец.

Димичел так думал, что таймень мстит ему.

Димичел понимал, что теперь у него нет иного выхода: во что бы то ни стало ему нужно было поймать тайменя, вытащить из реки и убить. Он думал именно так: убить. Обычно, охотники думают так про зверя, а про рыбу они говорят и думают иначе: поймать, вывести или усыпить. Никто из них даже в мыслях не может представить, что рыбу, даже если она очень большая, можно убивать. И убийцами они себя не считают.

В утро третьего дня Димичел думал иначе, он хотел убить тайменя, который почти победил его – человека! Но Димичел не хотел и не мог уйти побежденным. И смирение, думал он, тут ни при чем.

Он наматывал леску на шпулю, переставлял катушки, подбирая самую сильную, сортировал блесны и проверял кольца креплений на жале спиннинга, он даже не заглянул в палатку и только несколько раз прислушался к прерывистому дыханию сына.

Он нашел оставленный у костра нож. Открыл ножом консервы и, подогрев их на костре, ножом же, как едят все рыбаки и охотники здешних мест, достал из банки волокнистое мясо и съел его. Он не чувствовал вкуса хлеба и намазанной на хлеб икры. Он стал абсолютно равнодушен к алкоголю – к бутылке даже не притронулся.

Таймень взялся с первого раза – впрочем, по-другому и быть не могло, потому что таймень, как правило, хватает блесну на первом забросе или не берет ее вовсе.

Димичел почувствовал сильный рывок. Он был к нему готов, он даже скинул куртку и оставил ее на берегу, чтобы куртка не сковывала движений. Он рассчитал все точно, потому что рыбе, если бы она даже и устремилась в яму под заломом, все равно пришлось бы преодолевать плес, свободный от бревен и коряг. Честная борьба: река, человек, рыба.

Димичел увидел, что таймень, всплыв на поверхность воды и ударив ярко-оранжевым хвостом, идет точно на берег, вслед за натянутой струной леской. Димичел отступал спиной к скалистому берегу. Он достиг уже кромки, и было понятно, что наконец-то тайменю не уйти.

Димичел уже видел в нескольких метрах от себя блестящее тело и желтоватую голову тайменя, которому было, может, сто лет, а может, и тысяча, и которого он все-таки победил.

Блесна вырвалась из пасти тайменя, как из пращи, и ударила его в висок. Димичел потерял сознание. Сила удара зависит от веса тайменя и натяжения лески. Блесна рассекла ему веко и бровь, а крючок порвал оболочку глазного яблока. Блесна не смогла вырвать глаз, потому что удар пришелся по касательной, а не имел направленность внутрь головы. Мышцы и ткани, которыми крепятся органы зрения человека, очень сильны.

Справка

Глаз рыбы состоит из одиннадцати частей: сетчатки, пигментного слоя, сосудистой оболочки, зрительного нерва, хрусталика, поддерживающей связки хрусталика, мускула, двигающего хрусталик, сухожилия хрусталика, радужки, роговицы и, наконец, склеры.

Глаз человека представляет собой сложнейшую оптическую систему, состоящую из миллионов частиц. В сетчатке глаза человека насчитывается около 130 миллионов палочек и около семи миллионов колбочек. «Палочки» и «колбочки» не что иное, как концы светочувствительных клеток, воспринимающих действие света. В палочках и колбочках, длина которых 0,06 и 0,07 миллиметра соответственно, оказывается, есть еще наружные и внутренние членики. Именно так их и называют медики и биологи – «членики». Диаметр внутреннего членика у колбочек оказался, понятно, и того меньше – до 0,007, у палочек – около 0,002 миллиметра. Ведь членики находятся внутри палочек и колбочек. В наружных члениках палочек есть светочувствительное вещество розового цвета – родопсин, названный учеными зрительным пурпуром. В колбочках – цвет фиолетовый, и он называется йодопсином.

Орган человеческого зрения, включая хрусталик, «слепое» и «желтое» пятна сетчатки, сосок зрительного нерва, систему увеального тракта (сосудистая оболочка, реснитчатое тело и радужная оболочка), конъюнктив (соединительная оболочка), а также и систему, снабжающую кровью веки, не ограничивается глазным яблоком. Конечными центрами зрения у человека служат затылочные доли коры больших полушарий головного мозга – места так называемой борозды птичьей шпоры с ее обеими «губами» – верхней «клиновидной» и нижней «язычной». При разрушении этого участка коры у человека и у высших приматов наступает полная слепота. Еще есть зрительный нерв, представляющий собой соединение нервных волоконец общим числом до миллиона…

А еще есть слезные органы, и они состоят из слезной железы, из нижнего и верхнего слезных протоков, из слезного мешка и слезного озера!

17

Миллионы нежнейших палочек и колбочек, пурпур и слезное озеро пришли в соприкосновение с грубой сталью блесны. Рыба, глаз которой состоит всего из одиннадцати частей, победила человека.

Она его почти убила, потому что Димичел упал без сознания. Тело его лежало на берегу, а окровавленная часть лица – в воде. Мальки подплывали на запах человеческой крови. Они кормились микрочастицами, из которых состояла кровь человека.

Холодные, почти студеные, струи горной реки омыли его рану, и к нему вернулось сознание. Димичел не мог видеть раны, нанесенной ему блесной, но он сразу понял, что наполовину потерял зрение. Его правый глаз заплыл гематомой. Шатаясь и зажав рану тряпкой – ему пришлось разорвать свою фланелевую рубаху, он добрел до палаток и достал из рюкзака ящик с походной аптечкой. У него не было зеркала, и рану пришлось обрабатывать на ощупь. Он протирал бровь, веко и сам глаз. Он почти не ощущал боли, но сукровица продолжала течь, и ему пришлось туго забинтовать глаз, предварительно обильно смазав рану на виске все той же мазью.

Несчастья преследуют меня, думал он, пытаясь разжечь погасший к тому времени костер, потому что я не смирился. Но я – не пропащий человек, и я не собираюсь погибнуть, и вы не победили меня.

Если бы сейчас его спросили, кто они такие – эти «вы», которые стремятся во что бы то ни стало победить его, он не смог бы ответить. Может быть, в те минуты он думал о том, что все человечество ополчилось против него. И он отдавал себе отчет в том, как трудно бороться одному против всего мира. С мужем-охранником, который теперь обязательно сведет с ним счеты, с профсоюзным молодчиком, который постарается раздуть историю с гибелью Катрин, со старухой Шушанной, со старым лекарем, с садовником, который расскажет всему городу, как он убил свою овчарку Адель, и с бывшей женой – она обвинит его в том, что он погубил сына, с пилотом Минигулом, который не хотел улетать, как будто предчувствовал несчастья, и даже с жалостью и состраданием управляющего ему придется бороться, потому что управляющий станет на него смотреть своими собачьими глазами.

Нужно было бороться. И он не сдавался, пытаясь разжечь костер. Теперь весь мир для него сузился, и он состоял из простых вещей, которые нужно было выполнить. Разжечь костер, вскипятить чаю, перебинтовать Ивана и…

Проверить лодку! Нужно обязательно проверить резиновую лодку – не спустил ли воздух из ее баллонов, он теперь точно знал, что ему потребуется лодка.

Он решил, не дожидаясь прилета Минигула, самостоятельно добираться до мыса Убиенного. Протока Кантор впадала в лиман почти у самого его дома, и он знал, что может умереть, не дождавшись вертолета. Он погрузит Ивана в лодку и уплывет отсюда.

Шел третий день их пребывания на косе Большого каньона, и сегодня, ближе к вечеру, должен прилететь Минигул. Даже если он вылетит раньше, то с высоты он заметит их лодку и сядет на ближайшую косу. Никакая сила теперь не могла остановить Димичела и заставить отказаться от продуманного плана спасения себя и сына. Он почувствовал, что счет времени теперь пошел даже не на часы, а на минуты. Покорность и смирение – удел слабых. Вот что он понял, потерпев поражение от рыбы. А там, на склоне сопки, после похорон Катрин, он просто ослаб от малодушия. Ведь он хотел выстрелить себе в голову.

Пепел костра оседал на белом бинте его повязки. Когда, встав на четвереньки и низко наклонившись, он дул на тлеющие угли, голова кружилась, у него мутилось в глазах и он чуть не падал в тлеющие угольки, которые никак не хотели разгораться, а лишь пускали едкие дымки. Зрячий глаз его слезился. Он выпрямился и встал, чтобы пойти и надрать бересты с березы, береста горела, как порох, в любую погоду, и с помощью бересты костер разгорался даже под проливным дождем, но тут он вспомнил, что они всегда брали с собой в таежные вылазки специальный инструмент – поддувало, он был похож на горн, с помощью которого кузнец раздувает пламя в очаге своей кузницы, чтобы раскалить металл. Он быстро нашел поддувало в том же самом походном чемоданчике с инструментом. Костер взялся сильным пламенем после нескольких энергичных подач порций воздуха.

Решения могут быть самыми простыми, но очень эффективными, подумал он, и тупиков не бывает даже там, где положение кажется безвыходным. И, думал он, за половину светового дня мы доплывем до поселка, где есть телефон, и старый лекарь сделает свое дело, главное – чтобы рана не загноилась. Может быть, кто-то, считая себя очень разумным, сел бы у палаток и стал бы ждать вертолета. Но только не он – Димичел. Нужно уметь в жизни просчитывать шаги наперед. Можно прождать вертолет до вечера, а он не прилетит. Потому что перевал закрыт низкой облачностью. Нужно всегда спасать себя, не надеясь на других. За ночь может случиться непоправимое.

Когда он вошел в палатку, он понял, что Иван без сознания. Он перевернул сына на живот, снял повязку и увидел, что швы, которые, как ему казалось, он наложил успешно и со всеми возможными мерами гигиены и антисептики, выглядят неплохо. Кажется, они не загноились.

Он тщательно обработал рану. Когда он перебинтовывал спину сына, Иван пришел в себя.

Что с нами будет, папа, спросил сын, и было понятно, что он увидел страшную повязку на голове отца.

Мы сядем в лодку и уплывем отсюда. Навсегда. Сказал Димичел. Вот только сейчас я соберу в дорогу самое необходимое и подкачаю борта лодки, и мы уплывем отсюда, и уже после обеда мы будем дома, нам нужно будет преодолеть всего один порог, а дальше река – чистая, до самого мыса, тебе надо продержаться всего полдня, ведь ты продержишься, потому что ты – сильный и ты поймал большую рыбу…

Он обнял сына, и он увидел, как мутнеют глаза Ивана, и сын вновь начинает вскрикивать, и всхлипывать, и что-то бессвязно бормотать.

Димичел накачал лодку, борта ее за ночь обмякли, и очень тщательно проверил клапаны воздушных отсеков, куда лягушкой – специальным насосом – нагоняется воздух. Труднопроходимых порогов на реке было немного – так, одни перекаты и шиверы, и вообще-то по-настоящему опасным был один порог, о нем он сейчас и думал. Порог находился сразу за Большим каньоном, он представлял собой три острых камня, словно заброшенных чьей-то рукой прямо на середину реки.

Димичелу не раз приходилось проходить порог в паре с Минигулом. Но они проходили его на резиновом плоту, специальной лодке, бортовые баллоны которой и надувное дно были покрыты крепчайшей тканью, наверняка крепче брезента. Они проходили его вдвоем, то есть в два весла, что придавало их плоту известную скорость и маневренность – один был загребным, другой отбивался от вала. А теперь в его распоряжении была лодка, так называемая американка, сшитая из довольно тонкой резины, и предназначалась она, скорее, для рыбалки на тихом озере, заросшем кувшинками, нежели для прохода среди острых камней бурной реки.

Из оставшегося куска брезентового тента – часть ушла на погребальное ложе Катрин – он соорудил в лодке некое подобие постели, в изголовье поставив рюкзак с простым набором продуктов: хлеб, соль, чай, банка тушенки и несколько плиток шоколада. Он также положил в рюкзак котелок, пару металлических кружек, топор с коротким топорищем и скрученный в связку фал крепкой веревки. Той самой, с помощью которой он поднимал тело Катрин на вершину сопки.

В подготовке для прохода по реке, и особенно прохождения порогов, нет мелочей, и он делал все тщательно. Настолько тщательно, насколько он мог сейчас делать. Ни о чем постороннем, что могло бы отвлечь его от подготовки, он не думал. Только какой-то молоточек стучал и стучал в его правом виске.

Собирая необходимые вещи и продукты, он вновь и вновь наталкивался на вещи Катрин. Ее рюкзак, ее куртка, ее сумочка с косметикой, дамские часики, прицепленные за ветку тальника – она оставила их, чтобы ничто не мешало ей забрасывать спиннинг.

Он не стал снимать палатки и прибираться в лагере, он даже не притушил костер, который разгорелся, и пылал хорошо и весело, потому что утро наконец наступило, и то, что ночью давило, прижимало все живое к земле, к утру рассеялось, а солнце зажгло над ребристым горным горизонтом розовую полоску.

Димичел нашел в ящике с оборудованием два надувных спасательных жилета. Их применяют все сплавщики. Один он надул и надел на Ивана, закрепив специальными ремнями-липучками. Второй надул тоже, но надевать не стал, а просто бросил его в изголовье лежанки, которую соорудил для сына. Жилет мешает и сковывает движения при гребле. А грести мне предстоит сильно, подумал Димичел.

На руках он перенес Ивана в лодку и уложил его, прикрыв спальным мешком. Он все-таки надеялся на то, что им удастся преодолеть порог и потом, уже по чистой воде, доплыть до своего дома.

Перед тем как оттолкнуться веслом от берега, он еще раз проверил повязку на глазу и забинтовал ее туже. Рану почти не саднило, но маленькие молоточки продолжали стучать в виске.

Ему удалось сразу поймать струю, то есть направить лодку так, чтобы она легла курсом по основному течению. Сначала все пошло так, как он задумал.

Но перед самым сливом – пологим, но достаточно скоростным спуском реки под торчащие пиками скалы – он почувствовал сильный удар в дно лодки. Они наткнулась на подводный камень-валун. Лодку развернуло. Он не смог удержать ее носом на струе. А потом лодку бросило на самый острый в гряде камень.

Когда Димичел вынырнул, он понял, что повязку смыло с его головы – белая и длинная лента бинта струилось по воде. И еще он все-таки успел заметить, что Ивана, в таком же оранжевом, как хвост тайменя, спасжилете прибивает к берегу. Конечно, он пожалел, что не застегнул липучками на себе второй спасжилет. Его уносило вниз по течению. Он увидел перед собой лицо Катрин и обрадовался: «Скоро, любимая, мы встретимся!» И совсем последнее, что увидел Димичел, был оранжевый хвост огромного тайменя, всплывшего на границе между порогом и сливом.

Когда Иван выполз на берег – песчаный пляж косы, расположенной сразу за порогом, наверное, ее намыло прошедшим паводком, он услышал шум работающих винтов.

Вертолет Минигула шел с юга.

18

Тайм плыл легко и свободно.

Ему удалось достаточно быстро освободиться от той, первой блесны с куском обрезанной лески, застрявшей в челюсти. Ее оторвало вместе с ороговевшей жаберной крышкой, которая досталась ему в наследство и как память о встрече с человеком. Никакого значения для рыбы она уже не имела и боли ему не причинила.

Тайм плыл легко и свободно, проходя вдоль каменных полок, галечных кос и песчаных пляжей. Тайм по-прежнему ничего не боялся, потому что он остался хозяином реки. Подросток, которого прибивало к берегу в оранжевом жилете, теперь никогда не вернется в Большой каньон. Ему теперь здесь нечего делать. Второй – взрослый человек разбился на камнях Большого каньона. Его тело река унесла вниз по течению, и, может быть, люди еще найдут его, чтобы закопать в землю на высокой сопке. Как они это делали уже не раз с теми, кто погибал в пороге Большого каньона. Тайм поднимался по реке все выше и выше, проходя перекаты и огибая длинные и спокойные плесы. Он шел к местам нерестилища. И он возвращался туда лишь потому, что его Тайма ушла на Таймери, и пока она еще не вернулась. Быть в другом месте она просто не могла. Нарушить закон Таймери еще никому не удавалось.

19

Иван услышал шум работающих винтов. Вертолет Минигула шел с юга.

Иван очнулся внезапно, словно кто-то невидимый тронул его за плечо. Ему показалось, что песок хрустит у него на зубах. Ну да, он же выполз на песчаную косу за Большим каньоном.

Вертолет сел на косу.

Из вертолета выскочил Минигул. Следом за ним бежала женщина в светлой куртке. Это была Лизи, мать Ивана.

Иван встал и, с трудом волоча ноги, пошел им навстречу.

Акафиста за единоумершего

Икос 3

Верховный апостол Твой в холодную нощь у костра трижды отрекся от Тебя и Ты спасл еси его. Единый ведый человеческого естества немощь, прости и рабу Твоему (имярек) многовидныя отпадения от воли Твоея.

…Иисусе, Судие Всемилостивый, рая сладости сподоби раба Твоего.

Кондак 4

Бури жизни миновали, страдания земные окончены, безсильны враги с их злобою, но сильна любовь, избавляющая от вечного мрака и спасающая всех, о ком возносится Тебе дерзновенная песнь: Аллилуиа.

Кондак 6

Спит он вечным сном могилы, но душа его не дремлет, чает Тебя, Господи, жаждет Тебя вечного Жениха. Да исполнятся на умершем слова Твои: «Ядый Мою Плоть и пияй Мою Кровь, имать живот вечный». Дай ему ясти от манны сокровенныя и пети у Престола Твоего. Аллилуиа.

Икос 6

Смерть разлучила со всеми ближними, стала дальше душа, знаемии сокрушаются, и токмо Ты Един остался близок. Разрушились преграды плоти, и Ты открылся в неприступном величии Божества с ожиданием ответа.

Иисусе, Любовь превыше всякого разумения, помилуй раба Твоего.

Кондак 7

Веруем, что недолгой будет разлука наша. Мы хороним тебя, как на ниве зерно, ты произрастешь в иной стране. Да погибнут в могиле плевелы грехов твоих, а дела добрые там просияют, где семена добра приносят нетленные плоды, где души святые поют: Аллилуиа.

О! Как ты дерзок, Автандил!

Повесть тринадцатого легиона

1

Темно, страшно… И мамы нет.

Мальчику показалось, что кто-то, большой и неуклюжий, как бегемот из компьютерной игры «Evolve»[2], ворочается и вздыхает неподалеку, за верандой. В домиках-бунгало тонкие стенки. А еще, может быть, большой и толстый, как Переверзис, директор техникума, в котором работает папа мальчика. Папа преподает историю, а в нагрузку, до полной ставки, Переверзис дает ему географию. «Печора впадает в Баренцево море, Волга – в Каспийское…» А «Evolve» – произношение иволв, с ударением на втором слоге. Мама про папины заработки говорит: «С миру по нитке – голому рубаха». Мама айтишник-менеджер. И зарабатывает она больше папы. С папой они познакомились, когда оба работали еще в школе. Мама преподавала информатику, но очень быстро поднялась. Она так говорит: «Я поднялась, потому что работала над собой». А папа остался историком. Хотя тоже работал над собой. Из школы его перевели преподавателем в техникум. Зато папа признанный всеми книгочей и эрудит. Мальчику кажется, что его папа знает все на свете! В папин нефтяной техникум пацаны поступают после девятого класса. Мама говорит мальчику: «Только троечники идут в техникумы! Зубри арифметику и английский!» Еще в техникуме учатся, почему-то всегда на сварщиков, дембеля. Это такие грубоватые и дерзкие парни, которые недавно пришли из армии. На сварщиков они идут учиться потому, что сварные, как называют себя сами дембеля, зарабатывают на газопроводах в тундре больше всех. Программу средней школы дембелям приходится доучивать в колледжах. Так стали называться техникумы. Тоже по-английски, произношение колиджь. С ударением на первом слоге. Мама учит мальчика английскому с пяти лет. Она считает, что без английского в жизни можешь стать только сварным. «Тоже неплохо», – говорит папа. «Но мир широк!» – возражает мама. Сама мама востребованный в их городке программист. Она работает в отделении компании «Газпром нефть». Добычей нефти теперь управляют компьютеры. Есть такие технологии. В какой городок Севера ни приедешь, везде встретишь офис «Газпрома». В папином техникуме учат технологиям добычи нефти. Труднее всего дембелям дается инглиш. Они так называют учебный предмет – инглиш. ПТУ, которые когда-то были ремеслухами, теперь тоже стали колледжами. Про ремеслуху мальчику рассказывал дед, Иван Иванович, отец папы. Он сам когда-то учился в ремеслухе на сварщика. Носил гимнастерку мышиного цвета, которую подпоясывал ремнем с фирменной бляхой «РУ». Они с друзьями мелом начищали бляхи и ходили драться стенка на стенку с фазанами. Фазаны учились в фабрично-заводских училищах, сокращенно – ФЗУ. Дед говорил, что фазаны, в насмешку над ними, «РУ» расшифровывали как «родился урод». Потому и дрались.

Директор Переверзис папу мальчика воспитывает: «Николай Иванович! Конечно, ты у нас – признанный энциклопедист. Но скажи, зачем нефтяникам история Рима? Вот ты сам подумай». Папу зовут Николай, а Переверзиса – Афроний. Он из крымских греков. Никто не задумывался, почему его так зовут. История Рима сварщикам, похоже, действительно не нужна. А география им зачем? Побросают рюкзаки в вертолет и улетят на речку Талатояху – бурить алмазными бурами в скалах дырки. Имя Афроний никого уже не удивляло, как и бывшие ремеслухи, ставшие колледжами. И драться стенка на стенку никто не ходил. Отец Афрония, носатый старый дед по имени Прокопий Игнатьевич – кажется, ему исполнилось уже девяносто лет, когда-то толкал вагонетки на воркутинских шахтах. У него было прозвище – Космополит Безродный. Кто такой «космополит безродный», мальчик не знал. И почему он безродный? Ведь родина у старика Переверзиса была – солнечный Крым. Потом Прокопий Игнатьевич стал вольняшкой, но назад, к Черному морю, он не вернулся. Папа объяснил мальчику, что раньше так случалось. Не все северяне возвращались на материк. Материком называлось все то, что не помещалось за полярным кругом. Крым Переверзисов и маленькая деревня за городом Торжком, где жил дед Иван Иванович, тоже были материком. А вольняшки раньше почти все назывались зэками. Про зэков на Севере мальчику рассказывали все.

С утра почему-то припомнилось. Зэки, фазаны, Иван Иванович – он привозил помидоры сорта «монгольский карлик» и мед в сотах, папина география и мамина игра «Бегемот». Стрелялки, кстати сказать, мальчик любил. Доходил уже до третьего уровня. Внучка Переверзисов отличница Валька, с косой до пояса, тоже вспомнилась. Мальчик сидел с Валькой за одной партой. Его прикрепили к Вальке-отличнице. Мальчик учился средне, на троечки. Только по чтению получал пятерки.

Мальчик проснулся, не открывая глаз, прислушался.

Совсем не страшно дышал и ворочался Переверзис.

2

Закричали чайки, и все сразу стало ясно. Не «Бегемот» и не Переверзис. За стенкой вздыхало море. Волны накатывали на берег и с шелестом, похожим на возню под снегом тундровых мышек-леммингов, уползали. Лемминги начинали возиться под настом весной. Большую часть своей жизни мальчик прожил на Севере, за полярным кругом. В детстве он слушал тундру. Папа научил его пробивать в мартовском снегу лунки и, прижимая лицо к голубоватому и колючему крошеву, глубоко дышать воздухом из проталины. Пахло стлаником, талой водой и немного мятной жвачкой. Может, ему казалось, что пахнет жвачкой, но голова кружилась и во рту становилось прохладно… От мятной жвачки во рту всегда прохладно. В то время мальчик еще носил на поясе настоящий ножик в ножнах. Папа говорил: «Парень в тундре без ножа – не парень!»

Не так давно они переехали в городок. Тоже северный. Носить там ножик мальчику уже не разрешили. Вместо унтяек, сшитых из оленьих шкурок-камусов, и пыжиковой рубашки-малицы, у мальчика появились сапожки-дутики и куртка с капюшоном «Cоlumbia». Фирма была американская, но сшили куртку в Китае. Папа сказал: «Сейчас всё шьют в Китае. И часы “ролекс” тоже делают в Китае». Часов «ролекс» мальчик никогда еще не видел. Он и негра настоящего встречал всего один раз в жизни. В их городе кроме оленьих упряжек с бубенцами на ошейниках бегал по рельсам и звенел трамвай. Оленей-вожаков по-ненецки звали незаменди. У них были замшевые губы и длинные языки, похожие на фитили керосиновых ламп. Олени брали с ладони хлеб, посыпанный солью. Оленеводы приезжали в городок из тундры, покупали водку, муку и патроны, чупа-чупсы и жвачку для детей, а потом их упряжки пропадали в белом мареве бескрайних снегов.

«Север, воля, надежда. Страна без границ. Снег без грязи – как долгая жизнь без вранья…» – хрипел на пленке старенького магнитофона папин любимый певец. С колыбели мальчик слушал песни Высоцкого. Они почему-то тревожили его пока незамутненное сознание. Никаких ламп в городских квартирах, конечно, не было. Городская квартира это не чум оленевода с дыркой в крыше, через которую дым костра улетает в небо. Чум по-ненецки мя, а дырка в крыше – синекуй. В квартире костер не разведешь. Потому что нет синекуя. Зато в их городке работал замечательный ресторан для детей. Его открыли в здании со скучным названием «Дистанция пути». Прямо напротив железнодорожного вокзала. Здание обшили оранжевым пластиком, а на фасаде зажгли красную букву «М». Мальчик радовался разным цветам домов в городке. Потому что раньше он видел только три цвета – белый, зеленый и рыжий. Белый снег лежал до горизонта, а рыжей становилась тундра весной и осенью. Летом даже мох-ягель, который копытили олени, был зеленым. В ресторане, если ты покупал котлету, зажатую между половинками булочки, тебе давали совершенно бесплатно трансформер, похожий на кузнечика. Трансформер сучил ножками, вращал глазами и скрипел суставами. И гномиков давали, похожих на сихиртя[3], и Охотников пятого уровня. А если ты покупал еще пакетик картошки фри и горчичный соус… – запросто мог получить звездолет.

На вокзал мальчик тоже приходил часто. Он любил встречать поезда. Скорый «Москва – Воркута» пролетал мимо. С грохотом и воем вагоны пропадали в желто-зеленой кисее северного сияния, опоясывающего городок по горизонту. Мальчик думал, что когда-нибудь он сядет в поезд и уедет из города навсегда. Конечно, было жалко оставлять маму. И учительницу Сталину Ефремовну. Папу жалко не было. Потому что вроде как и он должен тоже уехать… Но уехать почему-то нужно было обязательно. Хотя, казалось, лучше их городка ничего нет на свете. Котлету-гамбургер и картошку фри папа называл фастфудом, быстрой едой. Тоже непонятно. Мальчик мог сидеть в кафешке и пятнадцать, и двадцать минут. Даже целых полчаса. Куда дели «Дистанцию пути» и чем теперь занимались путейцы, он не знал. Хотя иногда думал и об этом.

Были люди – и нет людей! Кто же теперь определяет дистанцию пути?

3

Ну да, конечно, так дышать могло только море, которого он еще никогда в своей жизни не видел. Мальчику было девять лет, и родители первый раз взяли его с собой на юг. У мальчика часто болело горло. Родители говорили, что морская вода вылечит ангину, потому что в морской воде много йода. Они прилетели из тех мест, где бородатые мужики не ходят в ресторан с буквой «М» на фасаде. Буровики едят замороженную рыбу с ножа, строганину, и месяцами не видят трамваев. Они летают на вертолетах и качают из тундры нефть. Может так статься, что половина из них – те самые дембеля, которые раньше учились в колледже Переверзиса и слушали папины рассказы про Римскую империю. Особенно мальчик любил слушать про бесстрашного гладиатора Спартака и великого кесаря – Цезаря. Цезарь победил Спартака. И подавил восстание рабов. Мальчик так думал. На самом деле Спартака разбил другой римский полководец – Марк Лициний Красс[4].

Стараясь не скрипеть раскладушкой, мальчик встал и в окно увидел рассвет.

Седая дымка накрыла пляжи, лежаки, похожие на белых жуков, блестящих от капелек росы. И кажется, всю страну, в которую они приехали вчера поздно вечером по горам, дымка накрыла тоже. Страна называлась Абхазия. Папа много читал про Абхазию еще перед поездкой. И в самолете все время им рассказывал. Про Колхиду и золотое руно. Про мандариновые рощи и ущелье «Каменный мешок». Энциклопедист и умница. Мальчик удивлялся: как он столько запоминает?!

Мама радовалась и кричала:

– В море, мужички! Прямо с утра в море! Слышите, шумит?!

Отец предлагал:

– Давай сразу, Тамара! По стакану «изабеллы» за приезд. И в море!

Мама возражала:

– Устали ведь с дороги, Коля… Лучше завтра с утра.

Не было случая, чтобы мама сразу согласилась с папой.

Снег в их городке выпадал уже в конце августа – начале сентября. Мальчик всегда знал, когда выпадет снег. Он ночью засыпал и сам себе говорил: «Сегодня ночью пойдет снег». Он почему-то знал заранее. Так оно и случалось. Мальчик еще ни разу не ошибся. Папа начинал греметь креплениями и лыжными палками с кольцами. Свечкой он натирал лыжи:

– По первому снежку… Да боже ты мой!

Мама скептически улыбалась:

– По первому снежку ангина обеспечена…

Она напоминала, что у мальчика слабый иммунитет.

Мальчик не знал, пошли родители ночью купаться или нет?

Их широкая кровать стояла в глубине комнаты. У них-то с иммунитетом все было в порядке. Чего же не искупаться ночью!

Мальчик переживал, что родители часто ссорятся из-за него.

От терраски до шипящей полосы прибоя было не больше ста метров. Ну может, двести. Он пошел босиком. По крупной гальке шагать оказалось трудно. И он шагал на цыпочках. Волны шипели и лопались белыми пузырьками. Так шипит кока-кола, когда наливаешь ее в стакан. Папа пить кока-колу не разрешал. Он считал ее вредным для желудка напитком. Булочку из веселого ресторана называл ватной, а трансформеров обзывал уродиками. Мальчик с мамой тайком бегали на вокзал, с удовольствием ели горячие гамбургеры, запивая кока-колой. Картонная коробка мальчика пополнялась очередным трансформером. Папа вечером перебирал игрушки:

– Опять в «Макдоналдс» пробирались, белорусские партизаны?

Мама родилась в городе Витебске, на родине великого художника Марка Шагала. Папа сказал, что Шагал родился полумертвым. Как это? Мальчик думал, что «шагал» – это такой солдат, «аты-баты, шли солдаты». А имя у него какое? Но переспрашивать не стал. Он негра, когда был совсем маленьким, называл легром. Живого негра он первый раз увидел в Воркуте, куда они ездили с папой на зимние каникулы. Негр был темно-лилового цвета, в унтах и в лисьей шапке. Мальчик, как завороженный, долго смотрел ему вслед. Негр повернулся и показал мальчику язык. Язык был розовый.

Мама кричала с кухни:

– Даже американский президент любит пиццу и гамбургеры!

Папа отвечал:

– А русский и белорусский президенты любят картошку с капустой и квас.

Мальчик папе верил. Хотя он сам никогда не видел ни по телевизору, ни в ютубе, чтобы Лукашенко или президент Путин пили квас. Иногда Путин держал в руке бокал с чем-то желтеньким. Мама говорила, что это шампанское. А папа шампанское называл шипучкой или просто вином. Он так и говорил своим дембелям после приема зачета: «Только не водку! Давайте выпьем шампанского вина! Приучайтесь к культуре потребления алкоголя». Мальчик шампанское вино уже однажды попробовал. Допил из бокала, когда помогал маме убирать посуду. Их как раз провожали из тундры в городок. И соседи пришли к ним домой – на пирог с грибами, строганину и шампанское. Шампанское по вкусу напоминало кока-колу. Пузырики лопались в горле. Мальчик думал, что все президенты в мире живут не так, как остальные люди. Во всяком случае, строганину, обмакивая в перец и уксус, они не едят. Потому что они как цари. Цари должны есть абхазские мандарины – без косточек, осетров, камчатских крабов, торт «Наполеон». А не гамбургеры. Тут мама не права. Может быть, еще конфеты «Ласточка», вкуснее которых ничего на свете нет. У мальчика, помимо ангины, был детский диатез, и «Ласточку» он получал один раз в месяц – по две конфетки. На уроке любимая учительница мальчика, Сталина Ефремовна, спросила:

– Как вы думаете, дети, кто такой президент?

Все повыскакивали из-за парт и закричали наперебой:

– Президент страной управляет! Военный парад на Красной площади принимает! А еще он он птиц спасает, сперхов и тигров уссурийских.

Отличница и задавала Валька Переверзис, внучка директора колледжа, конечно, тут же сумничала:

– Он помогает братским народам Армении, Украины и Белоруссии.

Азейбарджан Валька не назвала. Потому что в их втором «А» классе почти все ученики выговорить слово Азербайджан не могли. Говорили Ажербаджан. А вместо «стерхи» произносили «сперхи».

Мальчик поднял руку и сказал:

– Президент – это кесарь!

Сталина Ефремовна нахмурилась:

– А кто такой кесарь?

– Кесарь – тиран и диктатор. Был один такой, в Риме, Гай Юлий Цезарь… И еще много других кесарей было в Римской империи. Мне папа рассказывал. Цезарь был очень жестокий и умный. И он хотел обязательно стать царем. И всех себе подчинить. Наш президент тоже хочет всех себе подчинить.

Валька с интересом посмотрела на мальчика.

Папу мальчика вызвали в школу.

Мальчик стоял за дверью класса и почти все слышал. Он не хотел подслушивать, но так получилось. Папа ему сказал: «Выйди из класса и дождись меня за дверью». Вот он и дожидался.

– Зачем, Николай Иванович, первокласснику знать про диктаторов? Кесарь – титул римских императоров. У русских царей были свои титулы. В свое время мальчик сам все узнает про тиранов и деспотов. Опять же совершенно неуместно сравнение с президентом… Не рано ли мы детей к оппозиции подталкиваем? Что вы все время хотите казаться умнее всех? Прямо из штанов выпрыгиваете. И детей своих тому же учите. Вы, между прочим, стали «Учителем года», Николай Иванович!

Папа отвечал – мальчик слышал – с раздражением:

– Ну, по совести говоря, царем Юлий Цезарь стать не очень-то и хотел. У него было достаточно власти. Сталина Ефремовна, я вам вот что скажу. Само по себе невежество не опасно. Опасно – воинствующее невежество! Помните, Петр Первый уехал за границу учиться? Кто управлял Россией во время отсутствия Петра? Князь-кесарь Федор Ромодановский! А вот еще взять, для примера, наш коллэдж, буровиков и сварщиков… – Слово «коллэдж» он произносил нарочито вульгарно, с буквой «э». – Теперь каждый троечник – непременно слушатель коллэджа. Ну как же! Вместо экзамена – передача «Поле чудес». ЕГЭ называется. Отгадай с трех раз, куда впадает Волга? «А» – в море Баренцева, «бэ» – в Аральское, «вэ» – в Каспийское… А она, Сталина Ефремовна, как впадала тысячу лет в Каспий, так и впадает! Происхождение американского, или, скорее, английского, слова колиджь, уважаемая Сталина Ефремовна, восходит к латинскому collegium. Что значит «товарищество» и «содружество». Опять Римская империя! Вон Америка – всю свою государственную доктрину выстроила на римском праве… История ходит за нами по пятам. Вы когда-нибудь думали, Сталина Ефремовна, почему у вас такое имя?

За дверью притихли. Там еще и завучиха школьная стояла, Глафира Сергеевна Переверзис, жена папиного начальника Афрония. Любимая учительница мальчика обиделась. Она была уже лет десять как на пенсии. Ее пригласили преподавать в младших классах, потому что учителей в школах не хватало по всему Северу. Сталина Ефремовна ответила:

– Не занимайтесь демагогией и не переходите на личности, Николай Иванович! Мои родители не были сталинистами. Если вы на это намекаете. Отец строил Череповецкий комбинат. В мае пятьдесят восьмого года получили первую сталь. Горячий слиток возили по всему городу. Люди ликовали… Я родилась на следующий день, второго мая. Поэтому меня назвали Сталина. А Иосифа Виссарионовича к тому времени уже пять лет, как похоронили. Мои родители были большими энтузиастами. Песенку такую пели: «Едем мы, друзья, в дальние края, станем новоселами и ты, и я…» Вы ее не помните уже. А скорее всего, и не знали вовсе. Зато помните про кесаря Ромодановского. А папу потом перевели в Воркуту. Между прочим, он – из семьи репрессированных. Мой дед был врагом народа и сидел по пятьдесят восьмой статье. Его реабилитировали после съезда партии, когда культ личности Сталина развенчали. Что получилось с Америкой, которая жила по образу и подобию любимой вами Римской империи, вам лучше знать. Вы же – «Учитель года», Николай Иванович!

– Во-первых, Сталина Ефремовна, Римская империя не очень мной любима. Как, впрочем, и Америка. Я Заполярье люблю. Во-вторых, вы первой перешли на личности. При чем здесь «Учитель года»? В-третьих, что ж вам так хочется меня с сыном в «белоленточники» записать?

Скандал нарастал. Но вовремя вступила Глафира. Как мальчик понял, она была – ни нашим ни вашим. Договорились, что пока, на время, папа не будет звать мальчика на занятия своего исторического кружка. Слишком мал еще.

Когда шли домой, папа в утешение сказал насупленному мальчику:

– Потом вернешься в кружок. А пока я тебе книжку подарю одну, очень толковую – про Рим. В общем, это не совсем книжка, а переплетенная рукопись. Мы ее в кружке с ребятами сочиняли и собирали два года. Называется «Древний Рим. Такой, каким он был».

Мама называла папу залупонистым. А дембеля в техникуме, за спиной Николая Ивановича, обзывали его упоротым.

– Ты, Коля, своей смертью не умрешь… Ты ведь на всех залупаешься… На меня, на телефоны, на кока-колу и гамбургеры, на Переверзиса. Теперь вот на Сталину Ефремовну!

Папа на уроках истории отбирал у дембелей телефоны и ссыпал их в пластиковый тазик, который брал у тети Зины, повара и уборщицы техникума-интерната. Она в этом тазике мыла грязную посуду. Дембеля обижались. Папа бегал по кухне и картинно воздевал руки к потолку:

– Ее деда расстреляли по пятьдесят восьмой… Только в России сыновья репрессированных могут называть своих дочерей Сталинами!

Папа все время боролся против нарочитого, считал он, засилья технологий. Он был против «стрелялок» и гаджетов. Мальчику разрешалось сидеть у компьютера не больше часа. Папа говорил маме:

– Посмотри, Тамара, во что превратились социальные сети в России! Фейсбуки, инстаграмм, одноклассники. Они превратились в помойку, в сборище негодяев и мерзавцев, оскорбляющих друг друга!

Папа мыслил на уровне стран, государств и наций. На уровне их дома, техникума, школы, городка или Заполярья он не мыслил.

Мама спокойно отвечала. Она не была упоротой.

– Интернет – такое же вечное изобретение, как бумага, электричество и пенициллин. Ты собираешься в Москву на слет учителей. На оленьей упряжке поедешь или полетишь на самолете?

– Да, прогресс не остановить… Я это знаю. И я не ретроград. Но если не люди, а роботы будут качать нефть с помощью компьютерных технологий и мы будем отсылать старикам-родителям новогодние открытки по ватсапу, мы будем носить их джинсы, с дырками на заднице, слушать их рэп, бессмысленный и беспощадный, жрать их гамбургеры… И собирать пластиковых уродов. Даже не образцы, а образчики новой культуры воинствующих невежд. Варварство приходит на смену цивилизациям. Технологии меняют образ жизни! Они его корежат по своему подобию. Нации теряют идентичность. Ненцы – уже не ненцы!

– А чем тебе джинсы-то не угодили? Во-первых, у них дырки на коленях, а не на заднице. Во-вторых, нормальные штаны. Вся нация, как ты говоришь, в них ходит. И сам ты носишь. И Переверзис в джинсах щеголяет! Только дед Прокопий все еще в каких-то зэковских штанах-ватниках ходит.

– Вся нация отсылает друг другу котиков по смартфонам. Был недавно на буровой – у них в вагончике нет ни одной книги, кроме инструкции по противопожарной безопасности. Нефтяники, добытчики главного богатства – нефти! Важнее только космос и искусственный интеллект.

Папа, зажигаясь в споре, переходил на мировые масштабы. Он так мыслил.

Мама нефть не качала. Она создавала сайты приключений, компьютерные игры и зарабатывала больше папы. И даже больше сварщиков.

– Тамара! Было древнегреческое слово «норма». Норма вина, развлечений, богатства. Русские потеряли норму! Нам, как диким племенам в Африку, завезли огненную воду, бусы и бритвочки… Вот что такое Интернет для русских, чукчей, якутов и ненцев… Посмотри, во что превратили тундру? Зато теперь все ходят не в звериных шкурах, а в куртках «Коламбия», жрут гамбургеры и повально мрут от огненной воды… Забрали не только нефть, алмазы и золото! Душу вынули, Тамара! А дети с малых лет говорят только про деньги, которые зарабатывают их родители. Кто больше? Послушай нашего сыночка и его дружков!

Мама соглашалась:

– Да! Дети всегда жадные. С пеленок. И они любят деньги… Только послушай их! Они хотят купить все-все на свете. Им все надо. И даже клады ищут под землей. Вот и наш сыночек…

А что – сыночек? Мальчик и правда давно хотел купить себе унты, лисью шапку, как у негра в Воркуте, и кожаную летчицкую куртку «Пилот» с эмблемой крылышек на кармане. Он представлял, как войдет в класс – в рыжих унтах и с белым кашне на шее. Однажды он видел такого вертолетчика в местном аэропорту. Лучше шапки, конечно, будет шлем с защитными окулярами. Валька Переверзис, конечно, ахнет! И потом, дались им эти деньги и гамбургеры. Сто раз повторяют одно и то же. А мама и мальчик гамбургеры любят. Нормальная котлета. Главное, успеть съесть ее горячей. И лапшу «Доширак» хлебают тоже с удовольствием. Мальчик почти все понимал в спорах папы и мамы. Он не понимал только одного, почему русские поработили ненцев? Было такое ответвление в спорах отца и матери. У них в классе учился Витька Пэдарангасава, интернатовский, сын знатного бригадира оленеводов. Интернат существовал как раз при папином техникуме. Витька не только лучше всех метал олений аркан тынзей, но и с двух рук, не глядя, набивал эсэмэски. Мальчик попросил показать, как он это делает. Витька, тоже залупонистый, заважничал:

– Фамилию мою правильно выговоришь? Тогда покажу.

Азербайджан и Пэдарангасава правильно произносила только Сталина Ефремовна. А залупонистых и упоротых среди ненцев хватало. Точнее сказать, что залупонистыми они были почти все.

Папа объяснил мальчику, что в пальцах ненцев особая моторика. Она природная. И рисовал Витька лучше всех в классе. На доске мелом он проводил две параллельные прямые. Потом измеряли линейкой. Ни на миллиметр не ошибался! Сталина Ефремовна говорила Витьке: «Умничка!»

Мальчику она никогда так не говорила.

4

Мальчик сел на гладкое, отполированное изумрудной водой бревно, сучковатый комель которого уже почти заплыл песком и галькой. Такие бревна и коряги они встречали на берегах таежных речек, когда папа брал его с собой на рыбалку. Солнце еще не вставало. Но мальчик хорошо видел ровную линию горизонта, длинный мол, вдающийся далеко в море, шлюпки, привязанные к толстому канату пирса. И стайку гидроциклов в отдельной гавани. Море, конечно, было прекраснее тундры. Тут даже спорить не о чем. Прекраснее и – всё! Волнение теснило грудь мальчика точно так же, как когда он дышал в проталину тундры. Несколько лодок, перевернутых кверху днищами, лежали на бетонной площадке, откуда и начинался мол. Мальчик подумал: «Вот где будет мой штаб… Под лодкой». В мире осталось совсем немного мальчиков, которые до сих пор строят штабы. Мальчик был тем самым мальчиком, который упорно везде, где только мог, начинал строить штаб. Особенные места, скрытые от взрослых. Там можно спрятать необходимые для мальчишеской жизни вещицы. Патроны-гильзы от взорвавшейся петарды – почти готовое «взрывное устройство»; кем-то выброшенные цветные провода – пригодятся для «рации»; сломанный длинный фонарик без кнопки включателя – можно батарейки присоединить напрямую и получится прожектор, прожигающий темноту; заржавевший перочинный ножик – очень легко отмачивается в керосине, а потом напильником вытачиваешь стилет. Стилет – обязательно, потому что стилет – обоюдоострый клинок. С перочинным ножичком, которым подтачивают карандаши, в разведку не пойдешь. Зачем мальчикам штабы? Человеку, входящему в мир, нужно свое пространство, где не будет Глафиры Сергеевны Переверзис. «Не бери без спроса мел, положи на место тряпку, отключи компьютер – в “танчики” поиграешь у папы на кружке…»

Раньше папа работал в школе, а потом Переверзис пригласил его в техникум. Считалось, что папа пошел на повышение. Школьные учителя завидовали ему. Потому что нефтяники платили педагогам, конечно, больше, чем учителям в школах… Нефть, говорил папа, главное богатство мира. Не зря дембеля рвались в сварные. Надо попросить папу купить мальчику лисью шапку и унты.

Была еще одна причина устраивать штабы, но мальчик ее пока не знал. Дед Иван Иванович рассказывал, что когда-то, для мальчика очень давно, все советские люди прошли через войну. Сам дед ее тоже почти не помнил, потому что родился сразу после войны. Про карточки хлебные помнил, про блокаду в Ленинграде. Сейчас такого города, Ленинграда, уже нет. Что-то деду рассказывал его отец – тоже Иван. Иван-два был настоящим разведчиком, ходил за линию фронта и брал языка. Тоже не очень понятно. Языками называли не английский и немецкий языки, а пленных фашистов. Они должны были рассказывать в красноармейском штабе про свои военные секреты и тайны. Для этого взятого в плен языка требовалось расколоть. Мальчик спросил:

– Их что – пытали? Как Спартака?

Дело происходило на летних каникулах – они гостили у Ивана Ивановича. Рыбачили на прудах у церкви, за Торжком. Папа, памятуя бурное объяснение со Сталиной Ефремовной, внимательно посмотрел на сына.

– Во-первых, Спартак погиб в бою. Его римские солдаты убили, дротиком. В плен он не попадал. Стало быть, пытать Спартака не могли. Во-вторых, кто тебе сказал, что красноармейцы кого-то пытали… Хоть бы и фашистов?

Мальчик удивился:

– Папа, ты что – не знаешь?! Правда! Сталин послал телеграмму по всем штабам: фашистов и врагов народа можно пытать! Зэков и космополитов безродных – тоже. Отец Переверзиса нам на классном часе сам рассказывал, как его держали в специальной яме в вечной мерзлоте. Называлась яма карцером. Есть давали только мерзлый хлеб и воду. Он спал на земле. Была такая тайная организация со штабом в Кремле. Она «Смерть» называлась. Им тоже разрешали пытать фашистов.

– Все-таки, наверное, не «Смерть», а СМЕРШ. Военная контрразведка, созданная в годы войны. Она ловила немецких шпионов и предателей.

Николай Иванович с ужасом уставился на своего мальчика. Боже, какая каша в голове! Штаб в Кремле, яма в вечной мерзлоте… Просто ошметки истории. Так листочек, бывает, порвешь, а потом не знаешь, как сложить клочки, чтобы прочесть заново. Наверное, действительно надо пока не пускать его на занятия кружка. Иван Иванович тоже смотрел с интересом на внука. Отголоски правды мальчика были такие. В мае 1937 года прокурор Вышинский, в присутствии Сталина и наркома Ежова, намекнул на необходимость применения насилия, чтобы заставить маршала Тухачевского признаться в государственной измене. По воспоминаниям бывшего военного прокурора Афанасьева, Вышинский развил «теорию» о непригодности гуманного обращения с врагами. Дескать, царские жандармы с революционерами не церемонились. Сталин якобы бросил на ходу: «Ну вы там смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить!» Верить – не верить воспоминаниям Афанасьева? Но далее, папа мальчика хорошо помнил, следовали исторические факты. На совещании руководителей региональных НКВД в июле 1937 года, перед массовыми арестами, Ежов и его заместитель Фриновский прямо указали своим чекистам: «Можете применять и физические методы воздействия». В январе 1939 года Сталин специальной шифротелеграммой оповестил руководителей партии и НКВД, что «применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)».

Как мальчику рассказать и, самое главное, объяснить все это?[5]

Сможет ли он понять правильно?

Отец спросил:

– Кто тебе все это рассказал?

– Витька Пидара… Пудара… Да ты его знаешь. Он у нас в классе самый умный. Умнее Вальки Переверзис!

– Пэдарангасава. Чтобы правильно произносить трудное слово, нужно в уме поделить его на две части. Пере-верзис, Пэдаран-гасава. Азер-байджан.

Николаю Ивановичу почему-то сразу вспомнилось, что их Ненецкий автономный округ, единственный в стране, недавно проголосовал против поправок к Конституции. Он спросил:

– А что за штаб в Кремле?

– Ты что – не знаешь? Не прикалывайся, пап…

– Я не прикалываюсь. Госсовет, что ли? А они там, в Кремле, сейчас кого пытают? Фашистов победили, космополит безродный один остался – Прокопий Переверзис.

Дед Иван Иванович, тоже сварной, но только уже на пенсии, рассмеялся:

– А враги народа – пидар-моты и казно-крады.

Он специально поделил слова пополам.

Папа строго посмотрел на деда Ивана. А сыну посоветовал:

– Начни-ка лучше с народных сказок и русских былин…

И тут же осекся. В сказках и былинах тоже всякого и разного хватает.

На донке у мальчика зазвенел колокольчик. Он бросился подсекать спиннинг:

– Папа, карп! Огромный, кажется…

Идея штабов, и необязательно коммунистических, возникала не только в голове первых русских скаутов, замечательного писателя-воина Аркадия Петровича Гайдара и китайских реформаторов под предводительством Мао.

А еще мы, конечно, всегда готовились к защите. И продолжаем готовиться. Возродили соревнования ГТО и «Зарницу» – игру юнармейцев, а теперь еще исторические реконструкции. Как на Бородинском поле мы разбивали французов. А мы их там разбили? Тогда почему Москву оставили? Хитрый Кутузов, он заманил Наполеона на погибель… Оказывается, что и одноглазым Кутузов вовсе не был. Его художник так нарисовал. Чем больше мальчик интересовался историей и чем больше папа отвечал на его каверзные вопросы, тем яснее мальчику становилось, что взрослые много чего напутали в прошлом. И продолжают путать в настоящем, приспосабливая давно минувшие события под надобности сегодняшнего дня. Нет, свой штаб, где они с Витькой расскажут друг другу невыдуманную правду, был просто необходим. Штабы в подвалах и базы под шлюпками мальчики строили сами. Не по приказу маршала Сталина, прокурора Вышинского или диктатора Цезаря. «Витька Пэдаран-гасава метнул гранату дальше всех, – докладывал мальчик папе, – получил значок ГТО, а у меня третий разряд!»

Папа начинал бегать по комнатке в их общаге-малосемейке:

– Опять всеобщая милитаризация… Страна готовится к войне! А мои студенты на вопрос «Кто победил во Второй мировой?» уверенно отвечают: «Китайцы!» Почему китайцы?! Да потому, что их больше всех на земле! А тут еще ты со своими «танчиками»!

Камешек в мамин огород. Игра «Танки», придуманная двумя белорусскими парнями, охватила миллионы мужиков во всем мире. И опять масштабы. Не второй «А» класс готовился к защите и обороне, а целая страна. Мальчишки строили в лесах шалаши, девчонки придумывали свои секретики. Секретики это совсем просто. Надо зарыть в земле осколки цветных стеклышек. Не потому, что в доме нет красивых чашек. Во многих домах они уже были. Но девочки хотели своей красоты. А мальчики хотели защищать девочек. И свою страну. Сначала – от фашистов. Потом, уже в наши дни, от инопланетян, монстров и американцев. Которые могут на нас напасть – в школе говорили. Защищать, если они настоящие пацаны. Когда-то вообще не было мальчишек, которые не устраивали бы шалашей и каморок на чердаках, в полуподвалах, а нередко и просто в зарослях кустов или на ветках деревьев, называя их везде одинаково «штабами». Недавно появилось понятие «база». Похоже, оно пришло из компьютерных игр. Большинство ребят уже играли в стрелялки, догонялки и всякие другие перделки. Перделки – папа так выражался. А самые глупые мальчики и девочки играли во «фрутики» и «пузыри». Папы и мамы играли в «Мафию» и «Монополию». Витька Пэдаран-гасава играл в «Киберпанк-2077», самую продвинутую игру подростков.

Перед базой и штабом всегда шла нычка. Нычка – совсем просто. Когда ты находишь нужную для будущего штаба вещь, ты ее прячешь и от взрослых, и от ровесников-конкурентов. Заныкиваешь. Главное, спрятать быстро и запомнить место, куда спрятал. Нычку можно сделать за сливным бачком унитаза в туалете, под матрасом у себя в комнате, на балконе и на антресолях. Очень хорошие получаются нычки в огороде и в яблоневом саду деда Ивана Ивановича. Приехав на море, мальчик первую свою нычку сделал под крыльцом домика. Прямо на площадке перед бунгало в свете фонаря он увидел цветные проводки и петарды, похожие на связку гранат. Петарды уже взорвались, раскрасив фейерверком чернильное небо. Остались картонные гильзы. Незаметно для мамы и отца он закатил их ногой под крылечко. Рация и гранаты для будущего штаба.

5

Мальчик услышал шаги за спиной. Рядом с ним присел на бревно лысоватый, небритый дядька. Представительный, лет, наверное, сорока, с накачанным торсом и с большими залысинами. В растянутой на животе майке с надписью: «Президент Путин» и оттиснутой на спине фотографией Владимира Владимировича в морской пилотке. Папа мальчика был худым и жилистым, в очочках тонкой оправы. Сутулился. Мама называла его ботан. А иногда еще обиднее – дрищ. Но папа не обижался. Пришедший дяденька дрищом не был. Он протянул мальчику бутылку с лимонадом:

– «Тархун» будешь? Настоящий, из Грузии! – Пояснил: – Вчера брат приехал – он шоферит в Кагалыме. Немного посидели, ну?! Чачу с «изабеллой» мешать не надо. И никогда не кури натощак.

Он говорил почти без кавказского акцента, который русские слышат в речи любого грузина, азербайджанца или армянина. Мальчик знал город нефтяников Кагалым. Город был недалеко от тех мест, где мальчик родился и рос. И он уже знал, что такое чача и «изабелла». По дороге в Гудауту они остановились у придорожной лавчонки под навесом, и отец много чего там купил. Мягкий хлеб лаваш – он пах горячей печкой, мелкий виноград кишмиш – мальчик отщипнул от кисточки и почувствовал на языке медовый вкус, копченый сыр, свитый в жгутики, шашлык и две пластиковые двухлитровые бутыли. Одна со светлой жидкостью. Продавщица, пожилая тетенька с гордым профилем, в черном платье и черной косынке, значительно сказала про бутыль со светлой жидкостью:

– Шестьдесят градусов! Попробуешь?

А вторая бутылка с темно-бордовым, похожим на гранатовый сок вином. Отец глотнул из маленького пластикового стаканчика, крякнул, затряс головой. Женщина уже подавала ему кусок лаваша с другим сыром – белым и рассыпчатым. Вторую бутыль отец передал маме:

– Вкуснее «изабеллы» в мире вина нет, Тамара! Сорт винограда такой. Мы в студенчестве пили.

Продавщица улыбнулась:

– Вкуснее только коньяк «Айнар». У меня домашний есть. Лучше фабричного. – И протянула другой стаканчик.

Мама замахала руками. Коньяк отец пробовать не стал. Он тоже знал правило, которое кавказец рано утром объяснит мальчику.

– Постараюсь запомнить, – вежливо ответил мальчик.

Все так говорят. Но мало кто помнит.

Память человека капризна, как второклассница Валька Переверзис, которой мальчик предложил донести портфель с учебниками до дома.

От лимонада мальчик не отказался. На этикетке прочитал: «Нахтари. Грузинский лимонад. Тархун, безалкогольный среднегазированный охлаждающий напиток». Пузырьки «тархуна» шипели, пенились и приятно лопались на языке. Что-то напоминало. Мальчик сказал:

– Вкусный! Вообще-то я кока-колу люблю.

Небритый чуть ли не обиделся:

– Только не говори мне, что ты еще и гамбургеры любишь!

И этот про гамбургеры.

– Хачапури кушал? Лодочка такая. Яйцо, сыр, фасоль, запеченные в лаваше. Я тебя угощу. Вы в каком домике остановились? Кажется, в десятом… Вы же ночью приехали. Вас Гогия привез. Мы как раз с братом на веранде сидели. Я здесь завхозом работаю. Тебя как зовут?

Мальчик задумался. Не то чтобы он забыл, как его зовут. А как лучше представиться – Нестик или Нэст? Нестик – по-девчачьи, Нэст – как-то не по-русски. Вообще-то у него было редкое даже по нынешним временам имя Нестор. Так его назвал папа. Понятно – историк. Русские имена снова входили в моду. Мама называла его Нестик, напарник по штабу, Витька Пэдаран-гасава, – Нэст, а старшеклассники, тоже дембеля, только свои, школьные, дразнили Махно. Но потом у него появилась другая кличка – Клочок. Мальчик родился с белой прядью среди черных и жестких волос. Черный ежик с белой отметиной. Мальчик с отчетливо выраженной сединой над правым виском. Врачи сказали, что у него, наверное, нарушилась пигментация волос. Это случается. Часто на генном уровне. Папа мальчика, Николай Иванович, к своим сорока пяти годам был соль с перцем. Так говорят про тех дяденек, у кого ранняя седина тронула голову. Дед Иван Иванович – тот совсем белый. И теперь вот головы их наследника, внука и сына, словно коснулся полярный иней. У мамы с отцом, когда мальчик родился, вышел спор. Мама хотела назвать сына красивым именем Северин. Отец настаивал на Несторе.

– Его в школе будут дразнить Махно!

– Во-первых, уже мало кто знает, кто такой батька Махно. Во-вторых, меня же не дразнят Царем. Хотя я и Николай. И ты не царица Тамара. Некоторые имена вызывают устойчивые аналогии с историческими личностями. Нестор – не только анархист, но еще и русский летописец. Один из авторов «Повести временных лет». А то кругом одни Анжелы и Альберты. У меня был ученик Нельсон. Все его звали Манделой. А в котельной у нас в колледже работает сантехник, зовут Ихтиандром.

– Не ври, Коля!

– Я сам паспорт видел. Он очень гордится своим именем.

– Ну хорошо… А как я его, маленького, буду звать?

– Как-как… Неша… Нестиком будешь звать!

Мама занималась компьютерными IT-технологиями – движками, дизайном и написала программу парка виртуальных приключений. В их городке она одной из первых открыла развлекательный сайт. Он назывался «Монстр приходит трижды». Регистрация на сайте – триста рублей. Для северян не такие уж и большие деньги. Сайт пришлось расширять – столько оказалось желающих повидаться с монстром. «Нестик» звучало почти как «джойстик». Джойстик, с английского, – палочка радости. Вертикальная ручка, которая качается в двух плоскостях и позволяет управлять виртуальным объектом в трехмерном пространстве. Папа мальчика к тому времени стал завучем по учебной работе в техникуме у Переверзиса. География отпала сама по себе.

– Меня зовут Нэст, – сказал мальчик и протянул ладошку, для знакомства.

– Ты не русский, что ли? – удивился небритый.

Мальчик был чернявый и смуглый. Хотя он еще не загорал. Со слегка раскосыми глазами и острыми скулами. Кто-то в их роду все-таки был из местных, из северян. То ли якут, то ли ханты или манси. Может, ненец. Когда долго живешь среди какой-нибудь народности, незаметно становишься похожим на нивха. Или на ненца. Да еще клочок седины на черной голове.

– Вообще-то меня зовут Нестор.

– Нормальное имя. А то Нэст какой-то! Меня зовут Автандил. Можешь называть дядя Автандил, а можешь – просто Автандил.

Он пожал руку мальчика. И засмеялся.

– Не автомир и не автодил, Автандил! Запомнишь?

– Уже запомнил, дядя Автан-дил, – ответил Нестор.

Мальчик был смышленый, все советы папы он старался выполнять.

Было тепло, но уже наступила осень, и на мокром бревне лежал листочек октябрьского клена. Как звездочка. Прибежала собака светло-коричневого окраса с длинными ушами и обильной шерстью на брюхе. Она подскуливала и тыкалась носом в колени Нестора. Он погладил собаку по голове и ощутил шелковистость ее шерсти. Собака забралась к нему на колени, свернулась клубком, а носом уткнулась под мышку. Мальчик восторженно посмотрел на дядю Автандила.

Мальчик просил у родителей щенка. Мама говорила: «Вон сколько в поселке бегает лаек. Все твои!»

А потом, уже в городке, собаку держать было негде. Жили в тесной квартирке общежития для малосемейных. Общежитие так и называлось – малосемейка. Одна кухня на пол-этажа, общий коридор, где на стенке висят санки и велосипеды. У дверей комнат – детские коляски.

– Гагра, сука, порода кокер-спаниель. Она здесь живет, возле столовой.

– Какая породистая собака!

– Беспризорница, заметь – без ошейника. Старая уже, лет, наверное, десять… Видишь – шерсть лезет и глаза слезятся. Еще и хромает. Говорят, ей миной лапу перебило. Не знаю… Мины у нас давно убрали. Сам увидишь, сколько брошенных собак в Гудауте – бродят стаями. А эта из Гагры прибежала. Потому ее и зовут Гагрой. Ну ладно, Нестор, мне надо идти. Кофе сварить, пляжные матрасы растащить по лежакам, шезлонги расставить. Скоро люди купаться пойдут. «Тархун» себе оставь.

– Хотите я вам помогу, дядя Автандил?

– Лучше искупайся. Днем я буду красить лодки. Лежат почти все лето без моря, рассохлись, – он показал в сторону шлюпок у мола, – приходи, поможешь. Потом мы с тобой на рыбалку поплывем. На скумбрию. Знаю одну банку. Банка – это такая точка в море, песчаная, рыба там собирается.

Нестор посмотрел на море. Подумал: «Штаб можно построить в шлюпке. Капитанская рубка. Еще ни у кого не было такого штаба».

– Не холодно утром купаться?

– Наоборот – вода в море сейчас, как парное молоко… Гагру сильно не корми, Нестор. Она потом от тебя не отвяжется.

6

Мальчик снял футболку и шорты, поежился – все-таки ему показалось, что прохладно. Как-никак начало октября. Босой ногой потрогал воду. Автандил не обманул, море оказалось теплым. Он сбросил трусишки и голый – все ведь еще спали, а спаниель Гагра не считается – вошел в море. Сразу, чтобы не испугаться и не вернуться на берег, мальчик нырнул. Трусы он снял потому, что не хотел выдавать себя. Придет в бунгало мокрым, и мама скажет: «Опять без спроса?! Вот ведь придумал – купаться без взрослых в шесть часов утра! А если простынешь?»

Трудно описать то, что мальчик испытал в море. Почти невозможно. Это как первый раз пробуешь в тундре на морозе абхазский мандарин. Ты его от шкурки очистил – сразу остро запахло мандариновой корочкой, потом одну дольку, цветом похожую на оранжевую морошку, отделил – и впился зубами в сладчайшую мякоть! Есть надо по одной дольке. Много мандаринов на Севере не бывает. Или пьешь грузинский лимонад. Пузырьки взрываются в горле. Нет… Все равно не точно! А… вот как! Снится сон, что задали контрольную по арифметике и почему-то Переверзис гневно говорит: «Садись, Нестор, – два! Из-за твоих “успехов” мы твоего папу уволим из колледжа!» Добрый Переверзис. На самом деле он не такой, как снится. Из-за каких «успехов»? А рядом стоит любимая учительница Сталина Ефремовна и горько плачет… Вынести невозможно! Мальчик просыпается в холодном поту и видит: на стуле лежит приготовленный рюкзачок с учебниками и тетрадками, будильник показывает семь часов утра и ни контрольной, ни двойки в помине нет… И тебя охватывает огромная радость, оттого что ничего плохого с тобой и с близкими тебе людьми не случилось. Беда прошла. Потому что есть море. И оно теперь – твое.

Мальчик увидел, что на площадке перед домиками появились первые люди. Многие в халатах и панамках. Автандил стелил неуклюжие матрасы на лежаки. Матрасы разбегались из его рук, как каракатицы. Казалось, что они тоже хотят искупаться в море. Однако надо возвращаться домой. К бревну, на котором они сидели с дядей Автандилом и где он оставил свои вещи, шагала девчонка. На ходу она ела синюю сливу. Мальчик заторопился, но было поздно. Девчонка с белесым хвостиком на затылке и в очках пришла и уселась на бревно. Гадина очкастая. Гагра припала на передние лапы и звонко залаяла. В то же время ее хвост дружелюбно колотился по гальке. Было непонятно: то ли собака охраняет вещи мальчика, то ли она рада видеть девочку. Сливу девчонка не доела и, неловко, по-девчачьи размахнувшись из-за головы, бросила ее в море. Словно целилась в мальчика. Слива шлепнулась почти рядом. Он увидел, что от обгрызенной сливы в прозрачной воде потянулись, как паутинки, красные нити. Наверное, сок. Мальчику стало противно. На кровь похоже. Хорошего настроения как не бывало. Без трусов выходить на берег перед девчонкой он не мог. К тому же она была явно старше. Со взрослыми девчонками у Нестора были сложные отношения. Последний раз девчонки забросали осколками кирпичей и штукатуркой их штаб в Гуреевском овраге. Когда дошло до разборок, то девчонки объяснили, что кто-то завалил их секретики строительным мусором из оврага. Они просто побросали мусор обратно. Осколок кирпича чуть не задел мальчику голову. Можно было бы согласиться и простить девчонок. Ну не знали они, что в овраге спрятан штаб. Если бы девчонки не засняли свою подлую акцию на видео и не выложили в «Одноклассниках». Они свои проделки снимали на телефон. Как-то они связали одной девочке руки за спиной и заставляли ее пить портвейн из бутылки. Видос собрал несколько сотен лайков. Девчонка плакала и пить не хотела. Мама этой девочки приходила потом жаловаться к директору школы, но хулиганок никак не наказали. А та девочка вынуждена была перевестись в другую школу.

В их городке было всего три или четыре школы.

Девчонка взяла в руки трусики Нестора, злобно прищурилась, и стала ими размахивать, как флагом. Гагра снова залаяла. Мальчик вышел из воды и, не прикрываясь, направился к бревну. Гагра прыгала к нему на голые ноги и радостно повизгивала.

Девчонка хихикнула:

– Ну что, малышок? Холодновато в море? Стручок-то сморщился!

Она захохотала нарочито громко. Взрослая девчонка, знает уже про стручок. Мальчик ничего не ответил. Он отобрал трусики и, отвернувшись, оделся. Девчонка с интересом за ним наблюдала.

Заметила белый клочок в волосах мальчика:

– Ха-ха! Мелированный… Сам придумал или так и было?

Опять намек. В детском анекдоте маленький мальчик смотрит на голенькую девочку (дело происходит на пляже) и тычет пальчиком, показывая низ живота девочки: «Отойвали? Потеяла? Так и было?»

Мальчик ничего не ответил. Так и было. Зашагал к домикам. Теперь он шел не на цыпочках, а старался ступать твердо, всей ступней.

Девчонка противно закричала вслед:

– Выше нас только звезды! Круче нас только яйца!

Какая-то хулиганка. Краем глаза он заметил, что девчонка пошла к соседнему бунгало. Гагра крутилась у мальчика под ногами, а когда они пришли, улеглась на крыльце. В приоткрытую дверь домика только заглянула, хотя Нестор и поманил ее пальцем. Собака оказалась деликатной. В отличие от очкастой девочки. Или была приучена не мешать отпускникам. Из холодильника мальчик достал кусочки купленного вчера папой шашлыка, отломил лаваша. Хлеб за ночь зачерствел и уже не выглядел так аппетитно. Гагра аккуратно, совсем не по-собачьи съела шашлык, а от лаваша отвернулась. Только лапой не отодвинула.

– А ты, Гагра, – барыня! – сказал мальчик.

Собака посмотрела на мальчика и сконфуженно опустила морду, словно стыдилась своего поведения. Из комнаты подала голос мама:

– Нестик, ты куда ходил? Неужели купался? Не холодно?!

Она встала, накинула халатик и вышла на крыльцо. Гагра опять припала на передние лапы, как будто кланялась, и заколотила хвостом о коврик. Собака хотела понравиться маме мальчика. Мама, брезгливо поджав губы, спросила:

– А она не блохастая?

Следом вышел папа мальчика.

Он присел рядом с сыном на крыльцо, закурил и ответил маме:

– Это охотничья собака, кокер-спаниель. Она не может быть блохастой… Ты на ней ошейника не видел?

– Ошейника не было. Она брошенная, дядя Автандил сказал. Зовут Гагра.

– А кто такой дядя Автандил?

– Он завхоз нашей базы отдыха. Он меня «тархуном» угощал.

Мальчик слышал, как мама выговаривала отцу, когда они вернулись в комнату. Хотя она и старалась говорить негромко:

– Какой-то Автомир, собака эта, немытая и нечесаная. Это все результат твоего воспитания, Коля! Штабы бесконечные, костры, любовь к природе…

– Не Автомир, а Автандил. Парень чувствует себя взрослым, осваивает новое пространство. Он научится разводить костры и ловить крючком рыбу… Поверь, Тамара, это гораздо лучше, чем с утра и до ночи сидеть в твоем парке приключений и вытаскивать кого-то из нарисованной пропасти. Понарошку. Как бы спасать… Подмена реальности!

Мальчик любил одинаково отца и маму. Но у них были разные взгляды на воспитание сына. И он очень не хотел, чтобы тема его взросления обсуждалась и на отдыхе. На море, таком прекрасном! Он вошел в комнату:

– Пойдемте лучше искупаемся! Я знаю бревно, там можно оставить одежду!

Гагра, конечно, увязалась с ними. Она то убегала вперед, то возвращалась назад, припадала на передние лапы. И звонко лаяла. Так, как будто она снова была со своими хозяевами. Которые когда-то бросили ее. Но теперь им стало стыдно и они вернулись.

А хромота собаки была почти не заметна.

7

Николай Иванович, папа мальчика, рыбачил и охотился. И он хотел научить мужскому ремеслу сына. А еще Николай Иванович был замечательным учителем истории. И фамилию он имел подходящую – Кольчугин. Волонтеры из его исторического кружка «Отцы и дети» искали по Сибири и находили брошенные могилы декабристов, ухаживали за ними. Могилу Кюхельбекера, знаменитого Кюхли, нашли в Тобольске. А кто-то утверждал, что на самом деле Кюхля похоронен в Чите. Да ведь и про Пушкина есть легенда, что могила поэта совсем не в Святых горах. Николай Иванович получил деньги для поездки волонтеров в Пушкиногорье. Администрация городка помогла. Перед отъездом в Пушкинские горы Кольчугин сказал своим воспитанникам: «Там вы поймете, почему Пушкин – великий русский поэт». Нестор, самый младший волонтер в кружке (дело происходило еще до отлучения мальчика от истории), переспросил: «Почему?» Отец строго посмотрел на сына и ответил: «Потому что там соединилось пространство и время. А исторический ландшафт пушкинских мест удалось сохранить до наших дней…» Про время и пространство мальчик не очень понял, но когда стояли на Савкиной горке, он увидел дали.

Николай Иванович так и сказал, показывая на мельницу:

– Посмотрите! Там настоящие русские дали… – И добавил: – Как написал Сергей Довлатов. Он здесь работал экскурсоводом.

Никто, конечно, не знал, кто такой Сергей Довлатов.

Он был передовым учителем, папа мальчика. Толстый Переверзис, тяжело вздыхая, приглашал Николая Ивановича в маленький директорский кабинетик и, смущаясь, почти так, как смущалась Гагра, выговаривал:

– Николай Иванович! Дорогой ты мой человек, умница, интеллектуал… Опять тебя понесло! Вот зачем ты вчера во второй группе сказал, что князь Владимир Ясно Солнышко был далеко не тем человеком, каким его представляет официальная история. Трусливый, жадный. Илью Муромца гнобил… Креститель Руси! И восемьсот наложниц у него в теремах. Где ты такие сведения добыл, Николай Иванович?

– В древнерусских былинах, Афроний Прокопьевич.

– По-твоему, и Пушкин был картежником, дуэлянтом и бабником… А он был великим русским поэтом!

– Но картежником и дуэлянтом он тоже был! И Керенский не бежал из Зимнего дворца в женском платье. И Буденный не создавал Конармию. Ее создавал Борис Думенко, царский вахмистр. Его арестовали и расстреляли. Реабилитирован в августе 1964 года.

– Скажи, зачем такую правду нужно знать нефтяникам и газовикам? Она им – что, поможет выполнить квартальный план по добыче нефти?

– Владимир Ясно Солнышко и Пушкин Александр Сергеевич были людьми, Афроний Прокопьевич! Человеками… А не бронзовыми истуканами. Историческую правду не мешает знать нам всем.

– Ну хорошо… А зачем ты на уроках говоришь, что малые народы обвиняют русских в имперских амбициях, в подавлении национального самосознания и геноциде! У тебя ведь и ненцы, и якуты учатся!

– Помилуйте, Афроний Прокопьевич! Вы же хотели малые народы Севера перетащить из одного века в другой. Из феодализма сразу в социализм! Перетащили? Вы же были коммунистом, Афроний Прокопьевич. А теперь я виноват в том, что на уроках рассказываю, как все получилось на самом деле.

Переверзис тяжело вздыхал.

– Хороший ты мужик, Николай Иванович, но, боюсь, долго вам придется ютиться в малосемейке… Года два уже живете?

Папа мальчика помалкивал. Что тут возразишь? Недавно еще Иван Иванович к ним в малосемейку переехал. Тяжело одному в деревне. Наверное, останется жить на Севере. С невесткой Тамарой он ладил. А жена его, бабушка мальчика, умерла уже давно.

Кольчугин стал победителем Всероссийского конкурса учителей, в номинации «Преподаватель колледжа». Премию и сертификат ему вручали в «Газпроме». Газовики и нефтяники спонсировали конкурс. Хорошие деньги получил Кольчугин за первое место. И, что особенно понравилось, их сразу перевели на банковскую карточку. Заканчивался сентябрь, школы опять переходили на дистанционное обучение. И каникулы объявили. Налетевшая по весне, как последняя злобная пурга, пандемия по осени не сдавалась. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Николаю Ивановичу предложили семейную путевку в Гудауту. Болгария и Италия были закрыты. В Турцию не хотелось – горы еды на шведском столе, кипяченое море и жидкое вино в пластиковых стаканчиках. Называется «олл инклюзив». Все включено.

Мама обрадовалась:

– На море, Нестик, мы тебе ангину вылечим! Первый раз вместе поедем отдыхать. Какой ты все-таки умница у нас, Коля!

Папа перед отъездом на юг ходил задумчивый. Много читал книг про Абхазию, о чем-то размышлял. Наконец не выдержал – рассказал жене. На торжественном приеме в «Газпроме», когда все уже пили шампанское из длинных, узких бокалов и ели маленькие бутербродики, которые назывались канапе, к нему подошли два губернатора. Свой – нефтяник, и Тверской – лесник. Последний и был похож на лесника: кряжистый, примерно одного возраста с Николаем Ивановичем и, показалось, слегка быковатый. Затылок сразу переходил в плечи, виски подбритые.

Поздравили с победой, чокнулись и Лесник сказал:

– Хочу вас пригласить к нам в область, на работу. Есть у нас старинный городок – Торжок. Пушкин там котлеты пожарские пробовал. Храмы надо реставрировать, торговые ряды, монастыри… – Губернатор размашисто перекрестился. – Там даже в четырнадцатом веке чеканили собственную серебряную монету, называлась «деньга новоторжская». Во время похода Батыя Торжок две недели сдерживал татаро-монгольскую орду. Город взяли, но те бои помешали походу монголов на Новгород. Недавно мы нашли там девятнадцать берестяных грамот… В Торжке каждый камень – сама история. К тому же вы наш земляк и ваш отец в Торжокском районе проживает. – Он улыбнулся: – Мы всё про вас узнали!

Кольчугин развел руками:

– Да, земляк! Учился в Тверском университете. И края те люблю. Но я учитель истории, всего-навсего. А вам нужен специалист по реставрации!

Лесник мягко возразил:

– Нам нужен энтузиаст! Такой, как вы. Мы приглашаем вас руководить Департаментом исторического наследия.

Кольчугин не сдавался:

– В Сибири и на Севере своей старины хватает.

И посмотрел на Нефтяника. Думал, поддержит. Кто же ценные кадры транжирит? Но Нефтяник не сказал – мол, самим хороший кадр пригодится, а перевел разговор в экономическую плоскость:

– У нас, на Севере, леса много своего. А мы подписываем контракт на поставки прессованного бруса из Твери. Синергия, называется…

Учитель, даже если он и «Учитель года», слишком мелкая сошка для губернаторов. Будут они его судьбой заниматься? Может, просто так звезды сошлись?

Лесник сказал:

– Мы вас не торопим. Посоветуйтесь на работе, с женой и с отцом.

Губернаторы отошли чокаться с другими лауреатами, а к Кольчугину подскочили два прилизанных помощника тверского губернатора:

– Месяц-другой поживете в гостинице. Вам выделят коттедж на берегу речки Тверцы, в самом Торжке. Должность у вас будет в ранге руководителя департамента. Контракт мы подготовим.

Кольчугин пошел отпрашиваться в отпуск и заодно посоветоваться. Афроний Переверзис внимательно выслушал своего завуча, ставшего знаменитым на всю страну педагогом, и сказал:

– Тебе сколько лет, Иваныч? Сорок пять? Жизнь богаче твоих исторических источников и наших умных представлений о ней… Может, и пришла твоя пора. Не будешь же ты завучем подо мной всю жизнь ходить. А директорствовать я собираюсь долго. Сынок у вас часто простужается – Тамара как-то жаловалась. Климат нужно менять. Опять же с квартирой… Отец приехал. А тут – коттеджик на берегу! Лучше не придумать. Будешь окуньков с крыльца таскать.

Сам Переверзис был заядлым рыбаком, и на пару с папой мальчика они облавливали любую речку-таежницу. Блеснили отменно ленка и хариуса.

Потом Афроний Прокопьевич помял свое пухлое лицо толстыми пальцами:

– Только сдается мне, что никуда ты не уедешь, Коля. Насчет квартиры я, конечно, в мэрию еще разок схожу…

Кольчугин перебил его:

– Я вас, Афроний Прокопьевич, не собираюсь шантажировать!

Директор махнул рукой:

– Да знаю я… Я ведь тоже уезжал в Подмосковье. Руководил ландшафтным техникумом в Заветах Ильича. Это по Ярославке, за городом Пушкином. Полчаса до Москвы. У меня и португальцы учились, и негры какие-то. Из Сенегала. Потом загудел так, что Глафира Сергеевна назад, на Север, сбежала. Да… Прямо запоем пил горькую.

Глафира Сергеевна была завучем в школе, где учился мальчик, внучка Переверзисов и ненец Витька Пэдарангасава. Представить Переверзиса, пьющего запоем, было невозможно. На рыбалке он выпивал за компанию не больше трех рюмок.

– Так что вы мне все-таки посоветуете, Афроний Прокопьевич?

– Что я тебе могу посоветовать? Попробуй, конечно… Только имей в виду. Там, где реставрация исторических памятников и зданий, там большие бюджеты. Миллионные. У нас как? Где бюджеты, там и откаты. Брать не будешь – тебя свои же и подставят. Надо брать. А ты не сможешь… Не воровали всю жизнь, а теперь уж поздно учиться этому дельцу. Попадешься обязательно… Как говорится, от тюрьмы и от сумы… Ждать тебя я смогу полгода. Как-нибудь проживем без исторической правды. Тем более сейчас все на удаленке. Вот без завуча труднее. Не проживешь ты, Коля, без своих чокнутых волонтеров, без декабристских могил… Чокнутых, конечно, в хорошем смысле слова. И без меня, извини, не проживешь. В двадцать лет можно уехать, в двадцать пять… В сорок пять практически невозможно.

Мама мальчика молча выслушала рассказ мужа. И заметила:

– Вон евреи в семьдесят, в восемьдесят лет уезжают на историческую родину. Ни один еще не вернулся.

– Так то – на историческую, – ответил Кольчугин. – Тут другое.

– Какое «другое»? Ты ведь тверской! Значит, на историческую родину.

– Я не еврей, – сердито ответил Кольчугин.

Было понятно, что переезжать он не хочет. Он вообще всегда был поперечный. И новая должность его не прельщала, и предполагаемые откаты.

Решили отдохнуть на море, заехать к матери Тамары в Минск. А потом уж решать. Дед Иван Иванович обещал смотреть за квартирой до их возвращения из отпуска и категорически высказался за переезд. Понятно. Домик в деревне за Торжком, вполне еще себе справный, стоял у него заколоченный. Жить в комнате с тесной кухонькой троим взрослым людям и ребенку непросто. У мальчика тоже спросили. Он подумал и сказал, что уезжать не хочет. Мальчик не лукавил. Он знал, что однажды ему все равно придется уехать. Из города Торжка, который, кстати, ему тоже нравился, или из родного Заполярья. Поезд «Москва – Воркута» остановится в их городке, и он войдет в вагон. Северное сияние закутает, как шарфом, поезд… Он в куртке «Пилот», кашне и унтах с рыжей опушкой… Или еще вариант. Он отвяжет шлюпку от пирса и вместе с Гагрой уплывет за горизонт. Рыжее солнце ударит им в глаза. Так надо будет сделать. Неизвестно почему, но надо. Мальчик знал точно.

8

– Что мы будем делать, если он попросит Гагру взять с собой?

Мальчик на своей раскладушке хорошо слышал шепот мамы. Не заткнешь же уши подушкой.

Папа спокойно отвечал:

– Ну как что? Купим собачью переноску, выправим справку в ветлечебнице… Хорошая собака, охотничья! Я тоже давно о такой мечтал.

– Представляю, что скажет Иван Иванович, когда мы заявимся с переноской! В одной комнате трое взрослых, не считая собаки! Она ведь старая!

– Отец – разумный человек… Он еще не решил: останется с нами или вернется в деревню. Да мы и сами с тобой, Тамара, на распутье… Может, в домике на берегу Тверцы нам будет лучше, чем в малосемейке?

– Хорошо бы, Коля… Но ведь ты не бросишь своих дембелей и Переверзиса!

– Давай спать, Тамара. Утро вечера мудренее, говорили древние славяне. Древним надо верить.

– Ты, Коля, живешь прошлым. В настоящем уже все по-другому. В штабы играет только Нестик… Поэтому и прозвище у него Клочок. Ты хочешь, чтобы он ни на кого не был похожим. Зачем? Поэтому ты у него из телефона сим-карту вынул. Чтобы он в мой парк приключений не заходил. Он будет как белая ворона. Он и Витька Пэдарангасава.

– Лучше быть непохожим на всех Клочком. А не прыгать, как обезьяна, перед телефоном и делать бесконечные селфи. Пусть поживет на природе. Когда мы в следующий раз выберемся на море… А компьютер меняет неокрепший мозг ребенка.

– Мозг человека не меняется тридцать пять тысяч лет. Научный факт.

Мальчик уснул. Тридцать пять тысяч лет. Он не хотел слушать спор родителей. Мальчику приснилось, что он плывет в шлюпке. Сбывается то, о чем он даже боится думать. Гагра сидит на корме и преданно на него смотрит.

…Прошедший первый день на море был забит до отказа разными делами. Сначала все вместе купались, потом ели арбуз с лавашом – было очень вкусно. Потом дядя Автандил пришел мазать днища шлюпок черным гудроном. Мальчик попросился к нему в помощники, и папа отпустил. Правда, сначала они поговорили с Автандилом как два специалиста. Папа подсказал Автандилу, что широкие щели нужно сначала подконопатить. И даже показал как. Автандил согласился. Вода затекать не будет. Папа вернулся к маме.

Мама сказала:

– Грузин какой-то волосатый… Не знаешь, как у них… с мальчиками?

Папа мальчика возмутился:

– Не говори глупостей, Тамара! Во-первых, он не грузин, а абхаз.

– Или абхазец. Какая разница?

– Разницы никакой. Можно говорить абхаз, а можно – абхазец. Грузины, армяне, абхазы в большинстве своем христиане. У них нормы морали православные. В парламент Грузии недавно внесен законопроект о кастрации педофилов-насильников. Вот увидишь, они его примут!

Мальчик широкой кисточкой промазывал днище шлюпки. Под крайней лодкой, самой старой, он заметил большую яму в галечном берегу. Вымыло морской волной. «Вот где можно строить штаб. Нужно только добыть три куска фанеры, чтобы укрепить берег. И покрасить фанеру гудроном», – подумал мальчик. Он показал яму дяде Автандилу и рассказал про штаб. Вынужден был рассказать. Потому что фанеры и гудрона у него не было. Дядя Автандил задумался.

– А! Штаб! Вспомнил… Мы тоже такие строили во дворе. Лодку эту мы красить не будем – совсем рассохлась. Строй под ней свой штаб. Гудрон я тебе оставлю и кисточку, а вот фанеры у меня нет. Знаешь что… Видишь, за домиками – стройка? Мы там хотим восстановить кафе. Чтобы люди утром завтракали. Кофе, чай, шашлык-башлык, хачапури лодочкой, «тархун»… Найди бригадира строителей, его зовут дядя Гамлет. Они армяне. Скажи, что тебе нужна фанера. Если он не даст, попроси у второго. Его дядя Марсель зовут. И еще у них есть Майя. Она вьетнамка и штукатур. И она очень добрая. Майя обязательно найдет фанеру.

Гагра увязалась за мальчиком. Было видно, что все окрестные кусты и свалки ей хорошо знакомы. В густой траве бродили овцы. Мальчик сразу залег. Потому что на самом деле это были не овцы, а полицаи в серых шинелях. И с фашистскими повязками на рукавах. Предатели родины. Они наступали цепью, и серые их спины издали были похожи на заплечные вещмешки. Они хотели взять мальчика в плен. Мальчик отстреливался до последнего патрона. Полицаев было много. Но выручила Гагра. Она прорвала цепь полицейских и разогнала их по кустам. Мальчик вышел к намеченной цели. На берегу, на второй линии, стояли недостроенные абхазами гостиницы и санатории. То перестройка, то революция, то война… Приезжающие туристы и курортники недострой завалили мусором. Устраивали здесь «пикники». После них оставались горы битого стекла, пластиковых бутылок, смятой одноразовой посуды и скомканных салфеток. Салфетки были заляпаны ошметками кровавого кетчупа.

Сначала у мальчика мелькнула мысль, что, в принципе, штаб можно разместить в глубине одной из таких брошенных строек. Мальчишки из их школы, уже подростки, забирались на крыши недостроенных зданий, лазали по пролетам между этажами, часто рискуя сорваться. Из баллончиков с краской пшикали свои граффити на стенах. Не граффити, а какие-то каляки-маляки. Мальчик и его друзья-второклассники еще только подбирались к бетонным монстрам с выбитыми глазницами окон и с железными прутьями арматуры, торчащими из пролетов. Пройдя по брошенным стройкам, мальчик понял, что заходить в такие здания опасно. В стенах обнажились ржавые балки, под ногами хрустели стекло и шифер, на тросах вдоль стен висели строительные люльки, готовые вот-вот сорваться. И везде валялись горы битого кирпича. Но больше всего мальчика насторожили дырчатые упаковки из-под использованных таблеток и раздавленные одноразовые шприцы. Мальчик уже знал, что это такое. И однажды с Витькой Пэдарангасавой они нюхали жидкий гудрон из пакетов. В Гуреевском овраге. Поймал их папа мальчика. Он как будто почувствовал. Папа вынул из джинсов ремень с бляхой, как делали когда-то дед Иван и его друзья из «РУ», и хлестал их так по спинам, что Витька пообещал папу зарезать… Не зарезал. Потому что через несколько дней папа мальчика встретился с Витькиным отцом – тот приехал в городок за продуктами. Они сели поговорить в чайной на вокзале, и после разговора старший Пэдарангасава забрал Витьку с собой в тундру. Оказалось, что Витьку научили нюхать клей «Момент» и расплавленный гудрон дембеля-старшеклассники. Еще можно было нюхать бензин. Но бензин они не успели попробовать. Пэдарангасава-отец сказал тогда: «Плохо дело, Коля! Совсем, однако, плохо… Хочешь, я и твоего заберу? Пусть оленей пасут!» Но Кольчугин мальчика не отпустил. Маме тоже ничего не сказал. Но теперь мальчик должен был возвращаться домой не позже шести часов вечера. И докладывать об этом эсэмэской отцу.

Армянскую бригаду строителей, Гамлета, Марселя и Майю, мальчик застал за обедом. Они ели лаваш, запивая его кефиром из бутылок. На газетке лежали огурцы и помидоры, зеленый лук, спичечный коробок с солью и несколько кусочков шашлыка. Они по очереди макали в соль лук и огурцы. Мальчик вежливо поздоровался, пожелал приятного аппетита и спросил про фанеру. Гамлет, низенький и полный дяденька с кудряшками на голове, что-то сказал Марселю – высокому и худому. Марсель посмотрел на Майю, мелкую женщину с желтоватым лицом. На голове у нее была газетная шапка, которую носят маляры.

Мальчик решил подкрепить свою позицию и добавил:

– Дядя Автандил, он с нашей базы отдыха, просил вас помочь мне.

Майя прошла в вагончик, где они хранили краску, кисти, молотки и другой строительный инструмент. И тут же стала выбрасывать наружу листы фанеры. Мальчик сразу увидел подходящие куски. Гамлет спросил:

– Зачем тебе фанера? Сколотить плот и уплыть от папы с мамой? Или будешь сразу самолет строить? – Он засмеялся.

Мальчик, как мог, объяснил про яму под шлюпкой и про неровные края берега, которые надо укрепить. Но сначала надо покрыть фанеру гудроном. Чтобы вода не протекала. Худой Марсель спросил:

– Молодой человек, а вы, наверное, под лодкой штаб строите?

Мальчика всегда поражала чудовищная интуиция взрослых. Как мог папа тогда догадаться и прийти в Гуреевский овраг?

Он потерянно кивнул головой.

Штаб, про который знают взрослые, уже не штаб.

Марсель сказал:

– Вам потребуются продольные бруски, гвозди, молоток и ножовка. Гальку на берегу все время подмывают волны. Фанеру нужно закрепить брусками. Когда вы покрасите листы фанеры и они высохнут, позовите меня. Я помогу закрепить стенки. И поверьте, молодой человек, – вас как зовут?

– Нестор.

– Поверьте, Нестор, об этом никто не узнает. Даже ваши родители.

«Хорошие люди – Гамлет, Марсель и Майя!» – думал мальчик. Майя помогла отнести листы на берег.

Скоро он уже энергично красил гудроном фанеру. Становилось жарко. Мальчик скинул рубашку и остался в сандалиях и шортах. Гагра опять звонко залаяла, и он увидел утреннюю девчонку в очках, которая отобрала у него трусы и обзывалась. «Мелированный? Так и было?» Красава. Еще и кинула в него обгрызенную сливу. Девчонка села неподалеку на бревне, теперь она ела арбуз и внимательно наблюдала за Нестором. Мальчик решил не обращать на нее внимания. Так прошло минут десять. Или пятнадцать. Мальчик с удовольствием елозил кисточкой по гладким листам. Гудрон начинал застывать и фанеру мазал густо. Приходилось каждую полоску растирать. Наконец девчонка не выдержала.

– Дай мне немножко покрасить, – капризно попросила она. – Что ты тут строишь? Дно будешь в лодке заколачивать? Хочешь, я дам тебе арбуз? Холодный!

Мальчик не отвечал, продолжал красить.

– Жадина-говядина! – сказала девчонка. – Мы в соседних бунгало живем.

– Сама ты бунгало, – не выдержал мальчик, – трусы она у меня украла!

Девчонка ответила:

– А вот ты сам что бы сделал, если бы девчонка купалась в море без трусов?

Мальчик задумался. Отбирать трусики у девочки он бы ни за что не стал. Много чести. А вот если бы рядом были его друзья-штабисты… Витька обязательно бы сказал: «Давайте ее одежду спрячем! Будет знать, где можно голой купаться!» Пока он размышлял, девчонка взяла у него кисть и с удовольствием принялась мазать фанеру. От усердия высунула язык. И даже капельки пота проступили на лбу. Пришли новые знакомые мальчика, строители Марсель и молчаливая Майя, в газетной шапке. Они принесли с собой инструмент – ножовку с молотком и гвозди.

Марсель посмотрел на старание девочки и заметил:

– Эффект Тома Сойера!

Мальчик да, похоже, и девочка – тоже, пока еще не знали, что такое эффект Тома Сойера, героя знаменитой повести американского писателя Марка Твена. Том Сойер красил забор. Тетушка Полли его заставила. Друзья Тома выстроились в очередь, чтобы он дал им тоже покрасить… Хоть по две дощечки. Человек так заинтересован, что готов заплатить за то, чтобы самому и выполнить скучную работу. И не требовать оплаты. Мальчик еще на стройке, когда пришел просить для штаба фанеру, понял, что дядя Марсель когда-то был другим человеком – не плотником и не штукатуром. По виду он был очень интеллигентным. Что совершенно не помешало ему стать хорошим строителем. Марсель сноровисто сколотил короб. Майя, Нестор и девочка помогали ему.

Марсель спросил девочку:

– А вас как зовут, барышня?

Девчонка почему-то покраснела и посмотрела на Нестора:

– Меня Лена зовут.

Тогда и мальчик решил представиться девочке:

– А меня – Нестор.

Лена фыркнула. Нестор какой-то. На башке седой клочок.

– Вот и славно, – сказал Марсель, – я – Марсель, а это Майя. Она по-русски плохо говорит, но понимает хорошо.

Лена первой забралась в штаб. И притихла там. Затаилась, как мышка в норке. Это могло означать одно – штаб получился правильным. И мальчик подумал: «А что – нормальная оказалась девчонка». Уже под вечер, когда совсем стемнело, он перенес в штаб все свои вещи из нычек. Даже обломок весла, который нашелся под старой шлюпкой, он поставил в угол короба. Лопасть весла, выкрашенная в голубой цвет, порядком выцвела, и краска облупилась. Но все равно получилось красиво. Голубое, выцветшее в морской воде и обгоревшее в лучах солнца весло на фоне черной фанеры. Почти как пиратская рубка. Оставалось подвесить керосиновую лампу. Хорошо бы еще найти капитанский штурвал. Места на фанерной стенке хватало. Но это вряд ли… Хотя именно такой штурвал, с потрескавшимися ручками, он увидел на складе дяди Автандила, когда они забирали краску и кисти для ремонта шлюпок. Попросить он постеснялся. Дядя Автандил и так уже помог ему в строительстве штаба. Рацию мальчик тут же подключил, прицепив цветные проводки к ржавой уключине шлюпки. Рядом с веслом постелил кусок пыльного войлока, найденный на бетонных развалинах. Здесь будет спать Гагра. И охранять весло. Да и вообще весь штаб теперь она будет охранять. Гагра сама догадалась. Она пробралась под лодку и улеглась на войлоке. Еще и место осталось для мальчика.

9

За руль взгромоздился Автандил. Мама мальчика села рядом, на пассажирское сиденье. Водитель и пассажир при толчках и поворотах касались друг друга коленками. Так был устроен джип. Остальные – соседская Лена с Алексеем Ивановичем и мальчик с папой – уместились сзади, в открытой кабине «Дефендера». Джип для настоящих разведчиков. Уговорил всех ехать на озеро Рица, конечно, папа мальчика. Он пошел к Левону, управляющему базой отдыха, Левон кому-то позвонил. Пригнали темно-вишневую машину, без автоматической коробки передач. На «Дефендере» автоматики быть не может. С вечера мальчик с папой обследовали джип.

В поход собрали настоящий вещмешок – брезентовый, с горловиной, которая затягивалась лямками. Мама улыбалась и предлагала взять свой рюкзачок – плоский и на замочках, сшитый из современного материала. Папа категорически возражал:

– В твой рюкзак войдут ноутбук, косметичка и пара бутербродов.

– А вам нужны…

– А нам нужны фонарь, топор, фляжка с водой, ножи и веревка… Мы идем в горы! Там всякое может случиться.

Мама фыркнула. Особенно – фляжка. Словно на сафари в Африку собрались, путешественники! Смешно… Только ковбойского винчестера не хватало. Дорога на озеро Рица – туристическая трасса, с сувенирными киосками и стоянками для автомобилей, где небритые джигиты предлагают туристам для фотосъемки кавказский креатив. Оседланный конь, папаха, бурка – такая же запыленная, как подстилка для Гагры, кинжал в ножнах и сонный ястреб, которого продавцы горной экзотики норовили пристроить на плечо путешественника из Москвы или из Сибири, добравшегося до Абхазии в разгар бархатного сезона. Приморенный ястреб (или орел?) иногда чуть не падал с плеча. Были еще экзотические попугаи с желтыми клювами. Тоже клонили головки и гортанно, с местным акцентом, кричали. Все удовольствие – тысяча рублей. Почти в каждом киоске продавали стаканчики с «изабеллой», уже знакомые Кольчугиным по ночной поездке вдоль побережья. Солдатский вещмешок был куплен на автозаправке вместе с тельняшкой и морской пилоткой. Праздничный набор к 75-летию Победы. Пузатенькая зеленая фляжка продавалась отдельно. Папа сказал:

– Если покупаем рюкзак и пилотку, то фляжка просто необходима.

Мама многозначительно посмотрела на него.

Утром мальчик заметил, что во фляжку папа наливает светлую жидкость из бутыли, купленной по дороге на базу. Маме объяснять подробности наполнения фляжки папа не стал. А мальчик уже знал, что разоблачать отца – неправильно. Об этом тоже много говорили с Витькой Пэдарангасавой. Даже если папа – кулак и противник колхозного строя.

Мальчики уже знали про «подвиг» Павлика Морозова.

– Сынок, тапочки-вьетнамки не подойдут, – сказал папа, – в горы нужны крепкие кроссовки. Или горные ботинки.

Горных ботинок у мальчика не было. Пришлось в кроссовки пододеть толстые носки. Дядя Автандил к поездке в горы тоже подготовился. Кожаная шляпа с широкими полями – один край небрежно пристегнут на кнопку, рубашка-хаки и ботинки десантника, с высокой шнуровкой, почти до колена. Песочного цвета шорты. Мальчик с восхищением смотрел на своего нового друга, он так думал – друга, завхоза базы отдыха.

– Гудаутский десант, – туманно пояснил свой наряд дядя Автандил.

То ли он сам служил в десанте, то ли назвал так всю их компанию, собравшуюся на экскурсию в горы. В дороге мальчик понял, что дядя Автандил специально нарядился для его мамы. Он подавал ей руку, когда она садилась в джип. Что-то горячо рассказывал, размахивая руками, когда горы надвинулись к дороге справа и слева. На автостоянках он отгонял от нее навязчивых джигитов с пыльными папахами в руках. У водопада «Мужские слезы» Автандил набрал кружку хрустальной воды и, чуть ли не встав на колено, предложил маме мальчика напиться:

– Попейте мужского горя, Тамрико!

На кавказский манер он стал называть Тамару – Тамрико.

– О! Как вы остроумны, Автандил!

Почему-то в поездке они стали обращаться друг к другу на «вы».

– Вы, Тамрико, укройтесь пледом. В горах плечики сгорят.

– О! Как вы галантны, Автандил!

Плечики… Маме, похоже, нравилось произносить необычное имя – Автандил. С другой стороны, как она должна была его называть, Автандюша, что ли?! На пляже они свободно «тыкали» друг другу. Мальчику делалось неудобно от игры взрослых людей, ему до конца непонятной. Он как раз вступал в тот возраст, когда дети начинают стесняться своих родителей. И главное, почему не остановит глупые «вы» и «Тамрико» папа мальчика, историк Кольчугин?! Дядя Автандил между тем выбирал пакетики с чаем и баночки с золотистым медом у придорожных торговок для Тамары. Он себя вел так, как будто мама мальчика ехала одна на озеро Рица. Правда, дядя Автандил не забывал, на правах хозяина, подносить пластиковые стаканчики с «изабеллой» папе. Кольчугин с интересом наблюдал за ухаживаниями Автандила и совершенно не злился. Он выбрал момент и пошептал на ухо мальчику: «Мама нарочно меня злит…» С отцом девочки Лены из соседнего бунгало они по очереди прикладывались к походной фляжке. Добавляя к выпитому из пластиковых стаканчиков, презентуемых дядей Автандилом на остановках. Фляжка покрылась капельками. Словно вспотела. Мальчик попросил попить из фляжки, на него шикнули и дали глотнуть «Аква Минерале». Она была отвратительной на вкус и, самое противное, с теплыми пузырьками. В зеркало заднего вида дядя Автандил заметил, как мальчик чуть не поперхнулся. Из сетки-авоськи, на ходу, он достал бутылку боржоми и протянул мальчику. Вода в бутылке оказалась прохладной. Дядя Автандил пояснил:

– Дальнобойщики так делают… Бутылки оборачивают мокрым полотенцем и вывешивают их в авоське за окно автомобиля. На скорости бутылки охлаждаются. Пиво всегда холодное, ну?!

Он захохотал, гордясь своей находчивостью. Объяснение прозвучало не для мальчика, а, скорее, опять для его мамы. Автандил – дальнобойщик? Смешно! Он матрасы по пляжу таскает. Это брат его – дальнобойщик из Кагалыма. А мальчику, полуобернувшись на ходу, дядя Автандил сказал:

– Я же тебе говорил! Кока-колу не пей – только «тархун» и боржоми.

Мальчик заметил, что фляжку папа держит в термопакете. Улучив момент, он заглянул. Фляжка лежала, обложенная кусочками льда. Мальчик засмеялся. Отец очкастой девочки Лены, которая первой оценила штаб мальчика, Алексей Иванович, оказался человеком компанейским. Он сразу согласился на поездку в горы. И дочь взял с собой. Его жена, мама Лены, не поехала. Ежедневно она вставала только к двенадцати часам. Или даже к часу дня. На утреннее купание всегда опаздывала. Алексей Иванович пояснил:

– Светка у меня – богема! – И поднял вверх указательный палец.

Мальчик не совсем понимал слово «богема». Он думал, что так называют вздорных и капризных блондинок. Каждое утро Алексей Иванович выходил к морю и, пока не было людей – один только Нестор сидел на бревне, он брил свою голову налысо. По-бабьи повизгивая, плескал водой себе под мышки и нырял в набегающую волну. Клочки пены долго плавали в море. Они никак не могли утонуть. Алексей Иванович вылезал на берег и начинал делать зарядку. Он крутил руками – сначала в одну сторону, потом в другую. Когда крутил вперед, страшно таращил глаза и кричал, как будто каркал: «Икар, Икар, Икар!» А когда назад – то: «Дедал, Дедал, Дедал!» Он приглашал мальчика делать зарядку вместе с ним. И так же орать, выпучивая глаза. Мальчик спросил:

– А кто они такие, Икар с Дедалом?

Алексей Иванович пошлепал себя по свежей лысине и рассказал:

– Были два ханурика в Древней Греции, отец с сыном. Ну вот как вы с папой… Мечтали улететь с острова Крит. Слепили из перьев и воска крылья. У Икара крылья растаяли. Он упал в море рядом с островом Самосом и утонул. Кстати, не так далеко отсюда. Вы мифологию в школе еще не проходите?

Кое-что про мифологию, правда не греческую, а римскую мальчик уже слышал. На занятиях исторического кружка. Откуда его некстати попросили… Но почему они с папой ханурики, мальчик так и не понял. И вообще, разве можно летать с такими крыльями? Алексей Иванович был московским литератором. Как он иронично говорил сам про себя – графоман ковидной волны. И он собирал материал для новой повести. Дядя Автандил замолкал только тогда, когда начинал рассказывать папа мальчика, историк Кольчугин. О, Автандил! Тут он папе мальчика, мужу Тамрико, в подметки не годился!

На первой же стоянке – холмы еще не превратились в горы – повстречались с группой японских старушек в розовых кофточках и стариков в шляпках и плетеных сандалетах. Как-то они пробрались в Абхазию, презрев запреты своего японского минздрава и настоятельные советы императора сидеть дома. Впрочем, японцев, как и китайцев, сейчас встретишь на любой туристической тропе мира. И даже на Северном полюсе. Таможня Абхазии и граница в октябре еще не были закрыты. И холода еще не накрыли побережье. Стояла прекрасная бархатная осень. Группа японцев была похожа на вечных туристов, заметил папа мальчика. Он так и сказал про них:

– Разновидность вечных жидов, которые скитаются по свету.

Алексей Иванович засмеялся:

– Смелое утверждение!

Японцы делали селфи на фоне валунов горной реки и кормили бродячих собак. Собак набежала целая стая. Другие туристы собак прогоняли, а японцы кормили их какими-то кусочками. Доставали из пакетов. Гагра, которая, конечно же, тоже увязалась с мальчиком в горы, выскочила из джипа. Бродячие псы на нее не гавкали, Гагра была своей среди своих. Папа мальчика и тут не полез за словом в карман. Он прочел коротенько лекцию о собаках. Литератор что-то записывал за своим новым приятелем в блокнотике.

– В средневековую Японию собак привозили из Китая или Португалии, – рассказывал Николай Иванович.

Лицо его сначала порозовело, а потом раскраснелось. Японцы начали прислушиваться к непрошеному экскурсоводу. Юноша-абхазец им бегло переводил.

Кольчугин продолжил:

– Собаки номинально имели хозяев, но вплоть до конца шестнадцатого века они стаями жили на улицах. Исторические документы свидетельствуют: покровителем бродячих собак был сам император Японии!

Алексей Иванович победно поглядел на японцев. Дескать, знай наших! При чем здесь наши – непонятно. Наши, если кто помнил, рубили собакам головы и приторачивали их к седлам. Называлось опричнина. При царе, которого в истории все запомнили как Ивана Грозного. Японцы загомонили и замахали руками. Похоже, новость про покровительство императором собак и для них была неожиданностью.

Мама мальчика насмешливо прокомментировала:

– Так что Гагра у тебя, Нестик, императорская особа.

Мальчику не понравилось, что она назвала его домашним именем при посторонних. И при чем здесь шестнадцатый век и наше время? Папа мальчика между тем воодушевился вниманием японских туристов:

– Каждая улица имела свое количество собак и обеспечивала их едой. Умерших животных хоронили на вершине горы. В древних верованиях японцев собака считалась демоническим животным, обладающим сверхъестественной силой. В период Эдо, или по-другому эдо-дзидай, длившийся с 1603 по 1868 год, собака уже считалась добрым существом. Это было время правления клана Токугава.

Один из японских стариков-туристов, внимательно слушавший лекцию, вдруг сказал по-русски:

– Тогда все быро, как у вас при Старине… Жерезный занавес! Сакоку – самоизоряция. Ни с кем не общарись… Торговари торько с Китаем.

Как и многие японцы, «л» он не выговаривал.

Кольчугин, прирожденный спорщик, энергично возразил старику:

– В период Эдо произошло становление японского духа и появилась национальная идея! А какой расцвет поэзии! Золотой век японской литературы! Великий Мацуо Басё…

Дядя Автандил стоял скучный и пил из бутылки боржоми.

Обтер горлышко и протянул маме мальчика:

– Попробуйте, Тамрико! Холодненькая…

Кольчугин отставил в сторону ногу в стоптанной кроссовке и продекламировал:

Я банан посадил —

И теперь противны мне стали

Ростки бурьяна…

Старик вежливо похлопал и ответил:

Парящих жаворонков выше,

Я в небе отдохнуть присер,—

На самом гребне перевара[6].

Он показал рукой на горы, теснящиеся впереди. Уже недалеко виднелось Юпширское ущелье.

Дядя Автандил намек понял буквально:

– Все верно! Пора бы уже и в дорогу.

Кольчугин сурово, первый раз за всю поездку, на него посмотрел:

– Попей пока боржоми с царицей Тамрико… А я закончу про собак.

Мальчик мысленно поаплодировал папе.

– Согласно синтоистскому обычаю, сохранившемуся в Японии до наших дней, родители должны отнести ребенка, достигшего одного года, в храм, чтобы представить его предкам. В этот день каждый родственник должен подарить малышу талисман в виде белой собаки… – Кольчугин посмотрел на жену: – Нам, Нестор, не надо! У нас теперь есть желтая собака.

Мама мальчика отозвалась:

– И она у вас – императорской породы!

Загудел автобус, созывая японских туристов. Они засеменили к дверям. Последним шел старик, говорящий по-русски.

Кольчугин протянул ему флягу:

– Давайте, уважаемый, – не знаю, как вас зовут, по глотку – за великого Басё! Ведь его-то у нас с вами никто не отнимет!

Старик взял флягу, сделал большой глоток, нисколько не поморщившись, и так же сурово, как Кольчугин говорил с дядей Автандилом, сказал:

– Меня зовут Юки-сан. Я вырос на Сахалине.

Он вдруг начал произносить «л». Правда, сильно старался не сбиться.

– Мой отец, военнопленный, строил желтые дома в Хабаровске. Вам надо отдать наши острова. А Басё… – Он махнул рукой в сторону моря. Заволновался и снова сбился: – Басё упрыр… Он сер в родку и упрыр отсюда. Навсегда!

В джипе отец наклонился к мальчику:

– Знаешь, как переводится с японского Юки?

Мальчик удивился:

– Папа! Ты знаешь японский язык?

Кольчугин открыл поисковую систему в Гугле и показал строчку: «Юки в переводе с японского – счастье и снег».

Мальчик подумал: «Снег – всегда счастье…» Но вслух сказал другое:

– Папа! Американские и японские технологии заставляют якутов и ненцев жрать ватные гамбургеры. Ты не забыл?

Джип входил в поворот и взвизгнул тормозами. Кольчугин сделал вид, что не расслышал достаточно ехидную реплику своего ребенка. Ничего не поделаешь. Сыновья взрослеют на глазах.

10

Горы надвигались.

И мальчику стало не до запотевшей фляжки и не до глупых перемигиваний мамы и дяди Автандила. И даже не до верной Гагры, императорской, как сказала мама, породы. Если снег – всегда счастье, а море – радость с пузырьками в горле, то горы это… Сердце готово выскочить из груди мальчика. Захватывало дух! Когда джип остановился у входа в Юпшарские ворота, уходящие в небо, мальчик выскочил и, раскинув руки, побежал прямо на скалы. Он словно хотел обнять разом рыжие стены ущелья, «камень поцелуев», речку, бьющуюся в теснине гротов, и кусок голубого неба вверху, похожий на контуры неизвестного материка. Словно неправильный четырехугольник неба нанесли с жилками рек на карту.

Гагра, опустив голову к тропе, бежала впереди и нюхала воздух. Мама смеялась и фотографировала мальчика со спины. Дядя Автандил скрестил на груди руки и надвинул шляпу на лоб. Папа зачем-то доставал из рюкзака альпинистские пятнистые веревки, которые выпросил на складе у Левона. Алексей Иванович старательно записывал в свой походный блокнотик координаты ущелья «Каменный мешок»: протяженность – восемь километров; самое узкое расстояние между скалами – двадцать метров. Японские туристы, подъехавшие чуть раньше, стояли потрясенные мощью ущелья. Камни для них вообще-то, как и дерево, и цветок, и бабочка – живые существа. Такова особенность их верования, которое папа мальчика, рассказывая о собаках, назвал синтоистским. Камней было много. И все они были величественными.

Дальнейшее мальчику запомнилось эпизодами, не объединенными в общую картину. Осколки цветных стеклышек в детском калейдоскопе, который надо крутить, чтобы получился узор. Что они видели и что они делали в оставшиеся полдня? Видели ровно застланные кровати Сталина на сумрачной даче – вождь предпочитал спать в разных комнатах, опасаясь покушения; прокатились на катерке по глади словно покрытого первым ледком, озера; папа порыбачил и быстро поймал две форели, вызвав снисходительный кивок мамы; потом папа уснул на лавочке в тени раскидистого дерева, и Алексей Иванович поливал его водой, принесенной из бегущей внизу речки. Никаких ядовитых реплик от мамы не последовало, потому что в это время дядя Автандил удалял из маминой лодыжки то ли занозу, то ли колючку. Мама тоже спускалась по каменистой тропе к воде – там жарили шашлыки для всей их небольшой компании, и забрела в колючий кустарник. А может, просто пряталась, чтобы сделать пи-пи. Операцию по удалению занозы у мамы мальчик запомнил потому, что дядя Автандил никак не мог подцепить колючку пинцетиком из косметички. И тогда он приблизил свое лицо к ноге мамы, коснулся лодыжки губами и, как-то изловчившись, занозу выдернул. Зубами, что ли?

– О! Как дерзки вы, Автандил! – воскликнула мама. И засмеялась, довольная.

Вот и все из того, что запомнилось.

Остальное – горы… Они остались в памяти главной картиной.

Мальчик гладил камни руками, прижимался к отвесным скалам худенькой грудью, прикладывал ухо, словно хотел услышать биение сердца гор. Он сразу догадался, что горы – живые. И они видят мальчика.

По дороге назад уже не останавливались. С попугаями не фотографировались и «изабеллу» из пластиковых стаканчиков не пили. Слушали рассказы папы – историка. После омовения горной водой папа мальчика взбодрился. Как из рога изобилия из него сыпались даты, исторические факты, имена царей и полководцев. Он рассказывал о том, как легионы и когорты римлян покоряли побережье. Впереди шагали камнетесы, потом саперы – строители мостов, буйволы тянули тяжелые повозки с провиантом, запасной формой, латами, мечами и калигулами – солдатскими сапогами. Мчались колесницы, рабы несли в крытых носилках наместника кесаря и его домочадцев. Семью охраняли гладиаторы. Прокуратор, посланник Рима, шел на древние земли Абхазии – Садз, Бзып, Гума, Дал-Цабал, Абжуа, Самырзакан. В первые века нашей эры древнеабхазские племена были объединены в раннеклассовые образования Абастия, Апсилия, Санигия, которые являлись органической частью римско-византийского мира…

Алексей Иванович еле успевал записывать:

– Коля! Как ты сказал? Апсилия и Санигия?

В любой туристической группе находится человек, который записывает за экскурсоводом каждое слово и уточняет даты. Вся группа прячется в тени развалин и мечтает быстрее покинуть крепость, чтобы выпить внизу по кружке холодного пива. Экскурсовод мечтает о том же. А один, пытливый, стоит на самом солнцепеке и уточняет: «В каком веке до нашей эры, вы сказали?» Он сильно раздражает и группу, и экскурсовода.

Мама мальчика комментировала:

– Алексей Иванович, в Википедии найдете!

Литератор еще и вопросы задавал:

– Коля, вот ты сказал, что наместника кесаря и его семью охраняли гладиаторы… Насколько я знаю, гладиаторы были артистами на арене специальных цирков. А вот солдатами они были плохими!

Подловить Кольчугина на исторических неточностях было непросто:

– Алексей Иванович! А вы знаете, что Спартак собрал армию в сто двадцать тысяч солдат, и они разбили обоих римских консулов – Гнея Корнелия Лентула Клодиана и Луция Геллия Публиколу? Отборные когорты! Августин Блаженный считал распятие воинов Спартака, после его поражения и гибели, предвестием распятия Христа! А восставших – христианскими мучениками… Победивший Спартака Марк Лициний Красс приказал распять вдоль Аппиевой дороги шесть тысяч пленных воинов Спартака… Впрочем, не стану отвлекаться! Но есть ремарка по ходу, так сказать, пьесы. В многотысячную армию Спартака входили не только гладиаторы, но и обыкновенные рабы-беглецы. Они дрались деревянными кольями и прикрывались щитами из шкур домашних животных. Колья заостряли с помощью обжига.

Дядя Автандил осуждающе покачал головой. Как будто он не одобрял действий беглых рабов.

– Вот дает Коля! Как будто он сам был с ними! Колья обжигал.

Мама мальчика ответила:

– Вы знаете, Автандил, иногда я думаю, что так оно и было.

Папа мальчика на ироничное подначивание не обращал внимания.

– Гладиаторы делились на разряды. Назову лишь несколько. Велиты – сражались дротиками; ретиарии – трезубцами и металлической сетью; бестиарии – они бились на арене с дикими зверями; андабады выступали в глухом шлеме с прорезью для глаз; димахеры – дрались без щита и шлема с двумя кинжалами; эквиты – на конях с копьем, мечом и небольшим круглым щитом; эссеуарии сражались на боевых колесницах, управляемых возницами… А еще были лакварии – ловили противника арканом, лухории, петниарии… Устраивались и морские бои! Самым распространенным оружием был короткий обоюдоострый меч. Он назывался гладиус. Общая длина чуть больше полуметра. Ну так это я о чем?

– Действительно, Коля, о чем вы? – откликнулась мама мальчика. Почему-то она решила своего мужа называть тоже на «вы». И добавила, как бы обращаясь не к попутчикам, сидящим в джипе, а непосредственно к самой природе, к огромным и молчаливым каменюкам, лежащим вдоль дороги: – Прямо какое-то горе от ума!

– Ах да! – вспомнил папа мальчика. – На наших с вами абхазских пляжах загорали и купались в море римские солдаты и гладиаторы! В Зиганисе, Себастополисе и Питуанте – это, на всякий случай, Гудава, Сухуми и Пицунда – стояли римские гарнизоны. А в Египте находилась «Первая когорта абасгов». Абасги и апсилы – от них образовалось этническое ядро абхазов. Между прочим, в местных захоронениях были найдены самые ранние на территории бывшего СССР мечи третьего-четвертого веков нашей эры из дамасской стали. Ваши предки, Автандил, были металлургами и кузнецами! Они создали мегалитическую культуру на Западном Кавказе. Про дольмены и кромлехи я расскажу вам как-нибудь потом. Вы что-нибудь слышали из бабушкиных сказок про кузнеца Айнара?

Автандил промычал что-то нечленораздельное. Алексей Иванович продолжал настырничать. Он оказался тем самым любознательным человеком в группе:

– А вот еще про приветствие «От сердца к Солнцу»… Историки пишут, что Гитлер заимствовал эту символику у древних римлян. Сейчас ее называют зигой. Приветствие обозначает: «Идущие на смерть приветствуют тебя!»

Папа мальчика болезненно затряс головой.

– В истории много мифов, Алексей Иванович! Крылатая фраза «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» не найдена ни в одном историческом документе Древнего Рима. Она упоминается лишь в сочинении римского историка Гая Светония Транквилла «Жизнь двенадцати цезарей». Вроде бы при императоре Клавдии гладиаторы, отправляющиеся на арену, однажды так его поприветствовали. Все авторитетные ученые сомневаются в том, что фраза «Идущие на смерть приветствуют тебя» использовалась когда-либо как обычное приветствие. Скорее всего, это был единичный случай. Клавдий обещал рабам массовое помилование. В дальнейшем литераторы и даже композиторы драматизировали фразу и придали ей то значение риска и неопределенного исхода, которое заложено в приветствии. И русские, Герцен, например, и Чехов, в своих письмах использовали ставшее крылатым древнеримское выражение. Могу назвать французского композитора девятнадцатого века Шарля Алькана. Свой эскиз соль-диез минор он назвал «Идущие на смерть приветствуют тебя!» В мрачной маршевой поступи триолей по хроматической гамме вверх, в низком регистре фортепьяно, показана обреченность гладиаторов.

Дядя Автандил повернулся к маме мальчика и громко сказал:

– Ну ладно – про обожженные колья он знает… А «хроматическая гамма в регистре»? Даже Лева не знает! А Лева играл в ВИА «Молодые голоса».

Лева – тот самый, который выдал веревки Кольчугину и предлагал специальные крючья, чтобы пробираться по горам. Кольчугин отказался. Может, и зря. Мальчик с радостью бы сейчас по скалам полазил. Он даже и пытался это сделать, но был остановлен мамой.

Мальчику тоже захотелось проявить историческую осведомленность и вставить свои «пять копеек» в общий разговор:

– Папа, а вот насчет зиги…

– Зига, сынок, такое же заблуждение. В римском салюте рука идет в приветственном жесте от сердца, в то время как в фашистском приветствии она идет сразу вверх от любого положения руки. Восклицание «хайль» было принято у древних германцев при избрании королей. А сам жест трактовался как приветствие поднятым копьем. Между прочим, нацистское приветствие стало обязательным в вермахте только в июле 1944 года, через три дня после попытки военного переворота. До этого большинство немецких офицеров использовало стандартное воинское приветствие. Лозунг «Зиг хайль» придумал Рудольф Гесс. На одном из съездов фашистской партии в Нюрнберге после речи Гитлера, когда тот долго стоял в задумчивости, Гесс, воодушевленный речью вождя, начал выкрикивать сочетание «Зиг хайль!». И многотысячный зал подхватил. Мифы и факты… В истории они переплетены. Основной причиной возникновения гладиаторских боев считался заимствованный у этрусков погребальный обряд. Римляне завоевали этрусков и многое позаимствовали из их великой культуры. Но гораздо раньше, в Японии, существовал подобный обряд в древней борьбе сумо… Только что Юко-сан говорил нам, что строил дома в Хабаровске. Но гораздо раньше японских военнопленных там строили дома русские, китайские и японские купцы. Мне приходилось бывать в Хабаровске.

– А дорогу на озеро Рица прокладывали как раз фашистские военнопленные, – подхватил тему Алексей Иванович.

– И тоже неправда, – ответил Кольчугин, – ее построили перед войной, в тридцать шестом году. Была такая организация ЦУДорТранс с региональным отделением Азово-Черноморского края. Тоннели проложил «Московский метрострой». Иногда называют имя немецкого инженера Фрица Тодта. Он, кстати, верой и правдой служил Гитлеру. Двадцать два военно-строительных управления, которые Гитлер назвал «Организацией Тодта». Они строили Западный вал Третьего рейха от Люсембурга до Швейцарии. И к дороге, по которой мы едем, от побережья – до озера Рица, никакого отношения не имеют. А вообще на дороге было огромное количество строительных организаций…

Кольчугин знал и их. Взялся перечислять организации. Названия были очень скучными. ГУШосДор, ГлавДорТранс, НКВД, МВД…

Мальчик перебил отца:

– Папа! Ты же сказал, что первыми шли камнетесы! Они и делали дорогу!

Ответил дядя Автандил. С ноткой снисходительности:

– Нестор, так это когда было?

Мальчик вдруг дерзко возразил дяде Автандилу:

– Дорогу делает тот, кто идет первым.

11

Когда они вернулись на базу отдыха, то увидели на веранде за столом строителей-отделочников Гамлета, Марселя и брата Автандила, приехавшего в отпуск из Кагалыма. Его звали Астамур. На стол им метала шашлыки и зелень Майя. Дядя Автандил предложил всем вместе отужинать после жаркого дня в Юпшарском ущелье. Сбегал в столовую поблизости и заказал там пива «Сухумского», разливного, в больших стеклянных кружках и хачапури-лодочки – на всю компанию. Особенно пиву обрадовались папа мальчика и усидчивый литератор Алексей Иванович. Да ведь и понятно: денек действительно выдался жаркий. Пришел с огромным арбузом Левон. И тоже подсел к общему столу. Разговор, достаточно вяло, начался с привычного нынче осуждения засилья гаджетов среди детей. Потом уже вполне резво стали обсуждать своеобразие имен у разных национальностей. И плавно перешли на деликатную тему: сохранилась ли сейчас в стране дружба народов? Которая была, считали папа мальчика и Алексей Иванович, в Советском Союзе. Литератор энергично поддерживал Кольчугина. Не только в дегустации «изабеллы» и чачи. Детям накрыли маленький столик, отдельно от компании, в тени двух туй. Гагра улеглась под столом. Мама мальчика сказала:

– Пошли бы лучше поиграли на компьютере. Чего вам здесь сидеть?

Мальчик промолчал. Как поиграешь, если папа симку от айфона отобрал? Других гаджетов у него не было. Брать свой телефон мама ему не позволяла. Дочка Алексея Ивановича, вредная Ленка, считала себя взрослой, ей было интересно остаться неподалеку от застолья. Ее мама, Света, которую Алексей Иванович назвал Богемой, выплыла из бунгало в прозрачной накидке и в босоножках на высоком каблуке. Тоже компанейской оказалась женщиной. Правда, в горы не поехала. Еще один мальчик из отдыхающих по имени Валера вообще телефон из рук не выпускал. Он был одного возраста с Нестором. Свой штаб мальчик ему не показал. Неизвестно еще, что за пацан. Побежит и тут же доложит родителям: «А мы под лодкой яму вырыли!» Для кого-то яма, а для кого-то – штаб! Литератор, чтобы поддержать разговор за столом, с видом знатока назвал причины компьютерной зависимости у детей:

– Генетическая предрасположенность… Может быть, у родителей были проблемы с наркотиками и алкоголем.

Мама мальчика строго посмотрела на мужа.

Кольчугин как раз умело сдувал пивную пену с кружки.

Алексей Иванович продолжил:

– Во-вторых, не очень правильные отношения внутри семьи. Деструктивные. Ребенок не ощущает любви, чувствует себя ненужным и погружается в другую реальность. Виртуальную. И в-третьих, подросток не может реализовать себя в реальной жизни. Так утверждают психологи.

Марсель, он сидел в белой рубашке с закатанными рукавами, сказал, вежливо улыбнувшись:

– Я когда-то учился психологии… Потом в Театре юного зрителя, на улице Московяна в Ереване, работал. С подростками все более или менее понятно. А вот как быть с нашими тетушками и бабушками? – как бы продолжая важный разговор.

Мальчику показалось, что Марсель хотел показать, что он не просто какой-то плотник из армянской бригады.

Богема заинтересовалась:

– А правда, что с бабушками происходит?

Марсель и точно был психологом. Мальчик понял сразу, когда Марсель помогал ему строить штаб. Наверное, он и артистом был, если в ТЮЗе работал. Марсель пояснил:

– Раньше бабушки читали внукам сказки, в метро и в трамвае ехали обязательно с книжками. А сейчас? Ко мне в Ереван приезжают тетушки, они живут далеко в горах. У каждой теперь есть мобильный телефон. Вы знаете, что они посылают друг другу по ватсапу?

Папа мальчика засмеялся. За столом возникала его любимая тема – рецепты блюд, фотографии котиков и глупые песенки. Еще про женитьбы и разводы звезд.

– А ведь бабушки себя в жизни, Алексей Иванович, реализовали. И родственники их любят. И внуки! А они котиков посылают друг другу. Полная компьютерная зависимость! Тут другие причины, – предположил Марсель.

– Ну и что в том плохого? – возразила мама мальчика. Скорее даже не возразила, а продолжила спор с мужем. – Ваши тетушки быстро освоили современный способ коммуникации. А такие эмоциональные люди, как историки, писатели и актеры, склонны преувеличивать влияние современных технологий на психологию людей.

– А где вы увидели актеров? – спросил Марсель.

– Ну вы же сами сказали, что работали в Ереванском ТЮЗе. К тому же у вас такие театральные имена, Марсель, Гамлет, Майя.

Гамлет, до сих пор молчавший, энергично всплеснул толстыми пальцами, на одном из которых блестело массивное золотое кольцо. Мальчик знал, что у них на Севере такие печатки называют болтами. С Витькой Пэдарангасавой они знали точно, что скоро болты украсят их пальцы.

– Многие русские удивляются и спрашивают, почему меня зовут Гамлетом?

Богема переспросила:

– А кстати, почему? Я с самого начала хотела спросить.

Гамлет признался:

– Сам не знаю! Папа и мама так назвали. Они у меня простые люди. У нас в каждом дворе на улице по три Гамлета и по две Офелии. Джульетты тоже есть… Мы их в детстве Жульками звали!

Папа мальчика крупными глотками допил пиво, утер пенные усы и пояснил:

– Шекспир всегда был популярен в Армении. Был у них трагик – народный артист Армении Ваграм Папазян. Он великолепно играл Гамлета. И вот статистика: с тридцатых по семидесятые годы прошлого века в Армении почти каждого третьего мальчика называли Гамлетом! Столько же и Лаэртов. Это исторический факт! Эмоциональная реакция людей на реалии жизни.

Последняя реплика Кольчугина была ответом жене. Мальчик видел, как Алексей Иванович расплескал по стакашкам прозрачную жидкость. Брат Автандила Астамур, все называли его Астик, незаметно принес бутыль и поставил на стол. Уже совсем смеркалось. Левон, словно почувствовав накал страстей за столом, поспешил произнести правильный тост:

– Вы у нас в гостях всего несколько дней… Многого еще не успели посмотреть. Очень хорошо, что на озеро съездили. Хочу, чтобы вам понравилось в Абхазии! Чтобы вам захотелось вернуться. Бзиала уаабэйт! Бзиала баабэйт! Добро пожаловать, мужчина! Добро пожаловать, женщина! Так говорят у нас в Абхазии в гостеприимных домах. А других, негостеприимных, в Абхазии вы не найдете.

Все чокнулись стаканами. Отдельно про гостей-мальчиков и гостей-девочек Левон ничего не сказал. Забыл, наверное. Богема заинтересовалась:

– Марсель! А какие роли вы играли в театре?

Ей нравилось произносить имя Марсель, так же как и маме мальчика – имя Автандил. Умный и вежливый Марсель ответил:

– Вы знаете, я там никаких ролей не играл. Меня исключили из университета, за всякие студенческие вольности… Сначала я работал рабочим сцены, потом – осветителем. Потом меня призвали в армию. И я служил вместе с Автандилом. Он мне как брат стал. А потом уже все началось… Сами знаете что. У меня родители были преподавателями в университете. Стали челноками. Дубленки из Турции возили. Я пошел в строители. Хорошо, что Автандил не бросает. Все время заказы нам подкидывает… Автандил, хочу как армянин выпить за своего брата в Абхазии! За тебя, дорогой Автандил!

Он обнял дядю Автандила. Все опять выпили. Алексей Иванович, низко наклонившись к историку, пошептал на ухо:

– В Сочах все гостиницы под контролем у армян… Знаешь, сколько стоит средний номер в сутки? До пятидесяти тысяч рублей! О как! Братья навек…

Левон и Марсель шепот расслышали. Но промолчали. Не хотели обострять спор за столом. Зато Богема не сдавалась:

– А за какие вольности, Марсель, вас попросили из университета? Если не секрет, конечно. Наверное, девушками увлекались?

Марсель рассмеялся:

– И девушками тоже! Николай Иванович, – он кивнул в сторону Кольчугина, – упомянул о классике театрального искусства Ваграме Папазяне… Его монолог Гамлета «Быть или не быть» до сих пор остается непревзойденным. Так же как и роль Отелло. Ваграм Камерович родился в Константинополе, образование получил в Милане и Венеции, совершенствовал свое мастерство в Париже… Его педагогами были великая итальянская актриса Элеонора Дузе, выдающийся актер Эрмете Новелли. Когда был ребенком, он видел, как уничтожали мирных армян в Турции. Уже взрослым человеком он стал свидетелем резни полутора миллиона армян. Его жизнь не была сладкой. В студенческом самодеятельном театре мы с другом написали пьесу о нем и решили поставить. Нас обвинили в шовинизме и разжигании национальной розни.

– Как вы хорошо знаете театр! – удивилась Богема. На последнюю реплику Марселя она не обратила внимания. – Такие у нас теперь штукатуры, Марсели и Гамлеты!

Она сняла босоножки и пошла на кухню босиком – помогать Майе готовить закуски. Пошла почему-то на цыпочках, словно боялась нарушить тишину, повисшую за столом.

Алексей Иванович сказал Марселю:

– Не обращай внимания. Выпила лишнего! Вообще она у меня литературовед.

И подлил в стаканы Кольчугина и Марселя.

Марсель засмеялся:

– Армяне, грузины… Еще евреи. Всегда в русских анекдотах. Старый армянин, торговец, говорит: у меня сегодня в продаже газдрюл, газдрюлка и один ма-а-ленький газдрюльчик… А с именами?! Для нас Арминэ Седраковна, Маня Ервандовна, Варшак Хиганосович, Сильва Дарчоевна – обыкновенные имена. У русских они вызывают смех. Так и Гамлет.

Папа мальчика вскинул начавшуюся было клониться голову:

– Я думаю, Марсель, тут надо взглянуть глубже… Дело не в акценте и не в именах! Вот ваше имя Марсель. Типично армянское Марчел! Но посмотрим шире: на Украине – Маркел, во Франции – Марцел, в Испании – Марсело, в Германии – Марцеллус, в Греции – Маркеллос… Ну и так дальше!

А еще есть женские имена Марселина, Марсела, Марчелла… На самом деле имя Марсель произошло от римского когномена – личного или родового прозвища – Маркелус, происходящего, по всей вероятности, от бога войны Марса. Так что ни имя, ни кличка не могут быть поводом для смеха.

– А что же тогда повод?

– Характерные особенности национального характера.

В разговор включился литератор:

– Ну да… Если еврей, то обязательно хитрец и ловчила. Русский – простодырый Ваня-дурачок. Украинец – «тиха укринская ночь, но сало надо перепрятать!». Армянин – торговец, грузин – хвастун.

Левон, старавшийся сгладить острые углы, рассудительно возразил:

– В каждой нации есть свои хитрецы, обманщики, хвастуны, дураки и торговцы. По ним нельзя судить обо всем народе.

Кудрявый Гамлет, старавшийся не вмешиваться в спор умных, считал он, людей, заметил:

– Меня, например, один вопрос волнует. Серьезно! Куда ни посмотришь – одни шовинисты кругом! Грузины – шовинисты, армяне… Эрдоган империю строит. Про Россию и говорить нечего! Евреи – шовинисты, хохлы, американцы и даже эстонцы… Вот мы сейчас все вместе сидим за одним столом. Кто шовинист? Автандил или Майя?!

Майя обернулась и что-то быстро произнесла на своем языке. Она по-русски все понимала, только сказать не могла. Гамлет перевел:

– Майя говорит, что настоящие шовинисты – китайцы. Они вьетнамские корабли на море все время плющат.

Марсель продолжил:

– Помните, советский писатель Астафьев, давно уже, написал рассказ «Ловля пескарей в Грузии». Мы этот рассказ в университете проходили[7].

Нам как говорили? Вот вам пример сгущения красок и ненужного обобщения – это рассказ Астафьева. Русский шовинизм в чистом виде. Когда меня из университета выгнали, я рассказ перечитал. Потому что меня тоже обвинили в шовинизме. Мы с Астафьевым уже тогда были шовинистами. Я – армянским, он – русским. Хотя и не знали друг друга.

Все рассмеялись.

Гамлет сокрушенно развел руками:

– А русские даже в глаза теперь называют нас хачами… Почему так?! А мне, например, не обидно. Что такое по-армянски хач? Это крест.

Молчавший до сих пор, но насупившийся Автандил вдруг крикнул:

– Ну и хватит! Шовинисты-шмисты… Главное, чтобы человек был хороший! Давайте выпьем за все хорошее!

Мама мальчика подхватила:

– Вы понимаете, Марсель, политика всегда остается политикой. А отношения простых людей – совсем другое дело… Я уверена, если я постучусь в Абхазии в любой дом, меня обогреют, накормят и уложат спать. У нас в России так же! И делают это простые люди от всего сердца.

Мальчику сразу вспомнилось – от сердца к солнцу! Папа мальчика подхватил: «За все хорошее!» И упал головой на стол. Прямо в какую-то пластиковую тарелку с нарезанными огурцами и помидорами. Потом он с усилием голову приподнял – к щеке прилипла веточка укропа:

– И спать уложат, Тамарушка… Вот за что я тебя люблю, так это за твой постоянный и неприкрытый интернационализм!

Слово «интернационализм» он произнес в два приема: интер-национализм.

Левон поднялся из-за стола и сделал знак Автандилу.

Папу мальчика подхватили под руки и повели в бунгало.

Мальчик пошел следом. Алексей Иванович, сопровождаемый Богемой и дочкой, застолье тоже покинул. Он шел на своих ногах.

Когда папу уложили на постель, взрослые вышли на крыльцо.

Дядя Автандил сказал:

– Совсем сегодня жарко было! С непривычки сморило. Ну?! Чачу и «изабеллу» нельзя мешать.

На крыльце мама споткнулась о Гагру, суетящуюся под ногами. Мама пнула ее. Гагра от неожиданности горестно взвыла. Мама сказала мальчику, понуро стоящему в свете уличного фонаря:

– Чтобы завтра ее рядом с тобой не было! Иначе я попрошу ее просто пристрелить. А лучше всего – утопить в море!

Она вернулась на веранду. Дядя Автандил обнял мальчика за плечи и сказал:

– Не расстраивайся, Нестор. Папка немного перебрал. А Гагру я завтра привяжу веревкой. Я видел, что тебе штурвал на складе понравился… Забирай его в свой штаб! Хочешь, прямо сейчас забирай!

Мальчику было стыдно. Папа, такой умный и такой начитанный, и чтобы так упасть лицом в огурцы… Потихоньку, чтобы никто не видел, он с веранды ушел. На веранде уже танцевали под магнитофон. Света-Богема вернулась. Она танцевала с Марселем. А мама танцевала с дядей Автандилом. «Ах, какая женщина! Мне б такую…» Группа «Фристайл», альбом номер шесть. Мальчик песню знал, потому что на Севере взрослые тоже танцевали под нее. И еще у них была любимая – «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду…». Мальчик заглянул в каморку дяди Автандила. Она была всегда открыта. В комнатке стояла кровать, застланная грубым солдатским одеялом, на щитке висели ключи от домиков, а на полках стеллажей лежали разные вещи, необходимые отдыхающим. Резиновые мячи, ракетки для бадминтона и настольного тенниса, теплые пледы и ласты с масками для подводного плаванья. Свет мальчик не включал, чтобы себя не обнаружить, но деревянный штурвал на стене нашел сразу. Ручки у штурвала были хорошими. Гладкими и с шариками на концах. Мальчик решил, что штурвал он заберет завтра. Без дяди Автандила неудобно уносить такую красивую вещь. Он зашел в свой домик и взял с подоконника книгу «Древний Рим. Такой, каким он был». Рукопись, переплетенную в красную обложку, вручил ему папа после случая на уроке внеклассного чтения. Папа сказал, что книжку сделали старшеклассники из его кружка. И он сам руководил сбором фактов для написания книги. Может быть, когда-нибудь она станет настоящей сенсацией. С той поры мальчик с книгой не расставался. Шурша галькой, он направился в штаб. Фонарик у него был с собой. И мальчик светил себе под ноги. Он забрался в короб, еще пахнущий гудроном. Гагра тут же пристроилась рядом. Мальчик крепко прижал ее к себе.

Он закрыл глаза. И он сразу услышал.

Поступь тысяч солдат, обутых в легкие сапоги – калиги. Тринадцатый римский легион под командованием легата Автандила спускался с гор к морю. Суровые лица, гордые профили древнеримских героев. Титаны, которых сейчас уже нигде не встретишь. В том, что легион был тринадцатым, сомневаться не приходилось. Шляпками гвоздей на подошвах сапог легионеры выбивали римскую цифру «тринадцать». Она отпечатывалась в мелкой, похожей на пудру, пыли дороги, ведущей в Питиунт и Себастополис[8]. Первыми шли камнетесы, плотники и саперы. Их вела черноволосая женщина, одетая в римскую тунику – столу из индийского хлопка. На голове – накидка от зноя и пыли. Ее звали Тамара, и она была похожа на маму мальчика. Впрочем, что значит – похожа? Это и была его мама. Сейчас платки на головах женщин можно встретить только в Абхазии, подумал мальчик. Может быть, еще у церкви и в тундре. Жены оленеводов на праздник забоя надевали яркие шали. В платьях тетеньки тоже ходят редко. Только в театр или в гости. Молодые парни на улицах городов становятся похожими на девушек. И даже редкая поросль на лицах не делает их мужчинами. Приталенные пиджачки из вельвета или бархата, узкие брюки-облипоны, обтягивающие бедра, цветные вязаные шарфы, волнами спадающие на грудь. Одежда у всех стала такой яркой, что многие, и парни, и девушки, считают себя детьми. Белые кедики, рыжие штанишки, синие рюкзачки. Очень многие ведут себя странно. И папа говорил мальчику, что раньше люди с таким поведением лечились в специальных учреждениях. Теперь они свободно ходят по улицам. У подростков удлинились пальцы. Потому что у них, от бесконечной работы на клавиатуре, изменилась моторика. Папа говорил, что подростки мутируют. Мальчик увидел, что отдыхающие на побережье гурьбой высыпали из отелей, бунгало, домиков и палаток на дорогу. Им хотелось самим увидеть поступь тринадцатого римского легиона, шагающего на побережье великого Понта Аксинского.

12

Гладиатор по имени Нэст, плененный воин из племени индигирских скифов, встал на колени перед паланкином – крытыми носилками. И он оперся на локти согнутых рук. Наместник кесаря Афроний Переверзис, грузно ступив на спину гладиатора-раба, спустился с паланкина на каменистую дорогу. Он любил пройтись среди ветеранов-эвокатов тринадцатого легиона, предпочитая притененной лектике[9] раскаленные камни, которые плавили подошвы кальцеев. В отличие от солдатских полусапог – калиг, кальцеи предназначались для знати. Варварам, скифам и рабам кальцеи носить запрещалось законодательно. Они носили курбатины – кусок сыромятной кожи, скрепленный ремешками. Гвозди в подошвах кальцеев Афрония были серебряными. На побережье Абгазии он шел за золотыми гвоздями. Когда-то здесь искали золотое руно и вроде бы даже нашли. В носилках Афроний, по римскому обыкновению, сидел с женой Глафирой. Глафира его утомляла. Потому что болтала без умолку и бесконечно ревновала к пышнотелым рабыням-служанкам. А пешком он любил ходить со своим писарем. Писаря звали Николайе, он был книгочеем, математиком и звездочетом. Посланные усмирить абгазов, Афроний и его солдаты шли через перевал на побережье моря Понтийского. Носилки прокуратора несли лектикарии, пленные арабы – двухметровые верзилы, двадцать человек. По девять с каждой стороны, по одному – впереди и сзади. Вообще носильщиков должно было быть не более девяти человек. Таковы законы Рима. Для всех. Но поскольку Глафира была женщиной корпулентной, то Афроний допустил неслыханную роскошь, в душе оправдывая такое излишество трудностями дороги. Он взял лектикариев в два раза больше. Почему арабы? Арабы уже тогда пускали свои разбойничьи алы[10] на Колхиду. Римляне охотно брали их в плен. Колхидское государство вошло в подчинение Понтийскому царству, потом – Римской империи уже как провинция Лазика. Афроний был послан прокуратором провинции. Но охраняли Переверзиса не молчаливые, как их мулы, арабы с фиолетовыми губами, и не проворные сирийцы – коварные и мстительные, как скарабеи. Личную охрану Переверзис набрал из эвокатов, опытных и закаленных солдат, вернувшихся на службу добровольно. А еще из непокорных скифов, ставших гладиаторами. Всякий раз скифы налетали на своих низкорослых кобылках из хвойных лесов, засыпанных снегом. Теплый и ласковый Понт… Много вина и фруктов. Красивые женщины. Мало кто возвращался в палатки из оленьих шкур, стоящие среди вечных снегов. Командовал охраной Афрония Нэст – молодой и дерзкий солдат, вооруженный двумя мечами-гладиусами. На арене боя ему не было равных – на него выходили с металлической сетью, и даже с трезубцем, выпускали пантер и львов. Афроний заметил, что Николайе часто перебрасывается фразой-другой с Нэстом. Интересно, о чем может говорить образованный человек, каким, несомненно, был его писарь и советник, с жестоким и грубым гладиатором? Все его тело было в рубцах и шрамах. На Нэсте были кальцеи и багровый плащ, скрепленный на спине пряжкой. И он не носил с собой дорожную поклажу легионера на специальном шесте, который назывался фурка. Афроний позволил начальнику своей личной охраны и такую вольность. По смекалке и храбрости в бою Нэст мог сравниться с легатом Автандилом. Поэтому на спину Нэста и только Нэста ставил свою слоновью ногу игемон Переверзис, когда хотел пройтись по дороге и продолжить свои диспуты с Николайе. В боях с галлами Нэст дважды спасал Афрония от верной смерти. Нос Нэста был раздроблен булавой с острыми шипами. На правый висок падала прядь седых волос. Советник Николайе подъехал на колеснице и ловко спрыгнул на дорогу. Запряженная парой лошадей, колесница рванулась вперед по обочине, обгоняя обозы с продовольствием, отряды иммунов[11] – инженеров, артиллеристов, музыкантов, писарей, инструкторов по владению оружием и строевой подготовке, плотников, охотников, лекарей, а также военную полицию и подразделения камнетесов и саперов.

Пыль оседала на фурках легионеров, на лицах иммунов и рабов-погонщиков. Солдаты сжимали зубы и отворачивали головы. Желваки играли на их лицах. Все сильнее хотелось пить. На марше свои шлемы легионеры подвязывают к поясу. Шлемы им нужны только в бою. Офицеры шлемов не снимают. Николайе послал колесницу вперед, чтобы возница отыскал горячий источник у дороги, обнаруженный разведчиками-охотниками легата Автандила. Переверзис приказал готовить походную терму для Глафиры. Сам он, обыкновенно, мылся в холодной воде горной речки, бегущей рядом с дорогой. Глафира, узнав о найденном источнике, закапризничала: «Хочу ванну!» Афроний не мог не исполнить желания любимой. Он, величественный и могучий, был подкаблучником. Об этом знали все.

Николайе приветствовал Афрония римским военным жестом. Хотя он и не числился солдатом, а был законным либертином – вольноотпущенником. Жест «от сердца к солнцу» символизировал верность римскому кесарю. Афроний Переверзис, как и все полководцы Рима, участвовал в битвах. Он не мог быть назначен наместником, не побеждая в сражениях. Вечный Рим воевал вечно. Многих врагов Афроний истребил в личных схватках. Несмотря на свою полноту, он отлично владел копьем и гладиусом. Рим захватывал все новые земли и города. Все, что накопила империя за долгие годы своего владычества, было заимствовано или отобрано у других стран, народов и племен. Искусство военного строя фаланг, манипул, центурий и когорт, боевая тактика, одежда, военная амуниция, мечи и дротики, даже бои гладиаторов – все было скопировано и талантливо развито в разбойничьем городе Риме. Переверзис по своему складу характера и внутренним желаниям не тянулся к боевым искусствам. Он любил слушать ораторов в сенате, ходил на выступления поэтов, историков и философов, с удовольствием смотрел театральные представления и гладиаторские бои. Судьба и, он считал, боги свели его со звездочетом и математиком Николайе. Небрежно махнув рукой в ответ на приветствие советника, Афроний сказал, словно продолжил вечерний спор:

– Вот ты, Николайе, говоришь этруски… Ну и что – этруски? Разнеженное племя торгашей… Плавали где-то по морям на своих дырявых суденышках. От них ничего не осталось! Мы даже не помним, когда великий Рим стер с лица земли государство этрусков.

– Игемон! Но мы ведь прекрасно помним, что туника, в которую ты одет, пришла к нам из Греции. Вместе с кальцеями. И мой плащ оттуда же. Меч-гладиус достался от испанских кельтов – кельтиберов. А гладиаторские бои – погребальный обряд этрусков. Всего лишь навсего. Посмотри, правая рука начальника твоей стражи Нэста защищена наручем – маникой. Такой наруч есть теперь у каждого легионера. Ламинарные наручи, сделанные из колец, были распространены у персов, скифов и саков. Император Траян вооружил свои легионы маниками для защиты от страшного оружия даков – серповидного фалькса… А боевую римскую колесницу изобрели скифы, варвары, пришедшие с севера! Возникает вопрос: зачем кесарь послал тебя и нас вместе с тобой в Колхиду?

– Ответ ясен. В Колхиде корабельный лес, лен, воск, конопля и смола, фрукты, вино и золотой песок. Клянусь фуриями, когда я через год вернусь в Рим, гвозди в подошвах моих кальцеев будут золотыми!

– Кто бы сомневался, игемон, но только не я! Знаешь ли ты о том, что в Колхиде живут лучшие обработчики железа и непревзойденные мастера ювелирных дел? Керамика, полировка дерева, чеканка монет… Ты собрал в легионе невиданное количество иммунов! Знаешь, зачем они идут на побережье к абгазам? Они идут учиться у них новым ремеслам!

– Все-таки ты не патриот Рима, Николайе. Чему можно учиться у варваров? Жарить с кровью мясо диких кабанов на углях и давить босыми ногами виноград… Рим велик потому, что он освобождает племена и несет им культуру! И да, он заимствует лучшее у других народов. И доводит до совершенства. Таков путь цивилизации вообще и римской в частности.

– Игемон, такая цивилизация опасна, извини великодушно, ожирением государства. Захват чужих земель и присваивание чужих достижений – путь в никуда. Могуч тот кесарь, который дарует свободу любому народу. А взаимообогащение культур и ремесел – путь великой гуманистической идеи. О ней мы говорили с тобой в прошлый раз. Формула философов-греков.

Афроний недовольно пожевал губами.

– Насчет кесаря. Будь осторожнее в суждениях. Все-таки ты несдержанный в своих оценках человек. Кстати, Николайе. Я все забываю тебя спросить… О чем ты так часто на привалах шепчешься с Нэстом?

– Если ты помнишь, игемон, начальником твоей личной охраны он стал по моей протекции. Надеюсь, ты смог убедиться в его верности и храбрости? Если бы тогда, два года назад, я сказал тебе, что мы с Нэстом из одного племени, более того – он мой сын, вряд ли ты согласился бы сделать его главным стражем. Ты бы побоялся нашего с ним заговора.

– Так вы – скифы?

– Да, игемон. Наш род происходит из индигирсих скифов. Самых северных.

– Где ты учился грамоте и наукам?

– Вместе с семьей я был пленен в Греции. Служил умному человеку, философу и врачу. Медицина связана с движением планет. Поэтому мне пришлось заняться астрономией. Служил безупречно много лет. Тот человек даровал мне свободу, и я стал либертином. Но мой сын и моя жена Тамара – они по-прежнему в рабстве. Служа тебе, игемон, верой и правдой, они надеются стать вольноотпущенниками.

– Где служит твоя жена Тамара? Уж не та ли это целительница, которая врачует легата Автандила?

– Именно так, игемон. Врачевала. Но потом завистливые люди обвинили ее в колдовстве. С врачами так часто случается, особенно с врачами греческой выучки, с острова Кос. Ты наверняка помнишь братьев Стертиниев.

– Греков-медиков не раз уличали в отравлениях. «Ввел в горло Клавдия смазанное ядом перо…» – цитирую Тацита.

– Не хочется тебя поправлять, игемон…

– Ты только тем и занимаешься с утра до ночи!

– Ты меня сам просил об этом. В людях много невежества. Среди знати – тоже. Чтобы избежать наказания за опыты с лечебными травами, Тамара вынуждена была бросить медицину. Теперь она рисует мосты, арки и чертит схемы военных городков. Она чертежница в легионе Автандила.

– Я смотрю, ты неплохо устроился. И даже семью сохранил! А женщин – инженеров и архитекторов – я не встречал. Насколько я помню, Корнелия Метелла, жена Помпея Великого, знала философию и геометрию! Плиний приводит список римлянок-художниц и их картин. А еще есть женщины, обученные красивому письму.

– Да, их называют каллиграфами.

– К тому же твоя жена – рабыня.

– Было непросто сохранить честь матери семейства, прокуратор. Мы прошли через многие лишения… Тамара чуть не лишилась жизни, оговоренная злыми обывателями-завистниками. Наш сын был вынужден идти в гладиаторы, чтобы спасти свою мать.

– Если я не ошибаюсь, скифских племен много на севере Азии. Впрочем, на Дунае они тоже достаточно разбойничают. Их хотели усмирить.

– Скифских племен больше двадцати.

– Раздробленные и абсолютно варварские скопища людей в звериных шкурах… Извини, Николайе, я ценю твой ум, поэтому ты – мой советник. Но разве встречаются среди твоих соплеменников…

Советник вежливо перебил прокуратора:

– Скифия – огромная страна, игемон! В ней множество всякого народа. Глупцов и варваров хватает, но есть и мудрые люди. Скифия оказала огромное влияние на китайскую цивилизацию. Великая Скифия трижды захватывала Азию и доминировала от Тибета и Северной Индии до Центральной Европы и Палестины. В военном отношении Скифия была самой мощной цивилизацией, которая столетиями контролировала огромные территории Евразии. Тебя, верно, удивит, но на основе духовной культуры «варваров Севера» создано почти все культурное наследие Древнего мира! Кир Второй погиб в битве со скифами Средней Азии. Дарий Первый Великий вторгся в Припонтийские владения скифов, был разбит и еле уцелел… Ровно те места, куда мы сейчас идем, игемон! Именно варвары Севера приручили лошадь и создали колесницу, на которой ты с триумфом въедешь в Себастополис! Да святится имя великого кесаря!

Он вновь вскинул руку от сердца к солнцу. Ситуация требовала того.

Афроний иронично пожевал губами. Он не любил неожиданного пафоса.

– Ну хорошо, мой друг. Все свои сказочки про скифов ты уже не один раз пытался мне втолковать. Теперь я понимаю – зачем. Как их звали, суперэтнос варваров Севера?

– Русы! Их звали русами, игемон!

– Вернемся к делам насущным, Николайе… Дай распоряжение через легата Автандила, чтобы Тамара с архитектором соорудили походную терму на источнике. Обязательно пусть возьмут ловких армян-плотников… Как их? Гамлета и Марселя! Они работают быстро и хорошо. Скажи, что я велю. Глафира хотела бы чашу с горячей водой, отделанную цветными и гладкими камнями… Может, снадобья из трав. В общем… Сам понимаешь.

Советник задумался:

– Игемон, я не советую сейчас делать баню. Ветераны ропщут – четыре месяца похода. Остался день перехода от Юпшарского ущелья до моря Понтийского. Там можно устроить общие купальни. И выдать жалованье солдатам. На побережье им будет на что его потратить.

Переверзис построжал:

– Делай, как я приказываю! – И добавил: – Да… Насчет твоих жены и сына… Тебе потребуется внести задаток.

– Деньги я найду, игемон! Я экономил все годы. И сын поможет.

– Надо писать прошение корникулярию. Без бумаг никуда![12]

Советник, обрадованный, развел руками:

– Узнаю тебя, Рим! Принимаю и приветствую звоном щита!

13

Гагра прижалась к мальчику горячим боком и жалостливо заскулила.

Беды, похоже, снятся не только людям, но и собакам тоже. Мальчик очнулся на мгновение, но сон так захватил его, что ни шум прибоя, ни музыка, доносящаяся с веранды, ни шаги людей и знакомые голоса, раздавшиеся у него прямо над головой – в шлюпке, не смогли его разбудить.

Он вернулся на дорогу в Юпшарском ущелье, к горячему источнику, где плотники, которыми командовала чертежница Тамара, уже возвели походную баню-терму для прокуратора Афрония и его жены Глафиры. Теперь сон мальчика не был таким подробным и точным, каким он был, конечно же, благодаря папиным рассказам и рукописной книге его учеников. Ведь даже фраза советника прокуратора Николайе «Узнаю тебя, Рим, принимаю и приветствую звоном щита!» в реальной жизни принадлежала отцу мальчика, историку Кольчугину. Он переделал знаменитую строчку поэта Блока: «Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита!» из стихотворения прошлого века «О, весна без конца и без краю…». Теперь сон мальчика представлял собой компьютерную игру с названием «Legion». Стрелялки мальчик любил не меньше своей, уже порядком растрепанной, римской книги. Легат Автандил и гладиатор Нестор были в игре «Legion» командирами пятого уровня, потому что они выполняли главную задачу. Они спасали жизнь игемона и его семьи. Цепляясь тяжелыми крючьями-кошками за скалы, разведчики и саперы тринадцатого легиона растянули над самым узким проходом в ущелье металлические сети. Схему расстановки сетей высчитала и нарисовала чертежница Тамара. Сети укрепили Гамлет и Марсель, плотники. На самом деле они были инженерами-саперами. Начальник охраны Нэст сам поднялся по веревочной лестнице вверх и осмотрел места предполагаемых засад лазутчиков. Местные пастухи заранее сообщили, что какие-то люди в хитонах, монашеского обличья, лазали по козьим тропам и пробовали раскачивать камни. Лектику Афрония и Глафиры несли посередине колонны, широкой лентой растянувшейся в горах на многие километры. Небольшую конницу, двести всадников, легат Автандил держал в тылу эшелона, после ремесленников и торговцев. Нэст поспорил с легатом. Нэст предлагал конницу пустить авангардом, когда выйдут из ущелья и приблизятся к морю. Автандил настоял на своем, и декурионов, четырех командиров всадников, мальчик нажатием одной кнопки отправил с флангов колонны в тыл. Осталось только с десяток-другой конников, которые окружили аквилифера, имагинифера и сигнифера. Аквилифер нес на древке бронзового орла легиона – потеря символа считалась бесчестьем для римлян. После потери или захвата орла легион расформировывался. Имагинифер в бою нес изображение императора, которое служило напоминанием верности войска главе Римской империи. Сигнифер отвечал за выплату жалованья солдатам и сохранность их сбережений. Он же нес боевой значок центурии – древко копья, украшенное медальонами. Все трое двигались вслед за носилками игемона. Еще и отряд гладиаторов, в два ряда, окружал святую троицу – так их называли между собой солдаты. Нэст считал неправильным все самое святое – честь, деньги и верность кесарю – сосредоточить на марше в одном месте. Опасно – в случае внезапного нападения. Но… легату всегда виднее. Свои действия он согласовывает только с прокуратором.

Благополучно миновали каньон. Камни не упали сверху на головы солдат. Опасения оказались напрасными. Легат Автандил подскакал к повозке, в которой ехала Тамара с кузнецами, камнетесами и плотниками. Она встала в телеге, увидев Автандила.

– Ты давно не была в мой палатке, целительница.

– Приветствую вас, бесстрашный Автандил! Вы же знаете, легат, что трибунат легиона запретил мне заниматься врачеванием. Меня обвинили в подготовке вашего отравления… И еще целого ряда ваших командиров.

– Я давал показания трибунам. Латиклавии должны были отменить свое решение большинством голосов: пять из шести.

– Пока не отменили.

– Но сегодня ты готовила снадобья супруге игемона?

– Припарки из конопли. Попросил мой муж. Он советник прокуратора.

Было видно, что легат остался недоволен ответом. Он оскорбился:

– Вы много возомнили о себе. Ты, твой сын и твой муж. А на самом деле ты и твой сын – рабы! Как и эти погонщики быков.

– Легат Автандил, будьте справедливы! Боги видят – мы служим игемону.

– Мы все служим кесарю! И только ему одному, клянусь Марсом! – страшным голосом закричал легат. И заозирался по сторонам.

Охрана услышала своего командира, дружно ответила воинским приветствием. Ручками гладиусов солдаты грозно ударили в щиты:

– Слава великому кесарю!

Нэст, слышавший разговор матери и легата, упрямо сжал губы.

Легион, глотая пыль, шел мимо временной термы, откуда валил пар и раздавался смех женщин. Глафира с рабынями, которые ей прислуживали, подавая холодное вино, парилась в походной бане. Из дощатого шатра ветерок приносил запах мяты, полыни, конопли и свежих тесаных досок. Глафира, не стесняясь суровых легионеров, светилась пышным телом сквозь тонкую, прозрачную тунику. Она окуналась в яму, выложенную по краям и по дну небесным лазуритом. Плиний в свое время называл этот камень сапфиром, за благородство.

Ветеран легиона Пэдарангасава, старый друг Нэста, громко сказал в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Нашли время нежиться! У меня ноги стоптались до колен.

Он смачно сплюнул на дорогу. Солдаты загудели. Кто-то выкрикнул:

– И жалованья не дают уже четыре месяца! Одну чечевицу жрем!

Центурион-примипил Левон возглавлял первую, усиленную, центурию. Он тревожно привстал на стременах. Левон, единственный из центурионов, имел право на лошадь в пешем переходе. О плохих настроениях солдат в легионе знали все командиры. Деканы, самые младшие офицеры – они спали в палатках со своими воинами, – на утренних поверках докладывали: зреет недовольство. Ноги сбиты, не хватает сухарей и вяленого мяса.

Левон дунул в свисток – звук был резким – и закричал:

– Держать строй! Мы скоро выйдем к Понту. Там получим всё!

Солдаты смолкли. Моря все ждали как избавления от тягот перехода. Временный лагерь легиона у подножия Гудаутской горы построили загодя. Там вода, чистая постель, мясо, жаренное на углях… Вечером, по распоряжению легата, свободные от сторожевой службы легионеры будут есть белый хлеб и пить местное вино «изабелла» из глиняных бутылей, оплетенных лозой. Каждый декан получит по три с половиной конгия на десять человек. Десять литров прекрасного вина. «Изабелла» ничуть не хуже цекубского или соррентийского вина, несмотря на то что «изабелла» красное вино, а цекубское и соррентийское – белые вина. И они считаются самыми благородными. Римляне, как правило, пили вино, разбавляя его водой. Чаще медом. Такое вино называлось мульс. И только фракийцы и скифы пили вино неразбавленным. В тринадцатом легионе солдаты не разводили вина. Хотя службу в тринадцатом легионе несли не только фракийцы и скифы. Уставших воинов ждало море. Оно дышало и ворочалось в трехстах шагах от солдатских палаток.

Живая лента легиона обогнула жирную зеленку предгорья – хвойные кустарники, буковые и мандариновые рощи – и медленно выползла на побережье. Ветер с моря принес прохладу, заволновались поникшие было плюмажи на гребнях офицерских шлемов, заржали вьючные лошади, предчувствуя скорый отдых. Афроний вышел из лектики и пересел в колесницу Николайе. Он хотел в числе первых шагнуть на белую гальку Понта. Он был достоин прекрасной и долгожданной минуты.

Случилось непредвиденное.

Ощутив дыхание моря и увидев изумрудную чашу воды, выгнувшуюся на горизонте до мыса Питиунта, солдаты-первогодки первыми сломали строй. Они кинулись по камням к морю, бросая по дороге фурки с имуществом, шлемы, мечи и щиты. За ними побежали ремесленники, погонщики мулов и загоревшие до черноты молодые женщины-маркитанки. Пэдарангасава выскочил на дорогу и направил гладиус в сторону бегущей толпы:

– Назад! Все назад!

Примипил Левон погнал свою лошадь наперерез бегущей толпе:

– Клянусь Юпитером, я убью первого, кто войдет в море!

Легат Автандил отдал команду. В руках центуриев засвистели кожаные плетки. В походном марше физические наказания солдат римских легионов были запрещены. Но здесь ничего не оставалось делать, как пустить в ход бичи, свитые из сыромятной бычьей кожи. Мальчик увидел, как на экране монитора загорелась красная кнопка надвигающейся опасности. Он пробежал пальцами по клавиатуре, пытаясь вернуть подразделения легиона на исходные позиции. Но было поздно. Словно какой-то вирус проник в стройные ряды обученного воинскому порядку легиона. Ломая придорожные кусты, опрокидывая повозки, солдаты, иммуны, купцы и конники – все бросились к морю. Они вели себя, как дети, увидевшие солнечную поляну с зеленой травой и желтыми одуванчиками. Сказалось и то недовольство, которое вызвала непозволительная в тяжелом походе роскошь жены прокуратора. Афроний побледнел. Толпа чуть не опрокинула колесницу. Достаточно брезгливо игемон смотрел на солдат и девушек, голыми бросающимися в море. Взглядом он отыскал Автандила и жестом показал на видневшийся вдалеке Гудаутский мыс. Из-под горы, словно черная птица, взмахнувшая крылом, вылетела на рысях сирийская ала. Арабские конники в белых тюрбанах и с кривыми саблями в руках. Примерно десять турм, по пятьдесят всадников. Они, оскалившись фиолетовыми ртами, что-то страшно кричали. Но что – издалека слышно не было. Алу вел в атаку низкорослый сириец, которого почти не было видно из-за головы лошади. Он низко припадал к шее коня, а потом неожиданно взлетал на стременах. Сначала он указал саблей в сторону аквилифера, держащего орла легиона. Потом – в сторону носилок, в которых несли наместника. Сириец не знал, что прокуратор уехал на колеснице, обогнав первую центурию, и уже вышел на берег. Главарю сирийских разбойников нужны были две добычи – живой наместник и бронзовый орел легиона. Кавалеристы, на полном скаку врезаясь в смятые ряды, с оттяжкой рубили руки, ноги, головы, кололи в грудь и вспарывали животы солдатам. Две турмы скакали краем моря, где кончалась галька и лежал плотный песок. И если по мелким камням лошади шли рысью, то на песке они переходили в галоп. Мальчик увидел страшную картину. Море пронзили красные нити. Однажды он наблюдал похожее – брошенная девочкой в море слива окрасила воду рядом с ним. Сейчас море закипало людской кровью. Начиналась паника. Мальчик принял решение – аквилифера с орлом и наместника Афрония Переверзиса переместить на близкий холм и окружить рядами легионеров. Солдат нужно было быстро построить в «коробки», «оборонительные круги» и «черепахи» – боевые порядки, при которых конница не сможет прорваться к вершине холма. Пальцы его забегали по клавиатуре. Но командир охраны наместника, гладиатор Нэст, отменил решение играющего на компьютере мальчика.

Слишком видимой была на холме желанная для врага цель. И она могла стать легкой добычей. Носилки с наместником и его женой Нэст загнал в море – рабы взяли лектику на плечи, сами они уже по грудь стояли в воде.

Аквилифер – знаменосец легиона, рослый малый с непокрытой головой и обмотанный поверх доспехов львиной шкурой с завязанными на шее лапами, смело выступил вперед, обнажив меч. Рядом с ним уже валялась охрана, перебитая всадниками. Командир сирийцев издали метнул в аквилифера короткий дротик. На экране монитора мальчик видел, что знаменосец пошатнулся, но защитить его уже было некому. Советник игемона Николайе бросил поводья и выпрыгнул из колесницы. Из рук падающего аквилифера он подхватил древко с орлом. Советника окружили иммуны – саперы и камнетесы. Их привела Тамара, мать Нэста. В руках она держала два коротких меча-гладиуса и умело фехтовала ими. Марсель и Гамлет махали бронзовыми топорами, которыми обтесывают камни. У иммунов не было оружия, и в ход пошли мотыги, лопаты и даже вилы. Нэст и Пэдарангасава прокладывали советнику путь к берегу – через кровавую кашу людей, повозок, через трупы павших воинов и лошадей. Брошенные солдатами шлемы, как отрубленные головы, катались под ногами камнетесов и жалобно дребезжали. «Коробки» и «оборонительные круги» Нэст выстраивал вдоль дороги, по которой мчалась ала. «Черепахи» солдат, ощетинившиеся мечами, двумя длинными линиями протянулись от дороги к морю. Таким образом они замкнули прямоугольник легиона на гудаутском берегу Понта. За солдатами стояли гладиаторы Нэста, потом шел строй ремесленников с кирками в руках. Вторая ала сирийцев, вылетевшая со стороны Себастополиса на подмогу, уже ничего не могла сделать. Конница легиона, по ошибке легата спрятанная в арьергард колонны, наконец вырвалась из каменного мешка и пошла в контратаку. Центурионам удалось избежать общей паники, и остатки легиона перестроились в боевой порядок.

Наместник Переверзис, наблюдавший из носилок за боем, выпрыгнул прямо в море. Афроний успел переодеться в боевую одежду – под лорику сквамату (чешуйчатый доспех) он надел офицерский субармалис (поддевку) с кожаными птеригами (полосками) на плечах и на бедрах. Его опоясывал римский военный пояс цингулум, символизирующий честь легионера. Только пояс игемона украшали не железные, а золотые пластины. Оцепление на несколько секунд раздвинуло свои ряды, и командир конников, тот самый сириец с фиолетовыми губами, прорвался в центр построения. Сириец вздыбил жеребца. Лошадь зависла копытами над Афронием. С виду неуклюжий, наместник проворно отскочил и повалился боком на песок. Сириец, чтобы удержаться, откинулся назад. Но лошадь не удалось выровнять. Передние ноги у нее подломились, она упала на гальку, и конник вылетел из седла. К Переверзису подскочил Нэст, отсекая наместника от злобного сирийца. Игемон властно показал начальнику стражи: «Отойди!» Было понятно, что Переверзис решил провести показательный бой и тем самым поднять дух легионеров. Солдаты образовали тесный круг. Нэст протянул игемону два своих меча. Главарь сирийцев оказался к тому же хромым – он припадал на обе ноги. Но крутился на песке, как маленький зверек. Он понимал, что живым ему уже не уйти. И готовился умереть достойно. Лезвие его дамасской сабли-шамшира, сильно изогнутое, было идеально приспособлено для оттяжного удара с лошади во время скоротечного боя. Однако на площадке римский меч-гладиус имел явное преимущество. Сириец яростно бил и бил по щиту Афрония. Исход поединка становился ясен. И тогда наместник отбросил щит. Он как бы давал понять, что готов сражаться с врагом на равных условиях. И второй гладиус он отбросил тоже. Солдатский строй взревел, приветствуя мужской поступок своего игемона. Сириец уткой поднырнул под грузное тело Переверзиса, и его шамшир оставил кровавую полоску на щеке Афрония. В носилках закричала Глафира. Нэст шагнул в боевой круг. Наместник не пал духом и мощь своего меча обрушил на мелькающий перед его глазами белый тюрбан.

Пилум, тяжелое металлическое копье легионера, просвистел над головами и ударил сирийца в спину. Сириец повалился лицом в песок. Кровь хлынула из его горла. Это легат Автандил на лошади прорвался сквозь ряды, выхватил у одного из солдат оцепления пилум и издали метнул копье. Автандил был бледен, его левая рука висела на кожаной перевязи.

– О! Как неправ ты, Автандил! – негромко сказала Тамара.

Кончиком меча игемон поднял над собой разрубленный пополам тюрбан сирийца. Легионеры ударили рукоятками мечей в щиты. Двумя нажатиями кнопки мальчик убрал сирийскую конницу. Угнал ее за Питиунт и Себастополис. Потеряв командира, сирийцы скакали как попало. И они даже выли, как израненные шакалы. На экране монитора загорелись слова: «Победа! Вы перешли на пятый уровень».

14

Мальчик услышал над собой, в шлюпке, знакомый голос:

– О! Как неправ ты, Автандил!

Его мама, смеясь, разговаривала с дядей Автандилом. Он предлагал искупаться в теплом море голыми. Все равно, мол, ничего не видно. А как приятно купаться, когда ты голый… На пирс с ними пришли Марсель и Богема, жена Алексея Ивановича. Вчетвером они шутили, смеялись и курили сигареты. Гагра куда-то убежала. Мальчик не стал дальше слушать разговор и шутки взрослых. И он даже думать не хотел о том, что мама будет купаться без трусов и без лифчика рядом с дядей Автандилом, тело которого заросло черной шерстью. Волосы у дяди Автандила росли даже на спине.

Стараясь не привлекать внимания гостей на веранде, мальчик прошел в свой домик и собрал солдатский рюкзак. Тот самый, который они брали с отцом в горы. Папа спал на кровати, с головой укрытый простыней. Вечер не принес прохлады. На улице по-прежнему стояла липкая жара. В рюкзак мальчик положил бутылочку минеральной воды, взял несколько холодных котлет из кастрюльки в холодильнике (газдрульчика) и кусок лаваша, моток веревки и наточенный перочинный нож он сунул в его единственный карман. Еще взял горстку конфет «Ласточка». Книгу про Рим тоже положил в рюкзак. Хотел захватить телефон, но вспомнил, что папа вынул и куда-то спрятал сим-карту. Искать ее уже не было времени. К тому же он боялся разбудить папу. Из общей тетради мальчик вырвал листок бумаги, что-то написал крупными буквами и записку сунул под мамину подушку. Потом он прошел в каморку дяди Автандила и взял ключ от замка, которым на пирсе крепили лодки к общей цепи. Он решил уйти в море на легком прогулочном ялике. Потому что шлюпки, которые они еще недавно красили гудроном, и весла к ним были тяжелыми и неповоротливыми. И он понимал, что с такой лодкой в море ему одному не справиться. А ялик легко скользил по поверхности воды, свободно переваливаясь с волны на волну.

С очкастой Ленкой они уже прокатились на ялике, и мальчик с лодкой легко управился. Ленка лежала на корме, свободно раскинув руки, и сквозь свои стрекозьи окуляры с прищуром смотрела на мальчика:

– Ты никогда не думал, что можно уплыть отсюда навсегда?

Она пристально смотрела на мальчика, и он понял, что Ленка становится взрослой. Только взрослые могли читать мысли мальчика и разгадывать его намерения. Мальчик промолчал, продолжая грести.

Наконец она отвернулась и с деланым безразличием спросила:

– А ты хоть знаешь, откуда берутся дети?

Мальчик не был готов к такому вопросу и растерялся. Конечно, Витька Пэдарангасава уже кое-что рассказывал им в штабе. На примере оленей-хоров, важенок и маленьких оленят-пыжиков… Там, правда, не все было понятно. Но в принципе… Не очень хитрое дело.

Мальчик пришел домой вечером и сказал маме:

– Ты не можешь родить мне братика или сестренку? Лучше братика.

Мама отнекиваться не стала и серьезно ответила, что посоветуется с папой.

Мальчик попросил:

– Тогда купите мне щенка. Когда вы еще соберетесь родить мальчика.

Папу про братика и сестренку он спрашивать не стал – постеснялся.

Ленка стянула через голову легкий сарафанчик и сказала:

– Хочешь потрогать меня здесь?

Она показала на два бугорка с розовыми бусинками сосков.

Мальчик не стал отказываться. Он понял, что если откажется, то потом… Что потом? Будет жалеть, что не потрогал. Пэдарангасава обязательно спросит: «Ты ее сиськи мял?» И что он ответит? Он сразу почувствовал, что малышок в шортиках напрягся и набух. Это не так давно стало случаться с ним по утрам и приносило болезненные ощущения. Ленка сползла на дно ялика, мальчик бросил весла и попробовал губами потрогать бусинки. Ленка начала часто дышать. Но лодку так качнуло, что они оба чуть не вылетели за борт.

Ленка захохотала и, мальчику показалось, с облегчением сказала:

– Ну ничего, мы вечером попробуем это сделать в твоем штабе. Качать лодку не будет. И никто нас не увидит. Только ты никому не говори. Своему дружку, дяде Автандилу, тоже не говори. Договорились?

Но вечер сложился по-другому.

Сначала у мальчика была мысль забрать Ленку с собой. Ведь это она предложила ему уплыть отсюда навсегда. Но потом он отбросил эту идею. Он решил сам сделать все то, что задумал. Ни брата, ни сестренку мама так и не родила. И не собиралась рожать, она словно забыла о просьбе мальчика. А когда у него появилась собака Гагра, самое близкое ему на свете существо, мама приказала Гагру… – убить? выгнать? Просто утопить. А как ее выгонишь, если она даже ночью пробирается в дом и спит под его раскладушкой? Остается одно – утопить собаку в море. По правде выходило, что взрослые – подлые люди. Обманщики. Они всё переиначивают и переделывают на свой лад. Даже историю Рима. Благородный кесарь, который бьется за свободу простых людей и рабов, оказывается кровавым тираном. Прекрасное приветствие римских легионеров от сердца к солнцу превратилось в фашистскую зигу. Папа, самый умный и самый добрый человек на свете, позволяет дяде Автандилу на глазах у всех ухаживать за мамой мальчика. Мама… О, мама! Она собирается купаться без трусов с полузнакомым дядькой. К тому же обросшим шерстью. И между ними должно произойти то, о чем рассказывал Витька?! Это ужасно! А папа, вместо того чтобы помочь своему сыну спасти Гагру, пьяный, валяется на кровати. Его ведь уважает директор техникума, толстый Переверзис. И как папа сумел, правда – во сне, спасти орла тринадцатого легиона?! Они с мамой все время покупают ему игрушки – машинки и кораблики, зеленых трансформеров, пазлы какие-то… Уже складывать некуда! А штабы мама запрещает строить. Папа сначала был на стороне мальчика, но потом тоже стал говорить, что по свалкам лучше не лазить. Малицу и нож на поясе отобрали. Ну ладно – куртка «Коламбия» и джинсы. Еще куда ни шло. Но даже на море мама купила мальчику какие-то блескучие майки и белую панамку… Белую! Хотя он просил цвета хаки – пятнистую, как у разведчиков. Мальчик решил набить рюкзак камнями, привязать Гагру к мешку веревкой и бросить собаку в море. Он так и сделал – уже почти в темноте набрал крупных камней в солдатский сидор. Папа так называл вещмешок – сидор. Потом он разложил на газетке котлеты и стал негромко высвистывать Гагру. Собака не шла. Мальчик заплакал. Он понял, что никогда не сможет убить свою собаку. Он вывалил камни из мешка на берег. Тут же, из-под лодок, выскочила Гагра и облизала мальчику лицо, соленое от слез.

Жара наконец спала, но с моря задул ветерок. Звезды на небе пропали. Мальчик не знал, что на Гудауту, Пицунду и Сухум надвигается циклон. Он зародился в горах, прошел над морем, над Кавказским хребтом, повыл в Юпшарском ущелье и накрыл мелким дождиком пляж, где прокуратор Переверзис бился с командиром сирийской алы.

Мальчик вернулся в домик, надел тельняшку, которую они купили вместе с солдатским вещмешком, плотные треники и резиновые сапоги, которые предусмотрительно захватили с собой. Через голову натянул ветровку с капюшоном. Рукава у тельняшки пришлось подвернуть. Но зато она была теплой и окутала все тело. Мальчик знал, как надо собираться в поход. Кольчугин часто брал сына с собой на таежные речки. В кармане рюкзака мальчик нашел спички, завернутые в фольгу – чтобы не отсырели, смотанную катушку лески с блесенкой-колебалкой и соль в спичечном коробке. Отец все это брал с собой на озеро Рица, хотел порыбачить. И мальчик понял, что снасть может ему пригодиться для выполнения плана, который он наметил. На дне рюкзака обнаружилась фляжка, из которой папа мальчика и Алексей Иванович по очереди пили прозрачную жидкость. Пили и радостно крякали. Водка из фляжки остро пахла. Здесь ее называли чачей. Мальчик не стал вытаскивать фляжку. В ней еще плескалась жидкость. Он решил, что чача может ему тоже пригодиться. Он немного подумал, стоя перед штурвалом на стене в комнате дяди Автандила, Штурвал был прекрасен. И он помещался в его пока еще полупустом рюкзаке. Дядя Автандил пообещал подарить ему штурвал. Не будет ничего страшного, если он сейчас заберет штурвал с собой, в плаванье. Присутствие штурвала в ялике придаст лодочке вид настоящего судна. Ну если и не судна, то суденышка. Мальчик был уверен, что сюда он больше не вернется. Гагра, чавкая от удовольствия, сожрала две котлеты, от лаваша опять отказалась. Мальчик есть не стал, но остатки еды аккуратно завернул в газетку. Он попил воды из бутылки и веслом оттолкнул ялик от пирса.

Море уже рябило, мелкая волна била в дно. Очень скоро огни ресторанов Гудауты и фонари на площадке перед домиками-бунгало базы отдыха пропали из виду. Они растворились в темноте. Мальчик греб в Турцию, она, по рассказам дяди Автандила, была недалеко. А еще можно было плыть в Болгарию. В Болгарию даже надежней. Он решил устроиться на торговое судно юнгой и путешествовать по морям. Потом он вернется домой в бежевом костюме капитана (он уже выучится на капитана дальнего плаванья) и с дипломатом, набитым долларами. С долларами и в бежевом тонком костюме – обязательно. Старший брат Витьки Пэдарангасавы Толян закончил где-то на острове Сахалине мореходку и однажды приехал в их городок в таком костюме и с дипломатом. Витька рассказал, что в дипломате у него трусы с майкой, зубная щетка, бритва и гондоны. А все остальное – пачки долларов, заработанные на сухогрузе «река – море». Сухогруз завозил продукты и топливо с материка на Чукотское побережье. Северный завоз – соляра, водка, ленинградские папиросы фабрики Урицкого, персики в банках и конфеты «Мишка на Севере». Папиросы «Беломорканал» по-прежнему пользовались спросом у оленеводов, геологов и буровиков. А гондоны Толяну были нужны, потому что у него теперь в каждом порту невеста. Еще мальчик подумал, что ему надо будет где-то раздобыть таких гондонов. Чтобы сделать то, что предложила Ленка. Он решил взять у папы. Мальчик знал, где отец прячет презервативы. Но тут он сразу понял: утянуть уже ничего не придется. Потому что ни папу, ни Ленку он больше не увидит никогда.

Отсутствие мальчика и записку под подушкой мама обнаружила только под утро. Мама вернулась не очень поздно. Автандил и Марсель проводили ее до самого крыльца. Купаться ночью в море Автандил и Марсель женщин так и не уговорили. Хотя Света вспомнила, как в студенчестве они купались ночью в Коктебеле наголяк и их тела светились в воде. Наступало время цветения планктона. Алексей Иванович увидел Богему, фосфоресцирующую в чернильном море, и влюбился.

Стараясь не разбудить своих мужичков, мама прилегла на кровать и укрыла Кольчугина поверх простыни покрывалом. На улице накрапывал дождь, а со стороны моря задувал ветер. Он налетал рывками. На раскладушку, стоящую в нише между окном и холодильником, мама не обратила внимания. Окно было задернуто плотной шторой, и раскладушка пряталась в какой-то лохматой здесь темноте. Мальчик всегда спал тихо, только иногда вскрикивал во сне. Он потом рассказывал маме, что ему снятся гладиаторские бои. И он не всегда в них побеждает. Мама выговаривала Кольчугину:

– Коля! Отбери ты у него книжку про Рим! Пусть что-нибудь другое почитает. «Властелин колец»… Еще лучше про Гарри Поттера.

Папа спросил:

– Это книжка про то, как мальчик-очкарик на швабре по школе летает? Между прочим, до Гарри Поттера, триста лет назад, Баба-яга на помеле летала. По всему небу. Пусть лучше про русскую Бабу-ягу почитает!

Мама сердилась:

– Знаток! Она летала в ступе, а не на метле! А лучше про Хозяйку Медной горы. Не выходит у Данилы каменный цветок… – Мама подтрунивала: – Что ты из него Илью Муромца растишь?

Папа не сдавался:

– Уж лучше Муромца, чем гоблина. Или орка.

Когда мама мальчика улеглась спать, она мимоходом отметила, что Гагра сегодня не путается под ногами в темноте, и удовлетворенно подумала о том, что Нестор прогнал грязную собаку. Успокоенная, она уснула. В отличие от историка Кольчугина, мама мальчика выпивала очень мало. Да почти и не выпивала – один бокал вина за весь вечер. Под утро мама встала, чтобы прикрыть дверь на веранду. В домике становилось холодно, и ветер трепал шторы. Она хлебнула, прямо из пакета, чтобы не греметь стаканами, апельсинового сока и снова легла, сунув руку под подушку. Тут она и нащупала записку мальчика. На школьном листочке в клеточку было написано: «Мама и папа! Я вас очень люблю. Нестор. От сердца к солнцу!» После слов «от сердца к солнцу» стоял жирный восклицательный знак.

Она разбудила отца мальчика:

– Где его телефон?

– Чей? – спросонья Кольчугин не мог ничего понять.

И не только спросонья.

– Нестика. Он не ночевал дома.

– Я забрал у него сим-карту.

Они побежали на пирс, потому что Кольчугин знал, где мальчик построил свой штаб. Укрыться он мог только там, под шлюпкой. Волны уже перекатывались через мол. Под крайней шлюпкой море вымыло яму, а фанерный короб, который смастерили мальчик и Марсель, валялся, перекошенный, на берегу. Два деревянных меча – мальчик успел их выстругать из досок ящика, какие-то цветные проволочки и размокшие гильзы от петард тоже выбросило на гальку.

– Он обиделся на меня, – сказала мама. Она все никак не могла зажечь сигарету, пламя зажигалки тушило ветром. – Мы поздно вечером приходили сюда курить. Хотели искупаться. Ты уже спал. Он, наверно, слышал наши разговоры, а я не знала, что он сидит под лодкой.

– Он слышал только разговоры? – спросил папа мальчика.

Она все-таки изловчилась и прикурила.

– Мы, Коля, с тобой когда-то договорились. Как только мне захочется не только говорить, ты первым об этом узнаешь… Не понял, как нам вчера было стыдно за тебя? Он же все уже понимает.

Папа мальчика тоже попросил сигарету. Вообще он не курил давно.

– Да знаю я, Тамара. Извини. На меня он тоже обиделся. Еще Алексей Иванович со своей Богемой…

– Не ищи виноватых. Виноваты мы сами. Пошли к Автандилу.

Автандил сразу увидел, что на щитке нет ключей от лодок. В одних трусах бросился на мол. Ялика на привязи тоже не оказалось. По мобильному позвонил Левону, директору базы:

– Левчик, просыпайся, у нас ЧП!

Левон приехал на машине очень быстро. Жил где-то неподалеку.

– Такого у нас еще не было… Бывает, лодки и надувные матрасы относит течением к Сухуми. За ночь его могло снести и к Пицунде. Береговая охрана на мысах заметила бы и подняла тревогу. Но сегодня ветер дует в глубь моря.

Автандил уже оделся. И тоже закурил:

– Какой прогноз на сегодня? Нужно звонить в МЧС. Они вышлют вертолет.

Левон – несмотря на утро он был в свежей сорочке и чисто выбрит, ответил:

– Шторм целый день. Ветер шквалистый. Вертолет не вылетит. И потом, если мы обратимся в МЧС, нашу базу закроют, а меня лишат лицензии. Сейчас у нас в домиках около ста отдыхающих.

Автандил схватил директора за грудки:

– Левчик, ты о чем?! Пацана захлестнет вместе с яликом. Я до конца жизни тебя не прощу!

Левон вскипел:

– Руки убери! Мне Элка сегодня десять минут рубаху гладила… Себя тоже не простишь! Вчера нужно было не баб клеить, а за порядком смотреть!

Мама мальчика вдруг спросила:

– Что значит от сердца – к солнцу?

Ответил Кольчугин:

– Жест такой, рукой… Боевое приветствие римских легионеров. – Он показал. – Клялись в верности кесарю.

Тамара ответила:

– Вот ты и доигрался со своими кесарями и штабами!

Она заплакала.

Прибежал Алексей Иванович. Лысина у него покраснела и блестела от загара, полученного в Юпшарском каньоне. Левон заметил:

– Вы, кажется, сгорели, Алексей Иванович.

Не стесняясь мамы мальчика, литератор ответил:

– Абсолютно весь, нахер, Левушка! Я сейчас позвоню Шпаку Георгию Ивановичу, он бывший командующий ВДВ. Генерал в отставке. Мы с ним еще с Афганистана знакомы. Надо связаться с Южным военным округом. У них в Темрюке стоит сто тридцать восьмая бригада морских пехотинцев. Подключим вертолетный полк… Десант летает в любую погоду!

Подошли Марсель, Гамлет и Майя. Уже гомонила вся база отдыха. Хлопали двери, мужики выходили покурить под навес, женщины окружили маму мальчика. Майя принесла ей воды в пластиковом стаканчике.

– Значит, так, – сказал Левон, – пусть все расходятся по своим бунгало. Нечего тут митинговать! Купаться сегодня все равно нельзя. Через час организуем экскурсию на Афон. Просьба записываться на автобус!

В небольшом кабинетике Левона сам собою организовался штаб по спасению мальчика. Автандил, Кольчугин и Алексей Иванович о чем-то шушукались в стороне. По всему было похоже, что они собираются опохмелиться. Левон звонил своему дяде – известному на побережье врачу-гинекологу. Мембрана телефона была громкой и все слышали, как дядя ругался:

– Какой Темрюк?! Ты в своем уме, Лева? Южный округ базируется в Ростове, штаб Черноморского флота – в Севастополе… Даже если я договорюсь на атомную подводную лодку или на большой противолодочный корабль, сколько он будет идти к вам? Его давно отнесло или в Грузию, или в Турцию. В Болгарию?! Слишком далеко… В Трабзоне и в Самсуне у меня есть знакомые медики… Они нам гинекологические кресла поставляют… Трабзон и Самсун, племянник, это Турция, а не Болгария! Прямо, налево и – наискосок. С братушками я договорился бы на раз-два-три. Надо выходить на турецкую береговую охрану и спрашивать: мальчика в ялике не видали? Он из Абхазии приплыл…

Гамлет услышал название города Самсун. Подошел к папе мальчика:

– В Самсуне живет дядя Самвел. Он нам какой-то родственник. Дядя Самвел работает шофером у начальника порта. Большой город – большой порт… Там знаешь, сколько катеров и лодок! Они даже фестиваль амазонок проводят у себя в порту. Хочешь, позвоню прямо сейчас?

Не дожидаясь разрешения, Гамлет стал тыкать пальцем в экран телефона. Что-то излишне радостно минут пять кричал по-армянски. Потом доложил:

– В Самсуне отличная погода! Циклон только у нашего берега. Через пять минут дядя Самвел позвонит начальнику порта, тот свяжется с командиром береговой охраны – они кунаки, катера три-четыре смогут послать… Это такие быстрые катера типа пограничных «Аистов».

Сумрачно глядя в окно, папа мальчика, скорее уже на автомате, пояснил:

– История города Самсун связана с именем царя Митридата… Там жили греки, армяне, а потом турки. Основы нового турецкого государства Мустафа Кемаль Ататюрк заложил именно в Самсуне. По легенде, город считается родиной амазонок… В Трабзоне есть монастырь Панагия Сумела, он в скалу встроен. А катера «Аисты» сняты с производства двадцать лет назад.

Марсель вдруг воздел руки к потолку и громко закричал:

– Самсун, Темрюк, атомоход из Севастополя! О чем мы говорим? В пятнадцати минутах на такси от нас – Седьмая база! Вэче ноль девять триста тридцать два! Краснознаменная, орденов Кутузова и Красной Звезды военная база! У меня там на кухне знакомая девушка поваром работает. У них сам Громов служил. Ну тот – из Афгана, он потом еще губернатором стал!

Марсель уже выглядел не так презентабельно, как вчера вечером. Он был в застиранной майке-алкоголичке. Левон снова набрал своего дядю-гинеколога. На этот раз даже включил громкую связь.

– Ходит ко мне на прием жена прапорщика из этой части, – недовольно ответил дядя, – раньше там был командиром полковник Егоров Игорь Анатольевич. Нормальный мужик! Мы с ним дружили… А нынешнего я еще не знаю. Жены прапорщика фамилия… Сейчас посмотрю! А ты знаешь, какое в части вооружение?

– Какое?

– Сорок танков, сто двадцать бронетранспортеров, гаубицы и системы залпового огня БМ-21 «Град». Еще есть зенитно-ракетный комплекс противоздушной обороны С-300… Еще минометы, называются «Сани». Вы что – «Градами» по Черному морю шарахнете?!

Присутствующие притихли. Всех озадачило глубокое знание вооружения достаточно секретной краснознаменной базы дядей Левона. Не жена ли прапорщика, фамилию которой он забыл, разгласила ему секреты?

Марсель уже звонил своей подруге:

– Гунда, привет! Это Марчелло… У вас что сегодня на завтрак? Макароны по-флотски и рисовая каша молочная? Нас с Гамлетом и Майей покормишь?

Он оглядел кабинет.

– Да, с нами будет еще один человек. Он историк, из Москвы. Пиво с собой мы сами принесем – можно? Без водки!

Никто и не знал, что есть такое абхазское имя девушки Гунда. Все переглянулись. Марсель, картинно отставив ногу в стоптанном ботинке без шнурков и заляпанном краской, но из ботинка выглядывала щиколотка в белом носке, продолжил:

– Да, слушай, Гундосик… Тут такое дело. У Левона Джамаловича Бжания, ты его знаешь – он хозяин базы отдыха, лодку с человеком в море унесло… Да нет, вроде трезвый. У вас солдатики по радарам определяют цели? Только в пределах государственной границы? Мы скоро подъедем – ты там в садике калитку открой… А вечером в «Прибое» посидим. Шампанское и мороженое? Обещаю!

Он повернулся к Кольчугину:

– С нами поедете, Николай Иванович! Автандил, обзванивай стариков, у которых фелюги с дизельными моторами. «Тошиба» по крутой волне не пойдет – захлебнется. Дюральки тоже не годятся. Только фелюги, шхуны и мотоботы. Похоже, что за полосой циклона – спокойное море. Лева, позвони нашим в Грузию – спроси, как у них погода? Пусть пошлют вдоль берега пару-тройку катеров. Если еще и дядя Самвел из Турции подключится… Да! Совсем забыл. В Трабзоне есть русское консульство. За ночь двести километров, в шторм, он проплыть не мог. Но если течение сильное…

Алексей Иванович, Автандил и папа мальчика выпили красного вина из кофейных чашек. Бокалов в кабинете Левона не оказалось.

Мама мальчика отрешенно смотрела в окно. Дождь шел все гуще. Вдруг она подошла к столику, налила себе в чашку вина и довольно фальшиво запела:

– Не нужен нам берег турецкий, чужая земля не нужна!

Кольчугин пояснил:

– Это у нее нервное.

Автандил сказал, ни к кому не обращаясь:

– Ялик сделан из стеклопластика, радар стеклопластик не определяет. Радар как работает? Он посылает луч, а луч отражается от объекта и возвращается назад. Тогда можно определить размеры объекта и его местонахождение.

Автандил и Марсель, оказывается, служили в радиотехнических войсках.

В мотобот напросился Алексей Иванович. Хозяин мотобота, щербатый дедушка Мишико, спросил Автандила:

– Он кто такой?

– Он из Москвы, писатэл. Говорит, что Путина знает.

15

Мальчик не спал до самого утра. Штормило. Он греб и управлял лодкой. Сначала ялик кидало по волнам, но мальчик быстро приспособился ставить корпус суденышка носом к валу, который у берега был достаточно высоким, и легкий ялик мог перевернуться от его удара в борт. Мальчик почти не боялся, потому что не осознавал опасности. Иногда ему становилось весело: он взлетал, как на качелях. А вот Гагра скулила и совалась мальчику под мышки, норовила забраться на колени. Он отталкивал ее ногой. Собака мешала грести. Очень скоро ялик пошел как бы сам собой, мальчик лишь слегка направлял его. Потом он сел с веслом на корму, а второе весло выдернул из штыря уключины и положил на дно ялика. Так делал папа мальчика, когда они сплавлялись по горной речке. Течение несло ялик, и мальчик только подруливал. Он не знал, что попал в так называемый тягун. В Черном море набегающая на берег вода отступает обратно в глубину неодинаково по площади прилива. Она промывает русла в песчаном дне. Тягун тянет пловца или лодку в открытое море. Таких тонкостей мальчик, конечно, не знал. Но зато помнил, что в древние времена побережье Черного моря называлось Колхидой. Сюда на корабле «Арго» пробирались мореплаватели в поисках руна золотого барана. Мальчик вынул из мешка штурвал и положил его на корму – напротив себя. Ему хотелось выглядеть аргонавтом в тельняшке. Как только он достал штурвал, заметил, что волны стали хлестать меньше, а лодка пошла с другой скоростью. Он ни о чем не горевал, лишь изредка думал: расстроится мама или нет? Наверное, все-таки расстроится. Губы мальчика начинали мелко дрожать. И тогда Гагра поднимала голову и вглядывалась в его лицо. Как будто что-то понимала. К утру дождь перестал идти, и мальчик уснул, постелив на дно ялика вещмешок и обняв собаку. Ему стало тепло. И мальчику ничего не снилось. Он проснулся, потому что на нос ялика села птица. Но не чайка. Может быть, дрозд или скворец. Наверное, она устала лететь через море, носатая и черная, и присела отдохнуть. Гагра подняла голову и тявкнула на птицу. Как-то жалобно у нее это получилось. Птица снялась и тяжело замахала крыльями. Мальчик сказал:

– Ну что, Гагрушка? Вот и шторм прошел. Сейчас будем завтракать.

Он достал пакет с котлетами и лавашом из вещмешка. Оказывается, пока он на нем спал, котлеты и хлеб раскрошились. Мальчик укорил себя. Нужно было достать котлеты и спрятать под лавку. Он аккуратно собрал все мясные крошки наполовину с хлебными и разделил на две кучки. Одну, на клочке газеты, он пододвинул собаке, другую, не торопясь и тщательно прожевывая, стал есть сам, запивая водой из пластиковой бутылки. Заметил, что вода быстро кончается. В носу лодки, где лежал громоздкий якорь, сваренный из толстой арматуры, он нашел пустую консервную банку, которой вычерпывали воду из ялика. Остатки минеральной воды он вылил в банку и пододвинул собаке. Гагра крошки есть не стала, но немного полакала воды. Собака вела себя странно. Она явно не хотела плыть в Турцию. Лежала, положив голову на лапы, не прыгала, как она это проделывала всякий раз каждое утро, и в глаза мальчика не смотрела. Мальчик потрогал нос собаки. Он был горячий и сухой.

Папа учил мальчика: у здоровой собаки нос холодный и влажный.

– Ты расстроилась, да, Гагра? – спросил мальчик. – Не расстраивайся! Они нас с тобой не любят. Поэтому мы уплыли от них… Я тебя никогда не брошу. Но если ты сильно хочешь, то я могу и повернуть назад!

Он попробовал развернуть ялик. Для этого весла пришлось вставить назад, в уключины. Но течение здесь по-прежнему было сильным и их тянуло все дальше и дальше к другому берегу, в Турцию. Он так думал, что в Турцию. А на самом деле он уже давно не знал, куда несет лодку. Море почти успокоилось, и сквозь рваные облака стало проглядывать солнце. «Может, она простыла?» – предположил мальчик и укрыл собаку своей влажной ветровкой. Ночью она намокла от дождя. Потом он немного подумал и расстелил ветровку на носу ялика, чтобы та просохла. Солнце стало припекать, и ему пришлось снять тельняшку с длинными рукавами и треники. Он остался в футболке и шортиках. Резиновые сапоги тоже скинул. Голенища сапог быстро накалялись. Собака наблюдала за ним грустными глазами. Неожиданно снова налетел дождик. Он шел при солнце. Мальчик взял банку и поставил на корме. Ему захотелось пить, а воды оставалось на самом донышке. Он подумал, что пить можно и дождевую воду. Но дождь кончился так же внезапно, как и налетел. Воды в банке не прибавилось. Мальчик решил не отчаиваться. Папа всегда ему говорил: «Главное – не отчаиваться!» Из кармана рюкзака он достал леску с блесной, размотал ее и забросил подальше от лодки. Мальчик рыбачил на смык, как учил его папа на таежной реке. Он дергал блесну, опускал на большую глубину, потом – на меньшую и снова резко дергал. Рыба не ловилась. Мальчику захотелось пописать. Коленями он встал на корму и пододвинулся к самому краешку борта. Он почувствовал, что у него никак не получается. Струя не вытекала. И уж тем более не пенилась, как она пенится всегда, когда сильно приспичит. Мальчик оглянулся. Гагра смотрела ему в спину.

– Чего ты смотришь на меня, Гагра? – сказал мальчик, – отвернись, пожалуйста. Я не могу писать, когда на меня смотрят.

Гагра все поняла. Она отвернулась в сторону.

Леска, которую он привязал прямо к рукоятке весла, задергалась. Мальчик умело подсек и вытащил серебристую рыбку, похожую на хариуса. Хариуса он много раз ловил с папой на северных речках. Хариуса ловили на муху – стальной крючок, обмотанный волосами. Их приматывали цветной ниткой к ножке крючка. Однажды папа выстриг волосы из седого клочка на голове мальчика и сказал: «На белую муху хариус будет клевать как подорванный!» Но сейчас попался, конечно, не хариус. Мальчик засмеялся. У хариуса вдоль спинки идут красные пятнышки. И верхний плавник у него высокий и похож на раскрытый веер. А это была просто замечательная серебристая рыбка, темная по хребту и слегка полосатая по бокам и на брюшке.

– Теперь мы с тобой спасены! – сказал мальчик собаке, – не умрем с голода.

Он взял ставридку за хвост (конечно, это была ставридка) и попробовал разодрать рыбку на две половинки, вдоль хребта. Именно так делали папа и Переверзис, когда ловили хариуса. Потом они подсаливали его и тут же ели. Переверзис охал и говорил: «Бля! Белок… Ну прямо чистый белок!»

Конечно, наливали из фляжки.

Мальчик вспомнил про отцовскую фляжку, где плескались остатки чачи. Но он не стал откручивать крышечку. Ему вообще не нравился запах алкоголя. Шампанское – другое дело. Он уже однажды пробовал. И Витька Пэдарангасава заставил его на Новый год выпить полную кружку браги, настоянной на пшене. Потом мальчику было плохо. Витька держал его за плечи. Повариха тетя Зина ругалась: «Все крыльцо в интернате заблевали, поганцы!» Мальчик знал, что бражку пил не он один в классе. Почти все пацаны пили. А девочки отказались. А потом еще и рассказали Сталине Ефремовне про пшенную бражку и про мальчишек.

Рыбка не раздиралась. Тогда он разрезал ее перочинным ножичком, а брюшко с потрохами положил на листок, перед Гагрой. Северные собаки рыбу с удовольствием ели. И даже кишки с жабрами. Но Гагра носом не повела в сторону свежей рыбы. Мальчик вырезал хребтинку, посолил и начал жевать. Пластинки пахли рыбьим жиром. Больше всего на свете мальчик не любил рыбьего жира. Мама заставляла пить рыбий жир столовой ложкой, чтобы иммунитет повышался. Иммунитет ведь защищает организм от простуды. Еще детям-северянам давали шарики из нерпичьего жира. Сомнительное лакомство… Мальчика затошнило, и он наклонился над бортом лодки. Но все обошлось. Пока он возился с рыбой, собака перебралась в нос ялика. Там было устроено что-то вроде небольшого кубрика с настилом и дощатым потолком сверху. Гагра забилась в самый уголок кубрика и снова положила голову на лапы. «Может, ей стало жарко», – подумал мальчик. Он опять сел за весла. Он решил, что ему нельзя ложиться на дно ялика, а надо все время действовать. Что интересно, он сейчас думал не про маму или папу. И даже не про дядю Автандила. Он думал про соседку по парте Вальку Переверзис и про Ленку, дочку Алексея Ивановича и Богемы. Валька Переверзис сильно удивится, когда узнает, что мальчик стал юнгой на корабле. Ему именно так хотелось думать: юнгой на корабле… А Ленка… Неужели она думала, что у них что-нибудь получится? А Витька Пэдарангасава говорил, что получится – сто пудов! – только тогда, когда тебе исполнится хотя бы четырнадцать. Значит, еще надо ждать целых пять лет.

Он увидел, что леску с блесной, привязанную к уключине, задергало так, что ялик повело в сторону. «Акула!» – понял мальчик. Он бросил весла и схватился за леску. Ему удалось вытянуть несколько метров холодной лески, звенящей от тяжести попавшейся на блесну рыбы. Но тут дернуло так, что леска вновь ушла в море, а босую ногу мальчика перехватило кольцом смотки. Перехватило у самой щиколотки и прижало к борту. Его самого сдернуло со скамейки, на которой он сидел. А весло с уключиной, ему показалось, чуть не вывернуло из борта. Натянутая леска засвистела. Она глубоко впилась в ногу, порезав кожу. Потекла кровь. Было больно, но мальчик не заплакал. Он знал, что плакать нельзя ни в коем случае. Рыба продолжала тянуть. И ялик на глазах разворачивало. Мальчик понял, что нужно или подтянуть к борту добычу, или освободить ногу от лески. Размера попавшейся рыбины он не мог даже представить. Явно не хариус. Наверное, сто килограммов. Дядя Автандил рассказывал, что в Черном море водятся такие рыбины, называются тунцы. И рыба-меч есть, и акулы. И даже марлин приплывает сюда из Средиземного моря. Через голову он стянул майку, обмотал правую руку и попытался выбирать леску. Достаточно быстро он понял, что сделать это невозможно. У него просто не хватит сил. Как будто кто-то невидимый привязал к блесне тяжелое бревно. То самое, на котором они оставляли свою одежду, когда купались. Кровь из ноги бежала все сильнее и никак не запекалась. Ножичек, которым он разделывал рыбу, остался на корме. Дотянуться тоже не получалось. Мальчик вспомнил, что в карман шорт он еще на берегу положил зажигалку. Тогда даже не знал зачем. Вот и пригодилась. Теперь надо было как-то достать зажигалку. Мальчик валялся на дне ялика с ногой, притянутой к уключине. Когда падал, больно ударился скулой о край скамейки, которую в шлюпках называют банкой. Скула саднила, но больнее всего впивалась в ногу леска. Как будто лодыжку пилили лобзиком. Мальчику казалось, что леска прорезала ногу уже до кости. Папа говорил, что в тайге при несчастном случае или ранении главное, чтобы не задело кость. Краем глаза он увидел, что собака, наблюдая борьбу мальчика, заскулила и поползла к нему. Задние лапы Гагры не двигались. Она их волокла по дну лодки. Бедная собаченька! Она хотела помочь мальчику. Что-то случилось с Гагрой. Но ведь ее-то леска не захлестнула? Он отчаянно задергал ногой, пытаясь порвать леску, забился у борта, чтобы рукой пролезть в карман шорт. Но только сделал хуже. Леска перехлестнулась, теперь уже вторично, через ручку весла, и затянула ногу еще сильнее. Почти намертво. Он забыл про собаку, откинулся на спину и стал вспоминать, как папа учил его выживать в тундре и в тайге. Сохранить спокойствие. Вот что надо было сделать в первую очередь. Не выбиться из сил и, прежде чем что-то предпринимать, нужно все обдумать. Что – все? Нужно как-то ослабить леску, пока он не достал зажигалку или ножичек. По миллиметру он стал подталкивать майку в щель, где уключина соединялась с бортом. Он несколько раз качнул лодку вправо и целый кусок ткани удалось засунуть в небольшой прогал. Леска чуть ослабла, а может, огромная рыба повернула в глубине. Мальчик всем телом рванулся к сиденью и почти схватил ножичек, но тот вылетел из его руки и покатился по дну ялика. Острый ножичек. Он специально наточил его, попросив брусок у дяди Автандила. Теперь ножичек не достать. Так. Значит, зажигалка. Сказал себе мальчик. Стало совсем жарко. Ему хотелось пить. Но воды у него уже не было. Надо рукой схватиться за борт, подтянуться и тогда бедро, прижатое к доскам, освободится. Там, в карманчике, зажигалка. Он так и сделал. Зажигалки в кармане не оказалось. Как же так? Он хорошо помнил, что взял зажигалку со стола и сунул в карман. Мальчик заплакал. Слезы сами потекли из глаз. Кровь уже перепачкала весь борт лодки. Он знал, что охотники погибали в тайге от потери крови. И в тундре они погибали. Надо перебинтовать лодыжку поверх лески, впившейся в ногу. Майку можно разорвать на лоскуты. А еще лучше разрезать на бинты тельняшку. Опять нужен ножичек. К тому же майка хорошо легла между леской и штырем уключины, и теперь, когда ялик поворачивал, давление на ногу ослабевало. «Но у меня же есть еще рубашка и треники», – вспомнил мальчик. И он легко дотянулся до них. Бинт он решил нарвать из треников, плотных и широких. Он стал примеряться, как ему распустить штанину. Нужно было рвать по шву. Но треники оказались пошитыми на совесть, и к тому же ткань синтетическая. Она никак не поддавалась. В кармане штанов он нащупал длинный и плоский предмет. Зажигалка. Он просто забыл, в какой карман ее сунул. Пережечь леску можно было у весла, там, где второй раз петлей захлестнуло гладкую ручку. Но у него не оставалось сил на новый рывок. Значит, придется поджигать у лодыжки. Он для пробы чиркнул зажигалкой. На дне ялика зажигалка вспыхивала и горела ровно. Придется поджигать на ноге. Мальчик знал, что гладиаторы прижигали свои смертельные раны раскаленными в огне мечами. И выживали. И Зое фашисты выжигали на теле звезды. На классном часе Сталина Ефремовна рассказывала. Зоя все равно никого не выдала. Валька Переверзис тогда заплакала. Мальчик сам видел, как из ее глаз потекли слезы. Мальчик всегда знал про себя, что он пыток не выдержит. Честно. И он всегда боялся попасть в плен. В трусости он признался только Пэдарангасаве. Витька сердито засопел и сказал: «Нужно умереть до пыток! Убить одного, а лучше двух фашистов, и тебя сразу расстреляют…» В лодке, посредине моря, убивать было некого. Разве что Гагру. Но собака ни в чем не виновата. Витька однажды предложил: «Давай возьмем в плен девчонок, которые разрушили наш штаб. И будем их пытать!» Мальчик испугался и возразил: «Красноармейцы никого не пытали! Мне папа сказал». – «Он так говорит, потому что Переверзис его заставляет! Если они будут правду говорить, то “Газпром” им денег давать не будет. Это мой папа сказал! А вообще – на становище все наши знают».

Папа Витьки был знатным бригадиром оленеводов. И даже Героем Социалистического Труда. Ездил в Москву на какие-то съезды. Вот интересно – они там, на съездах, правду друг другу говорят? А еще пастухи-оленеводы, когда собирались на чаепитие, говорили друг другу: «Воркуту возьмем – Москва сама сдастся!» Папа мальчика всегда смеялся: «Москва никогда и никому не сдается!»

В общем, они с Витькой решили девчонок пока в плен не брать.

Мальчик все рассчитал: надо наклониться к ноге и чиркнуть зажигалкой. Поднося пламя к тому месту, где кровь уже начала запекаться. От боли он потеряет сознание. И ничего не получится. Мальчик честно сказал себе: «Я просто боюсь поджигать себе ногу!» Похоже, выхода не было. Папа учил мальчика – выход всегда есть. У него уже начинала кружиться голова. Он еще раз осмотрел дно, где у кормы валялся остро наточенный ножик, его спаситель. Он связал рукава тельняшки и скрутил ее жгутом. Получилась хоть и мягкая, но длинная тряпка. Мальчик растянулся вдоль борта и, накинув тряпку несколько раз, сумел подтянуть к себе ножичек. И прежде чем потерял сознание, он успел чиркнуть ножом по леске. Когда он пришел в себя, то увидел, что кусок обрезанной им лески болтается на весле. Длинная часть лески, с добычей на конце – та самая, которая перехлестнула петлей ручку весла, по-прежнему натянута. Огромная рыба упрямо тянула ялик. Но теперь мальчику не было дела до рыбины. Он надел рубашку, потому что солнце обожгло его плечи и шею и продолжало жечь. Потом мальчик выдернул леску из раны на ноге, смочил тельняшку водкой из фляжки и промыл щиколотку. Он вырезал по низу тельняшки несколько длинных полосок-бинтов и тщательно перебинтовал ногу. Но перед этим он вырезал из тельняшки же большой лоскут, смочил его остатками чачи и закутал лодыжку вместе со ступней. Конечно, он не знал, что повреждение лодыжек и голеностопного сустава – одна из самых частых травм у людей. Он бинтовал и бинтовал, а его губы шептали:

О, как не прав ты, Автандил,

Ты маму Нестора обидел,

Ты хоть кого-нибудь любил?

Ты даже Гагру ненавидел…

На самом деле, получилось не по правде. Дядя Автандил собаку любил и часто кормил ее. Но так сложилось в голове. А стихи все сочиняются по правде? А если по правде, то Гагру не полюбила с первого раза мама мальчика. Но мама, обиженная, уже присутствовала в стихах. Может, переделать последнюю строчку? «И вот однажды ты увидел…» Что увидел дядя Автандил? Нужно продолжить. «И вот однажды ты увидел – по морю лодочка плывет…» Мальчик понял, что впервые в жизни он сочиняет стихотворение.

16

Мальчик не знал, что собаки тоже болеют. И у них случаются инфаркты. От старости или от внезапных потрясений, которые по-медицински называются стрессами. Гагра умерла. Собакам жалко своих хозяев, они не умирают на глазах людей. Убежать в лес Гагра не могла. Они ведь покинули берег, где растут тенистые рощи и много зарослей кустов. Кусты часто колючие, но уютная норка там всегда найдется, чтобы собака могла спрятаться. Симптомы инфаркта у человека и у собаки похожи. Просто собака не может рассказать. Начинает учащенно биться сердце – тахикардия, появляется неосознанное чувство страха, выступает холодный пот, отекают ступни и кисти рук. У человека. А собака просто не может ходить. И главное – и человек, и собака ощущают в тот час безмерную усталость.

Гагра уползла в нос лодки, спряталась за якорем – ей так казалась, что спряталась, легла на правый бок и вытянула лапы. А потом она умерла.

Мальчик знал, что вообще хоронить ушедших надо в чистом. Его тельняшка была уже испачкана и снизу располосована на бинты. Он постирал ее в море, отжал и разложил на носу. Очень скоро тельняшка высохла, обдуваемая ветерком. Пока тельняшка сохла, мальчик занялся своим рюкзаком. Он вынул веревку, фонарик и уже пустую фляжку. Вытряхнул хлебные крошки и расправил мешок. Это был обыкновенный мешок из тонкого брезента. Горловина его затягивалась лямками, и когда он расправил рюкзак по банке, он понял, что Гагра поместится в мешке. И еще он понял, что умерла собака не от старости. Она умерла от страха. Не за себя, когда оказалась в утлой лодчонке, взлетающей с волны на волну в бушующем море. Она умерла от страха за мальчика. Потому что она знала – он будет ее новым хозяином и другом. Он и стал им. И она уже никогда его не потеряет, как потеряла много лет назад своих прежних владельцев. Они собрали чемодан, сели в поезд, а Гагра осталась на перроне. Сначала она прибегала на вокзал и всматривалась в лица людей, выходящих из вагонов. Она думала, что хозяева еще вернутся за Гагрой. Дяденька плотного телосложения, девочка с бантиками и красивая женщина со светлыми волосами. Собака ее сразу видела в толпе. И звали собаку тогда по-другому – не Гагра. Но как – она уже забыла. Не вернулись. Они почему-то забыли, что Гагру нужно непременно забрать с собой. Так думают и так поступают все брошенные собаки. И пудельки, и терьеры, и даже очень мужественные овчарки. Они прибегают на железнодорожные перроны и в аэропорты, мечутся по вокзалам, спят в подземных переходах – неподалеку от тех мест, где грохочут поезда. И пробираются сквозь толчею ног и нагромождение рюкзаков и сумок в сентябрьские электрички, когда дачники заколачивают дачи и возвращаются в городские квартиры. Дядя Автандил рассказывал, что в Пицунде и в Гаграх бегают стаи собак. Да и на улицах Гудауты мальчик их видел. Собаки, брошенные людьми. Все побережье, с изумрудной водой и тенистыми рощами, с прекрасными мандаринами и душистыми лодочками, которое когда-то называлось Колхидой, стало приютом для бродячих собак. Может, они сбегались сюда со всей страны? Бедная Гагра! Тельняшка высохла. Мальчик обернул ею Гагру. А уже потом запихнул окоченевшее тело собаки в мешок. Все он рассчитал правильно. Только лапы Гагре пришлось подогнуть. Он затянул горловину мешка, отрезал часть веревки и привязал ржавый якорь. Теперь все было готово. Он сбросил мешок с борта лодки. Он боялся, что тяжелый мешок зацепится за леску, убегающую с борта, и поэтому постарался закинуть якорь как можно дальше.

Больше мальчик ни о чем не думал. Опять налетел солнечный дождь. И консервная банка-черпалка все-таки наполнилась водой. Вода пахла ржавым железом, но он с удовольствием попил. А часть воды в банке расчетливо оставил. Поставил в тень под сидушкой. Хотя вода теперь была нужна только ему одному. Гагры ведь не стало. Лодка уже не кружила по морю. Хотя леска с пойманной рыбой по-прежнему натягивалась. Порезанную леской ногу почти не дергало. И кровь перестала сочиться.

Но он боялся наступать на ступню. Мальчик спрятался от палящего солнца.

Ты маму Нестора обидел,

Ты даже Гагру ненавидел…

О! Как не прав ты, Автандил…

По морю лодочка плывет…

И он уснул в носу ялика, подстелив под себя все ту же ветровку.

17

Очень скоро к базе отдыха Левона стали съезжаться разного калибра иномарки. Приезжали и потрепанные «жигулята». Последним подкатил на забрызганной грязью «Ниве» дедушка Мишико, небритый старик в кепке-аэродроме, нос крючком, и в весьма потертой бесформенной куртке. Он держал во рту трубку вишневого цвета. Трубка слегка дымилась. Мишико молча послушал, как мужики громко спорят и доказывают что-то друг другу. Джигиты кричали: «Двести километров! Ну сто пятьдесят… Как он за ночь до Турции доплывет, а?! Он же малчик!»

Дедушка Мишико позвал Автандила:

– Покажи, где был привязан ялик.

Автандил показал. Дедушка попросил:

– Там лежит бревно… Вы его вытащите из песка и бросьте в море.

Мужики уже пришли и столпились на берегу. Бревно вместе с тяжелым комлем сначала ушло под воду, но быстро всплыло и, сделав пару кругов, медленно тронулось в море. Мишико следил за бревном, высчитывая скорость и направление подводного течения. Потом он сказал:

– Мне нужны три канистры с дизельным топливом, два солдатских одеяла, вода и аптечка: йод, нашатырь, бинты и мазь от ожогов солнцем.

Автандил перебил его:

– Дедушка Мишико, на твоей фелюге какой мотор стоит?

Мишико внимательно посмотрел на него и изрек:

– Малчик мой! Ты мысль верно держишь… Но фелюга ходит под парусами. Такие треугольные паруса, знаешь? А на моем мотоботе стоит мотор. Старенький, правда, Л-6. Но есть транец – мы туда повесим «тошибу», когда пройдем полосу шторма. Циклон скоро закончится – он идет только по правому побережью. У вашего Левки новенькая «тошиба» на складе лежит. Я сам видел. Левка МЧС вызывать не хочет. Поэтому меня позвал. Ты меня будешь слушаться, или сам на скутере-шмутере попробуешь найти ялик? Вон у вас на привязи скутера стоят. Заводи, а я на тебя посмотрю!

Автандил дал обратный ход:

– Дедушка Мишико, я просто сомневался, что мы быстро пройдем…

– А ты не сомневайся. Третьим пойдет с нами отец малчика. Не забудьте захватить паспорта. Можем нарваться на погранцов. Мы наверняка на них нарвемся. Волки! Так и рыщут по морю! Что еще взять необходимое – ты сам знаешь… Мотобот стоит на тележке у сараев. Поезжай и притащи его сюда. Там, на корме, валяются краболовки. Их не выбрасывай – возьмем с собой. Правда, воняют они не очень… Да ты сам хорошо все помнишь, Автандило!

Мужики засмеялись. Он его звал Автандило. Дедушка Мишико был самым старым на побережье браконьером. Еще в советские времена он снабжал прибрежные ресторанчики голубым крабом. Голубой краб в воде светится. Еще есть краб-голландец, тоже пользуется гастрономическим спросом. Голландец адаптируется в любой воде, и если голубого нужно искать на каменистом дне, то голландца можно взять в паре миль от берега. И даже в пресных озерах, рядом с морем. Многие из приехавших сюда в ранний час ходили с Мишико в море помощниками. И они знали, как пахнут краболовки. Мишико разбил всех, кто был задействован в поисках мальчика, на несколько групп и наметил маршруты. Одни должны пройти морем до Пицунды и Гагры, вторые поплывут прямо от Гудауты – куда направилось бревно, а сам Мишико с Автандилом и папой мальчика проверят левый участок моря. Тот, что ближе к Грузии и Турции. Направления поиска Мишико показывал концом своей трубки. Таким образом, они проверят все сектора, куда море могло утащить ялик. Автандил привез на прицепе фелюгу дедушки Мишико – старый, с облупившейся по бортам коричневой краской, похожей на чешую древнего ящера, мотобот с выдвигающимся козырьком от дождя и солнца. На борту суденышка было выведено белой краской название – «Бегемот». С двумя якорьками на носу, фелюга и была похожа на неуклюжего бегемота с маленькими глазками и широкой мордой. Мишико снял куртку и остался в майке, на которой было написано по-английски: «Старые рыбаки не умирают. Они просто так пахнут». Оказывается, бегемотами называют не только компьютерные игры.

На маршруты удалось выйти только после обеда. Долго собирались, заправляя канистры и проверяя моторы. На мотоботе Мишико пришлось срезать доску, подгоняя транец под винты крепления японской подвесной «тошибы». К тому времени дождь почти кончился, но ветер еще рвал низкие облака. Море раскачалось и штормило, лодки уходили по высокой волне. Как большая и нахохлившаяся птица, дедушка Мишико сидел на корме, у деревянного румпеля. Он был похож на того самого слегка приморенного орла, с которым туристам предлагалось сфотографироваться по дороге к озеру Рица. Мишико почти не разговаривал с Автандилом и папой мальчика. А на Алексея Ивановича, что-то по-прежнему записывающего в свой блокнот, он вообще внимания не обращал. Как будто его и не было на борту «Бегемота». Писатэл. Дедушка беспрерывно подкуривал и набивал свою трубочку сухим табаком. И только один раз он сказал папе мальчика:

– Я, когда маленький был, все время убегал из деревни. И в горы убегал, к абрекам, и в Грузию… Один раз залез в трюм с углем. Так и не убежал никуда. Так здесь и остался. У меня теперь четыре внука. А мы его найдем обязательно. Только ты не ругай его.

Автандил, Алексей Иванович и папа мальчика легли на дно баркаса, укрывшись двумя солдатскими одеялами. Так было теплее.

Под утро Мишико разбудил их и сказал:

– Волну прошли, ставьте «тошибу». Ты поведешь, Автандило. Но я тебе буду подсказывать – куда. Нам бы сейчас не промахнуться.

Мишико снял румпель и деревянный руль. Мотор поставили и присели у выдвижного столика позавтракать. Тем, что Мишико назвал взять необходимое – сам знаешь что. Столик отстегивался от борта и укреплялся рейками-подпорками. Вообще на мотоботе, заметил папа мальчика, все было устроено примитивно и грубо, но опробовано, наверное, десятилетиями. Или уже столетиями? И отполированная ручка румпеля, соединенная с широкой лопастью руля, и выдвигающийся козырек, и откидной столик, и газовая горелка с баллончиком, на которую поставили закопченный чайник. Дедушка Мишико из всего собранного в дорогу ничего есть не стал. Он только лаваш намазал сливочным маслом, а сверху положил кусок брынзы. С удовольствием закусил, выпив полкружки чачи. Кружку ополоснул в морской воде за бортом, налил туда черного кофе из термоса, заваренного Майей на берегу. Но добавил из чайника кипятку и засыпал пару ложек растворимого кофе. «Вот и позавтракал», – сказал Мишико. Банку с кофе он достал из бардачка мотобота. Там же лежали ветошь, крючки, пачка кускового сахара-рафинада, присыпанная табаком, обмылок дегтярного мыла и разнокалиберные гаечные ключи. Из второго бардачка Мишико извлек тяжелый бинокль, цейсовский. Он настроил окуляры и пояснил:

– Фашистский! От отца достался. А отцу – от деда. Гудаутский батальон первым схватился с немцами. Да… Тысяча девятьсот сорок второй год. Деревня такая есть в горах – Псху. Девятого сентября освободили. Выбили эдельвейсов. Не знаешь, кто такие эдельвейсы? Альпинисты фашистские. Жители Псху никому не сдавались – ни русскому царю, ни Сталину, ни фашистам. И грузинам мы не подчинимся. Поэтому нас зовут псхуевцы!

Он, может быть, первый раз за все время такую длинную речь произнес. И засмеялся. Дедушка Мишико был щербатым. Передних зубов не хватало.

Кольчугин прокомментировал. Опять был в теме:

– В отличие от приморских абхазов, жители Псху не были ни христианами, ни мусульманами. В поселении не было ни церквей, ни мечетей. Горцы исповедовали свою веру. В Псху располагалось знаменитое абхазское святилище Инал-Куба-ныха.

– Оно до сих пор там располагается, на горе стоит, – сказал Мишико, – мы, абгазы, упрямые… А перед святилищем врать нельзя. Ардзинба, президент, он что сделал, когда грузины напали? Он лично молился на горе Дыдрыпш-ныха[13], у села Ачандара. Род Ардзинба из нашей деревни.

Мишико повернулся к Алексею Ивановичу:

– Так и запиши – псхуевцы!

– Может, все-таки псхуяне? Или – псхувцы… – засомневался литератор.

– Приезжал тут как-то один, сказал, что из КГБ. Лет пятьдесят назад. Сильно ругался, – пояснил Мишико, – мы овечью шерсть сдавать перестали. И он нас так назвал: «Вы не советские крестьяне! Вы какие-то псхуевцы!»

– Дедушка Мишико, ты знаешь, как я тебя уважаю, – сказал Автандил, – но какой ты абгаз? Мишико ведь грузинское имя.

– Э! – Мишико махнул рукой, – как вышло? Бабка Евлампия грузинкой была… Царствие ей небесное. Тоже такая вредная была!.. Мишико – и всё тут!

– А вот когда грузины напали, ты на чьей стороне был – на грузинской или на абхазской?

Дедушка обиделся:

– Мысль держи, Автандило! Я был на стороне мандаринов! Кому война нужна? Мне или тебе? Она нужна тем, кто никак не может поделить наши мандарины! Фильм «Мандарины»[14] видел? Если бы я был Путиным, знаешь, что бы я сделал?

– Ну и что бы ты сделал? Грузия воевала за свои исторические земли. Абхазия – за свои… Ты же сам сказал, что абхазы никому еще не сдавались.

– Я бы создал новую страну. И назвал бы ее Кавказ. Да и создавать нечего – она уже есть. У каждого народа своя территория. У армян, у грузин, у абхазов, у чеченцев… Можно избрать парламент из стариков! Ну?!

– Дедушка Мишико! Это утопия… У всех разные интересы! На первом же заседании твоего парламента старики поубивают друг друга своими палками! Кого поставить управлять страной «Кавказ»?!

– Да хоть бы и Кадырова! Он своих бандитов разогнал? И наших разгонит!

По поводу разных национальных интересов и грузинского имени Евлампия папа мальчика не стал ничего комментировать. Хотя и мог бы… Но уж больно тема деликатная. Но про село Псху продолжил:

– За непокорность и сопротивление царские генералы в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году коренных жителей долины Псху – около четырех тысяч человек – депортировали под охраной царских войск. Многие уехали в Османскую империю – к туркам, и ассимилировались там. Часть осталась в Абхазии – в прибрежных районах. Около тысячи человек переселились на Северный Кавказ. Абазинское горное общество Псху в древности составляло отдельный субэтнос абхазского народа. Это – исторический факт. Псху – единственное село в Грузии и Абхазии, куда дошли немцы. Но продержались они там всего семь дней. Дедушка Мишико правильно говорит: девятого сентября тысяча девятьсот сорок второго года Гудаутский батальон, с помощью местных жителей, выбил элитные войска дивизии «Эдельвейс» из горного селения Псху.

18

К обеду заметили ялик. Он кружил на одном месте. Мишико показал на правый борт ялика, с которого вертикально вниз уходила натянутая леска.

– Похоже, малчик рыбину поймал… Большую! Я все никак понять не мог, почему его так далеко несет? Рыба тащила лодку. Мы уже в нейтральных водах… До Турции пара миль осталась.

Мальчика нашли в кубрике лодки. Лицо его было красным, под глазами черные круги, губы растрескались и покрылись коростой. Кольчугин на руках перенес мальчика в мотобот и положил на одеяло под козырьком. Мишико намочил в воде чистую тряпку и приложил к губам мальчика:

– Он сейчас будет просить пить. Надо давать по глоточку. Кормить надо тоже осторожно. Автандило, у меня там, в бардачке, кубики бульона и лапша. Скипяти воду и завари в кружке. Посмотрите, почему у него нога так замотана? Вон кровь, на борту…

Только сейчас папа мальчика заметил, что на голове сына появился второй белый клочок волос. Он появился над противоположным виском и был точно такого же размера, как и прежний. Словно скопированный. Первую седину можно было отнести к рождению мальчика, а вторую… К смерти? «Кажется, он мог погибнуть», – подумал отец мальчика. Рождается и умирает человек один. И мы никогда не узнаем, о чем он думает в тот момент.

Пока разматывали тряпку на ноге, бинтовали рану и заваривали бульон, Мишико перебрался в ялик и подтянул рыбину. Еле справился. Папа мальчика сначала подумал, что это акула. Двумя баграми Мишико и Автандил примайнали рыбину к борту мотобота, привязав за хвост и протянув веревку через жабры. Мишико вынул трубку изо рта и присвистнул:

– Голубой тунец! Последний раз я ловил такого лет двадцать назад. У нас они почти вымерли. Наверное, он приплыл из другого моря, Средиземного.

Папа все понял. Мальчика захлестнуло леской и чуть не выбросило за борт. Тунец вообще-то кормится на дне. А ночью поднимается на поверхность. Ловит мелкую рыбешку. Очень быстро плавает тунец. Развивает скорость сто километров в час.

– Мог опрокинуть ялик, – сказал Мишико, – тут нам повезло. Надо Богу помолиться.

Он трижды перекрестился. Папа мальчика тоже перекрестился. Автандил и Алексей Иванович креститься не стали. Не потому, что в Бога не верили. Глупо устраивать коллективные моления посреди Черного моря.

Тунец был похож на скумбрию. Только гораздо больше. И спина у рыбы была не голубой, а темно-синей. Тело тунца сужалось к хвосту. Если убрать плавники, то тунец был похож на авиабомбу.

Они не слышали, пока возились в своем суденышке, как на малых оборотах к «Бегемоту» подошел военный катерок. Это был катер турецких пограничников. В громкоговоритель офицер произнес с акцентом:

– Дедушка Мишико! Как из тумана… Много краба поймал?

Мишико оглянулся. Усатый офицер вышел из рубки на палубу. За штурвалом осталась стоять миловидная девушка, тоже в форме. На груди у девушки висел короткий автомат. На погонах офицера виднелась маленькая звездочка золотистого цвета. Она искрилась на солнце.

– Исмет, дорогой! – обрадовался Мишико, как будто встретил родного племянника, с которым недавно расстался. – Вышел ежик из тумана, вынул ножик из кармана… У нас так говорят. Не забыл еще? Я думал, что ты уже юзбаши, а ты как был тегмен, тегменом[15] и остался!

– Юзбаши в штабе сидит, бумажка пишет, а тегмен по морю за браконьером гоняется! – весело ответил офицер. – Вытаскивай краба. Взвешивать будем, протокол оформлять будем! А за нарушение государственной границы я твоего «Бегемота» арестую, его в Трабзон отбуксируют. Пусть ваше консульство разбирается. Мне сказали, что ты еще прошлый штраф не оплатил. С такими нарушителями, как ты, дедушка, юзбаши никогда не станешь! И что это за бичо с тобой, проворные ребята?

Автандил горделиво приосанился. Вообще-то бичо, с грузинского, мальчик, младший брат, проще говоря – пацан. Еще раньше – слуга, мальчик на побегушках. Ни слугой, ни мальчиком на побегушках Автандил себя не считал. Исмет и Мишико говорили на том местном наречии, где абхазские, грузинские, армянские и турецкие словечки причудливо мешались, образуя другой язык, понятный лишь пограничникам и контрабандистам. По разговору можно было понять, что лейтенант Исмет и дедушка Мишико – давние знакомцы. Или даже, может быть, дальние родственники. Из тех псхуевцев деревни Псху, которых русский царь переселил в Турцию.

Но добрых отношений между собой они, похоже, не теряли.

Лейтенант перебрался с носа катера на мотобот. Канат он сноровисто примотал к «Бегемоту». Такая работа была ему знакома. На ремне у лейтенанта висела белая кобура, откуда выглядывала рукоятка пистолета.

– Посмотри краболовки, Исмет, – сказал дедушка Мишико, – они сухие.

– Крабов за борт успел выкинуть? Могу тебя задержать, как нарушителя государственной границы.

– Обижаешь, Исмет! Я только в нейтральные воды зашел. Немного сбился с курса. Ты же знаешь, у нас циклон разыгрался.

Мишико нажал какую-то планку справа от руля, и на стальных штангах из борта «Бегемота» выдвинулся плоский ящичек компьютера. Мишико его открыл и потыкал заскорузлым пальцем в клавиатуру. Экран монитора затеплился и все увидели карту прибрежных вод Черного моря.

– Что-то у меня клава забарахлила. Мы сейчас вот здесь. До Турецкой границы еще две мили.

Лейтенант слегка стушевался. Он сказал:

– А у меня другие координаты показывает… Сбился, что ли?

Он стал приглашать всех на борт своего судна, чтобы задержанные смогли убедиться в правдивости его слов. Акт о задержании иностранного судна-нарушителя тоже полагалось составлять на борту корабля пограничников.

– Паспорта с собой возьмите, – сказал Исмет.

И платочком вытер вспотевший под козырьком форменной фуражки лоб. Уже было понятно, что никто на пограничный катер и ногой не ступит. Все были потрясены компьютером на потрепанной и видавшей виды фелюге дедушки Мишико. И тут лейтенант увидел лежащего под одеялом мальчика. Он тоже заметил кровь на ноге мальчика и белую перевязку. Кольчугин успел залить рану йодом, присыпать стрептоцидом и перевязать бинтом.

Отец мальчика, поняв вопросительный взгляд офицера, стал пояснять:

– Это мой сын… Он сел в лодку…

Мишико перебил его:

– Бичо… Сам знаешь. Маленькие, глупые еще совсем. Решил поймать рыбину, без спроса отвязал ялик. Его штормом отнесло к вашему берегу, ну?! Мы целую ночь за ним гонялись, еле нашли. А рыбу он поймал. Нам с тобой, Исмет, такая рыба не снилась! Опять нэ вэришь?!

19

Исмет снял фуражку и знаком вызвал девушку из рубки. Она встала на носу и взяла автомат наизготовку. Видимо, у них был свой секретный знак, означающий «Внимание! Тревога!». Сначала известный всему побережью браконьер дедушка Мишико выплыл из тумана, вынул ножик из кармана. С ним оказались три подозрительных и небритых бичо… Вдруг обнаружился раненый мальчик… Радар турецкий показывает одно – нарушили границу, у Мишико – другое… У лейтенанта голова пошла кругом.

– Так. Холодное оружие всем сдать. Пистолет есть на борту задержанного судна? Хорошо – нет. Можно мне поговорить с мальчиком?

– Он усталый совсем сделался. Только уснул, – ответил Мишико.

Мальчик, услышав громкие голоса взрослых, высунул голову из-под одеяла. И увидел своего папу. Из глаз мальчика потекли слезы, сами собой.

– Папа! Гагра умерла… Я ее похоронил, в море!

Исмет совсем напрягся. Акцент еще сильнее проявился в его речи.

– Кто такой Гагра? Как – похоронил в море?!

Дедушка Мишико тоже стал мешать абхазские и турецкие слова.

– Гагра – собака такой. Кёпик по-вашему, по нашему – ала… Он старый был, этот ала! Рыжий такой псина. Просто состарился и умер! Ну?! Ты, Исмет, никогда не станешь юзбаши, если такой неумный! Никак с тобой нельзя разговаривать. Эрдоган и Путин договариваются, «Северный поток – два», слышал? А мы с тобой нефть не делим, но друг друга понять не можем! Ты свой президент слушаться будешь, а?! Мысль держи, Исмет!

Лейтенант воздел руки к небу:

– Дедушка Мишико! При чем здесь Эрдоган? У меня присяга и приказ! Я когда в вашем пограничном училище учился, старшина Гоменюк нам как говорил? Руки по швам – приказ выполнять!

– Знаю, как звали вашего Говенюка… У Эрдогана, думаешь, нет приказа?

– Кто может Эрдогану дать приказ, кто, дедушка?! Он наш главный командир! Комутан!

– Тебе комутан приказывает: отпусти малчика! Он раненный в ногу… А кёпик Гагра – в море утонул. Гагра умер, и в море его похоронили. Вот как у нас получается! И мы с тобой знаем, кто может отдать приказ Эрдогану.

– Кто?!

– Путин!

– На телефон – спутниковый, позвони Путин!

– Если я ему позвоню, тебя, Исмет, из вашего кагэбэ выгонят! У нас в кагэбэ таких балбесов не держат! У меня с собой писатэл едет. Он из Москвы. Друг Путина. Сейчас ему скажу – он позвонит!

Исмет схватился за голову и расхохотался:

– Друг Путина, Гагра в море утонул… Писатэл какой-то… Гагра это город такой, ну?! Раньше был турецкий, теперь советский! Как может город в море утонуть? Совсэм ты стал сказочник, дедушка Мишико! Рыбу он поймал… Сказочник Корней Чуковский, Буратино называется! Мойдодыр! А Трамп Эрдогану может приказать? А?! Лучше сразу Трампу позвоните, диверсанты проклятые, пока его из американского кагэбэ не выгнали! За предательство интересов афроамериканских негров![16]

Алексей Иванович отбросил блокнотик, кинулся к борту мотобота и закричал громче пограничника:

– Не надо Путину звонить! Госпожа пограничница, батоно Исмет, товарищ лейтенант! Посмотрите, какую рыбину поймал малчик!

Тоже заволновался, батоно – совсем уж по-грузински.

Девушка-пограничница наклонилась над бортом и всплеснула руками:

– Нэ балык якаладыина бак![17]

Мишико торжествующе добавил:

– Инсалар, Исмети, гюваймели![18]

Глаза лейтенанта округлились. Ну никак не мог такой худенький мальчик поймать такую толстую царь-рыбу! Он бросился искать рулетку, чтобы измерить тунца. Мишико важно сказал:

– Мэтр пятьдесят. Я и так вижу. Вес – сто килограммов. Так и запиши в свой протокол… Исмет, а Исмет? Давай мы тебе нашего тунца подарим. Начальника заставы угостишь – своего комутана! Правда, он тоже не поверит, что вы с девушкой поймали такую рыбину-швыбину.

Пограничник о чем-то коротко переговорил со своей напарницей. У которой автомат на груди. И пояснил, слегка кося глазом:

– Мерием, – оказывается так звали девушку, – курсантка из пограничного училища, она у меня на практике. Мерием спрашивает: мальчику температуру мерили? Если у него рана на ноге, его надо срочно госпитализировать!

Мишико перебил:

– Так вы берете тунца?

Исмет опять взорвался:

– Карабас-Барабас! Кута бени Аллах![19] Это у вас в кагэбэ одни балбесы! Видишь вон, над рубкой, зеленый огонек мигает? Там камера вмонтирована! Все, что здесь происходит, фиксируется! Ты предлагаешь мне взятку при исполнении служебных обязанностей! Я могу тебя сразу в наручники заковать!

– Э-э-э! Исмет! Так и скажи: не хочешь свежей рыбы – не надо. Я сегодня вечером, как только домой доберусь, твоего папу наберу? Ага! Мы давно с ним по душам не разговаривали… Какие у нас дети хорошие выросли, внучат надо бы показать, чтобы познакомились… Встретимся, вина выпьем, лодочка[20] покушаем. Вспомним, как служили вместе…

– Ага, дедушка Мишико! Где вы служили? Давно не разговаривали, лодочка не кушали… С тех пор, как в белорусских лесах партизанили! Или вы вместе Рейхстаг брали? Егоров и Кантария! – лейтенант захохотал.

Папа мальчика сказал:

– Давайте составим протокол, что вы нас остановили в нейтральных водах. У нас паспорта с собой. Отдельно напишем, что мы искали лодку с мальчиком, который поплыл на рыбалку. К объяснению приложим фотку тунца. У вас еще и видео будет. А нам нужно ребенка быстрее доставить в больницу.

Протокол составили на двух языках. Все расписались. Бумагу на русском Исмет обещал передать в российское консульство. Когда настала пора перебираться к себе на борт, Исмет снова заблыкал своими влажными, похожими на маслины, глазами.

– Мишико! У тебя есть маленько? Нас перед рейсом проверяют… Ну и вообще – законы шариата.

Дедушка Мишико съязвил:

– А камера визуального наблюдения не помешает?

Лейтенант ответил:

– А мы сейчас вне зоны наблюдения!

Он снова сделал знак девушке-пограничнице. Мерием сдернула с головы форменый зеленый берет и набросила его на глазок камеры.

Алексей Иванович уже разливал по кружкам.

– За Путина? – предложил дедушка Мишико.

– За Эрдогана! – ответил лейтенант Исмет.

На обратной дороге Алексей Иванович сказал папе мальчика:

– Знаешь, что значит Мерием? Упрямая и непокорная!

Нога мальчика лежала на коленях у дяди Автандила. Нога сильно болела, и мальчик не спал. Он раздумывал: «Все непокорные… Витька Пэдарангасава, мой папа, пограничник Исмет и дедушка Мишико. Мама правильно говорит – залупонистые. И даже Ленка – залупонистая. Она Алексея Ивановича папой не называет. Потому что он ей отчим».

Кольчугин задумчиво произнес:

– Или вот еще ала… Мишико сказал, что по-абхазски это собака. А вообще-то ала – конница в сирийской армии. И у римлян в легионах была ала. Хотя ведь есть такая порода собак – ала-бай[21]. Собака – бай.

Автандил, сумрачный и слегка растерянный, сказал:

– Я ему щеночка подарю, алабая. Гагра была кокер-спаниель… Спаниеля ему дарить теперь не надо. Печаль будет у него.

– Мне Левон сказал, что у его дяди, гинеколога, есть собака редкой породы – кане-корсо итальяно…[22] Она скоро ощенится. Кане-корсо – собака-гладиатор. Нэстик – он же помешанный на Риме… – заметил литератор.

– Я с Левой договорюсь, – сказал Автандил, – любые деньги заплатим.

– Боевых собак начинала разводить Олимпиада, мать Александра Македонского, – пояснил папа мальчика. – Гомер таких собак описал.

Дедушка Мишико прислушался к разговору и хмыкнул:

– Умные тут все, как я погляжу, собрались… Кони какие-то, Гомер! А кто у вас рыбу купит – Пушкин? Или Македонский, ну?!

20

Ну… Теперь уже совсем зима.

Мальчику сделали операцию в Сочи – сшили сухожилие. Операцию делал знаменитый хирург Жвания, друг Левиного дяди. В Гудауту Кольчугины возвращаться не стали, а сразу улетели к себе домой, на Север. Кольчугин в Торжок на новую работу не поехал. Ему позвонил их нефтяной губернатор, поблагодарил за верность Северу и пообещал помочь с жильем. Но многие осуждали папу мальчика за то, что он совсем не думает про семью и про мальчика, часто болеющего ангиной. Переверзис пришел к ним вечером в малосемейку, выпили, закусили строганиной. Переверзис расчувствовался и сказал: «Я тебя, Коля, вместо себя директором техникума оставлю! Вот в Крым съезжу, домик присмотрю и пойду на пенсию… Отец на родине помирать собрался». Дядя Автандил прилетал перед самым Новым годом. Он ехал к брату в Кагалым, хотел там устроиться сварщиком на нефтяную трассу.

– Я ведь технарь-радарщик, – сказал Автандил, когда они с мамой и папой мальчика пили на кухоньке «изабеллу» и закусывали мандаринами, – всю жизнь матрасы по лежакам раскладывать не будешь… Жениться собираюсь скоро, весной. Надо денег заработать на свадьбу!

Мама мальчика засмеялась:

– Я всегда говорила, что ты – молодец, Автандил! На ком, если не секрет?

– На девушке одной. Она в воинской части работает. Марсель меня с ней познакомил. Если бы не та девушка, мы бы мальчика в море не нашли… Она на радаре точку увидела и нам координаты потихоньку сказала.

Все помнили, что ее звали Гунда. Но вслух произносить не стали. Хотя Гунда по-абхазски совсем не то, что по-русски. Гунда – покладистая и красавица! И ударение на первом слоге.

Автандил приехал в монгольских унтах, шлеме авиатора и кожаной куртке «Пилот», с капюшоном. Он был похож на полярного летчика, который никак не может расстаться с Севером. Автандил привез мальчику в подарок рыжего щенка с большой головой и толстыми лапами. Щенок был похож на львенка. Даже на мордочке желтые крапинки. Автандил вынул его из-за пазухи и поставил на пол. Щенок сразу же сделал лужицу, повертел головой и заковылял к маме мальчика. Мальчик счастливо засмеялся. Мальчик ходил, прихрамывая, и местные врачи говорили родителям, что надо делать еще одну операцию. На лодыжке. И дело не в том, что первую операцию сделали плохо. Отлично сделали! Но задеты какие-то нервы, которые могут оставить мальчика на всю жизнь хроменьким. Оно ребенку надо?

Кольчугин спросил Автандила:

– А какая порода у щенка?

Автандил недовольно засопел:

– Знаешь, Коля, думаю, что обыкновенный дворняга… Когда стал собираться к вам на Север, алабая не нашли. Щенков итальянских, кане-корсо, гладиаторов, —тоже всех продали. Но я же обещал Нестору щенка. Вот и привез.

– Жизнь всегда богаче мечты, – сказал Кольчугин.

Мама мальчика взяла щенка за мягкую шкурку на загривке и приподняла. Щенок недовольно то ли рыкнул, то ли мяукнул, пустил маленькую струйку – у щенков так бывает – на прозрачную кофточку маме, принарядившейся по случаю гостя, и многообещающе закряхтел. Мама всполошилась:

– Этого нам только не хватало! Не кряхти. Где искать кони-корсо? А ты будешь жить на кухне! Нестик, принеси ему коробку и подстели тряпку. Там твоя рваная тельняшка лежит. Я ее постирала.

Мальчик, счастливый, притащил картонную коробку, в которой держал трансформеров, похожих на зеленых кузнечиков. Трансформеров он вывалил в пакет и спрятал за вешалкой. Там, где стояли лыжи.

– Мам, а как мы его назовем?

– Он же похож на львенка. И рычит так же. Давайте назовем его Лёвой!

Автандил одобрил:

– Левон Джамалович помогал мне выбирать. Я ему расскажу, что назвали Лёвой. Левон Джамалович будет доволен. Он вас летом в гости ждет.

Дочка Богемы и падчерица Алексея Ивановича Ленка прислала мальчику эсэмэску: «Собираюсь в августе на море. Ты приедешь, малышок?» Мальчик подумал и ответил: «Приеду, малышка». Богема оказалась не такой вздорной и глупой, как представлялась некоторым обитателям базы отдыха в Гудауте. Она, оказывается, была специалистом по творчеству поэтов Серебряного века, в частности – репрессированного Мандельштама. Который написал: «Мы живем, под собою не чуя страны…» Света опубликовала работу, которая вызвала негодование в фейсбуке. Как будто те, кто зависает в фейсбуках, знают наизусть хоть одно стихотворение Мандельштама.

Витьку Пэдарангасаву его отец, Герой Социалистического Труда, устроил учиться в Нахимовское училище в Питере. Понятно – по блату. Героям Труда все можно. Отец Витьки сказал: «Ему там всю дурь выбьют… А то я смотрю, он уже мухоморы в тундре начал жрать! Варит в котелке и – жрет. Варит – и жрет!» Мальчик другу Витьке завидовал. Когда прощались на перроне железнодорожного вокзала, Витька засопел, обнял мальчика и начал обнюхивать его широким, приплюснутым носом. Мальчик знал, что у некоторых северян, у чукчей и эскимосов – точно нет поцелуев. Ему папа рассказывал. Они просто нюхают друг друга. Мальчик Витьку тоже обнял. И сказал: «Я закончу четыре класса и – тоже в Нахимовское! Вместе будем учиться».

Алексей Иванович дал рекламное объявление в газету «Вечерняя Москва»: «Куплю щенка-гладиатора, породы кане-корсо итальяно». Хотя мог бы и не давать. Он еще не знал, что Автандил уже привез мальчику желтого щенка, похожего на львенка. На объявление никто не откликался. Богема сказала: «Нужно убрать слово “итальяно”. Оно пугает. Они думают, что щенок должен быть из Италии. А какая Италия, если все границы закрыты?»

Алексей Иванович уехал под Александров, сотый километр по Ярославскому шоссе, купил там домик в деревне и целую зиму писал повесть про мальчика, море и тринадцатый легион. Ему хотелось придумать что-то очень правдивое про рыбу, которую поймал мальчик. Ну, например, что тунца забрали в Институт океанологии для изучения редкого экземпляра. Никуда тунца не забрали. На самом деле дедушка Мишико не мог продать рыбу. Почти сто килограммов, как он и предполагал, отборного мяса тунца! Слегка розоватого и переходящего в цвет говядины на хребте. Хозяева ресторанов боялись проверок Госкомприроды и гнева местных зеленых. Защитники природы последнее время сильно ополчились. Они даже выбрасывались десантами на нефтяные платформы в океане.

Грета Тунберг, девочка, которую дважды номинировали на Нобелевскую премию за сохранение климата, на саммите ООН сказала с перекошенным от горя лицом «Как вы смеете!». Вообще-то она сказала про климат. И правильно сказала! Но перекупщики рыбы в Пицунде и в Гаграх, бандиты, выжившие в девяностых, приняли ее слова на свой счет и начали злобно перечислять в разговорах за бутылкой «изабеллы» болезни Греты. Кто им их подсказал? Может, Левон, который хотел отблагодарить дедушку Мишико. Лицензию у Левона не отобрали. А Левону подсказал, конечно, его дядюшка – врач-гинеколог. Болезни такие: синдром Аспергера – психическое расстройство аутического спектра, обсессивно-компульсивное расстройство и селективный мутизм. Сама Грета считала синдром Аспергера для себя даром, который и определил ее справедливое, она полагала, видение мира. Родители Греты под влиянием дочери стали вегетарианцами и отказались летать самолетами. Самолеты ведь портят воздух! Они разрушают озоновый слой атмосферы. Отказ от полетов стал одной из причин окончания карьеры матери Греты Тунберг, оперной певицы. Но это у них, на Западе. У нас по-другому. Левон попросил друзей, родственников и знакомых разобрать тунца по холодильникам и сохранить рыбу до весны. В мае наметили свадьбу Автандила и Гунды. На абхазские свадьбы собирается до четырехсот гостей. «Нажарим-напарим на всех! – сказал Левон. – На свадьбу пригласим мальчика с родителями». Мама мальчика придумала и запустила на своем сайте развлечений еще одну игру. Она называлась «Monster-Tuna». Произносится, как монста-тьюна. Тунец-монстр. Четыре уровня, рыбаки в яликах, пираты, акулы и пограничники на скутерах.

В феврале забуранило. Домик Алексея Ивановича заносило снегом чуть ли не по самые окна. Он рубил дрова, березовые чурки, топил печку, чистил дорожки и кормил птиц. В основном прилетали синицы и воробьи. Птицы так привыкли к Алексею Ивановичу, что садились к нему на плечи и на раскинутые руки с черными семечками в ладонях. Пальцы мерзли на морозе. Но в сильные морозы с неба будто упали снегири. Снегири не садились – они оказались очень пугливыми и важными. Прыгали по снегу, выпячивая грудь, купались в вырытых ямках. По вечерам Алексей Иванович устраивался перед печкой со стальной трубой «Рэмбо», курил трубку, подаренную Мишико, и слушал, как вьюга завывает за окном. Иногда он включал проигрыватель и крутил виниловые пластинки, которые ему подарила вдова очень известного в прошлом советского писателя. В основном – классика: Бах, Бетховен, Рахманинов. Но была и Мадонна, раннего периода. Диск 1986 года. «Open your heart», «White heat», «Live to tell», «La isla bonita»… Алексей Иванович долго придумывал имена и фамилии героям своей повести. Придумал. Но получилось неубедительно. И как-то, ему казалось, фанерно. Он вообще свои романы, написанные в прошлом, брал в руки с некоторой брезгливостью. А тут понял, что если оставит все, как придумал, он вообще свою последнюю повесть даже не откроет. И тогда он взял и оставил те же самые имена, какие и были у всех в жизни. Изменил только свое собственное имя-отчество. На самом-то деле его звали… Мы знаем, как его звали. Жизнь всегда богаче самой красивой мечты о ней, как однажды заметил папа мальчика. Кольчугин по-прежнему много читает про Рим и про Этрурию. А про Север не читает. Потому что он сам там живет. Алексей Иванович, сидя у огня печи, видит мальчика Нестора в недалеком будущем. Мальчик пойдет по своей дороге очень медленно, как поэт-пилигрим Басё. И может быть, он даже пойдет лениво. И даже может быть, он пойдет один. Никто ему не будет нужен на той дороге. Алексей Иванович подкладывает в пламя гудящей печурки сырых березовых поленьев. Сухие дрова сгорают, как порох. А сырые дают ровный жар. И огонь будет гореть до утра. А с гонгом в походном сидоре японского поэта все достаточно просто. Слушая звуки гонга, человек как бы возвращается сам к себе. Вибрации проходят сквозь тело человека и освобождают его от наносного, наполняя жизнь совершенно другим, подлинным, смыслом.

И вот еще что. Последнее про мальчика по прозвищу Клочок.

Мальчик закончил стихотворение, которое сочинял в море.

По морю лодочка плывет —

Она на берег не вернется.

От сердца ниточка не рвется

И прямо к солнцу приведет.

Потом Алексей Иванович ложится спать. Светка-Богема и дочка Леночка к нему, в снега, приезжают редко. Богема городская и любит, когда вокруг много народа, писателей, поэтов и студентов. А Алексей Иванович человек уже пожилой, хотя и совсем недавно он встретил самое главное в своей долгой и запутанной жизни. Во сне к нему приходит мама, которую он, увы, уже плохо помнит. Она в крепдешиновом платье салатного цвета и в босоножках на высоком каблуке. Алексей Иванович просыпается. Наволочка на подушке влажная от слез. Оказывается, во сне он горько плакал. Старческая сентиментальность много понявшего в жизни человека. Прилетает синица с желто-зеленой грудкой и стучит в оконное стекло. Птица просит зерен. Она словно говорит: «Эй ты, лысый! Не пора ли вставать!» Вроде бы выспался, но Алексей Иванович вдруг чувствует, как наваливается огромная усталость. И как-то все время отдает в левое плечо. От сердца. Правильно говорил Автандил: чачу и вино в жизни лучше не мешать. И натощак курить не надо. Да чего уж теперь жалеть об этом. Еще темно. Но ему совсем не страшно. Потому что мамы ведь не умирают насовсем. Они просто уходят на время. А потом они возвращаются.

Чтобы никогда уже не расставаться со своими детьми.

Иначе синица не стучала бы в окошко домика.

Примечания

1

В дальнейшем автор намерен оформлять прямую речь и мысли героев повести без кавычек и тире, подчеркивая тем самым особое мышление Димичела, часто превращающееся в поток сознания. – А. К.

2

Развиваться (англ.). Игра в жанре шутера-стрелялки. Шутер от англ. shooter – стрелок. Научно-фантастический кооперативный шутер, в котором команда из четырех игроков-охотников противостоит игроку-одиночке, управляющему инопланетным монстром. В ходе игры зверь растет, становясь сильнее и опаснее. Бегемот (от англ. Behemoth) – самый большой монстр, с самым большим запасом здоровья и брони. Неспособен прыгать, очень медленно двигается, а также сильно шумит. Может выплевывать расплавленную магму, притягивать охотников при помощи длинного языка и создавать каменную стену между собой и охотником. – Справка на сайте виртуальных игр «Монстр приходит трижды», созданном мамой мальчика. (Здесь и далее – примечания героев повести.)

3

В ненецкой мифологии сказочный народ маленького роста, живущий под землей. Это белокурые, со светлыми глазами гномики. Сихиртя в легендах часто трудятся кузнецами, и они очень добры к детям. Любят качаться на качелях, когда поднимаются на землю, чтобы набрать воды. – Из рассказа Сталины Ефремовны на уроке внеклассного чтения.

4

По некоторым источникам, молодой Цезарь мог участвовать в боях против войска Спартака. В последней битве у реки Силар Спартак возглавил попытку кавалерийского прорыва к ставке Красса, рассчитывая убить проконсула и переломить ход битвы. Но Спартак потерпел неудачу и погиб в схватке. Шесть тысяч рабов были взяты в плен и по приказу Красса распяты вдоль Аппиевой дороги. – Из рассказа папы мальчика на занятиях исторического кружка.

5

Все это – «Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие (“секретное тавро”), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого – пытать по неделе бессоницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом». – Выписка папы мальчика из «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицина.

6

На самом гребне перевала – стихи Мацуо Басё. Великого поэта и пилигрима. В то время ходить по Японии было очень трудно. Многочисленные заставы и бесконечные проверки документов. Басё ходил в большой плетеной шляпе и в светло-коричневом хлопчатобумажном плаще. На шее висела сумка. В руке посох и четки со ста восемью бусинами. В сумке лежали книги-антологии, флейта и крохотный деревянный гонг. Надо выяснить – для чего он носил с собою гонг? – Из записной книжки Алексея Ивановича.

7

Рассказ написан В. П. Астафьевым в 1984 году. Опубликован в 1986-м. Он обнажает многие нелицеприятные различия и противоречия в традициях и менталитете русского и грузинского народов того времени. В советское время свобода мысли и творчества приравнивалась чуть ли не к подвигу. Работа Астафьева вызвала огромный резонанс. Один из героев рассказа Отар говорит: «Народ по рукам надо знать, которые держат мотыгу, а не по тем, что хватают рубли на рынку. Тут есть генацвале, которые с гор спускаются на рынок, чтоб с народом повидаться – два-три пучка зелени положит под носом, – чтоб видно было, не напрасно шел. Цц-элый дэн просидит, выпит маленько з друззам, поговорит, поспит на зэлэн свою лицом, потом бросит ее козам и отправится за тридцать километров обратно и цц-элый год будет вспоминать, как он хорошо провел время на рынку…» Рассказ спровоцировал известную переписку Астафьева и Эйдельмана. На съезде Союза писателей СССР представители Грузии устроили Астафьеву обструкцию. Позже появилось гневное «Коллективное письмо грузинских писателей». – Примечание в блокноте Алексея Ивановича.

8

Древние названия Пицунды и Сухуми в период римского владычества. Также Батус – совр. Батуми, Гераклея – совр. Анаклия, Фазис – Поти, Никопсия – ныне Туапсе. Наиболее раннее описание Колхиды встречается у Геродота и Ксенофонта. – Примечание из рукописной книги «Древний Рим. Такой, каким он был».

9

Иное название римских носилок.

10

Ала – буквально «крыло», конное вспомогательное подразделение. Как боевая единица алы появились при Цезаре во время его галльских кампаний. – «Древний Рим. Такой, каким он был».

11

Иммуны – легионеры, которые обладали специальными навыками, дававшими им право на получение повышенной зарплаты и освобождали их от сторожевой службы. Они были обучены воинскому искусству и служили в боевой линии, когда это было необходимо. Кроме того, при легионе было множество купцов и ремесленников: каменщиков, стеклодувов и черепичников. Изготовление и ремонт осадных орудий было делом архитектора и его подручных. – «Древний Рим. Такой, каким он был».

12

В римской армии, как и в самих госучреждениях империи, обращалось огромное количество бюрократических бумаг, прошений, запросов и документов. Корникулярий возглавлял канцелярию и передавал бумаги по инстанциям. На каждого солдата имелось отдельное досье, в Рим регулярно отсылались сводки о направлении новобранцев в части, их медосмотрах, расписания дежурств, ежедневные списки паролей, списки часовых при штабе, записи уходов и приходов на службу, суммы полученного жалованья, поощрения и наказания легионеров. В канцеляриях имелись писцы и архивариусы; многие легионеры отсылались в канцелярии наместников провинций, где исполняли обязанности палачей, допросчиков и офицеров разведки. – «Древний Рим. Такой, каким он был».

13

Гора Дыдрыпш-ныха – большинство абхазов признают гору главным святилищем. В 1992 году глава Абхазии Владислав Ардзинба просил у святилища покровительства и защиты Абхазии. Абхазия осталась независимой. – Примечание Алексея Ивановича в записной книжке.

14

Фильм «Мандарины» – фильм грузинского режиссера Зазы Урушадзе вышел на экраны в 2013 году. Был номинирован на премии «Оскар» и «Золотой глобус» как лучший иностранный фильм. З. Урушадзе говорил: «В своем фильме я бегу от политики, я хочу показать… ценности человечности… Мы забываем о том, что все мы люди. Возможно, другого происхождения, из другого государства, другой веры, но всегда – люди. Это главное послание моего фильма – …оставаться человеком». Фильм не заявлял о безусловной правоте грузинской стороны в грузино-абхазском конфликте. Старик Иво спасает в своем доме, в деревне эстонских переселенцев, двух заклятых врагов, ранивших друг друга в бою, – чеченца Ахмеда и грузина Нику. Сначала они готовы убить друг друга. Но потом Ника спасает Ахмеда от несправедливого расстрела русскими солдатами. Сам Ника погибает. – Примечание Алексея Ивановича.

15

Юзбаши, тегмен – офицерские звания в турецкой армии, аналогичные капитану и лейтенанту российской армии. – Примечание Алексея Ивановича.

16

События происходят незадолго до выборов президента США.

17

Посмотри, какую рыбу он поймал! (турец.)

18

Людям нужно верить, Исмет! (турец.)

19

Попросил помощи у Аллаха – дескать, спаси, сохрани и помилуй (турец.).

20

Так в Абхазии называют хачапури.

21

Среднеазиатские овчарки (алабай и тобет). Порода сформировалась в результате народной селекции в течение более чем четырех тысяч лет на огромной территории, простирающейся от Каспийского моря до Китая и от Южного Урала до Афганистана. В алабае течет кровь древнейших собак Азии и боевых псов Месопотамии. Бег по асфальту и ношение шлейки со свинцовыми грузами противопоказаны алабаю в любом возрасте, так как это разрушает суставы. Алабай состоит в тесном родстве с тибетским мастифом.

22

Итальянская порода собак, одна из самых древнейших на земле. Официальными предками собак породы кане-корсо считаются древнеримские боевые собаки, которых использовали в качестве травильных собак-гладиаторов. В Италии по сей день говорят: «Храбрый, как корсо». Без команды кане-корсо не проявляют агрессии. Шагом не ходит – только иноходью. – Примечание Алексея Ивановича.

Content

Александр Куприянов
О! Как ты дерзок, Автандил!

Так не бывает? Бывает!

Таймери

От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Акафиста за единоумершего

О! Как ты дерзок, Автандил!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания