А. И. Куприянов

Истопник

Кинороман с курсивом, хором и оркестром

Посвящается

Юрию Лепскому,

Игорю Коцу

Горе тем, которые зло называют добром.

И горькое почитают сладким.

Книга пророка Исайи. 5:20

Дед и внук

Вступление

Когда умер Сталин, мне было два года. Тогда же вернулся с Сахалина мой дед. Первый раз он побывал там на царской каторге как дуэлянт. «Его даже на расстрел водили!» – с осуждением говорила позже мне, повзрослевшему, мама. Для побега с каторги они с другом, чеченцем Мангаевым, украли шхуну. Ели сырое мясо акул. Шхуна оказалась дырявой и затонула где-то у Холмска. Правда или нет – не проверишь. Когда я поступал в Холмское мореходное училище, по вечерам, на закате, выходил на пирс и подолгу вглядывался в даль. Неужели я думал, что шхуна может возникнуть на горизонте? Как одинокий радист, я посылал сигналы во временное пространство, надеясь получить ответ.

Второй раз, уже в советские годы, деда сослали на остров, как тайного агента Японии. И как анархиста армии Тряпицына. Яков, со своей матросней, сожгли дотла Николаевск-на-Амуре. Мой дедушка партизанил где-то поблизости. Спалили порт для того, чтобы он не достался захватчикам. С которыми дед, если верить органам НКВД, уже начал чего-то мутить. Ну вот вам и первый оксюморон (объяснение см. ниже) из жизни моего легендарного деда. Он сам нещадно лупил японцев из берданки с борта кунгаса. А потом им же и «продался». Следователей НКВД он называл энкаведами. Факт дедовой борьбы с оккупантами энкаведы отрицали. Мол, умело маскируется, сахала – то есть беглец с Сахалина. Кунгас же, поясним, огромная просмоленная лодка. Туда входит не один центнер рыбы. «Живое серебро лососей» – образно писал я, начинающий поэт и селькор, про кунгасы с рыбой в местной газете «Ленинское знамя». А возрожденный Николаевск стал городком моего детства. Деревня, в которой я родился и вырос и которую основал мой дед, километрах в сорока от Николаевска. Дед все-таки сбежал с каторги. На этот раз они пешком с Айтыком Мангаевым перешли подтаявший лед Татарского пролива. Отвоевав на Гражданской, дед организовал рыболовецкую артель. Разумеется, она называлась «Буря». Было бы странно, если бы они с Айтыком назвали ее «Бриз». Бриз – это легкий ветерок.

Потом артель переименовали в «Ленинец». А могли бы ведь и «Сталинцем» наречь. Айтык в «Буре» работал счетоводом. Ловили горбушу и кету. У амурских лососей красная икра. Солили бочками. И вот теперь я думаю: какие секреты могли продать мой дед и Айтык, артельщики, японцам? Начертить схему океанской пропасти, где из малька-сопельки вырастает лосось-гигант?! Узнав тайны глубин, милитаристы проложили бы маршруты для прохода подводных лодок к берегам Николаевска. Но и тут осечка! Координат тучных пастбищ, где в тайне от всего мира кормятся лососи, до сих не определили даже большие ученые! Дед свободно читал по-немецки, но ихтиологом он не был. Может, японские спецслужбы интересовали тёрки? Таежные урочища, где рыбы, поднявшись из морских бездн, продолжали свой род. Лососи проходят тысячи километров, чтобы отметать икру и погибнуть там, где родились. Как они находят путь назад?! Мой дед, затейник, мог предложить своим очкастым «кураторам» из спецслужб: «А давайте пустим по следу горбуши специально обученных дельфинов-разведчиков!» Однажды он раскрыл мне тайну возвращения амурской рыбы домой. Сюжет сродни библейскому возвращению блудного сына. Чем старше я становился, тем больше убеждался в справедливости пути, избранного серебристыми лососями.

Ну а деду тогда, конечно, припомнили всё. И его гусарство в царской армии. И угнанную шхуну. И их с Яшей Тряпицыным неосуществленную мечту – Дальневосточную республику. Которую они собирались строить отдельно от комиссаров. Успели даже выпустить собственные деньги. Сепаратисты. Бумаги тогда не хватало. Червонцы отпечатали на лентах китайского шелка. Один мой друг, детский писатель Валера Шульжик, держал шелковые червонцы в своих руках. Они как-то дошелестели до хрущевских времен. Валерий ходил тогда матросом на колесном пароходе «Карпенко» по Амгуни. В тех местах и повели на расстрел Якова Тряпицына с боевой подругой Ниной Лебедевой-Кияшко, яркой комиссаршей. Они были закованы в цепи. Якову исполнилось двадцать три года, Нина – на четвертом месяце беременности. «Если будет сын – назову его Яковом!» – крикнула она Тряпицыну в ночи, на прощанье. До последнего не верила, что революционные матросы расстреляют ее за предательство коммунистических идеалов.

У деда жизнь сложилась все-таки удачней.

Если не считать фиолетового шрама на горле. Который он умело маскировал бородой.

Писателя Шульжика мы звали Шуль. Шуль говорил нам, слушателям литературного объединения: «Настоящий матрос не плавает, а ходит. Плавает… понятно что! В проруби». Нам, начинающим поэтам, было понятно. Образность последнего постулата, согласимся, сомнительна.

Но точность формулировки безукоризненна. На Охотском побережье настоящих матросов, впрочем, как и авантюристов, до сих пор хватает.

А уж в прежние-то времена…

Деда обвинили в троцкизме. Да еще и КРД нахлобучили – контрреволюционную деятельность, направленную на подрыв экономики молодого государства. Пиратские мару японцев – шхуны – шныряли в водах Амурского лимана. Они интересовались исключительно красной икрой. Был ли у моего деда тайный сговор с акулами капитализма? Знаменитая тогда 58-я статья УК расставила все точки над «и». Конкретно: 7-й пункт – подрыв промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения и кооперации. Наказание – до 10 лет исправительно-трудовых лагерей. Дед отсидел то ли четыре, то ли пять. А потом его сослали. Дружок Айтык, кстати, тоже загремел следом. Куда можно сослать с низовьев Амура дальше Сахалина? Только в Японию! О чем они, может быть, даже и мечтали. Если вспомнить про дырявую шхуну. О, как вкусно произносил дед это – за кордон! Словно виски закусывал икрой. Но не все мечты сбываются… Я ничего не записал из его рассказов. Наверное, тогда еще был просто мал. Зато я запомнил, как он поет песню про ворона. Он ее пел, трагично добавляя к словам букву «д»: «Ты не вейся, д-черный ворон, эх, над моею д-головой! Ты добычи не д-дождешься…» Волнуясь, он слегка заикался. Мама плакала: «Зачем вы душу себе надрываете?!» Дед отвечал, словно целился – хищно прищуривая правый глаз: «Для хруста!» И добавлял непонятное: «Всем сестрам – по серьгам». Поразительно! Много лет спустя я узнал, что песню про ворона любил петь нарком и палач Ежов. Цитирую из книги «Сталин и его подручные» Дональда Рейфилда: «И даже тогда, когда он заведовал круглосуточным террором, он любил, с прекрасной, прочувственной интонацией, петь песню о смертельно раненном солдате. “Черный ворон, что ж ты вьешься, да над моею головой!”».

Палач и жертва любили одну и ту же песню. На царской каторге деда заковали в кандалы. На сталинской он был расконвоирован.

И вот вам второй оксюморон моего деда. Никаким врагом народа и японским шпионом он, конечно же, не был. Но никогда не жаловался на годы неволи и лишений. Никуда не обращался в поисках защиты от несправедливости. Его реабилитацией занималась мама. Своего отца, да и мать тоже, она звала на «вы». Когда я стал интересоваться историей, мама объяснила мне страшную правду про «сестер» и про «серьги». Дед считал, что всякий народ достоин своей власти. То есть репрессии народ заслужил? Такая правда была потяжелее легенд про расстрел, червонцы на китайском шелке и про беременных комиссарш. Я не мог ее принять. Совсем недавно прочитал в интервью с Александром Сокуровым: «Уверенность, что какая-то политическая организация или конкретные люди виноваты в том, что происходило, и ответственны за тяжелые, необратимые последствия, очень распространена в России. И совсем не распространена мысль о том, что мы – та самая страна, где народ в большей степени отвечает за все, что творилось с нами на нашей же территории…»

Я не согласен с Сокуровым. Но мой дед сказал то же самое гораздо раньше всемирно известного режиссера. Полвека прошло. Впрочем, еще одна деталь. Существенная. Был такой пророк, Исайя, который персидского царя Кира назвал помазанником Божьим. Восьмой век до нашей эры. Исайя первым заявил, что всякий народ заслуживает ту власть, которая над ним. Другое высказывание пророка, не менее важное, взято эпиграфом к этому роману.

Что я помню еще? Дед сидел в белой рубашке, с отложным воротником апаш, в хромовых сапогах и полувоенных брюках-галифе. Он ласково называл их – гали. Улыбался. Перед ним на столе стоял лафитник. Водку он пил исключительно из хрустального графина. А в хрустальной же вазочке горкой лежала икра. Присыпанная сверху луком. У нас говорили: «Для хруста!» На Нижнем Амуре красной икры много. Как, скажем, ягоды морошки на Шантарских островах. Или как картошки под Воронежем.

Картошка и морошка – рифма здесь случайна.

Хотя, как оказалось, многое в жизни кем-то рифмуется. Узнать бы – кем?!

Дед-анархист, пророк Исайя и режиссер Сокуров. Чем вам не рифма?

Мои внуки давно уже не мальки. И они ничего не знают о том времени.

Да и мне кто-то подсказывает – пора возвращаться.

Узнать бы – кто?!

Пропасти океана, как и тучные пастбища, чреваты перееданием. Пользуясь стилистикой настоящих матросов – обжорством. Жаль, что понимаешь это поздно. Когда утром завтракаешь таблетками. Тут главное не пропасть в безднах океана и не упустить точку возврата. Другой мой друг, легендарный журналист Геннадий Бочаров, как-то поделился под рюмку: «Раньше мы жили хорошо. Теперь живем отлично! Ты не знаешь, почему все время хочется туда, где было просто хорошо?» Люди как лососи. Умеют возвращаться. Мы закусывали с Бочаровым красной икрой. Я присыпал ее, как и положено, сверху лучком. Форма документально-художественного киноромана избрана по единственной причине. Клиповое сознание нового поколения не приемлет прозаических длиннот. Дело не в заигрывании с новой братвой из фейсбука. В каждом времени свои анархисты и свои гаджеты. Социальные сети в России превратились в одну огромную прорубь. Не знаю, можно ли пулемет Максим считать гаджетом?

Дело в желании быть понятым молодыми.

Недавно я рассматривал последнюю фотографию своего деда, Кирилла Ершова – дважды зэка России. Я обнаружил у него на лбу, между бровями, жесткую складку, похожую на шрам. Ее называют в народе морщиной гнева. Может, его ранило на Гражданской? Удивительное дело! Точно такая же складка залегла и у меня на лбу. А ведь на дуэли я не дрался. Меня не вели на расстрел. Не ссылали, как врага народа, на Сахалин. Да и вообще акульего мяса я не люблю и пою другие песни. Я хочу, чтобы сейчас их услышали мои внуки. И Вы, мой д-дед. Двойная «д» здесь, я полагаю, понятно для чего? Она исключительно для хруста. Оксюморон же, кто запамятовал, сочетание не сочетаемого. Например, горячий снег. Или свободный зэк. Зэк не может быть свободным.

Но когда он уходит в побег, снег под его ногами – горячий.

Можжевеловый куст[1]

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал вдали металлический хруст,

Аметистовых ягод услышал я звон,

И во сне, в тишине мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.

Отогнув невысокие эти стволы,

Я заметил во мраке древесных ветвей

Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст,

Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим

Облака пролетают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст…

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

Пролог Что поёшь – в то и веришь

Поэт Николай Заболоцкий начинал свой лагерный путь под Комсомольском-на-Амуре, в поселке Старт. В некоторых воспоминаниях почему-то Штарт. Наверное, рассказчик, уже без зубов, шепелявил. Заболоцкий сидел на знаменитой стройке-500. Так называли строительство Байкало-Амурской магистрали от Комсомольска до Советской Гавани. Здесь география страны заканчивалась. Край света. Рядом только порт Ванино, знаменитая тюрьма-пересылка. Зэки пели:

Я помню тот Ванинский порт

И шум пароходов угрюмый,

Когда мы спускались на борт

В холодные, мрачные трюмы.

Сортировка дьявола. Отсюда дорога вела на Колыму. То есть в могилу.

Есть такое выражение, его все знают: свет в конце тоннеля.

Оно означает надежду. А тут получалось наоборот.

В конце света они строили свой тоннель.

Надежда не покидала их!

Здесь и развернутся события нашего киноромана.

Строго говоря, Дуссе-Алиньский тоннель географически не попадает в отрезок от Комсомольска до Совгавани. Он за Ургалом. Отсюда до города юности, как называли Комсомольск добровольцы, – а были и они, – еще топать и топать. Тоннель начинали рыть зэки Бурлага – Буреинского лагеря, потом его передали в Амурлаг. Управление базировалось в городке Свободном. Только представьте! Тяжелые шаги по коридору, воронок, камера, допросы… Москва-сортировочная, а потом – раз! И ты в Свободном. Многие воспоминания дуссе-алиньских зэков начинаются с этого городка в Амурской области. Там дозревали гроздья лагерных пунктов, которые щедрой рукой генерал Френкель, командир Бамлага, разбрасывал вдоль всей магистрали. Какое-то время тоннельщики подчинялись Управлению строительства № 500, или проще – стройки-500. Бамлаг в те годы подвергся не одной реформации. В памяти заключенных Дуссе-Алинь остается не Амурлагом и даже не Бамом. А стройкой-500.

Так мы его и будем впредь называть в нашем повествовании.

Заболоцкий четыре года слышал звон костылей, забиваемых в шпалы, металлический хруст щебенки под колесами тачек, лай сторожевых псов и крик начкара… «Вы поступаете в распоряжение конвоя!»

Молитва начальника караула.

Вот как назывался утренний крик начкара.

Скоро и вы услышите металлический хруст. И почуете запах смолы.

А пока вы слышите музыку и пение. Большой академический хор исполняет «Можжевеловый куст» на стихи Николая Заболоцкого. Не лирический романс про разлуку с любимой звучит, а трагическая оратория. Песня-пролог. Ее словам мы придаем в киноромане особое значение. Услышать вдали металлический хруст. Увидеть во мраке ветвей чуть живое подобье улыбки твоей… Наконец, отгибать невысокие эти стволы. Заболоцкий нашел свои образы для «Можжевелового куста» в последние годы своей жизни. Стихотворение написано в 1957 году, Заболоцкий ушел в октябре 58-го. Можжевельник он встретил у Крымской тропы, где гулял с женой Катенькой накануне их разлуки. И аметисты дарил уже не супруге, которая уходила от него на долгие два года к писателю Василию Гроссману. А совсем другой женщине, Наталье Роскиной. За простыми и бесхитростными строчками нам видится другое. Металлический хруст нельзя услышать в заснеженном Переделкино. Он, как и мрак ветвей, приходил к Заболоцкому в снах-воспоминаниях. Металлический хруст щеколды на воротах лагеря. Металлический хруст щебенки, когда на нее укладывают стальные рельсы. Мрак хвойных веток тайги, укрытой дождями и туманами долгой осени. А можжевеловый куст это зашифрованный тундровый стланик на гольцах Дуссе-Алиньского перевала.

Он запрещал говорить при нем о сталинском поселке Старт.

В некоторых воспоминаниях – Штарт.

И сам ничего не рассказывал.

Боялся. Но не мог запретить себе помнить.

Стихотворение Николая Заболоцкого про можжевеловый куст – зэковская молитва, перед тем как уйти навсегда. Никого и ни в чем не упрекая.

Уйти в вечность. Да простит меня Бог, можжевеловый куст!

Играет симфонический оркестр. Звучание мощное. Холодок, тот самый, тревожащий еще с 30-х годов, бежит за ворот. Первые две начальные строки каждого куплета исполняет солист. Это зэк. С лицом падшего ангела. В полосатой робе, он стоит перед хором, на фоне черных фраков и белых манишек. Зэки в полосатом отбывали свой срок в лагерях особого режима. Его голос пронзительно чист. И мы вдруг понимаем – по выражению лица, по напевности его вокала, что перед нами кастрат. Или…

Он женоподобен.

Зэк театрально отставляет ногу в стоптанном башмаке, картинно заламывает руки у груди. Седые волосы его, причесанные на пробор, набриолинены, щеки припудрены, губы подкрашены помадой. Шут гороховый! Арлекин, Пьеро с белой маской вместо лица…

Но почему нам так горько? Почему его так, до слез, жалко?!

Болезненное несоответствие невыразимо печального содержания и странной, если не сказать больше – уродливой формы.

Дисгармония, распад, разрыв…

Укол смертоносной иглы.

Никакой толерантности мы здесь не чувствуем.

На лице солиста отчаяние и обреченность.

Оператору и режиссеру придется изрядно потрудиться, чтобы точно передать глубину страдания человека, прошедшего сталинские лагеря. И ставшего тем, кем он стал. Впрочем, киношники, о! эти колдуны света и тени, шаманы деталей и нюансов, маги, наконец, перевоплощений, не нуждаются в советах беллетриста. Тарковский и Феллини. Кончаловский и Сокуров. Они могли бы точно передать состояние Божьей кары, настигшей певца в полосатой робе. Насильно нельзя изменить природу человека.

Только Бог может позволить себе сделать это.

А еще на память здесь приходят Босх и Брейгель.

Вот чьи сюжеты угадываются нами в трагическом пении хора на сцене.

Перед зэком на пюпитре ноты. Он поет по нотам.

Он слегка похож на Вадима Козина. Мы понимаем, что в прошлом зэк – известный артист. Может быть, он даже пел в Большом театре.

Козин отбывал свой срок на Колыме.

И умер в Магадане.

Заключенных тогда называли по-разному. Сначала были просто л/с – лишенные свободы. А с 1934 года – ЗК, зэка, зэки. В документах писали через косую – з/к. Горько шутили: забайкальские комсомольцы. Или заполярные. Даже встречалось название «зыки».

Мы же будем называть их так, как они называли сами себя. Зэки.

В хрущевские времена, когда наступило время развенчивания культа личности Сталина, почему-то принято было считать, что репрессиям подвергались лишь верные ленинцы и знатные коммунисты: комбриги, директора заводов, секретари обкомов и крайкомов партии. Это не так. Сажали всех – крестьян, командармов, «недобитых кулаков», инженеров, учителей, рабочих, поэтов, красную профессуру. Заключенные делились по категориям: уголовники, политические, повторники, суки… Политические сидели по знаменитой 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР.

Были среди сидельцев и мужики.

Они же черти и лохи. Обыкновенные работяги.

Такие, как Иван Денисович из бессмертной повести Солженицына.

А еще накипь – аристократы ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей).

В свою очередь, уголовники делились на касты.

Паханы, полнота, порчаки, мастёвые, урки… Потом шли общие, для урок и политических, подкасты: придурки, бакланы, шныри, фитили, доходяги.

Впрочем, доходяга и фитиль почти одно и то же. Фитиль догорает.

Доходяга ищет свою последнюю корку хлеба на лагерной помойке.

Осип Мандельштам был доходягой. Язык не поворачивается так называть великого поэта. На Третьей Речке, под Владивостоком, Мандельштам погиб от болезней и голода. В пересыльном лагере.

А Николай Заболоцкий придурялся чертежником.

Нам не один раз придется обращаться к языку сидельцев. Кинороману необходим речевой фон той эпохи. Постараемся не особо, правда, вдаваться в подробности лагерного сленга. Зависимостью фонем от морфем занимался, как известно, Иосиф Виссарионович. Названный в известной песне большим ученым. У него на все хватало времени. И расстрельные списки подписывать, и критиковать академика Марра, идеалиста языкознания, и Платона читать.

В подлиннике.

Сами лагеря назывались по-разному: Степлаг, Карлаг, СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения, БАМлаг.

Все они объединялись понятием ГУЛАГ.

ГУЛАГ – Главное управление лагерей. БАМлаг, о котором пойдет речь в киноромане, мы будем привычно называть Бамлагом. Писать не как аббревиатуру, а как слово. Но с большой буквы.

Как того потребовала орфография новых языкознанцев. Мы еще приведем, скорее всего в заключительных титрах, глоссарий – словарь зоны. Список слов и понятий, на которых иногда изъясняются наши герои. Мы также покажем некоторые различия в написании отдельных географических названий тех мест. Таковых немного, но есть. Пока же, по ходу повествования, обозначим жаргон и понятия, присущие уголовному миру, курсивом.

Все подлинные документы, которые процитированы в киноромане, выделены особым шрифтом.

Мат и брань, привычные среди лагерников, в киноромане не звучат, автор использует близкую по смыслу лексику, разрешенную цензурой.

Знайте заранее.

Да, ну а почему все-таки хор?! Какое коллективное пение под оркестр, если ночью от мороза волосы примерзают к нарам? А днем от цинги выпадают зубы. Кровью харкают на снег зэки-тубики. Какой вокал, если одной из пыток была пытка бессмысленным трудом: заключенных заставляли на сорокаградусном морозе часами переливать ведром воду из одной проруби в другую! До песен ли при такой жизни?!

Пусть знает читатель: в любом, самом захудалом лагерном пункте, командир ставил задачу перед начальником КВЧ (культурно-воспитательной части): «Обеспечить хор! Чтобы через месяц пели!»

Зачем?! Изощренное издевательство особого рода?!

Точно ответил Солженицын: «В первостепенном воспитательном значении именно хора политическое начальство (имеется в виду начальство лагерей – здесь и далее примечания мои. – А. К.) убеждено суеверно. Остальная самодеятельность хоть захирей, но чтобы был хор! Песни легко проверить, все наши. А что поёшь – в то и веришь» («Архипелаг ГУЛАГ»).

Не забудем и про отдельную функцию хора в античной трагедии.

Время, про которое мы ведем речь, конечно, не античность. Оно было совсем недавно. Но трагедий в нем случилось не меньше. Наш фильм начнется с песни. Их будет немало в киноромане. Но это не значит, что страшное время мы собираемся принарядить в гламурные юбки мюзикла или в водевильные шляпки оперетты. В фильме много тяжелой правды.

Нужно приготовиться к ней. Вам помогут это сделать:

слова из Книги пророка Осии;

строки Евангелия от Матфея;

стихи Анны Ахматовой;

Сейчас они возникают на тяжелом бархате занавеса сцены.

Бархат темно-бордового цвета.

Ибо Я милости хочу, а не жертвы <…> более, нежели всесожжений.

Книга пророка Осии. 6:6

…если бы вы знали, что значит: милости хочу, а не жертвы, то не осудили бы невиновных.

Евангелие от Матфея. 12:7

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Анна Ахматова.

Не бывать тебе в живых (1921)

Песни в фильме исполняют группы: «Ленинград» (солист Шнур), «Ногу свело» (солист Покровский), «Би-2» (солист Лева Би-2), «Любэ» (солист Расторгуев); солисты: Иосиф Кобзон, Александр Городницкий, Елена Ваенга, Гарик Сукачев, Александр Малинин и Диана Арбенина. Играет Большой симфонический оркестр. Партию скрипки, дуэтом с Анастасией Кауфман, на празднике первого поезда, исполняет девочка-скрипачка Лея Чжу, мировая звезда. Аранжировка Ванессы Мэй – ария Каварадосси из оперы Пуччини «Тоска». Композитору фильма предстоит, взяв за основу музыкальную тему арии, написать «Марш энкаведов».

Мы также надеемся и на то, что будущий режиссер фильма очень точно подберет актеров для исполнения как главных ролей, так и персонажей второго плана. Да и артистов массовок тоже. Сегодня в отечественном кино, в так называемых сериалах, которые собирают высокие рейтинги на телевидении, существует прием сборки фильма, как строительной конструкции. Чаще всего наивной. Почти детской. Подлинность фигур и характеров заменяется клише и штампами. Герои сериалов, в исполнении молодых и, безусловно, талантливых актеров, неубедительны. Осознание советского времени в таких фильмах как раз и можно сравнивать с конструктором «ЛЕГО». Шевиотовые (обязательно!) гимнастерки офицеров. Все герои с упрямо сдвинутыми бровями, у них смоляные чубы. Или непокорные вихры. Красные ромбы на рукавах гимнастерок, хромовые сапоги. Наган в кобуре – пупырчатая кожа желтого цвета. Как будто в жизни кобуру шили только из свиной кожи. Видимо, оператору просто потребовалось желтое пятно в кадре. Барышни обязательно в крепдешиновых платьях и в туфельках на низком каблучке, белые носочки.

Такие же белые воротнички, под горло.

Иногда вязаные. Прически с каким-то воланами на голове.

Честно говоря, даже сомневаешься: не водевиль ли снимали?

Часто – вуали на шляпках.

Черный воронок – машина такая; старый партиец – верный Ленину большевик, с седыми патлами на голове, распадающимися на пряди. Как у Максима Горького. Громоздкий сейф, в котором хранятся «дела». В них неопровержимые доказательства и самооговоры. А поверх папок – наган… Графин на столе под зеленым сукном. Граненый стакан. Лампа с абажуром. Ее свет будут направлять в глаза допрашиваемых.

У молодого поколения нет подлинной картины Сталинской эпохи.

Только набившие оскомину штампы.

Надеюсь, сегодня вы прикоснетесь к правде.

За кадром продолжает звучать песня. Может, это «Можжевеловый куст» Николая Заболоцкого, главная песня нашего фильма.

А может, «Сиреневый туман».

Слова у «Сиреневого тумана», считается, народные. Но это только так считается. Наши герои еще вернутся к истории советских песен.

На бордовом бархате занавеса сцены возникают титры. Их много.

Хотелось бы предупредить читателя о том, что в повествовании титры являются полноценным текстом, а не вспомогательным.

Рекомендуем титры читать внимательно.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Костя Ярков – чалдон. Лейтенант Смерша, потом старший лейтенант НКВД. Позднее, при увольнении в запас, капитан МВД. Сначала сотрудник Управления Амурлага, потом – порученец командира Бамлага генерала-лейтенанта Френкеля. В 1954–1955 годах студент Комсомольского-на-Амуре педагогического института. Бомж и бродяга на железнодорожном вокзале, охранник в старательской артели «Амгунь». В 1956 году работает истопником Дуссе-Алиньского тоннеля. Любит Сталину Говердовскую. Охотник и снайпер. На фронте кличка – Ярок.

Сталина Говердовская – родом из Белоруссии. Отец поляк-политкаторжанин. Говердовская – начальник женского лагпункта западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля. 73-й километр восточного участка БАМа. Старший лейтенант НКВД. Женщины-заключенные зовут Сталину Георгиевну биксой изюбровой. Говердовская яркая блондинка с прекрасной фигурой и длинными волосами, почти по пояс. Волосы она стягивает узлом на затылке и прячет под синим форменным беретом. В ее поведении, в манере говорить и в походке угадывается шляхетство. Ещэ польска нэ сгинэла… Откуда она у советского офицера НКВД?

К лицу ли? Следователь разберется.

Герхард Кауфман – коллеги часто зовут его Герыч и Гера. Расконвоированный, потом досрочно освобожденный. Кандидат геологических наук. То ли немец, то ли еврей. Начальник мерзлотной станции. Геокриология (мерзлотоведение) – раздел геологии. Наука, изучающая мерзлые горные породы. Герыч любит поучать старших по должности. Ищет орфографические ошибки во всех официальных бумагах. Нарушает сроки сдачи в главк отчетов по исследованию вечной мерзлоты. Педант. Бреется каждый день. Часто рассказывает о своей дочери от первого брака, которую зовет Мотя. А вообще-то она Матильда.

Иосиф Сталин – вождь и отец народов. Партийная кличка Коба. В детстве звали Сосо. В некоторых лагерях Иосифа Виссарионовича неуважительно обзывали гуталинщиком и черножопым. Отец Сталина был сапожником. В дуссе-алиньских лагпунктах его так не называли. В киноромане Сталин появится в образе шашлычника. Натурально. Жарит шашлык у себя на ближней даче. Сталин очень много читал. По некоторым сведениям – до трехсот страниц в день. Начальниками ГУЛАГа часто назначал талантливых евреев-управленцев. Хитрюга… Хотел, чтобы народ ненавидел евреев. Как ненавидел их он сам. В детстве, в городке Гори, подговорил друзей-мальчишек загнать в синаногу свинью. Так он мстил богатым торговцам-иудеям, в домах которых прибиралась и стирала его мать, красивая грузинка Кеке (Катерина). Мальчишки Сосо не выдали. Но православный священник сказал на проповеди: «Нельзя пускать свинью в один из домов Бога». Сталин не мог понять, как можно защищать чужую веру? Сын Сталина от первого брака, Яков Джугашвили, попавший в плен к фашистам, на допросе сказал про евреев: «Евреи не могут работать. Они могут только торговать!»

Сталин курит трубку, набивая ее табаком папирос «Герцеговина Флор».

Взгляд – рысий. Учился в православной семинарии.

Гость из Великого Прошлого – человек, похожий на Сталина. На митинге в 1977 году, по случаю очистки Дуссе-Алиньского тоннеля ото льда, его так и представят. Гость из Великого Прошлого! Внимательно, словно изучает, смотрит он на Гостя из Великого Будущего по имени Володя. И слушает его речь. Кажется, что он присматривается к Володе.

А можно ли его назначить начальником стройки-500?

Курит трубку, набивая ее табаком все тех же папирос.

Взгляд тот же. Рысий.

Гость из Великого Будущего – человек, похожий на Владимира Владимировича Путина. На митинге в честь прихода первого поезда на Дуссе-Алинь его именно так и представляют. Гость из Великого Будущего! Умеет произносить речи, после которых и члены Политбюро, и современные лидеры иностранных держав задумываются.

Знает немецкий язык, историю и культуру Германии.

С Иосифом Виссарионовичем Сталиным они на «ты».

Любит иронично отвечать на вопросы иностранных корреспондентов.

Глаза голубые.

Нафталий Аронович Френкель – генерал-лейтенант инженерных войск, командир Бамлага, а потом и руководитель Главного управления железнодорожного строительства МПС. Вплоть до 1947 года. Легендарный человек. Одни считали Френкеля гением, другие палачом. Бывший член одесской банды Япончика, миллионер, авантюрист. Отбывал срок в лагере на Соловецких островах. Написал письмо Сталину, где изложил идею эффективной модели управления советскими концентрационными лагерями по принципу «как потопаешь, так и полопаешь». Сделал головокружительную карьеру. Остался жив во времена всех сталинских чисток. Дважды (по некоторым сведениям трижды) награжден орденом Ленина. Еще его звали бухгалтером дьявола.

Феноменальная память на лица и цифры.

В нашем фильме Френкель ходит с тростью, в кожаном пальто. Белым шарфом-кашне кутает шею.

Сапоги на высоком каблуке. Хочет казаться выше ростом.

Гитлеровские усы щеточкой.

Летёха Василий – обобщенный образ офицера конвойных войск и следователя НКВД. Выжил при всех чистках. На празднике в честь освобождения Дуссе-Алиньского тоннеля от ледового плена в 1977 году представлен как ветеран БАМа. Безнадежно влюблен в Сталину Говердовскую. Справляет обновки – гимнастерки, кубанки, кителя.

Любимое выражение «Давай заложимся!»

То есть, давай поспорим.

Во время допросов впадает в истерику.

В уголках его губ закипает слюна.

Отец Климент – священник из Казакевичей, казачьей станицы на Амуре. Лагерное прозвище Апостол. Сидел по 58-й статье за антисоветскую пропаганду. Сбежал из Дуссе-Алиньского лагпункта весной 1947 года. Помогал освобожденным по амнистии зэкам в 1953–1954 годах. Одна из ключевых фигур киноромана. Это он остановит вакханалию разврата во время ночи любви, объявленную Френкелем после досрочной проходки тоннеля. Мужской и женский лагпункты копали навстречу друг другу. Долгое время этот факт считался легендой. Отец Климент спасет Костю Яркова от уголовщины и бродяжничества. Он устроит его истопником Дуссе-Алиньского тоннеля.

Считает, что любая власть от Бога. В том числе и советская.

Часто повторяет загадочную фразу: «Надо ловить человеков. Иначе они разбегутся и станут скотами».

Перебирает в руках четки.

Мыкола – Николай Степанович Гринько, каптенармус. Попросту говоря – каптерщик. Заведует продовольственными складами лагпунктов на Дуссе-Алине. Безногий бандеровец. Передвигается на подшипниковой каталке. Угощает врача лагпункта, тоже инвалида, только одноногого, Лазаря Ефимовича Ревзина, картошкой, жаренной на сале. Держит в своем подчинении москалей трех фаланг – на лесоповале, на отсыпке трассы и на бетонном узле. Фаланга проходчиков тоннеля ему не подчиняется. 58-я пункт 1а (измена Родине – расстрел с конфискацией имущества) у Мыколы заменена на 58-ю, пункт 8: террористические акты, направленные против представителей советской власти. Мыкола охотился за сельсоветчиками на Западной Украине.

Подорвался на собственной мине. Получил 20 лет ИТЛ.

Замыслил побег и осуществил его. Каптерщика несли за плечами зэки – по очереди, в специально сконструированном рюкзаке- коробе. В побег вместе с Мыколой ушли Захар Притулов, троцкист и пораженец, Зина Семина, швея и лагерная жена Притулова, Стоятель путей, железнодорожный техник-смотритель из-под Облучья, отец Климент и Писатель, недоучившийся студент из Хабаровска. У Мыколы толстые и часто неряшливые губы.

Писатель Йорик – придурок. Если быть совсем точным, то Писатель – человек, похожий на автора киноромана. Не удивляйтесь. Если в прошлом, на митинге тоннельщиков, может появиться Владимир Владимирович, человек, похожий на Путина, то почему среди зэков, уходящих в побег, не может оказаться автор? Ему, как никому другому, нужна воля. Писатель – обобщенный образ советского литератора-очкарика начала сороковых годов. Сидит за ВАД – восхваление американской демократии, изготовление и распространение антисоветской литературы. В Хабаровском пединституте, вместе с другом, Валентином Соповым, издавал подпольный студенческий альманах «Новый Салют». Та же 58-я, 10 лет лишения свободы. Работал истопником-уборщиком 6-го барака на фаланге бетонщиков. Потом конюхом-возчиком. Советскую демократию в глубине души презирает. Но Ленина и Сталина считает выдающимися политическими деятелями. Уверен, что Иосиф Виссарионович не знает масштабов чудовищных репрессий. Сталину о фактах перегибов на местах изверги ежовцы и гады бериевцы просто не докладывают. Скрывают правду. Соединенные Штаты Америки он уважает потому, что там, при любых президентах, обществом правит Закон. Писатель Йорик, когда волнуется, слегка заикается на букве «д».

Абсолютно седой человек в свои неполные тридцать лет.

Зина Семина – заведующая ремонтно-пошивочной мастерской в женском лагпункте. Хороша собой. Тип русской красавицы. С круглым лицом и бровями вразлет. Про таких говорят – манкая. Сидит за растрату двухсот метров пошивочного материала. Ревизоры недосчитались у нее в хабаровском ателье индпошива одной катушки ниток мулине. Предъявлено обвинение в ПЗ – преклонение перед Западом и в ВАТ – восхваление американской техники. Жене большого командира, начальника пограничного округа, Зина пошила платье по выкройке из французского журнала мод. Журнал прислали из Харбина. А поклонения перед Америкой, на самом деле, вообще не было никакого. Тут слегка перепутали и палку перегнули. Впрочем, как говорится, хрен редьки не слаще.

Зина хвалила немецкие швейные машинки «Zinger».

10 лет ИТЛ.

Зина любит абрикосы и клубнику.

Иногда вспоминает о них.

Такой, знаете ли, легкий ветерок из детства.

Захар Притулов – капитан-сапер, воевал на 2-м Украинском фронте. Повторник. То есть отбывает срок наказания вторично. Как называл таких сидельцев Александр Исаевич Солженицын, недобитыши. Отсидевшие, вышедшие и попавшие на зону второй раз. По первому сроку отбывал наказание как троцкист-националист. Притулов служил в Киеве.

Но сам он родом с Русского Севера. Освободили досрочно, в 42-м.

Нужны были на фронте инженеры, строители переправ и мостов.

Красная армия уже готовилась к прыжку в Европу.

Вторично был осужден за пораженческие настроения. На стройке 500 Захар командует фалангой бетонщиков. Кряжистый, нижняя челюсть немного выдвинута вперед. Витые и узловатые, как корни дерева, мускулы.

На руках мокнущая экзема. Похожа на лишайник, который оплетает стволы деревьев с северной стороны.

МАССОВКА

Члены Политбюро ЦК ВКП(б) – оживленно переговариваются на митинге, посвященном проходке Дуссе-Алиньского тоннеля и прибытию первого рабочего поезда. Заискивают перед Гостем из Будущего, человеком, похожим на Путина. Малограмотные, но с большим апломбом. Изображают из себя больших государственных шишек. Впрочем, такие они и есть. Один Всесоюзный староста, дедушка Калинин, скромно посверкивает очками и теребит клинышек бородки. Он очень рад. И не скрывает этого.

Его жена, Катя Калинина, уже вернулась из лагеря.

Хрущев все время глупо, якобы по-народному, шутит.

Все члены Политбюро одеты одинаково, в габардиновые плащи и фетровые шляпы. Один Лаврентий Павлович Берия в отличном двубортном пальто английского кроя.

Заключенные Бамлага, зэки и зэчки – готовятся к ночи любви, обещанной им после проходки тоннеля и встречи двух лагпунктов. Женщины прихорашиваются. Достают заранее приготовленные цветастые косынки. Красят губы вареной свеклой.

Зэки ловят из реки Чёрт харюзков. Рыбка такая, серебристый хариус с оранжевыми пятнышками по бокам. Набираются сил. Харюзки – чистый белок. Рыбу едят без соли. Соль огромный дефицит в лагере.

Солдаты конвойных войск – вохра. Сами похожи на зэков.

Некоторые еще совсем недавно отбывали срок.

Любят, вне службы, бродить по зоне расхристанными, в домашних стоптанных тапочках. Пьянствуют.

Малограмотные и угрюмые дядьки, часто из окрестных поселков.

Среди них встречаются охотники. Стреляют метко. На празднике первого поезда коллективно бьют чечетку. Танцуют под «Марш энкаведов», на антресолях, возведенных справа от портала.

Объединеный хор зэков стройки-500 – исполняет незнакомую им песню «Можжевеловый куст» на слова поэта Заболоцкого, а также «Сиреневый туман» и «Журавли». Ранние редакции неизвестных авторов. Хор отличается большой слаженностью голосов. «Спелись, кубло! Говно народа!» – говорит про них кум – лагерный уполномоченный. Выделяется запевала. Высокий и седой зэк в полосатой робе с лицом падшего ангела.

Слегка напоминает великого певца Козина.

Артисты драматического театра из Комсомольска-на-Амуре, джаз-оркестр «Дальстроя» – тоже заключенные. На празднике первого поезда они изображают бродячий цирк-шапито и показывают сцены из сказки «Золотой ключик». Мы также увидим Шествие в феллиниевском стиле и физкульт-парад живых пирамид на подиуме, возведенном слева от портала. В физкульт-параде, помимо артистов, принимают участие зэки.

Японские военнопленные – ничего не изображают.

Прижимают руки к груди и ежеминутно кланяются.

Среди них есть настоящие самураи. На всем БАМе работало около 100 тысяч военнопленных Квантунской армии. Зэку-японцу за перевыполнение дневной нормы полагалась лишняя ложка риса. На стройке 500 выходила газета на японском языке. В большинстве своем японцы похожи на местных якутов, тунгусов, эвенов и эвенков. Но больше всего они похожи на нанайцев, живущих неподалеку, на Амуре. Нанайцев на митинге нет.

Тунгусы, якуты, эвены и эвенки – охотники и оленеводы. Здешние аборигены. Приехали на упряжках из тайги. Как раз успели к приходу первого поезда. Все время говорят «однако» и едят жирную рыбу чир. Они ее пластают у самых губ длинными и тонкими ножами. Живут в меховых юртах рядом с тоннелем. Жгут костры. Один молодой и ловкий эвенк исхитрился и набросил маут – олений аркан из сыромятного ремня – на трубу паровоза. Машинист матерится. Юноша в меховой рубахе-малице солидно объясняет сородичам: «Наш, однако, не подгадит!» То есть не промахнется.

Среди зэков, на зоне, представителей малых народностей не наблюдается. Хотя в лагерном языке есть понятие тундра – бестолковый человек.

Студенты и преподаватели Комсомольского-на-Амуре пединститута. Спорят о сталинском вкладе в теорию языкознания и о трудах академика Марры Николая Яковлевича. Костю Яркова обзывают вохряком. Преподаватель краткого курса истории ВКП(б), диалектического материализма и руководитель дискуссионных коллоквиумов, по фамилии Царёк, лагерное прозвище Опричник, появляется в нескольких эпизодах одновременно. Это не значит, что автор путает даты.

Царек, в некотором роде, тоже обобщенный образ. Коммуниста-начетчика, верного ленинским принципам. Среди студентов много вчерашних фронтовиков. Они в гимнастерках. На плечах темные следы от погон.

Нищие и безногие калеки-фронтовики, на каталках – продают игральные карты и порнографические открытки на вокзале в Комсомольске. Их называют самовары.

Выманивают деньги на чекушку. Больше не просят. Часто дерутся, бросая друг в друга тяжелыми чурочками, обшитыми грубой кожей. Чурочками они отталкиваются от земли. Рядом с самоварами всегда крутятся шестерки-беспризорники. Так пацанам легче прокормиться.

А также – уголовные типы на вокзале, мелкие хулиганы, рыбаки, охотники, пассажиры, родственники заключенных, японские туристы (наши дни), солдаты и офицеры железнодорожных войск (наши дни), служащие заготконтор, поварихи, буфетчицы и официантки привокзальных ресторанов и забегаловок, милиционеры, беспризорники, дежурные на станциях, охранники на вышках, адъютанты, порученцы, курьеры, геологи, старатели, снабженцы, инструкторы райкомов партии…

И «прочая большевистская сволочь».

Как, говорят, выразился однажды товарищ Сталин.

В ЭПИЗОДАХ

Владимир Высоцкий спел про фронтовиков: «Здесь нет ни одной персональной судьбы, все судьбы в единую слиты». В лагере на первый взгляд примерно так же, как на передовой. Единая масса зэков. Только вдруг мелькнет в толпе чей-то острый взгляд, кто-то от усталости запустит соленую частушку:

Я не буду материться, матершинны песни петь!

Разрешите для начала на фиг валенок надеть!

И заулыбаются, расправятся, проступят в колонне лица. Тут все смешно. Особенно валенок, который собираются одеть на, понятно какой, фиг… А то пахнёт на морозе дымком ядреной махорки. Пустил бригадир последнюю цыгарку по кругу. И чей-то голос, от нечаянной радости, прорвется сквозь скрип сотен суррогаток по снегу: «Посмотри, Жихарев! А небо-то синее!»

Вот и обозначились люди!

В киноромане персональные судьбы героев дадут общую картину происходящего в стране. Поэтому так много людей в эпизодах.

Егор Ярков – отец Кости Яркова, охотник и следопыт.

Сказал сыну: «Чалдон шапку не ломит!» И через неделю умер во сне. Ярков-отец был против службы сына в НКВД. Носил окладистую бороду и косоворотку. Подпоясывался шелковым шнурком. Любил пить чай из самовара и петь песни. Сначала ему аккомпанировала жена Глафира.

Потом сын Костя. Любимая песня Яркова – «Ой да не вечер, да не вечер…»

Сын Кости Яркова – Егор, по прошествии многих лет геолог, начальник партии. Очень похож на отца, которого он впервые встречает на митинге освобождения тоннеля от ледового плена. Обладает обостренным чувством справедливости. Воспитанник школы-интерната.

Сань-кья – он же Санька, японский военнопленный. В индивидуальной карточке учета настоящее имя Саньяма-сан. За что осужден, пока и сам не знает. Просто военнопленный. Осенью 45 года советские войска разгромили Квантунскую армию. Санька – придурок. Рабочий хозблока лагерного пункта. Помогает Сталине Говердовской вести домашнее хозяйство. По воспитанию – самурай. Саньяма, с японского, фиксация разума на одной мысли или предмете. Достигается с помощью концентрации, медитации и созерцания. Санька занимается йогой даже в условиях вечной мерзлоты и голодного плена. Пока еще не доходяга. При упражнениях выбрасывает ногу вперед и вверх. Грозно кричит: «Кья!»

Отсюда и прозвище: Сань-кья. Любимая присказка: «Без риса!» Говердовская наказывает ему: «Сегодня на ужин пожаришь картошки!» Санька скалится и презрительно отвечает: «Без риса!»

Сталина понимает. Саньке все время хочется риса.

Майор Савёнков – интендант из города Свободного. Сексуально озабоченный офицер-снабженец. Не пропускает ни одной красивой женщины-зэчки. Прекрасный отец, обожает свою дочку. Сам заплетает ей по утрам косички перед школой и повязывает банты. К несговорчивым зэчкам применяет пытку – распалку.

Аня Пересветова – чертежница. Часто ее простонародно зовут Нюрой. В курсовой студенческой работе по истории ВКП(б) процитировала Ленина и Маркса, забыв сослаться хотя бы один раз на труды Сталина. По доносу руководителя курсовой, доцента Якубова, получила 10 лет ИТЛ. На зоне влюбилась в кума по имени Вадим – оперативника, работающего со стукачами и суками – уголовниками, отошедшими от воровского закона. Сама Аня не сука и не давалка.

Отказала в притязаниях майору Савёнкову.

Веснушка – рыженькая девчонка восемнадцати лет. Училась на машинистку в Биробиджане. Ходила в кружок рисования. Осуждена за кражу колосков с колхозного поля под селом Валдгеймом. На противоправные действия (формулировка из заключительного обвинения) подбила старшего брата и двух сестер-малолеток. Оп-паньки! А это уже сговор. И организованная преступная группа. ОПГ. То есть шайка. Наказывается по-другому, сроком до 10 лет. Брата Веснушки отправили на Ванинскую пересылку, дальше следы теряются. Скорее всего, на Колыму. Сестер определили на малолетку. Веснушку – строить Дуссе-Алинь. Ночь любви ее первая ночь с мужчиной. Тетки-ложкомойки, с которыми она придуряется на кухне, подробно проинструктировали ее, что и как. Главное, куда. Но она все равно трясется от страха.

Губы подвела вареной свеклой, брови – угольком из костра.

Позже мы узнаем, что ее зовут Люба.

Путей Стоятель – путевой техник-смотритель со станции Облучье. По его недосмотру поезд с цистернами сошел с рельсов. Вредительство в чистом виде. Пятьдесят восьмая статья УК – пункт 7: подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы.

10 лет ИТЛ.

Денежного обращения Стоятель не подрывал. И кредитной системы не рушил. Но на допросе в Хабаровске следователь НКВД, прихвостень начальника краевого управления полковника Гоглидзе, сказал ему, что в результате разлившихся из цистерн химикатов погибла целая деревня. Ее выжгло. И виноват в этом он. Название деревни Шмелевка. С той поры Смотрителю снятся васильковые поля и шмели, шмели…

Он лежит среди васильков и смотрит в небо.

По небу плывут облака.

Шмели кружат над цветами и никак не могут улететь. Корешит с отцом Климентом, Апостолом. Сам себя называет Князем тьмы и Стоятелем путей. Склонен к богоискательству. Веснушку выбрал в толпе зэчек неслучайно. На воле осталась жена Вера.

И она ярко выраженная шатенка.

По жене он скучает. Стоятелю лет сорок.

Потом мы узнаем, что его зовут Серега.

Лазарь Ефимович Ревзин – лепила. Одноногий врач-хирург Дуссе-Алиньского лагерного пункта. Ногу потерял на Хурмулинской, под Комсомольском-на-Амуре, пилораме. Делал первичную обработку раны себе сам. Что интересно, еще нет никакого намека на дело врачей-убийц, а Лазаря Ефимовича, человека в старомодном пенсне, обзывают на Дуссе-Алине врачом-вредителем. Потому что он редко кому выписывает липовую справку о высокой температуре. Еще одно погоняло хирурга – Культяпа. Думаете – из-за ноги?! Тут все тоньше… На торжественном мероприятии, посвященном Дню 7 Ноября, в зале Хабаровского медицинского института молодой тогда еще кандидат наук Лазарь Ревзин немотивированно (первым) прекратил бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Понятно – в честь кого.

Немедленно был высчитан энкаведами, сидевшими в зале и переодетыми под студентов.

10 лет с поражением в правах.

Любит матерщинные частушки и дружит с бандеровцем Мыколой.

Дядя Коля Бородин – смотритель водомерного поста на Бурее. Бывший начальник почтового отделения в Дуссе-Алиньском лагпункте. Ушедший из церкви Апостол и покинувший пост истопника тоннеля Костя Ярков находят приют в зимовье Бородина. Зимой и летом дядя Коля ходит по дому в обрезанных валенках и меховой жилетке. Мерзнет. Не любит вспоминать свое прошлое. Горстями ест клюкву. Она снижает кровяное давление.

Кум Вадим – оперуполномоченный лагпункта. Лысоватый капитан НКВД. Отращивает длинную прядь волос, чтобы прикрывать голый череп от уха до уха. Его возлюбленная, Аня Пересветова, промокает платочком капельки пота на лбу Вадима.

Старший политрук (к тому времени зам командира по политической части) саперного батальона. Уличил Захара Притулова в пораженческих настроениях. Сообщил в органы.

Любит иронично повторять к месту и не к месту: «Ну-ну…»

Сторож-обходчик – на разъезде Сулук. Бежит телефонировать о появлении странной группы то ли охранников, то ли переодетых зэков, конвоирующих опасную политическую зэчку. Захар успевает ножом перерезать линию телефонной связи. Но сторож уходит пешком навстречу дрезине. В дальнейшем он погибает, сраженный очередью из автомата.

Мыкола отомстил ему за донос.

Два порочных зэка – в ожидании ночи любви притаились в кустах багульника. Для них предстоящее действо – сеанс. На лагерном языке сеанс – эротическая фантазия, стриптиз, наблюдение за сексуальной встречей любовников. Даже окурочек со следами губной помады для истосковавшегося без женщин зэка настоящий сеанс. Что уж говорить о том сеансе, который пришли посмотреть два дрочилы, как их презрительно называют в лагере.

Заключенный К-3820 – Жихарев. Живая мишень. На него натравливают служебную собаку во время пикника кум Вадим, Летёха Василий и майор Савёнков. Жихарев собаку убивает заточкой.

Группа актеров – папа Карло, Буратино, Карабас Барабас, Пьеро, Мальвина (ее приглашают сыграть Говердовскую). Они показывают на празднике первого поезда сцены из спектакля про золотой ключик.

Группа зэков-физкультурников – они, по команде, строят живые пирамиды. Среди физкультурников есть девушки.

Группа танцоров-вохровцев – синхронно бьют чечетку над тоннелем.

Там сооружены специальные подмостки-антресоли.

Студенты-туристы из Хабаровска – сплавляются на байдарках по реке Тырме. Поют у костра, на водомерном посту, песню Городницкого «Перелетные ангелы». Косте Яркову особенно нравится одна их них – Лена. Он пытается ею овладеть, но получает по морде от Леши, студента и боксера.

Кириллыч – старший рабочий в геологическом отряде Егора Яркова, сына Кости. Кириллыч – бывший вор-рецидивист. Все время думает о том, как прибрать золото, найденное в бараке на ручье Большой Йорик.

Много героев?

Но и это еще не все.

Мы ведь не обещали водевиля.

Первая серия

Ночь любви

Ранняя весна 1956 года

Перевал Дуссе-Алинь

Перед печкой-буржуйкой, в таежной заимке, срубленной на левом склоне у восточного портала тоннеля, сидит на скамейке Костя Ярков. Он чистит пистолет-парабеллум, протирая ветошью каждую деталь. Вбивает в рукоятку обойму, загоняет один патрон в ствол. Не слышит сухого щелчка. «Непорядок, – думает Костя, – надо бы флажок предохранителя проверить».

Костя высокий и плечистый малый. Ему, наверное, лет тридцать пять. Виски слегка тронула седина. И он чалдон.

Так называют в здешних местах выходцев с Дона – казаков-переселенцев, чьи предки уходили от царя в Сибирь и на восток страны.

Давнее, тревожное время.

А сейчас оно не тревожное?

«Времена не выбирают, в них живут и умирают». Написал поэт Александр Кушнер.

В отличие от Заболоцкого и Мандельштама, он не сидел в лагерях. Но написал точно: «Что ни век, то век железный».

Казаки не хотели подчиняться цареву указу. Убегали в Сибирь и на Дальний Восток, женились на местных красавицах. Якутках, тунгусках и эвенкийках, дочерях вождей таежных племен. Рождались дети с голубыми глазами и черными, как вороново крыло, волосами. Они становились упрямыми и непокорными охотниками, рыбаками и землепашцами. Они все время шли встречь солнцу. Ярковы, Ермаковы, Панкратовы, Фокины… Умные и выносливые. Преданные роду. И снова у них рождались дети. С узкими уже глазами, широкими скулами и желтоватым цветом кожи.

Их дразнили: «Желтопупый чалдон!»

Так образовалась прослойка населения, которую прозвали чалдонами. Чалдон – человек с Дона.

Наполовину он русский, наполовину – тунгус.

Тунгусами тогда считали всех туземцев-аборигенов. А ведь были еще в тех краях камчадалы и сахалы. Беглые каторжники с Камчатки и Сахалина. Они становились сплавщиками, золотоискателями, погонщиками собак. Каюрами.

Люди фарта, очень часто – разбойники и душегубы.

Да просто злодеи!

А чалдоны – те блюли православную веру, держали чистоту и порядок в домах. «Крыльцо блестит – чалдон живет!» Так про них говорили в селеньях по Ангаре, Бурее, Амгуни и Амуру. По воскресеньям чалдоны всей семьей гоняли чаи из медных самоваров. Ведро входило в такой самовар.

Менялись черты их лица, но не менялся уклад жизни. Гордость чалдонов тоже не пропала в веках.

Мы пока не знаем, чем занимается Костя Ярков.

Сейчас он собирается в дорогу. Почистил пистолет, растопил печурку, чтобы вскипятить чай, обувается в торбоза. Торбоза – меховые сапоги, сшитые из камуса, части шкуры с голени оленя.

Костя заваривает чай с лимонником. Лимонник растет у ручьев по склонам южных сопок. В здешних местах он большая редкость. Костя бережет каждую ягодку. Можно заварить горстку, а можно прямо с куста наломать красно-зеленых веток-лиан и сунуть в кипящий на походном костерке котелок. Кружка чая с лимонником – и легко идешь десять километров на широких лыжах по охотничьему путику с расставленными на соболя кулёмками. Ловушки такие.

Холщовый мешочек с сушеным лимонником висит, подвешенный к центральной балке потолка. Камера подробно показывает убранство заимки. Закопченный чайник на плите, мутное и подслеповатое окошко, затянутое то ли рыбьим пузырем, то ли какой-то пленкой, напоминающей слюду. Явно не стекло. На подоконнике лежат патроны с пыжами – рыжими, из войлока, и особая блесна. Эх, блесна-блесёнка! Сам бы ловился на такую… Стальная пластинка, обшитая беличьей шкуркой. Называется «мышь». На блесну-мышь в здешних горных реках ловят редкую рыбу тайменя. Ловят глубокой ночью, когда таймень играет на плесах и хвостом глушит падающих в стремнину с берегов полевок и бурундуков.

Встык с подоконником небольшой, но крепкий стол. На нем стоит чалдонский самовар – медный, бликующий от языков пламени в буржуйке. Достался в наследство от отца.

Невысокой стопкой сложены тетради. По виду школьные. В одной из них – той, что потолще и с коленкоровым переплетом, Костя пишет то ли повесть, то ли воспоминания. О том, как он служил на стройке-500. В других, в косую линейку и в клеточку, ведет записи о глубине снега и перепадах температуры возле тоннеля. Еще недавно Костя Ярков учился на преподавателя. Историко-географический факультет Комсомольского-на-Амуре пединститута.

Его открыли два года назад, в 54-м.

Отдельно стоит аккордеон с перламутровой отделкой.

Он трофейный, немецкий. Называется «Koch».

Аккордеон прикрыт вышитой салфеткой.

Вышивка – морской парусник.

Костя умеет играть на аккордеоне.

Под столом лежит лоток для промывки золота на таежных ручьях. Старатели его называют батура. Лоток выдолблен из толстого ствола тополя.

В здешних местах на любой речке встретишь лепестки и тычинки золота. Старики говорят, что даже самородки попадаются.

Костя не только любит писать воспоминания, играть на аккордеоне и измерять глубину снегов.

Еще он любит искать самородки.

Хотя это и не основное его занятие.

На столе лежит большая книга в кожаном переплете. Сразу видно, что редкое издание. Крупным планом, на весь экран, наплывает страница. Читаем: «НКВД СССР. Управление по изысканиям и проектированию Байкало-Амурской ж.-д. магистрали. Бампроект. Экземпляр № 24. Комсомольск-на-Амуре. 1945 год».

Как попала такая редкая книга в охотничью избушку, мы пока не знаем.

В центре первой страницы фолианта – глобус, на котором красной жилкой бьется новая трасса. И мы сразу осознаем ее важность не только для Советской страны, но и для всего земного шара.

Байкало-Амурская магистраль.

Так называется дорога, обозначенная на глобусе.

Кто-то переворачивает страницы. Кажется, что само время. На следующей, прямо в центре, надпись:

«Автором проекта Байкало-Амурской железнодорожной магистрали является “БАМПРОЕКТ НКВД СССР”».

И сразу какое-то странное чувство охватывает нас.

Гордость перемешивается с тревогой.

Возникает нарезка кадров.

Мы видим, как загораются костры вдоль магистрали.

Пахнет гарью, тяжелой хвоей, лают сторожевые псы и слышна лагерная брань. Сержант-контролер в белом полушубке открывает ворота. Они покрыты инеем и тоскливо скрипят на ветру. Еще раннее утро и потому темно. Крупные звезды на небе. Луч прожектора с вышки освещает ворота. Над верхней балкой, примотанный колючей проволокой, висит замерзший зэк. Он в полосатой телогрейке. В натуре – жмур.

В ногах у него фанерка с надписью «Так ему и надо!»

Неудачно ушел в побег. Замерз на берегу эвенкийской речки Аваха.

Что по-русски значит Чёрт. Еще не знакомая нам речка. Она бьется, как в клетке, в каменном ущелье у Дуссе-Алиньского тоннеля.

Тело беглеца на жердине принесли в лагерь.

Руки-ноги связаны, продета палка.

Так носят добытого оленя охотники.

И в назидание примотали над воротами.

До весны и провисел. Пока не пошел тленом.

Так ему и надо…

Эх-эх!

Костя вздыхает, вороша в печке лучину вперемежку с берестой. Огонь лижет лучину, береста потрескивает и скручивается в огненные колечки. Мы видим руки Кости Яркова, он греет их у огня. На левой ладони, между большим и указательным пальцем, прямо в ложбинке, татуировка: Сталина.

Нет, не Сталин, а именно Сталина. Женское имя.

Хотя понятно, в честь кого Сталинами называли в те времена девчонок.

У Кости на заимке хорошая печка-буржуйка. Тяжелая. Она сварена из листовой стали, обложена круглыми валунами.

Гольцов и каменных осыпей здесь куда тебе с добром! А на трубе задвижка.

Зимовуха не выстудится.

Ведь обычно тепло улетает за пару часов из охотничьей заимки.

Печку Косте оставили военные дядьки. То ли изыскатели, то ли маркшейдеры. Они готовили Дуссе-Алиньский тоннель к консервации.

Уже какой по счету!

Начальник партии, капитан, сказал тогда Косте:

– В тепле будешь… Правда, тоннель такой буржуйкой не протопишь. Тебе придется разводить два костра, у западного и восточного порталов. Появится тяга, теплый воздух пойдет в тоннель. Даст бог, не зарастет льдом!

Предсказание капитана не сбудется. К началу 70-х тоннель полностью зарастет льдом. Солдатики железнодорожных войск совершат подвиг – очистят тоннель. 33 тысячи кубометров льда!

Но это когда еще будет!

А пока…

Пока Костя Ярков работает истопником Дуссе-Алиньского тоннеля. Рано утром он разводит костер у восточного портала. Хворост, береста, бревна-швырок заготовлены с лета. Потом топает по шпалам – один километр восемьсот пятьдесят два метра. Такая, по документам, длина тоннеля. И на портале западном, в сторону Солоней и Ургала, а если смотреть по карте еще выше, то в сторону Нимана и Йорика, разводит второй костер.

Йорик – горный ручей за Ердаком и Усть-Ниманом. По трассе от Чегдомына на Софийск. Есть Малый Йорик. И есть Большой. Йорик манит Костю. Там нашли много золота. Вот бы испробовать на ручье свое корытце, выдолбленное из тополя. Почему-то Костя точно знает, что на Большом Йорике его поджидает удача. Старатели говорят – фарт.

Костя любит смаковать местные географические названия. Перебирает буквы во рту, как горный ручей перекатывает камешки-голыши. Йорик, Ердак, Иерохан, Алонка… Гора Джалогумен, 1300 метров над уровнем моря.

Все знакомо с детства.

И по-прежнему тянет туда, в эти загадочные точки на карте.

Костя прикрыл задвижку на трубе, сунул пистолет в удобный, специально пришитый под мышкой, брезентовый карман, похожий на кобуру. Подпоясал телогрейку офицерским ремнем и вышел из зимовья.

Петли на входной двери печально скрипнули.

Ржавый звук повис в густом воздухе.

От портала тоннеля поднимался туман.

«Надо бы смазать солидолом, – тревожно подумал Костя про двери, – нехорошо, когда петли так скрипят. Плохая примета. Вот вернусь и смажу. И предохранитель на пистолете проверю. Обязательно».

И тут же успокоил себя.

Сталина как говорила? Если деревья покрылись инеем, все будет сказочно!

Недалекие кусты закуржавились, елки стояли с белыми кронами, словно принарядились в нарядные шали.

Оттепель обычно приходила перед метелью.

Костя пришел на заимку чуть больше года назад.

Пришлось избушку ремонтировать. Заменил прогнившие доски крыльца, подоконники. Стекло в единственном окошке тоже было выбито. В одном из бараков лагеря нашел кусок слюдяной пленки, прибил ее гвоздями.

С ворот на вахте зоны снял запор-щеколду. Массивная пластина со шляпками заклепок, стальной штырь, входящий в круглые петли, и отдельно крючок, больше похожий на крюк. Щеколда и заклепки заржавели. Отмочил в керосине. Приладил на двери избушки.

Щеколда легко, с лязгом, закрывалась. Только пальцем тронь.

А потом подумал: зачем сейчас щеколда в тайге?

Мы сейчас хорошо видим лагерный запор.

Грубые шляпки с заусенцами, ржавчина, въевшаяся в пластину, сама щеколда с отполированной ручкой штыря.

Множество раз его открывали и закрывали.

Щеколда покрыта изморозью.

Когда Костя вернулся на Дуссе-Алинь и первый раз зашел в бараки, он был неприятно удивлен. Все сохранилось! Нары-вагонки, грубые столы, печки, обмазанные глиной и обложенные валунами. Кое-где, правда, по кирпичам побежали трещины. Лагерный пункт был готов к приему зэков. Хотя после последней консервации тоннеля прошло уже почти три года. Вышки охранников по периметру стояли не покосившиеся, колючая проволока предзонника не провисла. А ведь строили в 39-м, наспех. Но получилось основательно! Как на века. Косте даже показалось, что он слышит лай овчарок и молитву начкара на переходе в промышленную зону: «Внимание, заключенные! Вы поступаете в распоряжение конвоя… Шаг влево, шаг вправо…»

Костя из барака выскочил как ошпаренный. Хотя мог бы на первое время устроиться в каморке дневального. Там даже лампа керосиновая осталась стоять на тумбочке. Правда, фитиль, как шагреневая кожа, съежился и засох. Почти окаменел.

Больше в барак он не возвращался. Единственное, что сделал, разобрал в своей избушке нары и перенес туда железную кровать из бригадирского отсека. А может, то был закуток дежурного по бараку. Начальство и начальнички помельче, придурки, устраивались в лагерях основательней зэков. В комнатушках-пеналах, которые называли кабинками, на стенках висели лебеди и крымские ротонды, увитые плющом и виноградом. Картины рисовали на клеенках зэки, умельцы и мастера на все руки. И пианисты среди них встречались, и цирковые, и литераторы.

А уж художников всегда хватало с избытком.

Костя привалил дверь своей зимовухи брёвешком.

Охотничьи избушки в тайге не запирают.

На сотни верст в любую сторону ни души. А заимка в лесу – на то она и заимка. Она примет и обогреет любого путника: сбившегося в пути туриста, продрогшего охотника, беглого арестанта.

Заимка даст взаймы.

Охотник оставлял в избушке для других, приходящих следом, сухие дрова, спички, соль, сухари и мешочек муки.

Так было положено по таежному закону.

Правда, сейчас в тайге уже всё по-другому. Вместо приземистой, словно вросшей в скалу, избушки можешь найти обгорелые бревна и пепелище. Пьяные туристы, в отсутствие фейерверка и петард, устраивали себе прощальный костер.

Но ни туриста, ни беглого зэка в дуссе-алиньской тайге не встретишь. Лагеря давно позакрывали, а зэки побросали свои тачки.

И ушли из бараков.

Напомним, что стоит холодная весна 1956 года.

Точнее – самый конец февраля.

Люди гражданские в поселках и вольняшки – вольнонаемные, что работали в системе Бамлага, часто путали понятие лагерь с лагерным пунктом. Костя давно это понял. Когда-то он работал в Амурском лагере. Управление квартировалось в Свободном, тогда еще поселке. Городом его назовут позже. Парадокс жестокого времени. Город Свободный – столица арестантского края. В ведении Амурского лагеря находилось не менее пяти десятков лагерных пунктов. Лагпункты, они как патроны в обойме. Тяжеленькая и ладная, обойма сама ложится в рукоятку пистолета. А рукоятка в ладонь. Оружие словно прирастает к руке. В обойме подогнанные друг к другу, прижатые тугой пружиной патроны. Готовые к выстрелу.

Только сними предохранитель и нажми курок. Еще отец говорил Косте: «Знаешь, что самое удобное в мире? Оружие… Да хоть то же охотничье ружье возьми! Как будто растет из плеча. Так люди придумали».

Костя, когда уволился из органов и собирался поступать в институт, надежно спрятал свой парабеллум. На задах родительского огорода в Ургале. Смазал солидолом, обернул промасленной ветошью, туго запеленал брезентом и в железном ящичке закопал за баней.

Патроны хранились отдельно, на чердаке.

Почему-то знал Ярков, что пистолет ему еще пригодится. Не закончив первый курс, Костя институт бросил.

Студенческая вольница оказалась не для него, офицера, живущего долгие годы по приказу. Да и староват он был для института. Однокурсники – сосунки, которых он учил стрелять в осоавиахимовских кружках, и преподаватели-демагоги уже не таясь разглагольствовали о сталинских застенках, о лжетеориях в языкознании и обзывали Костю вохряком. А что плохого сделала ВОХРа? Она охраняла преступников и врагов народа. И вот вам пожалуйста – вохряк. Костю, фронтовика и офицера, такое отношение к себе коробило. В отставку он ушел в звании капитана МВД. НКВД упразднили в марте 1946 года. Костя хорошо запомнил ту весну. Он вернулся с войны. Добивал в Прибалтике лесных братьев. Поступил на работу в Амурский лагерь, а потом в управление к начальнику Бамлага Френкелю. Тогда же встретил Сталину Говердовскую, свою любимую. На Дуссе-Алине.

Встретил и потерял. За одну ночь.

Но зато какая это была ночь!

Сталину арестовали по подозрению в связях с японской разведкой и за антисоветскую пропаганду. Косте пришлось давать устные показания на Сталину. Иначе бы сам не выжил. Не вступил бы в ряды славных голубых фуражек. А погнали бы чалдона Костю Яркова по этапу.

А что для чалдона страшнее смерти?

Неволя…

В лагере Сталина родила ребенка – мальчика. Потом, рассказывали, ее досрочно освободили. А может, попала под амнистию. Сталин уже умер. Кто-то из общих знакомых по службе на стройке-500 сказал Косте, что мальчишка похож на него, Костю Яркова. Как две капли воды.

Эх, эх!

Домой, на Ургал, после первого курса возвращаться было стыдно. С фронта пришел героем-орденоносцем и в лагере тоже не оплошал. Даже беглых зэков доставал метким выстрелом. Имел благодарности генерала-лейтенанта Френкеля и Почетную грамоту за подписью самого генералиссимуса Сталина. А в институте не смог справиться со сворой сильно грамотных. Злобных и коварных зверьков. Откуда только в наше советское время народились такие?! Девчонки-студентки были похожи на крикливых соек. Пацаны на хорьков. На коллоквиумах по истории, коллективных толковищах, они сбивались в стаи и набрасывались на труп упавшего льва. Кто только не клевал умершего вождя… Косте было невыносимо слушать такое! Направляли хорьков и соек кудловатые тетки-преподавательницы, Костя называл их росомахами. Росомаха, обжора, идет на падаль… Доценты и профессура истфака, где учился Костя, многие из них – вчерашние фронтовики, пугливо поджимали хвосты и на прямые вопросы студента-переростка Яркова: «А что же происходит с теорией и практикой обострения классовой борьбы по мере победы социализма?!» отвечали уклончиво. Дескать, классовую борьбу никто не отменял. Но средства не всегда оправдывают цель. «Опущенные волки», – думал про них Костя. Подранных и побитых волков он встречал в ургальской тайге. Они скалились издали, но боялись подходить к человеку со стволом в руках. Не зря у зэков существовало ругательство волки позорные. И вся свора, которую Костя сравнивал с пакостным зверьем, навалилась на Сталина. Еще вчера они славили Иосифа Виссарионовича. Ведь нельзя же было не славить! А сегодня со сладострастием слушали малолеток, рассуждающих о перегибах на местах и об очищении партии.

Берию уже расстреляли. Пели частушку:

Берия, Берия – вышел из доверия!

А товарищ Маленков надавал ему пинков.

Антисоветская пропаганда. Та же 58-я статья, пункт 10.

Бывший почтарь на лагпункте женского портала дядя Коля Бородин, а теперь смотритель водомерного поста на Бурее, – Костя приезжал к нему на тайменную рыбалку, – как-то задумчиво спросил вечером, у костерка: «Костя, ты не знаешь? По радио все про какой-то куль талдычат… Вроде как Сталин его скоммуниздил».

Анекдот!

Костя коротко хохотнул.

У дяди Коли было три класса начальной школы. Но бабские посылки на Дуссе-Алине он шмонал ловко. В накладе не оставались ни зэчки, ни их начальницы. И себя, конечно, он не обижал. Косте, как земляку, тоже перепадало. Такие были понятия. Бердычом надо делиться каждому. Кто этот бердыч, посылку с воли, получает. В посылках колбаса копченая, сало и печенье, носки теплые, вязанные из козьего пуха.

Костя институт бросил и как-то сразу отчаянно забомжевал. Кантовался то на речных баржах и дебаркадерах, то на железнодорожном вокзале. Там легко было затеряться среди пассажиров. Связался с блатными и попрошайками-инвалидами на каталках. Их звали самоварами. Торговали порнографическими открытками и краплеными картами. Они-то и свели Костю с главным самоваром Комсомольска, Мыколой-бандеровцем, Николаем Степановичем Гринько. Говорили, что Мыкола, безногий, ушел на рывок – сбежал из лагеря. Собрал местных золотушников-старателей в артель «Амгунь». Костя пришел к Мыколе устраиваться на работу начальником охраны. Мыкола оказался нотный. То есть опытный и знающий. Посмотрел на Костю пристально глазками-буравчиками.

Словно прострелил насквозь.

И задал единственный вопрос: «Вертухай?»

Костя напрягся. Ну что они все – сговорились, что ли? «Я снайпер!» Мыкола прищурился: «Не ты ли, милок, гонял нас по Солоням?! Троих корешков моих положил – Захарку, Писателя и Смотрителя путей. И бабешку одну – Зину, портниху».

Костя вздрогнул.

…Через год службы в Управлении Бамлагом его срочно отправили в командировку на Дуссе-Алинь. Там группа опытных зэков-паханов, так пояснили, когда ставили задачу, очень умно сбежала. Устроили шухер и погоню направили по ложному следу.

А сами ушли в сторону Ургала.

Костя летел из Свободного на «Аннушке». В дороге все продумал и вызвался догнать. Попросил коня и снайперскую винтовку. Начальник лагпункта, майор, усмехнулся: «Разве паркетные бандитов ловят?» Офицеров, служащих в Управлении, конвойные и вохра называли паркетными.

Четверых он тогда завалил. А двое, сам видел, ушли.

Поначалу с Мыколой они не договорились.

Костя вернулся на вокзал. Там его приютил Апостол – поп такой, очень ласковый. Расстрига, кажется. Звали его отец Климент. Вроде бы тоже мотал срок, сначала на станции Известковой, потом на стройке-500. Апостол выправлял бывшим заключенным справки, покупал прописку и устраивал на работу. Костя помогал Клименту в церкви, вроде как староста… Сам себе не мог поверить: Костя Ярков – церковный служка!

Коммунист и капитан МВД.

Апостол знал Костину историю. И наставлял Яркова молиться. Костя молиться не хотел. Не видел в молитве смысла. Произносишь какие-то непонятные слова и – что? Ничего не происходит и ничего не меняется. Апостол говорил: «Молиться надо не словами, а душой!»

Но не объяснил подробности. Как это, молиться душой?

Напившись, Костя выскакивал в зал ожидания и громко командовал: «Вы поступаете в распоряжение конвоя! Оружие к бою! Дослать патрон! Стреляю без предупреждения… Шаг влево, шаг вправо – попытка к побегу! Порядок на зоне!»

Собирались на колясках самовары, смеялись над Костей, бросали в него чурбачки, обшитые кирзой. Чурбачками они отталкивались от асфальта. Появлялся наряд милиции. Костю забирали в отделение, но вскоре отпускали: «Товарищ капитан запаса, вы ведь заслуженный человек. И такое творите!»

В чемоданчике-балетке Костя носил ордена и медали. Они там побрякивали. Хранил всякие справки и наградные документы. Во время любой пьянки балетка стояла рядом. Так верная собака лежит у ног.

Очень жалел, что не отрыл с родительского огорода и не взял с собою пистолет. Всех бы перестрелял.

Потом Мыкола Гринько все-таки взял Костю в охранники. Охранять нужно было не только его самого, председателя артели, но уже и золото. Костя съездил на Ургал, отрыл за родительским домом свой фронтовой пистолет. Не долго лежал в земле. Не заржавел и предохранитель, тогда еще не сбился.

Стояли на ручье Большой Йорик, далеко на север от Чегдомына. Прииск открыли заново, назвали Йориковским. Вот тогда Костя и пристрастился к старательскому лотку. В любую свободную минуту бежал на ручей. Во все глаза смотрел, когда на дне лотка заблестят золотые крупинки.

Страсть к золоту оказалась тяжелее запоев.

Она была сравнима со страстью к женщине.

Апостол сокрушался: «Ты болен. Душою болен. Уходи, один, в тайгу. Там горами и снегом надышишься. Сердцем отойдешь. Иначе сопьешься или тебя убьют. За золото. Такие же, как ты сам!»

Через Мыколу отец Климент устроил Костю истопником. Всякий раз, уходя на работу – в тоннель, Костя брал с собой парабеллум. Не знал – зачем? Такая привычка осталась от офицерства. За год ведь здесь ни души не встретишь. Броди не броди по тайге, кричи не кричи. А зимой даже местные птицы-дальневосточницы, что не улетают на юг, прячутся в дальних распадках и в расщелинах скал. Недавно приезжал на дрезине обходчик с Ургала – привез сухари, муку и сахар. И рассказал Косте, что мерзлотную станцию у западного портала собираются расконсервировать. То есть запустить заново.

Наверное, продолжат строить дорогу и станцию.

Значит, скоро здесь снова появятся люди.

Важная новость. Он ведь убегал от людей.

Накануне, складывая поленницу у крыльца, Костя учуял запах дыма. Тянуло ветерком с дальнего портала. Сначала он думал, что пахнет головешками большого костровища. Каждое утро с двух концов он протапливал тоннель. Но тут же заметил, что Кучум, его ургальская лайка – помесь волка с собакой, тоже ведет себя настороженно. Крутится под ногами, уши ставит домиками и, подняв голову, нюхает воздух.

Кучум достался ему щенком в наследство от отца-охотника.

– Кого учуял, старший лейтенант? – спросил Костя и потрепал Кучума по холке. Ладонью почувствовал, что шерсть на загривке у кобеля вздыбилась и пошла волною, поверх ошейника. Ошейник у собаки был особенный. Костя сам его сделал из широкого ремня. Ближе к застежке прикрепил три ромбика, сняв со старой гимнастерки. Потому, стало быть, и старший лейтенант. Может, Костя так сам над собой иронизировал?!

Рассвет тронул розовым вершину хребта. Костя увидел, что уступы бетонного портала тоннеля тоже покрылись белыми узорами. Оттепель. Весенние циклоны приходили издалека, с Охотского побережья. Метеорологи Ургальской станции говорили, что циклоны зарождаются в предгорье Джугджурского хребта, более протяженного и мощного, чем Дуссе-Алинь, проходят амурскими долинами, упираются в Сикачи-Алян и только потом, окрепнув в пути, поворачивают и со страшной силой обрушиваются на Дуссе-Алинь. Пуржило три-четыре дня без остановки. Белая мгла накрывала тайгу, скалы, ручьи и лесотундру. Протяни собственную руку перед глазами – не увидишь в мареве. Кто-то стонал и ухал в ущелье, там, где уже ломала лед дикая река Чёрт. Раскачивались и скрипели над головами вековые кедры. Морока тому охотнику, кого весенняя непогода застанет на тропе. А нередко и беда. Нужно лепить из снега юрту, наподобие эскимосского иглу, и пурговать несколько дней.

Костя заторопился, потому что сегодня решил развести костер и проверить поставленные в распадке на соболя петли. Потому и взял с собой охотничьи лыжи. И старательский лоток, не удержавшись, сунул в рюкзак. Понимал, что еще рановато. Сезон начинался в конце апреля – начале мая. На реке, по берегам, еще синели наледи, но таежные ручьи, впадавшие в Чёрт, уже шуршали камешками. Несли невидимые, но вожделенные золотинки.

И самородки они тоже перекатывали.

Косте не терпелось присесть на корточки где-нибудь в устье ручья, покачать осторожно лотком, смывая песок до тех пор, пока не обнажится шлих, мелкие черные зернышки. В шлихе золото. Дно у лотка шершавое, не ровное. Таким его делают специально, чтобы золотинки цеплялись.

Сердце у Кости заходится…

Вот же они, вот!

Заблестели на дне лотка.

Надо спешить. Золото любит фартовых.

Но была и зупинка.

Заусенец, который возникает на пальце. И болезненно цепляется всякий раз, что бы ты ни делал. Брал ли в руки плотницкий топор или нажимал на спусковой крючок ружья. Зупинка заключалась в том, что вернулся Костя не только к высоким отрогам, чистым ручьям и глубоким распадкам. И к самому белому, и к самому чистому в мире снегу.

Он вернулся к тоннелю, из которого всегда тянуло холодом.

Он вернулся к воспоминаниям.

К баракам, сторожевым вышкам и к видениям сгорбленных зэков.

С вороватыми глазами и скупыми движениями.

Вороватыми-вороватыми – какими же еще!

Только Сталинка, Говердовская, считала их невинно осужденными.

За что и поплатилась.

А командир Бамлага, генерал Френкель, и сам Костя думали по-другому. Скупыми движения заключенных были потому, что опытный зэк-сиделец бережет свое тело каждую минуту. Больше беречь его некому. Френкель сформулировал точно: «Любой заключенный нам нужен первые три месяца…»

На Дуссе-Алине зэки жили подольше. Некоторые – по два-три года.

В студенческой жизни Костя оказался чужим. А там, у тоннеля, среди овчарок, багульника и колючей проволоки, он был свой.

И он был счастлив. Совсем недолго.

Там он встретился со Сталиной Говердовской.

Полюбил ее.

И потерял.

Эх-эх!

Если бы можно было вернуться назад.

Костин охотничий путик большой добычи не приносил. Но за нынешнюю зиму, небывало теплую и снежную, Костя добыл в кулёмки с десяток искристых соболей. Искусство установки самоловов, петель и кулёмок на зверька досталось ему тоже в наследство от отца. Как и охотничья собака.

За лагерные и городские годы Костя опыта не растерял. Не пропил его в кутежах по блатхатам города юности. Так красиво Комсомольск называли тогда в газетах. Для кого-то он был городом юности.

А для большинства – городом смерти.

А еще он торопился по другой причине.

Костя боялся рассветного часа, когда в тяжелом сумраке он ступал на тропинку, ведущую к порталу.

Все чаще ему стало казаться, что зэки шагают следом. Они идут на огонь раздуваемого Костей костра.

У зэков всегда так. Где огонек, там и рай. И блатные и политические костер называли одинаково: Ташкентом. Первыми шли доходяги, совали в пламя свои красные и скрюченные лапки со следами цыпок и чесотки между пальцами. Бригадиры подходили последними. Грубо расталкивали зэков и садились к костру спиной. Грели натруженные кости. Костер – главное спасение для зэка в промозглой тайге. Но и наряд не дремлет: «Занять рабочие места!»

Нет норматива сидения у костра.

Тут как совесть старшему наряда, сержанту, подскажет.

Костя сложил заранее нарубленную сухую щепу шалашиком, в основание сунул бересту. Потом пошли полешки покрупнее, а уже потом березовый швырок. Бревнышки такие, которые можно перекидывать одним броском.

Огонь весело сожрал щепу, перекинулся на поленья, затрещали березовые чурки. Да и ветерок помогал.

К утру он не стих и дул уже не набегами, как тундровый зверек. Ровно, как из трубы, тянуло из глубокого распадка.

Костя спиной чувствовал – идут…

Четыре колонны зэков появлялись каждое утро.

Одна от березовой рощи, где до сих пор виднелся черный шрам просеки. Там валили лес для пилорамы. Другие зэки понуро брели с поляны. Той самой, где раскинулось кладбище. Ровные ряды колышков с затесями. На них химическим карандашом писали номера умерших.

Третья колонна тянулась из промзоны. Шагали бетонщики в почти окаменевших от цемента робах. Крупнотелые тетки-проходчицы, костистые и высокие, наползали по гребню сопки. Снегу наметало там почти по пояс. Казалось, что проходчицы ползут по снегу.

И наконец, тачковозы скрипели тачками по мосткам от склонов сопок.

Там они набирали грунт для отсыпки трассы.

Шли на пламя Костиного костра.

Ну… Зэки да зэки.

Сколько их Костя повидал на своем веку. Жалкие, сгорбленные, выражение лиц или настороженно-злобное – зэк всегда готов к тычку, окрику и удару, – или скорбно-тупое. Мутный взгляд под ноги. Зэк редко смотрит в лицо конвоира.

Колонны объединяла одна странность, она пугала Костю.

Телогрейки и бушлаты у зэков были… красного цвета!

Цвета крови.

Словно четыре кровавых ручья текли по склону сопки и впадали в тоннель. Оттенков красного было несколько. Бригадиры и нарядчики шагали в темно-алом, как будто бы бархатном. Цвета бордовых кулис в каком-то театре. Может, Большом – главном театре страны, который так любил товарищ Сталин. Рядовые зэки шли в кумачовых телогрейках.

Словно лепестки маков, телогрейки трепетали на ветру полами.

Зэчки, все-таки, наверное, потому что женщины, были одеты в малиновые бушлаты. Цвет менялся, если Костя переводил свой взгляд с одной колонны на другую. Потом он внезапно догадался. У него же высокое давление! И потому так кровавит в глазах. Но ничего не мог с собой поделать.

«И мальчики кровавые в глазах». Вспоминалось откуда-то, из тайников студенческой памяти. Только тут были не мальчики, а тетки и мужики. В бушлатах, подпоясанных веревками.

Костя слышал их шаги.

Все ближе и ближе.

Резко поворачивался.

Он надеялся, что видение пропадет.

Не пропадало.

Он видел лица зэков. Прозрачные и белые, словно картонные маски, выкрашенные белилами. Изморозью были покрыты их брови и ресницы. На шапках лежал снег. Некоторые зэчки кутались в грубые солдатские одеяла, подпоясанные обрывками веревок, ремнями и даже тонкой стальной проволокой. Костя понимал, что все они призраки. А не живые люди. Подкладывал и подкладывал поленья в пламя уже вовсю бушующего костра. Костя знал: чем скорее разгорится костер, тем быстрее пропадут видения.

Не дойдут они до портала.

Одна зэчка садится рядом, у костра, и тянет руки к пламени.

Она спрашивает:

– Как тебе живется без меня, Ярков?

Это Сталина Говердовская.

Она гладит Костю по щеке. Он чувствует ледяной холод ее ладони.

Костя развязывает свой вещмешок, достает из потаенного уголка янтарные бусы и протягивает Сталине:

– Вот смотри, смотри… Я сохранил!

Озирается по сторонам.

На снегу лежат желтые бусы.

Никого. Ни колонн зэков в красных телогрейках, ни Сталины.

Только гудит пламя огромного костра. Ветер затягивает его в жерло тоннеля.

Там притаилась вечная мерзлота.

Костя проверяет пистолет под мышкой, забрасывает рюкзак за плечи и скользит в сопку на широких лыжах, подбитых камусом.

Снег еще лежит на ветках елей. Зима никак не отступит. Где-то снег искристый и тяжелый – на иглах стланика. С подтаявшей, а потом и заледеневшей, коркой. А где-то лишь припорошил кусты.

И уступы портала Дуссе-Алиньского тоннеля.

Высоко на портале хорошо виден барельеф Ленина – Сталина. Крупно выбита дата: 1947–1953. На сером бетоне уступов, присыпанных белой крупкой, кто-то оставил мелкие следы. То ли бурундук бегал – вышивал крестиком. То ли белка прыгала, шелуша шишку.

Вон и скорлупки раскиданы.

Оголодали зверушки за зиму.

Мелкие следы обитателей тайги.

И один огромный след людей. Двухкилометровый тоннель в скале.

Уже капель на портале, но и сильно морозит по утрам. А то невесть откуда налетит, как изголодавшийся зверек, буран. Поначалу крутит хвостом между елок, а потом накрывает перевал сизой мглой.

И уже не зверек он вовсе, а седой и косматый медведь. Весна его, что ли, гонит из берлоги.

Чрево тоннеля дышит холодом.

Там весны не бывает. Изморозь на бетонных стенах. Капают тяжелые капли, эхом отдаваясь под сводами.

У портала, на серо-розовом камне, стоит деревянная тачка. Колесом она вмурована в гранит. Памятник такой. Первостроителям Байкало-Амурской магистрали. Скульптор неизвестен. Памятник не комсомольцам-добровольцам 70-х годов прошлого века, а зэкам 30-х.

Изменникам Родины и врагам народа.

Между ручек тачки-памятника висит цепь, похожая на кандалы каторжника. Зэки приковывали себя к тачкам. Потому что единственный инструмент – тачку, которая обеспечивала дневную выработку и хорошую пайку хлеба, ночью могли украсть другие зэки. Те, которые были заняты на вспомогательных работах и получали хлеба гораздо меньше тачковозов.

Знаменитое ноу-хау командира Бамлага, генерала Нафталия Ароновича Френкеля, главного прораба стройки: как потопаешь – так и полопаешь! Мотивация примитивная, но действенная. Когда нужно было рапортовать о досрочной проходке штолен или об отсыпке магистрали в рекордные сроки – к 7 Ноября, или там к 1 Мая, нарядчики вешали на далеко вбитом впереди колышке красный кисет с табаком.

Или крепили алюминиевый бидончик со спиртом.

Махорка и водка на зоне всегда дороже денег.

Но не дороже свидания с Варюхой. И спорить нечего. Варюха, по-зэковски, полюбовница.

Случка зэков и зэчек была в арсенале энкаведов на Дуссе-Алине, как способ поощрения за ударную работу путеармейцев скального фронта. Так их тогда называли в многотиражках стройки. Путеармейцы скального фронта.

Слова «зэк», как и «энкавед», в газетах того времени Костя не встречал. Да и энкавэдэшниками их звали только в народе. И то – шепотом.

А красный кисет – как дойдешь, так покуришь.

А бидончик блескучий – как дойдешь, так выпьешь.

Если будет чем закусить. Да поймать на мушку хариуса в бешеном Чёрте – речка так в распадке, внизу у тоннеля, в каменном мешке бьется, дело плевое! Был бы только крючок, сделанный из иголки. А можно еще из булавки. Только правильно опустить жальце на огне.

Вспоротый по хребту серебристый хариус с оранжевыми пятнышками по бокам, присыпанный сверху сольцой. Нет вкуснее закуски под спирт, разведенный водой из того же Чёрта.

А если еще и горбушка черного хлеба…

Хоть липкого и невкусного, как глина. Зэки его называют кардиф.

Много ли надо зэку! Он летом густо мажет лицо солидолом, чтобы мошка и комар не так жрали. А зимой дышит на контрольный термометр у ворот в промзону. Минус тридцать восемь! Надо бы сорок. Тогда дадут по куску горячего пирога с картошкой. И могут отменить лесоповал.

Молодой еще зэк, студент из Хабаровска по кличке Писатель, дует на столбик: «Поднимется!» Бывалый, бригадир фаланги бетонщиков, весь словно скрученный из мышц, ему отвечает: «Поднимется-поднимется… Колымится!»

Кружка горького, как отрава, пихтового настоя от цинги. Бочка стоит в коридоре каждого барака. И топают оба в строй, на утренний развод.

В бушлатах и в ватных штанах, с прожженными от костра дырами.

В чунях, сделанных из автомобильных покрышек. Бригадир, понятно, в старых, но все еще добротных валенках, подшитых дратвой.

На то он и бугор.

Все остальные в чунях.

Такие резиновые лапти назывались суррогатками.

Они оставляли на снегу ребристый след.

Стоят зэки, сгорбились.

Из чуней торчат клочки мха. А молоденький Летёха – так и надо его называть, с большой буквы, потому что в киноромане Летёха – обобщенный образ офицера-лагерника, он – начкар, уже надрывается. Он творит молитву начальника караула: «Внимание, заключенные! Вы поступаете в распоряжение конвоя! Разобраться под руку пятерками! Шаг влево, шаг вправо – считается побег! Оружие – к бою! Дослать патрон! Конвой применяет оружие без предупреждения! Нарядчики – ко мне! Оркестр – марш! П-шел!»

Самая любимая команда сторожевых овчарок. П-шел!

Пошли зэки.

Пошли…

После них на снегу остается автомобильная елочка шин. Как будто огромная машина прошла своими колесами по зоне.

А может, и по всей ургальской тайге.

Бредут, как на похоронах.

Руки, по привычке, за спиной.

Лица замотаны тряпками.

Путеармейцы скального фронта.

Хрустит и картавит снежок под ногами…

Вообще-то Летёху зовут Василий.

С виду простой деревенский парень.

Но это только с виду. На самом деле он бериевский сокол-сапсан!

Голубая фуражка, синий кант. По околышу бликует звездочками иней. Фуражка-то, конечно, больше для форса. Сейчас прижмет морозец, и Летёха достанет из-за пазухи ушанку. Да ведь и ушанка у него особенная. Каракулевая. Отобрал у очкастого ханурика, по кличке Писатель, из Хабаровска. Того самого, что каждое утро дышит на термометр.

Урки не успели отобрать, а Летёха подсуетился.

На то ведь он и начкар!

Над центральными воротами лагеря висит плакат: «Труд в СССР есть дело чести, доблести и славы!» А чуть ниже, на широкой доске: «Кто не был – тот будет! Кто был – не забудет!»

Прибили доску старые зэки-повторники – еще соловецкие, не добитые троцкисты. Начальство разрешило.

А что?! Точнее ведь не скажешь.

Голосок лейтенанта ломается на утреннем морозе. И он дает петуха. Зато щеки офицера горят румянцем. А поди ж ты плохо! Летёхе не грустно в овчинном полушубке, в серых, новехоньких, валенках и в своей каракулевой шапке. Почти кубанке. Начальник лагпункта недавно пообещал Летёхе третий ромбик. Старлей. Не может быть, чтобы по пьяни болтнул!

Овчарка у ног Василия серо-седой масти. Скалится на людей, как будто смеется над убогими. А потом заходится в утробном лае.

Кажется, овчарку сейчас вырвет. Вот как она ненавидит окружающих ее людей. Говоря по-лагерному, псинка кинет харч.

Овчарка натаскана на людей в бушлатах.

От них пахнет бараком.

Овчарки ненавидят запах бараков.

Ко всему привыкает человек на зоне.

К лаю сторожевых псов привыкнуть невозможно.

Харкают кровью на снег зэки-путеармейцы.

Кто-то из них – тубик, а кто-то болеет цингой.

Десны кровоточат.

Духовой оркестрик на разводе – две трубы, барабан и литавры. Выводит: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…»

Еще бы ему вольно не дышать, посланнику города Свободного!

Хрипят простуженные трубы, глухо и размерено бьет барабан.

Литавры предательски, по-стариковски, ухают.

Вот что видит Костя за тачкой на пьедестале.

Сколько раз, по распоряжению кума, тачку сковыривали ночью!

А наутро она возникала вновь. Вмурованная в гранит.

Но не кажется ли нам, что Костя засмотрелся на картинки давно минувших дней. Минувших ли?! Контролер-сержант, хохол-дылда, уже горбатится, бренчит ключами и открывает предзонник. В предзоннике догорает утренний костер конвоя. Грелись вохряки перед службой… Надзиратели бегут с пачками картонных листков-формуляров в контору. Перекличку зэков ведут строго по спискам. Недосчитают одного-двух – начнут шмонать бараки.

Сегодня фаланги в полном составе пошли к тоннелю.

Нет давно никакого лагеря.

И костры вдоль магистрали погасли.

Все поросло бурьяном, подлеском, крепкими осинами и лиственницами. Лес в здешних местах растет быстро. В два раза быстрее, чем в самой России. Где-нибудь под Тверью. Деревья боятся вечной мерзлоты. Потому и торопятся вокруг себя пустить длинные и крепкие корни, чтобы уйти в рост и стать сильными. Чтобы никакая буря не вывернула их из земли.

Так же и здешние люди. Крепкие и кряжистые, жадные до жизни.

Костя знает, почему он бросил студенчество и не стал географом.

Потому что он отчаянно куролесил и пьянствовал. Без меры.

После войны он служил в Бамлаге. Это позже его станут называть печально знаменитым. Сталинские застенки советских крепостных – рабов… Напридумывали, демагоги! Нормальные были рабочие городки.

Они и на картах так назывались.

У Кости была Почетная грамота за подписью Сталина. Подлинная подпись, не факсимиле. Он грамоту спрятал. Точно знал, что пригодится. Костя институт, конечно, бросил. Просто не пошел сдавать экзамены, где нужно было уже говорить не то, что думаешь, а подлаживаться под мнение профессора кафедры истории, недобитого троцкиста по фамилии Царёк.

С такой фамилией только и преподавать историю ВКП(б)!

Сначала Костя ошивался по вокзалам и притонам. Пил и дрался. Уже собирался сколотить бригаду и повести ребят на воровское дело. Но вовремя спохватился. Пошел работать охранником в артель золотарей «Амгунь». В ней верховодил бывший зэк-бандеровец Мыкола, безногий. «Для кого Мыкола, а для кого и Николай Степанович Гринько», – любил говорить он сам, западэнец. Там, на приисках, Костя и подружился со старательским лотком. А потом вернулся на Дуссе-Алинь, в пургу, к кедрачам, к наледям. Один умный человек посоветовал ему уйти подальше от людей. Хотя бы на время. Отец Климент, лагерная кличка Апостол.

Тоже когда-то сидел на Дуссе-Алине.

Апостол говорил: «Тебе надо душу лечить. Золотом и водкой ты ее погубишь».

Сорокаградусные морозы выжимали из скал студеную воду. Прямо из гранита выжимали. Весной цвел багульник, в реке бился таймень, а по бетонным уступам порталов скакали белки.

Прекрасно Косте Яркову, одному, жилось на Дуссе-Алине!

Отец как-то сказал ему: «У нас тут не Дальний Восток, а Дальний Восторг!» Только теперь Костя оценил слова Яркова-старшего. Утром выходишь на улицу, а столб дыма из трубы подпирает небо. Последняя звезда еще не закатилась и не погасла. Но уже кричат в распадках сойки. И носатый лось бредет к ручью на водопой, кося влажным глазом. В глазу отражаются дальние гольцы с белыми шапками снега, который не тает даже летом. На портале тоннеля снуют по бетонным уступам бурундуки. Белка смешно, как маленький человечек, обеими лапками несет стланиковую шишку. Они не боятся Костю. Потому что они видят его каждое утро. И, наверное, принимают за своего. Или за часть окружающего мира.

А еще ручьи…

Конечно же, ручьи добавляли таежного счастья!

Везде, по распадкам и у скальных прижимов, заливаются в горловом клекоте, как соловьи, хрустальные потоки. Душу твою охватывает восторг.

Костя ловил соболей, разводил костры, химическим карандашом писал о стройке-500. Получалось не очень складно. Как было дело по правде – не скажешь. А присыпать глубокие следы выпавшим легким снежком… Пустое занятие! Темные проталины на весенней реке не спрячешь. Ледоход их унесет. Разве что льдины разбросает по берегам.

Но потом и они растают. Ведь река – это жизнь.

И она течет по своим законам. Не по писательским.

Ему давно, во время службы на стройке, досталась неоконченная рукопись. Чужая. Досталась как бы в наследство от крестника, беглого зэка по кличке Писатель. Доходяга и почти фитиль, Писатель кормился у блатных. На память, за горбушку хлеба и щепотку соли, рассказывал «Трех мушкетеров». Миледи, бикса изюбровая, воровала две алмазных подвески у герцога Бекингема, крутого пахана.

Или про Ромео с Джульеттой, про принца Гамлета. Бедный Йорик!

Так Писатель развлекал мастёвых и порчаков.

Они книжек не читали, но любили слушать истории в лицах. Писатель изображал из себя шута, бедного Йорика. Истерично махал руками и кричал: «О! Я – бедный Йорик, шут короля!» Но никогда не изображал миледи. Считалось впадлу изображать женщину. То есть почти гнать сеанс. После такой картинки могли запросто опустить в каптерке бригадира.

Так у Писателя появилась второе погоняло: Бедный Йорик.

Рукопись называлась «Истопник. Записки барачного придурка». Писателя Йорика Костя, конечно, положил. На уже талый снег в рощице, недалеко от разъезда, у речки Солони. Он его покрестил. Так, осклабившись, как псы, говорят между собой офицеры в голубых фуражках. Когда хвастаются друг перед другом успехами в работе. Зэки называют службу в НКВД псарней. А и пусть их! Зато за каждого положенного мордой в снег зэка начальство щедро плещет из котла довольствия НКВД приварок. Да не баланду с развалившейся хамсой, а хрустящие пятихатки. Посмотришь книгу приказов за месяц и диву даешься! Почти каждую неделю бегут зэки. И ничто не может их остановить. А вохра довольна! Пусть чаще бегут.

Глядишь, к лету на путевку в Крым наберется!

На худой конец в Дом пограничника, под Владивостоком.

Не одного только Йорика Костя в тот раз покрестил. За что и получил именную грамоту Сталина. Тогда ушли живыми только двое. Может, Йорик тоже выжил. Костя успел на лошадке довезти его, теряющего кровь, в Ургальский госпиталь. Рукопись «Истопника» была спрятана, как в пенале, в черенке лопаты. Небольшую книжицу «Молитвенный щит» и пенал с тонкими, почти папиросными листочками Костя подобрал на месте ночевки беглецов. Почитал листочки. И ужаснулся! Ни одного светлого эпизода в записках не было. Все офицеры и надзиратели лагеря представлены как изуверы и садисты. Вот тогда он и решил написать сам. Не мог, правда, понять одного. Почему не получается так складно, как в рукописи Йорика? А в школьные тетради Костя заносил цифры. Перепады здешних температур и высоту снежного покрова. Он это делал для себя, понимая, что никому, кроме него самого, ни таежная статистика, ни воспоминания истопника не нужны. А вернуться, хоть на миг, в прошлое хочется все сильнее.

Только в сказке, да еще, пожалуй, в кино время можно повернуть вспять. Костя, конечно, не знает многих литературных приемов.

Может, поэтому и нескладно у него получается?!

Он не знает и о том, что в кинороманах используется флешбэк – обратный кадр. Художественный прием, с помощью которого сюжет на время прервется, и зритель увидит прошлое героев.

Флешбэк

Май 1945 года

Пламя костра Кости Яркова у восточного портала тоннеля трансформируется в пламя камина. Иосиф Виссарионович сидит на скамеечке, в темной комнате, на ближней даче. Сталин вообще любил сидеть у огня. Во время ссылки в Туруханский край, на Курейку, изнывая от безделья, он не уставал бегать на рыбалку и на охоту. Разводил костерки, часами мог смотреть на огонь. Есть легенда о том, что однажды к нему в гости приехали шаманы Севера. Добирались из самых отдаленных уголков тундры. Даже с побережья океана мчались на оленях. Хотели просить совета у мудрого грузина. Хотя и совсем не старого еще.

Сталин велел тунгусам развести костер с высоким пламенем.

И только тогда он пришел к туземцам.

Они считали его белым шаманом… Неизвестно – правда или нет?

Иосиф Виссарионович держит на коленях тяжелую книгу. Ту самую, один экземпляр которой лежит на столе заимки Кости Яркова, истопника Дуссе-Алиньского тоннеля. Сегодня, перед заседанием Совнаркома, командир Бамлага генерал Френкель передал Сталину труд проектировщиков. Экземпляр № 1. Иосиф Виссарионович доволен. Оказывается, пока шла ожесточенная война, люди на Дальнем Востоке продолжали работать. Совершенно советские люди! Рубили просеки, составляли карты, рисовали схемы и чертежи новой дороги. Проектировали будущее.

Правда, в 1942 году пришлось снять уже проложенные рельсы на участках БАМ – Тындинская и Ургал – Известковая.

Соединительные с Транссибом ветки.

Рельсы пошли на Сталинградскую рокаду. Там они были тогда нужнее.

И вот поди ж ты! Работали! Герои! Мечтали о будущем страны, только что с победой вышедшей из великой войны. Надо бы спросить завтра Косыгу, он все помнит – на то он и Предсовнаркома РСФСР. Отдельное постановление Политбюро по-прежнему действует?!

Сталин настоял, и специальным решением было запрещено привлекать в Бамлаг, для работы на прокладке магистрали, уголовников, а также осужденных за повстанчество, бандитизм и измену Родине.

Работает ли то постановление?

Или такие ловкачи, как Френкель, понагнали на стройку контингент?

Может, Сталин действительно не знал, что понагнали? Еще как понагнали!

Приказ НКВД № 00786 (два нолика впереди означает «совершенно секретно») от 19 декабря 1937 года. Весь текст приказа, за подписью заместителя Народного комиссара внутренних дел т. Рыжова, приводить не стоит. Он слишком обширен.

Вот лишь пункт первый:

«Отдел мест заключения УНКВД по Иркутской обл. по наряду № 894 отправил в Бамлаг 422 человека, в числе которых оказалось 88 осужденных тройкой УНКВД в порядке приказа НКВД № 00447 (враги народа и контрреволюционеры), подлежащих отправке по особому наряду, 73 малолетних нетрудоспособных, 2 шпиона, 1 диверсант, 10 бандитов, 133 истощенных и слабосильных, 4 больных. Все эти заключенные не подлежали отправке в Бамлаг. Представитель Бамлаг, а (написание и пунктуация приказа сохранены – А.К.) для участия в отборе заключенных допущен не был».

Есть еще более красноречивые цифры. Они приведены также в «совершенно секретной» Справке «О численности содержащихся в лагерях заключенных, осужденных за особо-опасные к-р преступления». Только по Бамлагу (остальные в расчет не берутся) в 1937 году: шпионов – 12, террористов – 973, диверсантов – 170, изменников Родины – 12, троцкистов, зиновьевцев и правых – 48. На следующий год, на 1 января, в том же порядке, шпионов – уже 81, террористов – 1033, диверсантов – 279, изменников – 13, троцкистов, зиновьевцев и правых – 190. В пять раз увеличение по троцкистам и зиновьевцам! Наконец, на 1 апреля 1938 – абсолютные цифры: шпионов – 224, террористов – 1867, диверсантов – 497 (чутка недобрали!), изменников Родины – 29, троцкистов и правых – 292.

Троцкисты и правые, понятно, не урки. Но шпионы, террористы, диверсанты, изменники Родины, японские военнопленные, немцы, латыши да и масса народу по уголовным статьям – все они работали на стройке-500. От Комсомольска до Советской Гавани. На Дуссе-Алине тоже работали.

Сталин не знает цифр, приведенных выше.

Они для него слишком мелки.

Сталин мыслит масштабами тысяч и миллионов.

Он прикидывает.

И по ресурсам надо завтра же посмотреть. Подбросить Френкелю еще с десяток эшелонов. А может быть, и два десятка… Нет, лучше сотню!

Большое дело социалистических строек возобновляем сразу после окончания войны. Да и фронтовики возвращаются с войны, подтянутся.

Так думает Сталин, рассматривая фолиант энкавэдэшной книги.

Про историю БАМа он знает все. Ну, или почти все. Первыми заговорили о строительстве железной дороги через Сибирь сосланные царем декабристы. Иосифу Виссарионовичу показывали их письма. Потом, спустя несколько десятилетий, князь Кочубей, председатель Русского технического общества, доложил Бунге о предложении заняться необычной дорогой на государственном уровне. Шел 1888 год. Председатель Комитета министров русского правительства Бунге вышел с ходатайством на царя. Царь Александр (Третий) грандиозную идею новой дороги одобрил.

Вот когда впервые началось теоретическое и практическое изучение районов, по которым должна была пройти новая магистраль.

Прошли десятилетия. Революция, Гражданская война…

Развернулись стройки социализма.

Далькрайком партии (Хабаровск) в 1930 году направил в Политбюро обстоятельный доклад «План освоения района БАМ». В документе будущая железная дорога впервые была названа Байкало-Амурской магистралью. А партийцы-сибиряки, примерно в то же время, предложили тянуть железку от Тайшета до самого Николаевска, городка, основанного адмиралом Невельским, в самом устье Амура. Он, городок, был упомянут в предисловии к роману. Тот самый, который сжег анархист Яшка Тряпицын.

Чтобы он не достался японским захватчикам.

Первым начальником Управления строительства БАМа назначили Сергея Мрачковского. Сергей окончил церковно-приходскую школу и земское училище. Вроде бы учился в техникуме. Большевик. Многого добился. Командовал 5-й армией, Приуральским военным округом. В 1927 году остро критиковал курс Сталина. Пришлось посадить… Потом освободили и восстановили в партии. Да ведь сам Иосиф Виссарионович и приказал освободить Мрачковского. Нужны были кадры. Они решали всё.

Но стройка не пошла с самого начала. Не задалась и не заладилась… Слишком много навалили на Мрачковского. Он был неутомим. Побежал в ЦК комсомола, в Наркомат путей сообщения. Требовал людей и техники. Но план по строительству проваливался с треском. Нереальность поставленной задачи стала очевидной и для членов Политбюро.

И тогда Иосиф Виссарионович улыбнулся в свои усы.

Нет таких задач, которые не решали бы коммунисты!

Какие уж тут добровольцы.

23 октября 1932 года Политбюро специальным постановлением передало реконструкцию Трансиба и строительство Байкало-Амурской магистрали Объединенному государственному политическому управлению. Сокращенно – ОГПУ То есть чекистам.

А Мрачковского Серегу, сына политического ссыльного из села Тундра, пришлось расстрелять. Правда, не за провал стройки. Не до конца он разоружился перед партией. Состоял в подпольной организации троцкиста Смирнова, Ивана Никитича. Бывшего наркома почты и телеграфа, одного из лидеров левой оппозиции.

Сколько бессонных ночей они доставили товарищу Сталину!

Сталин смотрит выходные данные книги.

Сдана в производство 3 апреля 1945 года. Подписана к печати 5 июня. Два месяца всего работали! Наверное, дни и ночи напролет. Чуть-чуть ко Дню Победы не поспели. Но все равно – хороший подарок стране. Сколько там? Пятьдесят три с половиной издательских листа. Отпечатано во Владивостоке, в типолитографии газеты «Боевая вахта», на улице Посьетской, 22.

Стоп… Может, ошибка? Правильно – на улице Советской?

Не должны были подпортить такой труд. Подговнять. Русские всегда сами себе портят.

Надо бы у Френкеля проверить.

Завтра же попрошу отправить телеграмму во Владивосток.

Да не попрошу – велю!

Клянусь собакой! Ведь отлично сработали!

По страницам книги играют отсветы языков пламени камина. Иосиф Виссарионович бережно перелистывает тонкие листочки кальки, которыми переложены страницы с уникальными фотографиями и чертежами.

«Клянусь собакой!» – старое, еще с молодости, выражение вождя. Сталин употреблял его как в письмах, так и в устной речи. Выражение восходит к знаменитой Сократовской клятве на суде. Сократ клянется говорить правду. Если же судьи уличат его во лжи, то пусть они признают его врагом, изменником родины. А тело отдадут на съедение собакам.

Так что выражения «враг народа» и «изменник родины» восходят к Сократу. Которого Сталин знал не хуже Платона.

Интересно: у кого-нибудь из сидельцев возникала мысль о том, что изменники родины не они, а сам товарищ Сталин?

Вместе с верными ему членами Политбюро.

Стоит ли верить сегодня в домыслы о примитивности мышления вождя? Сталин обладал определенным интеллектом. Любил русскую классику – Чехова, Толстого. Восхищался Достоевским. Лично следил за творчеством советских писателей. Принял участие в судьбе сына Ахматовой Льва Гумилева, драматурга Булгакова, поэта Пастернака. Последнего просто не разрешил расстрелять: «Не трогайте этого небожителя…»

Великий лирик Пастернак писал стихи о Сталине.

И смех у завалин,

И мысль от сохи,

И Ленин, и Сталин,

И эти стихи.

По свидетельству Корнея Чуковского и Надежды Мандельштам, Пастернак «просто бредил Сталиным». Дело не в раболепствовании. Почти все они, а особенно такие восторженные, каким был Пастернак, жили под высоковольтным напряжением грандиозных свершений революции. К тому же вождь умел влюблять в себя великих гуманистов.

1 января 1936 года в «Известиях» появляются первые два стихотворения, прославляющие Сталина. Их написал Борис Леонидович Пастернак.

Прошли годы. Восьмиклассник Володя Высоцкий написал свое первое стихотворение 8 марта 1953 года. На смерть И. В. Сталина.

Там были такие строчки:

Я клянусь: буду в ногу идти

С дружной, крепкой и братской семьей,

Буду светлое знамя нести,

Что вручил ты нам, Сталин родной.

Так было… И нам от этого не откреститься.

Пастернак восхищался величием похорон Сталина.

Когда-то он сам наблюдал, из окон своей квартиры, как Иосиф Виссарионович пешком шел из Кремля за гробом застрелившейся Надежды Аллилуевой.

Но тут, наверное, другая тема.

Хотя и близкая к воспоминаниям Кости.

Но ведь было и другое. В 1934 году состоялся первый съезд писателей страны, о котором Бабель высказал мнение, зафиксированное агентами ОГПУ:

«Съезд проходит мертво как царский парад… Посмотрите на Горького и Демьяна Бедного. Они ненавидят друг друга, а на съезде сидят рядом как голубки».

В ходе съезда была написана листовка (9 экземпляров), авторства которой не установлено до сих пор. Она якобы была обращена к иностранным гостям съезда. Текст листовки сохранился:

«Мы, русские писатели, напоминаем собой проституток публичного дома с той лишь разницей, что они торгуют своим телом, а мы душой… Вы устраиваете у себя дома различные комитеты по спасению жертв фашизма, вы собираете антивоенные конгрессы, вы устраиваете библиотеки сожженных Гитлером книг. Все это хорошо. Но почему мы не видим вашу деятельность по спасению жертв от нашего советского фашизма, проводимого Сталиным…»

Даже написали пародию на знаменитые пушкинские стихи Державину:

Наш съезд был радостен и светел.

И день был этот страшно мил —

Старик Бухарин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

В каминную входит Николай Сидорович Власик, начальник личной охраны Сталина. В 1945 году он уже генерал-лейтенант госбезопасности. Известный дамский угодник и бражник. Иосиф не раз корил Колю за отступления от норм большевистской морали. В открытом позже уголовном деле Власику вменялось в вину дело врачей-вредителей – он отвечал за благонадежность докторов и профессуры, разглашение секретных сведений и расхищение материальных ценностей. В справке из уголовного дела написали:

«Будучи в Потсдаме, куда он сопровождал правительственную делегацию СССР Власик занимался барахольством…»

Власик писал в своих воспоминаниях:

«За мою беспредельную преданность он (Сталин) отдал меня в руки врага. Но никогда, ни одной минуты, в каком бы состоянии я ни находился, каким бы издевательствам я ни подвергался, находясь в тюрьме, я не имел в своей душе зла на Сталина».

Все это еще случится. А пока Власик деликатно спрашивает Сталина:

– Нести, Иосиф Виссарионович?

Сталин по-доброму улыбается в усы. Настроение хорошее.

Он откладывает книгу и машет рукой:

– Неси!

Власик приносит тазик с замаринованным мясом, шампуры.

Сталин снимает китель и брюки. Остается в белой рубахе и в таких же кальсонах. Снова надевает мягкие хромовые сапожки. Хромовячие прохаря называют такие сапоги на зоне. Но Сталин, конечно, такого жаргона не знает. Хотя он и сам мог легко запустить в беседе со старыми друзьями острое словцо. Сталин закатывает рукава нательной рубахи. Удивительно! Рубаха и кальсоны обыкновенные. Бязевые, солдатские. А ведь Иосиф Виссарионович уже почти что генералиссимус.

Через месяц ему присвоят высшее воинское звание.

Сталин с удовольствием нанизывает куски мяса на шампур.

Он любит сам жарить шашлыки на дышащих жаром углях камина.

А какой грузин не любит жарить шашлыки?!

Мы видим, как по рукам Сталина течет красно-розовый сок маринада. Никакой символики и никаких параллелей с кровавым режимом.

Просто Сталин жарит шашлык!

Угли становятся малиновыми.

Сталин хороший костровой.

«Хозяин должен был неотрывно следить за динамикой Священного огня – чтобы костер разгорался, но все-таки не сжег страну дотла», – пишет известный популяризатор истории Эдвард Радзинский в своей книге «Сталин».

Иосифа Виссарионовича он называет Хозяином.

Идут и идут составы на восток.

Мы видим лица сквозь зарешеченные окна. Они, окна, больше похожи на бойницы. Колонны зэков бредут по снегу. Опять лают псы. Картавит, по-ленински, снежок под ногами. И опять звонко кричит на морозе краснощекий Летёха. Ему нравится его служба.

А Сталин ведь не только костровой, он еще и настоящий кочегар социализма! Иосиф Виссарионович тоже истопник. Как и Костя Ярков. Только печки и дрова у них разные. Вздымаются стройки социализма – Беломорканал, Днепрогэс, БАМ. Укладываются рельсы.

На сцене хор кубанских казаков и казачек. Пляска. Жить становится лучше. Жить становится веселее.

Сталин подбрасывает в огонь новые полешки.

Камин, как и Костин костер, разгорается.

На экране возникает нарезка эпизодов подлинной жизни в сталинских лагерях строительства социализма.

Эпизод первый

Колонна женщин бредет по снегу. Этап охраняют солдаты с овчарками на поводу. Выходят на лед таежной реки. На пути возникает преграда. От морозов, прямо на излуке, образовалась наледь. Вода вперемешку с ледяной крошкой. Конвоиры замешкались и заметались.

Как провести этап по наледи?! А если промоины во льду? В колонне зэчек ропот: «Надо бы на привал встать, гражданин начальник конвоя! Костры разведем на берегу! Закоченели в дороге».

Начальник конвоя, уже знакомый нам краснощекий Летёха, командует: «Этап – на колени! Руки за голову!»

Он боится, что зэчки разбегутся. За это его самого расстреляют. Летёха дает очередь из автомата поверх голов. Женщины падают на колени, прямо в ледяное крошево. Конвойный посылает солдат разведать дорогу.

Один на один, с автоматом в руках, он стоит перед коленнопреклоненным этапом. Летёхе кажется, что он бог. И женщины сейчас ему молятся. А может, он видит себя Понтием Пилатом, судьей Сына Божьего?! Если, конечно, он знает, кто такой Пилат. У ног лейтенанта сидит настороженная овчарка. Одной рукой Летёха треплет ее по ощетинившемуся загривку. И не спускает глаз с этапа. Понтий Пилат, прокуратор Иудеи, тоже любил гладить свою собаку, по прозвищу Банга, по голове. Успокаивало.

Резкий порыв ветра. Снег сечет лица.

Такое здесь по весне бывает.

Внезапно из глубокого ущелья налетает снежный заряд. Словно сам черт плюется в лицо людям.

Женщины молятся.

А промоина расширяется. В горной реке, тем более на излучине, быстрое течение. Да и лед уже подтаял. Лейтенант видит, как боком, без крика, согбенная женская фигурка уходит под лед. Одна, вторая, третья…

Бог услышал их молитву.

Эпизод второй

Вереница заключенных катит тачки с грунтом. Они отсыпают тело магистрали. Так здесь, на стройке-500, называются земляные работы по прокладке будущей железной дороги. Технология примитивная. Но уже проверенная годами. Прямо по болоту и марям проложены мосточки, в две доски. У сопок рабочие-зэки нагружают тачки, а тачковозы, по узким деревянным трапам, везут щебень на трассу. Тянут с трудом. Дорога проложена между низенькими карликовыми лиственницами прямо к тоннелю. Он виднеется вдалеке. Да что такое тоннель, если говорить по-простому, без инженерных чертежей?! Это дырка, пробитая зэками в угрюмой скале. Один тачковоз, сразу видно, что ослабевший, но еще не доходяга, запнулся на самом краю отсыпки, упал лицом в щебенку. А потом и покатился под насыпь. Другой зэк бросился ему помогать. Длинная вереница тачковозов встала. Сбился ритм доставки грунта в тело магистрали. Тачковозов много. Их сто или двести! А может, даже триста. Целая фаланга. Так генерал Френкель назвал одно из трудовых подразделений вверенной ему стройки. Название восходило к древнеримскому боевому строю.

Лейтенант выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в воздух:

– Не нарушать строй! Продолжать отсыпку! Пристрелю!

Зэки вновь берутся за ручки тачек. Скрипят колеса, сыпется щебень. С сухим шуршанием мелкие и раздробленные камешки покрывают тело человека, бьющегося на откосе. Пока еще торчат плечи и голова, но вот взметнулась лишь одна рука. Грунт шевелится.

Лейтенант подскакивает на край обрыва, несколько раз стреляет в кучу щебня. Фонтанчиками взлетают каменные брызги. Уже никто не шевелится.

Длинноволосый и мосластый зэк в потрепанной шапочке-скуфейке, по виду – бывший священник, крестится:

– Спасибо, гражданин начальник! Упокоил душу раба твоего…

– Какого еще моего?! – зло хрипит Летёха.

Зэк уточняет:

– Все мы рабы Божьи.

– Ты мне тут агитацию поповскую не разводи!

Патлатый послушно подхватывает тачку.

Зэки и охранники зовут его Апостолом.

А вообще-то он – отец Климент.

Ночами исповедует и причащает зэков.

Эпизод третий

Капитан-следователь проводит допрос заключенной. Чтобы она, распутная, призналась в содеянном. Арестантка никак не хочет подписать показания о своем сожительстве с иностранцем. То есть о сотрудничестве с буржуазией. Говоря юридическим языком, 58-я статья Уголовного кодекса, 4-й пункт: «Оказание помощи международной буржуазии». Вместе с мужем-дипломатом работала секретарем-машинисткой в советском посольстве.

Контактировала с иностранцами и белоэмигрантским отребьем.

Муж уже сгинул где-то на этапах.

Настал и ее черед. Не признается вторую неделю.

Следователь-энкавед решает применить пытку детьми. Была и такая в арсенале его ведомства.

На руках у заключенной ребенок-малютка.

Рядом стоит старший сын подследственной, ему лет десять. Двое подручных держат мальчишку за руки. Капитан ломает пацану пальцы. Перебивает кости тяжелой мраморной подставкой из письменного прибора. Два пальца уже сломаны. Мальчишка кричит так, что, кажется, у матери лопнут в ушах перепонки. Капитан говорит заключенной:

– Если сломаешь мизинец ему… – тычет пальцем в малютку, – я обещаю отпустить твоего старшего! А потом начнешь давать показания.

Мать ломает пальчик младенцу и падает в обморок. Ее отливают водой.

Эпизод четвертый

Взбунтовались сразу несколько лагерных пунктов. В том числе и женбараки. Женские бараки. Струсившая охрана разбежалась. Урки, блатные, мастевые, суки, политические – все объединились и встали плечом к плечу. Создали Комиссию для самоуправления и переговоров с начальством. В Комиссию вошли авторитетный вор в законе и политическая – учительница, приговоренная к пятнадцати годам лишения свободы. За сорок дней восстания – ни одного преступления. Справедливое распределение продуктов. В Комиссии даже работал отдел агитации и пропаганды. Заключенные-чеченцы придумали и запустили воздушные змеи. Над лагерем взметнулись призывы: «Мы требуем приезда члена Президиума ЦК!», «Спасите женщин и стариков от избиения!», «Долой убийц-бериевцев!», «Жены офицеров! Вам не стыдно быть женами убийц?!»

В проломы изгороди идут танки Т-34. Те самые, что брали Берлин. Зэки бросаются под гусеницы, внутренности людей наматываются на траки. Танки, подминая крылечки бараков, пробиваются в помещения, крушат нары, печки-буржуйки и столы. Люди жмутся вдоль стен…

Броня крепка, и танки наши быстры!

Женщины своими телами прикрывают мужчин, но их бьет штыками идущая следом за танками пехота. Танки стреляют по людям и зданиям из пушек. Догорают баррикады, траншеи и бараки. Вокруг валяются сотни раздавленных, обожженных, добитых штыками зэков. Ходит опер – лейтенант, вкладывает в руки убитых ножи. Суетливый фотограф делает снимки уничтоженных «вооруженных бандитов».

Эпизод пятый

Первый год после войны, ранняя весна. В женском лагерном пункте, западный портал Дуссе-Алиньского тоннеля, – кипиш. Анька Пересветова, чертежница из четвертого отряда, отказалась идти в уютный домик наряда к приехавшему из города Свободного майору Савёнкову. Гражданин начальник приехал по интендантской части. Привез новые одеяла и телогрейки. Ну как – новые? Некоторые со ржавыми пятнами, чешуйками прикипевшей крови, с заплатками на локтях. А одеяла – с замахрившимися, часто с обгоревшими, краями. Но все подспорье в убогом хозяйстве обносившегося до нитки женского лагпункта. В тайгу на просеку, на проходку в штольню ходят тетки, похожие на несуразные чучела. Заматываются в одеяла, как в коконы, прожженные у костров ватные штаны висят на заднице, на ногах в лучшем случае разбитые ботинки на два-три размера больше, подшитые стальной проволокой. В худшем – просто лапти. Или суррогатки из автопокрышек. Начальница лагпункта, старший лейтенант НКВД, обновкам несказанно рада. И готова сама услужить товарищу майору. У нее в лагпункте чистота и порядок. Дома оштукатуренные стоят, баня есть своя, пекарня. Недавно в хозяйстве лошади появились – гужевые. А вот с одежонкой для строительниц совсем плохо. Старший лейтенант достижениями хвалится, все показывает приезжему майору.

Но интендант только гукает и на нее не смотрит.

На начальнице лапгпункта гимнастерка в обтреск. Груди, как две дыни.

Интенданту ведут Аньку Пересветову. Присмотрел на утреннем наряде, в строю. Анька Пересветова хороша собой. Ни голод, ни холод не берут дальневосточную красавицу. Даже губы чем-то подмазывает. Соком давленной клюквы, что ли? Говорят, что у Ани любовь с кумом – оперуполномоченным лагпункта Вадимом. То-то она зачастила к нему в служебный барак. Кум-то и подкармливает. Анька объясняет товаркам, что чертит там какие-то чертежи. Знаем мы эти чертежи.

Раздвигай пошире ноги, циркулем. И черти себе в удовольствие!

Начальница напутствует Пересветову:

– Дашь ему… Не ломайся, Нюра! В следующий раз обещал привезти нательное белье, новехонькое. Я бы и сама дала, да он меня не хочет. Тебя углядел, филин лупоглазый.

Интендант действительно похож на филина.

Что и соответствует его фамилии Савёнков. То есть не совсем еще филин, а пока совенок. Круглые, немигающие глаза, с желтым отливом.

Говорит, как ухает.

Анька передергивает плечиками. Еще чего! Она знатная чесирка – член семьи изменника родины из Хабаровска. Папанька в местном крайисполкоме лесным отделом ведал. Куда-то не туда отправил с рейда морской сплотки Де-Кастринского леспромхоза (это на побережье) десятка два плотов. И с трибуны пленума крайкома партии призвал к расширению торговли древесиной «с сопредельными государствами». Так и сказал – с сопредельными… А сопредельные, они кто? Кому собрался впаривать дальневосточный лес папа Пересветовой?! Правильно! Тем, кто решил перейти границу у реки! Как пелось в песне – «В эту ночь решили самураи перейти границу у реки». Правда, позже политическая конъюнктура позволила строчку заменить: «В эту ночь решила вражья стая…»

Но было уже поздно. Пересветов получил свою десятку. Аня успела закончить два курса железки – Института инженеров железнодорожного транспорта. Да и тут яблоко от яблони недалеко упало. Труды Иосифа Виссарионовича в курсовой работе Аня процитировать забыла!

А к ней уже присматривались.

Глядишь, закончит институт и начнет отправлять поезда не туда куда надо.

Вражья стая по-прежнему стояла у реки.

Анна осуждена по всей строгости закона.

Попала на тоннель. Уже помогает проектировщикам готовить рабочие чертежи. А тут какой-то интендант, попросту говоря, тряпочник. Да и Вадик, который служит кумом, ее любит. У них любовь настоящая. Анне ничего не надо. Лишь бы вечером постирать гимнастерку, наварить ему картохи, намять с кусочком маргарина… Лишь бы глядеть на него, промокать чистой тряпочкой пот на лбу и убирать с лысинки слипшиеся волосики.

А Вадик и рад. Сам свалехался.

Влюбился в зэчку-красавицу.

Аня не знает, что гражданин майор Савёнков – тертый калач. По лагерным меркам, чтобы стать интендантом, каптерщиком или снабженцем, большой путь пройти надо по служебной лестнице. И многое что успеть сделать. В интенданты так просто не попадают.

Савёнков пожевал губами, когда ему доложили, что Анька… не хочет! Она, видите ли, не согласная на такой адюльтер.

У нее здесь, на тоннеле, есть, оказывается, авторитетный кавалер.

Тогда еще не было слова спонсор.

– Зэк? – уточняет майор. – Из полноты? Или обыкновенный вольняшка?!

– Никак нет, товарищ майор! – с готовностью отвечает прикомандированный местный порученец – Летёха с румянцем на щеках, – кум на зоне.

– Он разве не знает, что нам строго запрещено строить с осужденными личные отношения?!

– Она ему стучит, а он ее пялит.

– Ну так бы и сказал. А то – любовь, любовь… Попробуй на распалку!

– Может, сначала на комарей?

– Нет! На распалку сразу! Быстрее проймет.

– Есть на распалку!

Аньку сажают на кучу муравейника. Привязывают спиной к дереву. Заставляют широко раздвинуть ноги и к щиколоткам приматывают жердочку-распорку. Она-то и называется распалкой. Но и это еще не все. Срезают дудку – круглый и полый стебель. Если нет стебля, используют скрученную трубочкой бересту. Мостик для муравьев. Если быть совершенно точным – тоннель в Анино естество.

В женское чрево.

Через час-другой является Летёха:

– О-о-о! Как у нас тут все набрякло… Защекотали глумливые?! Такая маленькая тварь, а сколько горя приносит! Ну что – согласна?!

Аня говорить уже не может. Сипит.

По движению губ можно понять: «Согласна».

Лейтенант развязывает ей руки, снимает распалку и помогает девушке подняться:

– Я бы и сам не прочь прочистить твой тоннельчик. Но, ты же знаешь, у нас – субординация!

– Вадим, В-вадим… Он меня л-любит, – губы у Ани трясутся.

– А что Вадим?! – Летёха сдвигает фуражку на лоб и озабоченно чешет затылок. – Мне так кажется, что Вадим все поймет правильно и войдет в наше с товарищем майором положение! Ну а коль любит, то и приголубит! Опосля…

Летёха так шутит.

Он ведет ее по тропке к тоннелю, где на склоне столпились бараки, бетонный завод, гаражи и домики. Промышленная и жилая зоны. Между ними ряды колючей проволоки, вышки и, как свечи, часовые.

Пахнет весной и багульником.

Пахнет любовью.

О бунте зэков в мае 1954 года в Кенгирском лагерном отделении вспоминал не только Солженицын. А сколько их было в ГУЛАГе? И на БАМе тоже.

Вора в законе, вошедшего в Комиссию самоуправления, звали Виктор Рябов. Учительница – Супрун Лидия Кондратьевна. Оба погибли в схватке с солдатами полка особого назначения МВД, переброшенного из-под Куйбышева. Танки Т-34 оттуда же. Фамилия опера-провокатора – Беляев. В то утро он своей рукой застрелил десятка два повстанцев.

Некоторых добивал штыком.

О зверстве следователя, ломавшего пальцы детям при матери, написал профессор психиатрии Иван Солоневич. Он сбежал из Медвежьегорска (Карелия) в Финляндию. Статья называлась «Большевизм в свете психиатрии». Она была опубликована в Париже, в 1949 году, в девятом номере журнала «Возрождение».

Солоневич был врачом-психиатром – освидетельствовал надзирателей.

Сбежал, чтобы от откровений палачей самому не сойти с ума.

Как несчастная мать тех двоих, изуродованных, детей. Не верьте тем историкам, которые утверждали, что Сталин не любил свою мать. И даже презирал ее. Он якобы всю жизнь подозревал ее в распутстве. Мать Иосифа, красивая грузинка Кеке, стирала одежду и прибиралась в домах богатых евреев городка Гори, где прошло детство вождя. Они ее нанимали прачкой. По некоторым версиям, за измену и торговлю собственным телом Кеке избивал ее муж, сапожник-пьяница Виссарион Иванович. По этой же причине, дескать, он бил и самого Иосифа, сына путешественника Пржевальского. Ходила и такая версия.

Все подобные предположения и домыслы в угоду антисталинистам. Установлено точно: в день зачатия Сталина Пржевальский находился далеко – на границе с Китаем. Это во-первых. Во-вторых, путешественник Пржевальский женщинами не интересовался. Так уж получилось.

Иосиф нежно и трепетно любил свою мать.

Он писал ей письма. Правда, короткие.

У Иосифа Виссарионовича всегда было много дел.

Знал ли Сталин, заботливый сын, о том, как истязали матерей и отцов в лагерях и тюрьмах, в социалистических застенках? Его братьев и сестер.

Как он назвал в знаменитой речи граждан своей страны.

И знал ли он вообще о тех пытках, которые применяли в ГУЛАГе?

Вот один из главных вопросов во вновь разгорающихся спорах о сталинизме. Не тешьте себя иллюзиями. Он не только знал о них.

Сталин сам не единожды санкционировал физическую расправу.

На двадцатом съезде партии, где был развенчан культ личности Сталина, на вопрос, есть ли документы, подтверждающие официальное разрешение пыток, Хрущев ответил отрицательно. Накануне съезда Каганович утверждал, что есть постановление, где все расписались за то, чтобы пытать арестованных. Все – это члены Политбюро.

Хрущев ответил, что такой документ успели уничтожить. Но во многих обкомах и крайкомах партии, у начальников областных и краевых УНКВД сохранилась телеграмма за подписью Сталина от 10 января 1939 года. Наверное, Никита Сергеевич забыл про телеграмму на места:

«ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практику НКВД допущено с 1937 года с разрешения ЦК. Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается: почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и не разоружающихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод».

Ремарка «в виде исключения» была забыта на местах сразу же.

5 октября 1945 года начальник ГУЛАГа Наседкин читает лекцию слушателям Высшей школы НКВД СССР:

«Уместно отметить еще один существенный момент, являющийся принципиальным отличием наших лагерей и колоний от лагерей других стран, где властвует полицейская дубинка и прочие атрибуты капиталистической “цивилизации”. Это 7-я статья ИТК РСФСР Она гласит: “Труд, политико-воспитательная работа, режим и система льгот во всех исправительно-трудовых учреждениях строятся исходя из основных задач исправительно-трудовой политики пролетарского государства и не могут сопровождаться ни причинением физических страданий, ни унижением человеческого достоинства!”»

Неожиданно звучит вопрос из зала:

– Какие меры дисциплинарных взысканий применяются для нарушителей трудовой дисциплины и правил внутреннего распорядка?

Ответ Наседкина (критики режима утверждают, что он его злобно прокудахтал):

«Эти меры: замечание, выговор, возмещение причиненного ущерба, лишение свиданий, перевод на штрафной режим и карцер. Но все это должно исправлять человека, принуждать его к полезному труду, а не обессиливать, не толкать на путь дальнейшего саботажа и борьбы с советской властью!»

Чудовищная ложь.

Впечатляют замечание и выговор.

Младший лейтенант, задавший исторический вопрос, был немедленно исключен из Высшей школы НКВД. Вы никогда не узнаете его дальнейшую судьбу. Дай-то бог, если его только исключили. А не толкнули на «путь саботажа и борьбы с советской властью».

История не сохранила его фамилии.

Возвращаемся к Дуссе-Алиньскому тоннелю.

Ведь мы еще почти ничего не знаем о нем.

Дуссе-Алинь – одна из самых главных и самых страшных тайн Байкало-Амурской железнодорожной магистрали.

Флешбэк

Май 1945 года. Дуссе-Алиньский тоннель

Летёха и Анька неожиданно слышат стук колес.

Идет поезд!

Но такого ведь быть не может?

Откуда поезд?

Как завороженные, Летёха и Аня Пересветова смотрят на приближающийся состав. Так бывает в кино. Герои не только видят свое прошлое. Операторы, как уже замечено выше, волшебники-бестии с чудо-камерами в руках, показывают зрителям картины будущего. Да и поклонники неореализма не сильно отстают от них. То они предлагают послушать песни, которых герои еще не знают, а вот теперь услышат, удивятся и обрадуются.

А то запустят поезд из весны 1977 года в май 45-го.

Они переносят своих героев, как песню, через годы, через расстояния!

Именно это сейчас и происходит на экране.

Креативная визуализация – вот как называется умение видеть будущие события. Герои должны как бы предчувствовать грядущее время.

И сейчас они его предчувствуют. Потому что слишком страшна и нелепа жизнь, где твое естество терзают муравьи-палачи. Да и люди такие же.

Сучковатая распалка. И бесноватый майор по фамилии Савёнков.

Страшна и нелепа та жизнь, которая существует возле тоннеля.

Но человек-то должен родиться для радости!

Он должен верить в то, что будущее будет другим.

И оно будет прекрасным! Обязательно будет…

Все еще аукнется и все еще срифмуется.

И можжевеловый куст, и Летёха на разводе.

И чуть живое подобье улыбки твоей.

Чуть живое.

К жертвам придет прозрение, к палачам – расплата.

Все равно придет.

Как бы люди, похожие на Сталина, ни прятали от нас свои страшные архивы.

В 1988 году, 8 июня, тогдашний председатель КГБ Чебриков направил в ЦК КПСС телеграмму, которая называлась «Об использовании архивов органов госбезопасности». Виктор Михайлович писал:

«Ограничение доступа к секретным архивам диктуется необходимостью противостоять соответствующим устремлениям спецслужб противника, зарубежных центров, а также антисоветских элементов внутри страны… Открытое опубликование сведений по материалам архивных дел на реабилитированных, цитирование отдельных документов из них может создавать негативное представление о личности самих реабилитированных лишь только потому, что они в период следствия и в суде оговорили себя и других лиц, разделивших их участь. Те или иные факты, став широко известными, могут вызвать новые обращения граждан, в том числе с требованием привлечь к уголовной ответственности должностных лиц, причастных к расследованию и рассмотрению в суде какого-либо дела… многие из которых живы и не могут быть признаны виновными».

22 сентября 1988 года Политбюро наложило резолюцию: «Принято решение согласиться». Прошло тридцать лет. Никакого Политбюро нет и в помине! Решение никто не отменил.

Хоть одного признали виновным в пытках и издевательствах?

«Не могут быть признаны виновными». Чебриков.

Политбюро согласилось.

Ну а Ягода, Абакумов, Ежов, Берия, Меркулов до сих пор не реабилитированы.

Это такой же прием, как и флешбэк. Только теперь наши герои уходят не в прошлое, а приближают будущее.

Анька Пересветова, жертва, и Василий – ее палач, они оба видят фантастическую картину.

В клубах пара и дыма летит паровоз.

Кажется, он просто изрыгает пламя!

Анна и Летёха смотрят на паровоз.

На открытой площадке состава стоит фронтовик-гвардеец Костя Ярков. Он возвращается в родные края после войны. И после того как год отвоевал в Прибалтике. Ловил там лесных братьев. Он их там просто отстреливал. Ведь Костя не только чалдон и аккордеонист, он еще и отличный снайпер.

Поезд на временном перроне у вокзала встречает толпа ликующих граждан. Зэков пока не видно. Сквозь нежную зелень Дуссе-Алиньских сопок просвечивают розовые поляны. Здесь на склонах есть такие, розово-фиолетовые, почти плоские, камни-плиты. А еще цветет багульник.

Пахнет сладко и душно.

Так, что у Кости, стоящего на открытой площадке, крýгом идет голова.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы…

Ах, как давно он не был на родине!

Шахтерскую бронь у Кости сняли и призвали инструктором-стрелком в сорок третьем. Рельсы с БАМа тогда уже перебросили под Сталинград. Чегдомынские залежи угля были открыты, но комбинат только-только начинался. Костя тогда работал на строительстве шахт.

И охотился в ургальской тайге. Ловил в кулёмки колонков и соболей. Добывал струю кабарги. Это у него от отца – знатного таежника. Ярковы белку из мелкашки били только в глаз. Попутно учил пацанов стрелять в досаафовском клубе. Кружки по стрельбе тогда открыли во всех школам. И поставили вышки для прыжков с парашютом. Учительская жилка в Косте тоже билась. А это уже от матери, Глафиры Ивановны, – в девичестве Поликарповой. Она всю жизнь преподавала музыку и пение в деревенских семилетках. Тогда в школах еще пели. Глафира Ивановна сама играла на аккордеоне. И сына научила. Перед уходом на фронт Костя уже вовсю играл в поселковом клубе.

Война войной, а субботние танцы по расписанию.

Как-то вечером возвращались домой. Никитка Кочетков, шустрый семиклассник – чернявый, тоже то ли из кержаков, то ли из чалдонов, спросил: «Константин Егорович! Вы так метко стреляете… А почему вы не на фронте?»

Костя как споткнулся. А правда – почему?

У кержаков (староверов) всех старших зовут на «вы».

На следующий день Костя явился в Ургальский военкомат. Мать плакала, конечно, а отец строго сказал: «Чалдон в бою не пропадет! А только первым в схватке будет!» После победы Костя еще целый год гонялся за злобными бандюками в Прибалтике. Смертники… Косте сказали: «Надо!» Так он попал в Смерш.

На Косте парадная гимнастерка, ч/ш – чистошерстяная, новенькая портупея и офицерский ремень. Сапоги хромовые, гармошкой. Почти не скрипят при ходьбе. На груди гвардейский значок, солдатская медаль «За отвагу» и орден боевого Красного Знамени.

Поезд, длинный смешной чудак, ползет по излуке таежного распадка. И к запаху багульника примешивается то ли запах тяжелой хвои, то ли тонкий аромат можжевельника.

Я увидел во сне можжевеловый куст.

В то время эта строчка еще не была написана поэтом Заболоцким. Тоже зэком, сидевшим отсюда неподалеку. Мы уже упомянули об этом. Тут повторяемся лишь по одной причине: зритель должен чувствовать, как раскручивается пружина сюжета. Работал Заболоцкий, как сам он писал в письме домой, архитектурным чертежником в ОЛП (отдельном лагерном пункте). Да и песню про чудаковатый поезд, длинный и смешной, напишут гораздо позже того времени, в котором сейчас находится наш герой, Костя Ярков. Но мы уже предупредили читателей о том, что будущее перемешается с прошлым наших героев.

А где-то и сон перейдет в явь.

Я услышал вдали металлический хруст.

Вот же он, хруст!

Неужели не слышите?!

Он под колесами поезда.

Состав как раз притормозил на повороте.

Костя достает из чемодана-футляра трофейный немецкий аккордеон. Перламутровый, с четырьмя регистрами. И начинает играть незнакомую ему мелодию. А внизу, в распадке, мы видим скальные расщелины вдоль берегов бурлящей речки Чёрт. Оператор фиксирует объектив и притормаживает его движение по кругу. И мы видим, как с длинной, похожей на язык наледи – она нависла вдоль скального прижима – капают крупные капли. Сначала ускоренная съемка. Профессионалы говорят – рапид. Потом, на контрасте, замедленная. Капля ударяется о поверхность спокойного здесь, на повороте, плёса и вторая капля, уже из реки, стремится ей навстречу.

Удар, фонтан, круги по воде и…

Вторая капля, третья.

Все-таки какие они умельцы, операторы! То ли время показывают нам сейчас, то ли суровость здешних скал, холод льдов и голубизну вечной мерзлоты. А может, так капают и проходят наши с вами года?

И Кости Яркова тоже.

Поезд вновь вырывается на простор магистрали, и уже виден тоннель с барельефом Сталина – Ленина. Дату строительства тоннеля пока еще не срубили с портала. Поезд, между прочим, знатный. Кабина машиниста украшена красными флагами, зеленой гирляндой, сплетенной из пихты. Здешняя пихта пушистей даже голубых кремлевских елей. А в центре, на самом рыльце локомотива, висит его портрет, Иосифа Виссарионовича Сталина. Совсем не гуталинщика, как иронизируют несознательные зэки, а нашего отца. Отца народов огромной страны. Костя в этом уверен. На красном кумаче портала тоннеля, тоже убранного в зеленый лапник, лозунг: «Ура победителям социалистического соревнования, досрочно завершившим проходку тоннеля! Слава путеармейцам скального фронта!»

Дуссе-Алинь встречает свой первый поезд.

Потому и праздник.

Здесь мы, вполне осознанно, отходим от буквалистики дат.

То есть, как тот Летёха на морозе, даем петуха.

Но – не сильно. Слегонца, как говорят на зоне.

Да и сами историки путаются. По одним сведениям, строительство тоннеля началось в 1939 году. По другим – к проходке приступили 1 мая 1940 года. Наверное, год строили бараки и поселки тоннельщиков, оплетали лагпункты колючей проволокой и возводили вышки для охраны. За год работы, непосредственно на штольнях, женщины, со стороны западного портала, прошли 311 погонных метров. Мужики, с восточного крыла, только 200. Забегая вперед, хотелось бы заметить, что женщины на проходке тоннеля все время работали лучше мужчин. Цифры подтверждают. То ли порода с восточной стороны была тверже, то ли зэки оказались слабее зэчек… Народным комиссариатом внутренних дел ставилась задача: 1 мая 1942 года произвести сбойку тоннеля. К декабрю того же года открыть рабочее движение. В марте 43-го сдать тоннель в постоянную эксплуатацию.

Но в мае 1942 года приказом ГКО СССР строительство Дуссе-Алиньского тоннеля законсервировали. На стройке оставили 150 зэков и 35 охранников. Всех остальных перебросили на строительство Сталинградской рокады. Начальника отряда тоннельщиков Максимилиана Рацбаума, классного специалиста, тоже откомандировали под Сталинград. В декабре 45-го Совмин СССР принял решение о продолжении строительства БАМа. Не зря Сталин сидел с проектом БАМа, замечательной книжкой из Владивостока, у камина на своей ближней даче. На Дуссе-Алинь вернулись строители. И сам Рацбаум вернулся. Весной 46 года Костя Ярков едет в родные края.

Вроде бы почти все совпадает.

Извините, правда, за обилие дат и цифр.

Они часто нам так же необходимы, как и песня про можжевеловый куст.

Максимилиан Рацбаум вспоминает:

«За 23 месяца чистой работы мы прошли более 1800 метров и сбойку штолен дали на два месяца раньше срока, назначенного народным комиссаром. (Расхождение по оси, между прочим, было всего 20 сантиметров. А ведь рубили на глазок, то есть по рабочим чертежам. – А.К.) Три дня и три ночи оба лагерных пункта отдыхали».

То есть, ночь любви уже состоялась?

Стоп!

Здесь мы должны остановить бег нашего пера.

А точнее – стук клавиатуры.

Вот и вагоны больше не стучат на стыках новеньких рельсов.

Между прочим, рельсах американского проката.

Читатель вправе узнать подробности ночи любви. А ведь у нас кино еще только-только началось. Никакие кинороманы, даже самые бездарные, не поддаются скучным погрешностям статистики. У нас с оператором и режиссером не какое-нибудь вранье! А свобода в распоряжении материалами жизни наших персонажей.

В том числе – и материалами собственных жизней.

Во времени и в пространстве.

Именно поэтому автору придется совсем уже скоро уйти в побег вместе с бандеровцем Мыколой Гринько, капитаном-сапером Захаром Притуловым и отцом Климентом, Апостолом. Но об этом чуть позже.

Только 2 июля 1977 года через очищенный ото льда, не зэками, а уже солдатами железнодорожных войск, тоннель пройдет первый поезд.

Так что же?! Прикажете ждать тридцать лет?! Мы сейчас находимся в 46-м.

Исчезнут во времени все герои…

Если их не расстреляют раньше.

Впрочем, даже и здесь художественный вымысел и документалистика тесно переплетаются. Из воспоминаний Всеволода Вениаминовича Степанка, старейшего изыскателя и строителя магистрали:

«Июль, 1945 год. Это было очень торжественно и красиво. Впереди несли Красное знамя, и шел духовой оркестр. Знамя и оркестр находились впереди укладочного городка в пределах видимости. Оркестр играл бравурные марши. На работников укладочного городка было приятно смотреть. Все они были очень сильные люди, отличались красивой мускулатурой, выше пояса были обнаженные и сильно загорелые. Работали с громким присвистом, гиканьем и прибаутками. Работники от политотдела приносили им питье и легкий табак «Дюбек». Вся работа выполнялась вручную и в быстром темпе. Впереди раскладывались на щебеночный балласт шпалы, за ними раскладывались рельсы и скрепления и тут же пришивались костылями по шаблонам. Очень интересно и впечатлительно было смотреть, как костыльщики с одного удара вбивают костыль – это верх совершенства. Укладка верхнего строения в такой последовательности прошла до тоннеля (речь о Сихотэ-Алиньском тоннеле, длиной 400 метров, на Кузнецовском перевале; это следующий, за Дуссе-Алинем, тоннель – А.К.), а в тоннеле верхнее строение было уложено раньше. За тоннелем укладка шла также, как и до него. 20 июля 1945 года на разъезде Кузнецовский произошла смычка рельсового пути западного и восточного участков. На середине разъезда Кузнецовский была воздвигнута трибуна, обитая кумачом. Укладочный городок подошел с запада к уже пришитому звену с востока. Смычной костыль было предоставлено забивать Ф. А. Гвоздевскому (генерал-майор инженерно-технической службы НКВД, тот самый, под руководством которого создана книга “Байкало-Амурская железнодорожная магистраль” – А.К.) и еще кому-то. (Не Иосифу ли, ненароком, Виссарионовичу? – А.К.) Накануне Гвоздевский тренировался в забивке костылей».

Хотя мог бы не тренироваться.

Гвоздевский по молодости махал кузнецким молотом. Кувалда, конечно, не циркуль чертежника. Не самый точный инструмент. Но Гвоздевский и кувалдой владел виртуозно.

«Очень интересно и впечатлительно было смотреть». Восхищается Степанок, ветеран стройки. Переживем и мы увиденную картину показательной работы мускулистых бамовцев. Закурим легкого «Дюбека». Тем более что папиросы подносят сами работники политотделов. То есть энкаведы угощают зэков.

А Степанок между тем продолжает:

«Сразу после укладки последнего звена состоялся митинг. Был организован и пропущен торжественный поезд со многими участниками строительства. Поезд состоял из нескольких классных вагонов, платформы с оркестром, столовой и запасом верхнего строения. По пути следования в него подсаживались многие из руководителей. Пока поезд двигался от Комсомольска до Советской Гавани, над ним летали самолеты нашей авиагруппы».

Оставим на совести старейшего изыскателя описание красивых людей, работающих с молодецкой удалью. Гикали-то и свистели не комсомольцы-добровольцы, а зэки! Может, их специально откормили? Костыль забивали с одного раза! С прибаутками. Интересно, получилось ли также ловко у генерала Гвоздевского заколотить памятный костыль?

Как его заколачивали сноровистые зэки.

Костыль ведь – тот же гвоздь. Только больших размеров.

Гвоздевский и гвоздь… Случайная, в нашем повествовании, игра слов.

Здесь важно другое.

Подобные праздники устраивались по всей стройке-500. Значит, и на перевале Дуссе-Алинь он мог тоже случиться. Сам сюжет киноромана привел нас на митинг. Возвращаемся на перрон у Дуссе-Алиньского тоннеля.

На импровизированном перроне, сколоченном из неотесанных, но вкусно пахнущих деревом досок, стоит празднично одетая, большевистская, по грубому выражению Сталина, сволочь. В плащах-регланах, в полувоенных кителях и в фуражках с малиновыми и синими околышами. Есть высокие и строгие люди в гимнастерках и кожаных плащах. Руководители стройки. Их жены одеты в бархатные и крепдешиновые платья, многие в туфлях на каблуке. Меховые горжетки наброшены на плечи, особо важные дамы с лисами-чернобурками на плечах.

У некоторых женщин на лице искусственные мушки.

Кокетливые шляпки, вуали на лицах.

Бамлаговская номенклатура.

Яркая помада на губах, контрастирующие с окружающими скалами и тайгой наряды как бы призваны сказать зрителю: «Да! Мы в тысячах километрах от Москвы. Далековато от музеев, театров и концертных залов. От кафе, ресторанов и танцплощадок. Мы в зэковской глухомани. Но мы остаемся людьми. В смысле музыки и шляпок. И мы будем сейчас тоже праздновать!»

Мы, конечно, наблюдаем не тот изысканный, ставший историческим бал, который когда-то устраивал в Москве начальник иностранного отдела НКВД Слуцкий. Главный разведчик республики. Мужчины на том знаменитом празднике были в белых кителях с золотым шитьем, при кортиках, брюки ярко-голубого цвета. Новую форму для высших офицеров НКВД ввел Ягода. Хозяин любил все царское, а Ягода хотел угодить Сталину. Дипломаты в смокингах, дамы в длинных вечерних платьях. А над ними висит зеркальный шар. Он подвешен к потолку и вращается, разбрасывая блики света и создавая иллюзию падающего снега. На многих участниках бала НКВД маски и маскарадные костюмы.

Карнавал счастья!

Он оказался сатанинским.

Хотя ни Воланд, ни Сталин на балу не присутствовали.

Начальника внешней разведки Слуцкого отравят ядом.

Почти все участники знаменитого вечера будут расстреляны.

Золотые кортики, погоны-эполеты…

Эх-эх!

А на Дуссе-Алиньском перевале сейчас пошел настоящий, а не искусственный снег. Так здесь бывает в мае. Неожиданно налетает холодный ветер. И заряд белой крупы, той, что лежит на уступах портала, больно сечет лица.

Словно сам черт плюется из каменного ущелья.

Побуянил и стих.

И опять солнце.

На трибуну поднимаются почетные гости из Москвы. Члены Политбюро ЦК ВКП(б). Они обмениваются значительными фразами, изредка шутит Хрущев, исподтишка поглядывая на Кобу. У Сталина глаза пристальные, немигающие и с желтоватым отливом. Как у интенданта Савёнкова из города Свободного, который привез тоннельщикам траченные войной телогрейки. Рысьи глаза.

Сталин привез на Дуссе-Алинь другое. Веру в будущее.

На самом деле такого, конечно же, не было.

Историками не отмечено факта прибытия Сталина на строительство новой дороги. Он и из Кремля-то выходил редко.

Все больше прятался по дачам, ближним и дальним.

В данном эпизоде киноромана времена встретились и перемешались.

И сейчас вы поймете почему.

Рядом со Сталиным стоит…

Неужели не догадались?!

Они мирно беседуют.

Ну хорошо-хорошо!

Не Путин, а человек, похожий на Владимира Владимировича. Его называют Гость из Великого Будушего. Он одет в современную куртку «Аляску» с меховой оторочкой по капюшону.

– Можно ли было избежать жертв, Иосиф?! – строго спрашивает человек, похожий на Путина.

Он с диктатором на «ты».

– Видишь ли, Володя… – с некоторой грустью отвечает Сталин.

Иосиф последнее время вообще грустит много.

Но скоро грусть пройдет. И к Сталину вернется хорошее расположение духа. На такие праздники, как пуск первого поезда или укладка Гвоздевским серебряного звена – с одного удара – очень важно приходить с хорошим настроением.

– Видишь ли, Володя! История, как тебе известно, не имеет сослагательного наклонения. Настоящие большевики люди конкретные и без сантиментов.

У нас один Бухарчик романтизировал действительность. Стихи писал. До самой смерти. Но он был любимцем Ильича. Ему многое прощалось. Долго, но не всегда. Если ты знаешь, Бухарчик Ленину ноги поцеловал, когда Ильич умер на его руках. Правду тебе говорю. Свидетели были – Надежда Константиновна Крупская и сестра Ленина, Мария Ульянова.

– Я про другое, Иосиф! – перебивает Сталина Володя.

Сталин морщится.

Он не любит, когда его перебивают.

Но тут терпеливо поясняет:

– И я про то же самое… Мы шли по пути, указанному Стариком. Другой дороги у нас не было. Если бы мы не провели чистку партии и армии, мы бы не смогли победить в войне. Великой, Володя, войне. Отечественной.

Человек, похожий на Путина, почти сердится.

Он даже гневается:

– Но вы обескровили армию и народ!

Взгляд Сталина становится жестким.

– Мы закалили армию и народ! И поэтому мы победили. И оставили вам в наследство державу! Русские так устроены, Володя… Мне кажется, что недавно ты стал это понимать. Ленинград выстоял только потому, что выжили самые сильные. Они прошли ад и выстояли. Многие живы до сих пор. А слабые умерли. Они не прошли испытаний.

– Значит, всегда нужен ад?

– Всегда. Чтобы потом познать рай.

Вот тут как раз и налетел колючий снег.

Дьявол дохнул смертью из своей каменной берлоги.

Сталин лицо от ветра не прячет.

Володя натягивает на голову капюшон.

Иосиф:

– Вот смотри, Володя… Налетела буря! Но она скоро пройдет. Нужно быть готовым к буре.

В прогалину между тучами выглядывает солнце.

Иосиф лукаво щурится и продолжает:

– Скажи, Володя, а разве у вас там (он машет рукой куда-то вдаль, за каменный хребет, откуда налетел ветер) сейчас все устроено по-другому?!

– У нас президента выбирает народ! – гордо отвечает Гость из Будущего.

– А по-моему, у вас все та же фаланга. Только не зэковская. Хотя и зэки в ней тоже скоро появятся. Или уже появились?

– Что значит – фаланга?

– Фаланга? Круговая порука… Один за всех, и все – за одного! Сами себя назначаете, сами себя караете и сами проводите чистку рядов. Вы архивы открыли?

– Понимаешь, Иосиф, лодку нельзя раскачивать! Нельзя допустить сведения счетов, мести и новой гражданской войны.

– Но коли есть лодка, значит, есть и капитан-кормчий! Наверное, ему и его подручным-загребным не хочется тонуть? Вот кто ты есть сам?

– Я сын простых людей. Мои мать и отец – рабочие.

– Мы тоже не дворянских кровей… Ты, Володя, плоть от плоти наш! Ты служил в НКВД. Только у вас это как-то по-другому теперь называется. Твой дед, Спиридон, готовил мне лично и родственникам Ленина обеды… Даже твои давние предки были крестьянами Ивана Никитича Романова, дяди царя Михаила Фёдоровича.

Гость из Будущего поражен осведомленностью Иосифа.

И слегка раздосадован.

– У нас нынче в России любого копни – то внучатый племянник хана Батыя, то сын конюха у царя, Николая Второго! С утра до ночи все ищут свои дворянские корни… И при чем здесь я – «ваш»?

– А вот при чем. В России существуют разные исторические циклы. Но самый распространенный – двадцать лет. В 1917 году мы взяли власть. В 1937-м во всем объеме развернули обновление партии. Можете называть это чисткой. Или перестройкой. Элита страны оформилась и стала бороться за власть. Личную власть. А нам надо было строить великую страну. Почувствуй разницу! Ровно через двадцать лет Никита, у которого у самого руки по локоть в крови, развенчал культ личности. 1956–1957 годы… Зачем он это сделал? Ему нужно было утвердить личную диктатуру! Недолго продержался. Волюнтарист и невежда. Спустя два десятка лет, в 1977 году, Леня Брежнев назначен Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Чуть больше чем через двадцать лет, 31 декабря 1999 года ты стал исполнять обязанности главы государства… Сколько лет твоего правления? Еще два года – и будет двадцать. И ты уже теперь вынужден чистить ряды своей фаланги. Скольких губернаторов посадили? А министров и их заместителей?

Гость из Будущего перебивает:

– Какая-то вульгарная историография! И потом, мы никого не пытаем и не расстреливаем! И вообще, они все воровали! Коррупция, Иосиф, коррупция…

Видно, что человек, похожий на Путина, смущен и уже не просто раздосадован, а рассержен. Что за неуместные параллели!

Не надо путать диктатуру с демократией!

– Скажи, а из прошлого вы вспоминаете только успехи и победы русского народа? Про то, как Александр Невский на коленях ползал к трону монгольского хана, или про то, как мы проиграли войну крохотной Финляндии вы не вспоминаете? Ты думаешь, что так вы воспитываете патриотизм… Потому-то вы и закрыли, теперь уже окончательно, неудобные для вас архивы, Володя! Вы не хотите знать историческую правду.

У человека, похожего на Путина, готово сорваться с губ: «Кто бы учил!»

Иосиф примирительно говорит:

– Не сердись! Просто подумай. Вы ведь до сих пор считаете, что Старик случайно назначил меня Генсеком, бумажки перебирать?

Иосиф и Владимир вынуждены прекратить разговор.

Потому что праздник уже начинается.

А мы, пока устанавливаются стойки микрофонов и у хора идет распевка, кое-что проясним для наших юных друзей. Читателей нового поколения.

Некоторые историки полагают, что Старик (Ленин) в 1922 году, назначая Иосифа Сталина на новый и ничего не значащий пост генерального секретаря партии, – ему вменялось в обязанности упорядоченье бумаг и формуляров, – задумал таким образом избавиться от Сталина. Ничего подобного! Ленин первым, еще до Иосифа, решил вычистить партию, ЧК и армию от старых большевиков. Они слишком много доставляли хлопот и задавали неудобные вопросы. Элита поднимала голову. У нее была своя точка зрения на власть и на происходящее в стране. Ильичу была нужна ручная партия. Коба выполнял его задание. Но Ленин не успел воспользоваться результатом.

Когда он умер, ему было всего 54 года!

Не такой уж и старик.

Ленин хотел репрессий, сам их начинал и знал, что в будущем они приобретут огромные масштабы. Брать заложников и расстреливать их ленинское правительство начало чуть ли не сразу после революции, в 1918 году. Красный террор был одобрен, да и отчасти подготовлен, самим Лениным. Неслучайно Сталин говорит Гостю из Будущего: «Мы пошли путем, проложенным Стариком…» По какому пути пойдет Володя, Гость из Великого Будущего, мы пока не знаем. Но уж, наверное, не по пути геноцида собственного народа. Во всяком случае, автор надеется на то, что ему не придется прятать рукопись киноромана в черенке зэковской лопаты.

Как это сделал один из героев его повествования. А за аналогии и намеки, звучащие в киноромане, не нужно будет достраивать еще какой-нибудь тоннель. Да хотя бы тот самый, таинственный, на остров Сахалин, под Татарским проливом. Был ведь и такой проект. Он остался незавершенным. Неужели ждет своего часа?! Хотя, признаться, возвращение в места своего детства и юности не самый плохой финал для пытливого беллетриста.

На такой же, пахнущей свежим деревом, опилками и стружкой, сцене стоит хор мужчин и женщин. Солистки в опрятных синих платьях – под горлышко, с белыми воротничками и в белых носочках, выглядывающих из милых бареток на невысоком каблуке. Стиль ностальжи. Мужчины в голубых блузах, крахмальная грудь сорочек, галстуки-бабочки.

Слева и справа от жерла тоннеля возведены подмостки. На них выступают солдаты конвойных войск и зэки. На подмостках слева вохряки, выстроившись цепью – руки за спиной, бьют чечетку! Ох и ловко же у них получается! Ирландские степисты и даже испанцы со своим знаменитым танцем фламенко отдыхают… Звучит музыка – «Марш энкаведов». В реальной жизни такого марша не было. Значит, композитору фильма предстоит его написать. Не претендуя на талант музыкального критика, подскажем ход. Может быть, в будущем марше должна прозвучать тема, обозначенная Ваннесой Мэй в арии Марио Каварадосси – третий акт «Тоски», оперы Джакомо Пуччини. Всемирно известная скрипачка Ваннеса Мэй вторую часть арии Каварадосси аранжировала, украсив современным ритмом. Получилось замечательно! Точно ложится под чечетку. Ведь вообще-то ария начинается мрачной мелодией, исполняемой на кларнете. Инципт мелодии (начальная фраза) слышен на заднем плане ранее в акте, когда озаряется небо и тюремщик готовится к казни… Ария, написанная в тональности си минор, является одной из самых известных оперных партий. Нам кажется, что Сталину и гостям из Москвы такой музыкальный ход понравится.

Не одну же «Москву майскую» слушать. Или «Сиреневый туман».

Впрочем, только подсказка – ничего больше. Композитору виднее. Может, ему покажется, что всем известный напев братвы

Эх, яблочко, куды ты котишься?!

В Губчека попадешь – не воротишься! —

здесь ляжет органичнее и точнее. Исполняют-то не танцоры какие-нибудь, в обтягивающих трико телесного цвета – похожие на пидоров. Как их до сих пор называют в России. А простая вохра. Увлеченная искусством ритмики.

Не перевелись таланты в народе!

Подмостки устроены высоко. Вровень с тоннелем. Широкими ступеньками они спускаются к основной сцене. Солдаты-охранники молодецки и синхронно наступают на зрителей под «Марш энкаведов». Стук их каблуков напоминает автоматные очереди. Любому хочется удариться в пляс.

И кажется, что обязательно получится!

Ой ли?

А зэки – они на подмостках справа, все как на подбор мускулистые, в синих сатиновых трусах и в белых майках, строят живые физкультурные картины. Когда-то их называли пирамидами. Есть и несколько девушек. Грудастые и улыбчивые, с короткими стрижками. Жопастенькие. По взмаху флажка в руках у старшего физкультурника зэки тоже показывают класс. Их мастерство не уступает вохряковской удали. Делай раз! – атлеты вспрыгивают на плечи впереди стоящих. Сзади их поддерживают за ноги. Делай два! – на спины верхних физкультурников ловко, в два приема, взбираются парни полегче. Делай три! – стоящие в пирамиде соединяют руки. Центральная фигура – рослая девушка с копной пшеничных волос взметнула красный флаг. Публика встретила ее аплодисментами. Сталин поприветствовал девушку.

И она ему улыбнулась в ответ.

Выходит дирижер – офицер в гимнастерке, начищенных сапогах на высоком каблуке и с усами щеточкой. Это Нафталий Аронович Френкель, генерал, командир всего Бамлага. Он взялся дирижировать хором, потому что…

Ну, вы понимаете.

Потому что приехал Хозяин.

Френкелю нельзя ударить лицом в грязь. Даже в мелочах. Он машет не дирижерской палочкой, а тростью, с которой обычно ходит. Не только по московским площадям и хабаровским бульварам. Но и по таежным просекам, по отсыпанной трассе и по котлованам строящихся заводов.

Солист (тот самый зэк с набриолиненными волосами) начинает щемяще:

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля!

Просыпается с рассветом

Вся советская страна!

Или – земля? Тут подзабылось маленько.

Для рифмы, конечно, правильнее земля. А идеологически – страна. Потому что Страна Советов шире понятия «русская земля»! Гораздо шире…

А зэк продолжает. Он воодушевлен:

Холодок бежит за ворот

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город,

Сердце Родины моей!

Хор подхватывает:

Кипучая,

Могучая,

Никем не победимая!..

Всех охватывает восторг. Никем не победимая!

Пирамида физкультурников на подмостках синхронно рассыпается, девушка с флагом выбегает на авансцену, солдаты-охранники обступают ее в победной чечетке. Перрон и трибуны взрываются аплодисментами. Слышны здравицы: «Да здравствует великий Сталин, вдохновитель и организатор всех побед!» Френкеля, от волнения и полноты чувств, шатает. Не удержавшись, он тоже начинает бить чечетку.

Хрущев на трибуне задорно ему хлопает и подтанцовывает.

Сталин показывает на них пальцем и смеется.

Никита Сергеевич на пьянках Политбюро тоже выдавал гопака. Дело происходило на даче Сталина.

Костя Ярков, случайно попавший на перрон, чувствует себя частью праздника. Песня «Москва майская» на стихи Лебедева-Кумача здесь, в таежной глухомани, звучит особенно волнующе.

Сталин кивает головой на хор, на танцующих и на командира Бамлага Френкеля. И говорит человеку, похожему на Путина:

– Ну а вы там, Володя, у себя до сих пор поете «Москву майскую»?

– Поем! – радостно подтверждает Володя.

– Вот видишь.

Сталин ведет круги шире.

Он привык мыслить масштабно.

– Я знаю, что ваши историки любят наше время сравнивать с фашистской эпохой. А Сталина с Гитлером. Шалят… Тогда скажи мне, что ценного в искусстве создали при Гитлере? Да почти что и ничего. Ну, может, один Альберт Шпеер оставил след в архитектуре. Он был главным архитектором рейха. Кстати говоря, двадцать лет отсидел в тюрьме, но так и не изменил своего отношения к Адольфу. Он не переоценивал время, в котором жил.

Гость из Будущего полностью в теме. Как говорят сейчас.

Он возражает:

– Шпеер, помимо имперского стиля, ковал еще и военную мощь Гитлера. Он был министром вооружения Германии. Его подземные заводы выпускали не только танки и пушки, но и газовые камеры!

– Я сейчас о другом… При социализме были созданы песни, кинофильмы, полотна и спектакли, оперы, написаны книги, которые стали достоянием мировой культуры! Пастернак, Булгаков, Шолохов, Фадеев, Маяковский, Мандельштам, Цветаева и Ахматова… А при фашизме?! Ни-че-го! Какие-то Марлен Дитрих, Лени Рифеншталь… Вот и вы «Москву майскую» до сих пор поете. Сам говоришь.

Человек, похожий на Путина, усмехается: ловко у Иосифа получается…

Шолохов, любовник Евгении Ежовой, жены наркома-палача, пил как в «Метрополе», так и в станице Вёшенской. Фадеев спивался на даче в Переделкино. Застрелился из охотничьего ружья. Ахматову с Пастернаком травили, Маяковский застрелился, Цветаева и Есенин повесились, Корнилова и Васильева расстреляли, Заболоцкого и Смелякова посадили, Берггольц, бедняга, до конца жизни оплакивала своего нерожденного ребенка, вытоптанного в тюрьме… Осип Эмильевич сгинул в пересыльном лагере на Третьей Речке, во Владивостоке. Есенина развратил гэпэушник Блюмкин, Маяковского – чекист Агранов… Да всего, что было сотворено с деятелями культуры при Сталине, просто нельзя перечесть! Заболоцкий, правда, вернулся и написал полный трагизма, до конца мало кем понятый «Можжевеловый куст». Но, наверное, не стоит сейчас напоминать об этом Иосифу. И потом, биографии поэтов не всегда тождественны их творчеству. Мы ведь ценим Пушкина не потому, что он играл в карты, волочился за красавицами и был убит французом Дантесом на дуэли.

Гость из Будущего говорит:

– Здесь все ясно. Сила противодействия равна силе действия! А Лени Рифеншталь, между прочим, создала «Триумф воли» и «Олимпию».

Сталин поглаживает усы. Он тоже в теме:

– Фашистские агитки… У вас там, кажется, сейчас полная свобода? Много песенок написали?! Создали свой «Триумф воли»? «Мастера и Маргариту»?

Человеку, похожему на Путина, неприятен вопрос Сталина.

Почему-то сразу вспоминаются певцы: Киркоров, похожий на волосатого демона, визгливый Витас, Билан с жидкой бородкой, шепелявый Шурá. С ударением на последнем слоге. Маша Распутина с ужасными губами, скорее всего, накачанными силиконом.

И группа «Любэ», конечно, вспоминается.

Комбат-батяня, батяня-комбат!

Холодок и правда бежит за ворот.

Костя, с аккордеоном в руках, соскакивает с подножки медленно идущего поезда. И начинает подыгрывать хору. На трибуне все сразу обращают на него внимание. Как-то ловко у молодого офицера, орденоносца, получается! Хору аккомпанирует тот самый оркестр, который мы уже видели на утреннем разводе: три трубы, барабан и литавры. Правда, сейчас музыканты выглядят получше. Они при галстуках, в неуклюжих костюмах, пиджаки – с ватными плечами. И литавры уже не ухают по-стариковски, а гремят жизнеутверждающе. С арки ворот лагерного пункта убрали лозунг «Кто не был – тот будет, кто был – не забудет!»

А распятого зэка-беглеца сняли еще по весне. Воняло уж очень.

Совершенно неуместны на празднике такие подробности из жизни лишенных свободы – л/с.

Вождь не должен их знать.

Он и не знает. Наверное.

Музыканты расступаются, как бы принимая Костю в свои ряды.

Костя мощно, аккордами, вступает в мелодию оркестра. Но мы тут, честно говоря, опять чувствуем некоторую фальшивинку.

Хотя петуха вроде бы на этот раз никто не подпустил. Летёха стоит где-то в стороне от хора. Прутиком постукивает себя по голенищу блестящего сапога.

Вот у нас в России всегда так – не без говнеца.

Точно Иосиф Виссарионович подметил. Самое прекрасное дело будет обязательно подпорчено некрасивыми подробностями.

Ведь с легендарной песней Лебедева-Кумача что получилось?! В 1959 году стихи кто-то переписал. Самого Василия Ивановича, Лебедева, с приставкой-псевдонимом Кумач, сына сапожника и прачки, уже не было в живых. Да и Сталина тоже. Из варианта песни 1937 года выбросили строчки «Чтобы ярче заблистали наши лозунги побед, чтобы поднял руку Сталин, посылая нам привет!» Иосифу, конечно, неприятно было бы узнать такое. Да, опять же, и не нужно ему знать. Как и про полуразложившийся труп замерзшего в тайге зэка в полосатой телогрейке.

Сейчас, на площадке у Дуссе-Алиньского тоннеля, исполняют правильный вариант. Оно и понятно. Сталин, привычно, посылает всем привет.

Да ведь и сам Лебедев-то, Кумач, орденоносец и лауреат Сталинской премии, оказался не без греха. В начале 1940 года Саша Фадеев, начальник всех советских писателей, провел срочный пленум правления Писательского союза, где разгромил знаменитого поэта-песенника за откровенный плагиат.

Одну из строф «Москвы майской», которую восторженно подхватила вся страна и которую так любил Иосиф Виссарионович, Кумач, оказывается, заимствовал у другого поэта – Абрама Рувимовича Палея.

Попросту говоря, украл.

Палей, между прочим, прожил 101 год!

Но это уже, как говорится, другой поворот винта.

Скандал замяли. Кумач был любимцем вождя.

Может быть, еще и потому, что у обоих отцы были простыми сапожниками.

Обвинения Кумача в плагиате прозвучат и позже. Так, некоторые критики до сих пор утверждают, что текст песни «Священная война» написал не Василий Иванович, а другой человек – А. А. Боде, учитель-словесник из Рыбинска. И текст этой песни он написал еще в Первую мировую войну.

Зачем-то послал Лебедеву-Кумачу.

Может быть, хотел поддержки мастера.

Дальнейшее известно.

Считается, что Василий Иванович написал текст песни «Священная война» за одну ночь. В конце жизни Лебедев-Кумач признавался в своем дневнике:

«Болею от бездарности, от серости жизни своей. Все мелко, все потускнело. Ну еще 12 костюмов, 3 автомобиля, 10 сервизов… И глупо, и пошло, и недостойно, и не интересно…» Потом еще одна горькая запись-признание: «Рабство, подхалимаж, подсиживание, нечистые методы работы, неправда – все рано или поздно вскроется».

Как в воду глядел сталинский лауреат. Вскрылось. Тут не только холодок побежит за ворот и потянет в нос тухлятинкой. Тут самой смертельной вьюгой дохнет в лицо. Из того самого распадка, где беснуется река Чёрт. Через «о» на старых картах. И где притаился дьявол.

20 февраля 1949 года Василий Иванович Лебедев-Кумач умер.

Все они, или почти все, в конце жизни страшно разочаровывались.

Если не были расстреляны. И если не застрелились сами.

Как бы Иосиф ни гордился своими писателями, артистами или командирами, правда доходила до народа.

Иногда очень страшная правда, с шокирующими подробностями.

Многие поэты, позже ставшие антисталинистами, писали здравицы в честь Сталина. И Мандельштам писал. И Ахматова. И Пастернак…

Кроме Шолохова, с женой наркома Ежова спал Бабель. Почти всех любовников своей жены Ежов расстрелял. Шолохова не тронул, потому что Сталин запретил его трогать. Как и Пастернака.

Герой Гражданской войны, командарм Якир дико матерился. Как последний, к тому же всегда нетрезвый, сапожник. Другой военачальник, Шмидт, был карликом-уродом. Но славился своими многочисленными любовными победами. И был отличным наездником! В собственную квартиру однажды въехал на коне. Любил эпатировать!

Легендарный чекист Терентий Дерибас был отталкивающей внешности – тоже карликом, с оттопыренными ушами и шелушащейся кожей.

Нарком НКВД Николай Ежов оказался не человеком, а просто чудовищем. Ростиком Коля невелик – 151 см. На допросе, уже арестованный, признался в педерастии. Говоря языком тех лет, в мужеложстве. Однажды, в один, так сказать, присест, пользовал семью подчиненного: и мужа, и жену. По очереди. Их фамилия в истории сохранилась.

Ежова, Колю, обвинили в подготовке госпереворота. Его последний разговор со Сталиным длился четыре часа. По некоторым сведениям, когда его вели на расстрел, Ежов пел «Интернационал». Вот его собственное признание:

«Я почистил 14 000 чекистов, но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил».

В 1988 году Военная коллегия Верховного суда СССР отказала в реабилитации Ежова. Из определения Военной коллегии:

«Ежов… организовал ряд убийств неугодных ему лиц, в том числе своей жены Ежовой Е. С., которая могла разоблачить его предательскую деятельность».

Приемная дочь четы Ежовых Наталья Хаютина в годы перестройки безуспешно добивалась реабилитации своего приемного отца. Жена Ежова Евгения Фейгенберг, с которой крутили романы Шолохов и Бабель, отравилась люминалом. Который ей прислал в больницу сам Ежов.

Френкель в системе Бамлага создал подпольные бордели, куда из зэчек отбирали девственниц. Берия ездил в открытом лимузине, зажатый между двумя охранниками-убийцами, по улицам Москвы и Тбилиси. Очочки поблескивали на солнце. Высматривал школьниц-старшеклассниц. Члены Политбюро пользовали балерин Большого театра… В годы горбачевской перестройки стали говорить другое. Мол, все это наветы антисталинистов. Берия не насиловал школьниц, он интеллектуал и основатель атомной энергетики страны. Дерибас – бессребреник. Френкель спасал зэков. Сталин, как только узнавал о перегибах, немедленно расстреливал палачей.

Не верьте желанию переписать историю и обелить растленную номенклатуру Сталина. Их растлил сам режим. Сам Сталин. Мы еще не знаем самой страшной правды о внутреннем облике подручных и соратников вождя.

Не говнецом и гнилью, а смрадом тянуло из всех советских щелей.

Да и до сих пор тянет.

Сам Сталин был только на 10 сантиметров выше Ежова. 1 метр 61 сантиметр – рост вождя и отца народов.

А на картинах советских художников мы его привыкли видеть гигантом. Представьте на минутку рядом Сталина, Ежова, Шмидта и Дерибаса… Не проявляйте модную нынче толерантность. На самом деле вид этих людей – вид окончательных вырожденцев человечества. Физических и моральных уродов.

В детстве Сталин дважды попадал под колеса кареты.

Его обзывали Геза (хромоногий). Другое детское прозвище – Чепура (Рябой). В 1884 году он переболел оспой. От заражения крови у него чуть не отсохла рука. С детства Сталина мучила физическая боль. Некоторые исследователи видят в нескончаемых в детстве болезнях и травмах (близком прикосновении смерти) истоки психопатологии Сталина. Такими же психически больными людьми, очень часто – талантливыми, он окружал себя. В жизни сумасшедшие зачастую имеют проблески гениальности.

Автор долго занимался биографией командира Бамлага Френкеля. Вне всякого сомнения, это был человек с искаженной психикой. Зэки боялись встречаться взглядом с Френкелем.

Между тем на митинге начинаются торжественные речи. Первое слово предоставляют Сталину. Новая буря поднимается в тайге. От волны людской радости трепещет, кажется, нежная листва на осинках и березках. Иосифу не дают говорить. Несмолкаемые аплодисменты эхом отдаются в тоннеле, многократно усиливаются. Кажется, что рукоплещет вся страна. Известна реакция советских людей на выступления вождя. Корней Чуковский в своем дневнике описывал, как они с Борисом Пастернаком, окрыленные, сидели на съезде комсомола 22 апреля 1936 года и слушали Сталина: «Я оглянулся – у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные лица… Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства… Пастернак все время шептал мне восторженные слова. Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью».

Корней Иванович Чуковский – сын простой крестьянки Екатерины Корнейчуковой и Эммануила Соломоновича Левенсона, потомственного почетного гражданина. Мать работала у Левенсонов прислугой. Как тогда говорили – сына нагуляла. Сын получился неплохим. По состоянию, например, на 2015 год Чуковский являлся самым издаваемым детским писателем в России – за год 132 книги общим тиражом два с половиной миллиона.

Борис Леонидович Пастернак, нобелевский лауреат, родом из творческой семьи. Отец – художник и академик Леонид Осипович Пастернак, мать пианистка Розалия Исидоровна, урожденная Кауфман. Между прочим, Пастернак в поэме «Высокая болезнь» написал, намекая на Ленина и Сталина:

Из ряда многих поколений

выходит кто-нибудь вперед.

Предвестьем льгот приходит гений

и гнетом мстит за свой уход.

Провидец!

Так вот, двое русских интеллигентов, Боря и Чука, гиганты культуры и мысли, умнейшие люди своего времени, «оба упивались радостью» от встречи с вождем. У них были «нежные, одухотворенные» лица.

Да разве только у них?!

Имеем ли мы право хоть в чем-то их упрекнуть?!

Они стали частью времени.

Сталин лично запретил своим опричникам брать Пастернака.

Он его считал юродивым.

«Не трогайте этого блаженного!» – якобы сказал Сталин.

Любовь юродивых к царям безгранична.

Что уж говорить о зэках, бойцах и офицерах Бамлага.

Сталину не дали говорить. Он только весело махнул рукой и произнес одну фразу: «Мы уверенно смотрим в будущее, товарищи!»

Предоставили слово Гостю из Будущего. Что было совершенно логично и вытекало из предыдущего выступления оратора. Товарища Сталина.

Володя говорит напористо и ясно.

Не мюнхенская, конечно, речь.

Но тоже трогает:

– Мы шлем вам привет из Будущего! Мы – наследники ваших великих дел! Мы поем ваши песни и мчимся по вашим дорогам. Жертвенность народа оплачена могуществом страны. Вы все будете реабилитированы. Ваши имена золотом выбьют на мраморе… В честь вас мы воздвигнем стену и поставим камень на Лубянской площади!

Неожиданно, вслед за речью Гостя из Будущего, начинает играть духовой оркестр и петь хор. Какой-то сбой в сценарии. Совершено не по команде.

Аметистовых ягод услышал я звон…

Френкель машет тростью и гневно топорщит свои, как у фюрера, усики. Вы там, ёпта, чего? Совсем очумели? Какой еще облетевший садик и какие облака? Куда они проплывают? Кому там сегодня грустно?!

Хор сбивается и смолкает.

Чтобы как-то загладить неловкость, Френкель выбегает на трибуну сам. Красуется и, на память, щедро сыплет цифрами: столько-то мостов и переходов, километров стальных рельс, депо и станций построено…

Кубометров леса повалено, бетона, скальных пород отгружено.

Все помнит! Недаром его называют бухгалтером дьявола.

Следом на трибуну вызывают Рацбаума, главного тоннельщика и маркшейдера Дуссе-Алиня. Максимилиан – яркий инженер, талантище и организатор. Но не привык выступать с трибуны, да еще перед такими гостями. Перед самим товарищем Сталиным! Бубнит Максимилианушка по бумажке:

– Производство работ по проходке тоннеля велось бельгийским двухштольным способом. 1043 погонных метра. Остальные 756 погонных метров пройдены методом подводного разрыва и германским способом. На буровзрывные работы израсходовано около 200 тонн взрывчатки. Для вентиляции применены установки «Сирокко № 6» и «Женест Гершер». Энергетическое хозяйство имело четыре импортные дизельные электростанции…

Сталин насупился, повел бровью.

Обязательно, что ли, говорить о каких-то гершерах, сирокко и о германском способе подводного разрыва?

Вождь недовольно спрашивает Френкеля:

– Он у тебя кто?

Френкель заученно, как на уроке, отвечает:

– Родился в Андижане, в семье железнодорожника. Закончил железнодорожную гимназию и Московский институт путей сообщения в 1933 году. Участвовал в строительстве Московского метрополитена, был награжден медалью и орденом «Знак Почета». В 1936 году арестован и осужден на десять лет. В 1937-м освобожден и направлен в должности старшего инженера-тоннельщика достраивать Сучанский тоннель. С марта 1941 года – начальник строительства Дуссе-Алиньского тоннеля. Максимилиан Александрович зарекомендовал себя…

– Хватит! – перебивает Сталин и с прищуром смотрит на Френкеля. Неужели правду говорят, что Нафталий помнит в лицо всех своих зэков и знает биографии половины из них?

Колоссальный умище! Вот ведь евреи… Эх, жиды-жидочки!

– Проверенный, значит, товарищ?

– Проверенный, товарищ Сталин!

– Тебе молодых надо брать, фронтовиков. Таких, как вон тот!

Сталин показывает в толпе аплодирующих на Костю Яркова. Костя стоит в первых рядах, под два метра ростом, на груди сияют гвардейский значок и орден. Аккордеон Костя уже снял с плеч.

– Будет сделано, товарищ Сталин!

Цепким взглядом Нафталий выхватывает из толпы лейтенанта, подзывает к себе помощника и что-то коротко ему говорит, показывая на фронтовика.

Костя, конечно, не видит, что Сталин показывает на него.

Костя во все глаза смотрит на трибуну.

Выступает начальница передового лагерного пункта западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля, старший лейтенант Сталина Говердовская.

Ах, какая женщина!

Берет сняла. Наверное, от волнения. Пшеничные волосы водопадом хлынули на плечи. Гимнастерка, кажется, сейчас лопнет на груди – богато и упруго у нее там под гимнастеркой. Голубые глаза, слегка обветренные губы, рассказывает звонко. Оказывается, она у себя в лагпункте, вместе с администрацией лагеря, построила пекарню и баню, столовую и магазин. Разбила огород на южном склоне, выращивают телят и свиней, а еще есть цветники и клумбы, оштукатуренные дома с крашеными полами, работают плотина и три фонтана, которые подпитываются самотечной водой.

Вырабатывают свое электричество.

Сталин снова наклоняется к Френкелю:

– Что она им там санаторий устроила? Врагам народа… Фонтаны, цветники! Сочи! Зачем?

– Замечание понял, товарищ Сталин. Учтем. Разрешите добавить информации?

– Добавляй!

– На проходке тоннеля выработка женского лагпункта в полтора раза выше мужского!

– Что у них там – скалы мягче?

– Никак нет, товарищ Сталин! Они же идут навстречу друг другу… Женщины мужиков хотят сильнее! Мы пообещали.

Сталин ухмыляется в усы. Ох и хитер этот проходимец Френкель! Он и так величину пайки на БАМе поставил в прямую зависимость от выработки за день. Сделал норму – 500 граммов хлеба, перевыполнил – килограмм! А тут такой стимул придумал! Естественная мотивация.

Сталин иронично роняет:

– Бабы!

Вождь во все времена именно так и относился к женщинам. На Кавказе это естественное отношение мужчины к женщине. Он и любимую свою Наденьку Аллилуеву простой бабой считал. Кидал в нее хлебными катышками и обращался за столом при всех: «Эй, ты! Чего не пьешь?» А она ему ответила: «Я тебе не эй!» И чтобы доказать, что не «эй», пошла учиться в Промышленную академию. В Промакадемии враги Иосифа и партии свили себе гнездышко. Пришлось разворошить.

Правда, Наденька застрелилась.

Из женского браунинга.

Предала Иосифа. Его все предают.

Эх, эх!

Митинг закончился, начались танцы. Оркестр заиграл:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит прощальная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда!

Между прочим, Сталина Говердовская с трибуны тоже заметила молодого и красивого лейтенанта. По виду ровесника. Вернувшегося, кажется, в родные края. Вздрогнула и обрадовалась, только виду не подала, когда он вырос перед ней:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите представиться – лейтенант Ярков Константин! Смерш. Прибыл на родину после службы в Прибалтике. Разрешите пригласить вас на танго.

Кто только не пытался закадрить Говердовскую!

И начальник соседнего, мужского, лагпункта, женатик, между прочим, подкатывался, мол, давайте, Сталина Георгиевна, дружить домами! Все-таки мы с вами два серьезных командира… Знаем мы эту дружбу. И Савёнков, из управления, какие-то дорогие отрезы на платья шлет. А куда Сталина пойдет в крепдешиновом платье? На лесоповал? Или в шестой барак бетонщиков, в местный театр. Там по вечерам Писатель травит в лицах историю про Гамлета и Офелию. А Летёха Василий – так тот каждый день старается промелькнуть перед ней в обновке. То кубанку каракулевую отберет у зэка, то френчик почти заграничный справит.

Пока Сталина Говердовская раздумывает, соглашаться ли так, с лету, на танец, положить ли, легко и небрежно, свою ладонь на плечо Кости Яркова, приведем доказательства необычной информации о положении женского лагерного пункта на западном портале тоннеля. Дело в том, что большинство читателей, конечно, привыкло к описаниям тяжелых условий жизни зэков вообще и Бамлага в частности. Колючая проволока, промерзшие бараки, овчарки, жидкая баланда… Так оно и было на самом деле. А тут Говердовская с высокой трибуны доложила: оштукатуренные дома, столовая, клумбы с цветами, овощи и молоко, магазин и телята.

Опять разыгралась свобода автора в обращении с материалом? Ничего подобного. Женский лагпункт западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля был редким исключением на фоне страшной жизни зэков.

Будем верны исторической правде.

В мае 1941 года, то есть за пять лет до описываемых нами событий, Дуссе-Алиньский тоннель посетила комиссия ГУЛЖДС – Главного управления лагерей железнодорожного строительства. Тогда стройка перешла в их ведение. Комиссию возглавлял Главный инженер Управления А. К. Бакин. Комиссия дала высокую оценку организации жизни в женском поселке лагпункта, его благоустройству, питанию зэков – вернее зэчек, их жилищно-бытовым и санитарным условиям. Тротуары были проложены в непролазной дуссе-алиньской мари, клумбы цвели, на огороде, в трех километрах от западного портала, росли овощи, капуста и картошка. В женском лагпункте были построены коровник, свиноферма и птицеферма. А еще имелись гаражи автобазы, механическая мастерская, бетонозавод и больничный городок. Все запротоколировано и отражено в документах, дошедших до наших дней.

Френкель лукавил перед Сталиным, когда брал на заметку его замечания. Как никто, Френкель понимал – людей нужно не только загонять рабским трудом и нечеловеческими условиями жизни, но и грамотно управлять сложным механизмом лагерей.

Он и сам бывал в Дуссе-Алиньском лагерном пункте, которым командовала тогда, в начале сороковых, Мария Ивановна Гладышевская, старший лейтенант НКВД. Она была выпускницей Ленинградского горного института.

Мария Ивановна и ее администрация сделали поселок тоннельщиц почти образцовым на всей стройке-500. Гладышевская, при ликвидации аварии в тоннеле, в декабре 41 года погибла. Вместе со своими проходчицами. На отдельных участках женщины сталкивались с тяжелыми породами. Дневная проходка составляла иногда всего 10 сантиметров. Приток воды на западном портале достигал 500 литров в секунду, а на восточном случалась тройная перекачка. Вода заливала штольни под крышу. Работу приходилось останавливать. Рацбаум, начальник тоннельщиков, подробно и горько вспоминал об этом. В одной из таких аварий и погибла Мария Ивановна Гладышевская. Зэки обратились с просьбой в правительство: ближайший к Дуссе-Алиню населенный пункт переименовать в станцию Гладышевскую.

Да кто же и когда прислушивался к зэкам! Хотя на картах того времени изыскатели уже подписали кружочек разъезда – станция Гладышевская.

И в досье киноромана есть копии таких карт.

Что же касается песни «Сиреневый туман», которую сейчас играет оркестр на импровизированной танцплощадке, под трибуной, то еще Лев Ошанин, поэт, вспоминая друга – тоже поэта, Матусовского, писал:

«Помню, как еще в Литиституте в 1936–1937 годах он (Матусовский. – А. К.) напевал: «Прощайся с девушкой, уходит поезд. Прощайся с девушкой, второй звонок…»

Есть и другая версия.

Песню написал Юрий Липатов в 1946 году.

Называлась она «Дорожное танго. Посвящается Ниночке Глуховой».

Текст выглядел так:

Ты смотришь на меня и руку пожимаешь,

Когда увижу вновь? Быть может, через год…

А может быть, навек меня ты покидаешь…

Еще один звонок, и поезд отойдет.

В начале 2000-х годов Ниночку Глухову найдут в Липецкой области. Сын композитора Юрия Липатова – Михаил предъявит доказательства авторства своего отца. Но это случится гораздо позже.

А сейчас у нас на перроне по-прежнему 1946 год. Как раз тот год, когда, по одной из версий, было написано танго «Сиреневый туман».

Сталина Говердовская – она смелая и решительная – неожиданно говорит Яркову:

– Пошли на сцену! Захвати аккордеон.

Костя удивлен. Но покорно идет вслед за старшим лейтенантом, красавицей.

Сталина подходит к микрофону и взмахом руки останавливает оркестр:

– Сейчас я вам спою ту же песню. Но в слова в ней будут другие.

Товарищ лейтенант, подыграйте!

Говердовская объявляет:

– Экспресс времен!

Слова песни никому не знакомые.

Оказывается, есть и такой вариант.

На Дуссе-Алиньском перевале он звучит впервые.

Не знаю, как для вас, наших читателей и зрителей.

Экспресс времен Пе с ня

Экспресс времен пришел на первую платформу.

Я взял себе билет до станции «Забудь».

Чудесный мой состав бесплотен и бесформен,

Крушенью не бывать, спокоен долгий путь.

Напомнит стук колес все то, что ты сказала,

Что выцвела любовь, как ситцевый платок.

Что ты устала ждать под сводами вокзала,

Где каждый поцелуй – недопитый глоток.

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, Полярная звезда.

Сиреневый туман над нами проплывает.

Над тамбуром горит зеленая звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Под бурные аплодисменты, конечно, не такие раскатистые, какими был награжден товарищ Сталин, но очень искренние, они сходят со сцены.

– Откуда ты знаешь эту песню? – удивленно спрашивает Костя.

– А мы уже на «ты»? – усмехается Сталина.

– Ты же первая меня так назвала, – Костя смело берет Говердовскую под руку. А она уже и не сопротивляется.

– Я не знаю, откуда они возникли в моей голове. Словно кто-то продиктовал.

Мы-то с вами знаем, кто продиктовал слова Сталине Говердовской. Автор, верный своему творческому методу. А как было в жизни?! В 1951 году Михаил Ландман в соавторстве с Михаилом Ярмушем написали «Экспресс времен». Песня была опубликована в самиздатовском сборнике десять лет спустя. Сборник назывался «Пять девчат о любви поют».

Его составила редактор и переводчица Шуламит Шалит.

А вот откуда в песне взялся четвертый куплет с тюремной горькой ноткой, мы не знаем до сих пор. Наверное, люди в тюрьме сочинили. Многие ведь считают, что слова у песни «Сиреневый туман» народные.

Читатель, конечно, может не поверить.

Особенно, подозреваю, смущают детали.

Ну, например, к какому микрофону в 1946 году, в тайге у тоннеля на БАМе, могла подойти начальник женского лагпункта Сталина Говердовская?!

Пожалуйста, Фома Неверующий!

Это был микрофон Heil Sound Classic Pro – точная копия микрофона тридцатых годов RCA 74B. 50–18 kHz. Его, как и усилительную аппаратуру, привезли на праздник актеры Комсомольского-на-Амуре драматического театра. Осужденные артисты, которых расконвоировали и заставили играть для бамлаговской номенклатуры Шекспира и Островского.

Кстати: актеры-трагики из Комсомольска после танцев начали свое сольное выступление. Мы к нему вскоре вернемся.

А пока мы видим, как к Сталине Говердовской и к Яркову Константину подходят два офицера.

Они знакомые Сталины:

– Сталина Георгиевна! Разрешите, мы на пару минут отвлечем вашего аккомпаниатора. С ним хотел бы поговорить генерал-лейтенант Френкель!

Говердовская делает под козырек. Хотя на голове у нее синий берет – форменный головной убор для женщин-офицеров НКВД.

Нафталий Аронович сидит с соратниками в отдельном помещении, напоминающем ресторан. Ну если и не ресторан, то хорошую столовую – точно. Портупею снял, воротник гимнастерки расстегнут. На столах выпивка и закуска. Теперь ведь можно расслабиться. Сталин и члены Политбюро отбыли на специально оборудованном поезде. Но праздник-то ведь продолжается! И они его заслужили.

Энкавэдэшники – всё еще с красными петлицами на воротниках, ромбами и звездами на рукавах и в васильковых фуражках. Темно-синие гали. Совсем уже скоро НКВД заменят на МВД. Гимнастерки – на кителя.

Так что пока красуются.

– Хотите выпить, лейтенант? – предлагает Френкель.

И пододвигает Косте почти полный стакан водки.

Ярков, несколько смущаясь, отказывается:

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! У меня там девушка.

Он машет головой на дверь, ведущую на перрон.

– Говердовская, что ли? – проявляет осведомленность Френкель. – Приятная дама. Осторожнее, лейтенант, с приятными дамами. Во всех отношениях приятными.

Френкель помнит замечание Сталина. В то же время ему нравятся такие парни, как Костя. Сразу видно, что парень с характером.

Генерал предлагает ему, лейтенантишке, выпить, а он спокойно отказывается.

– Наверное, возвращаешься после службы? – Френкель легко переходит на «ты».

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Последний год находился в командировке, в Прибалтике. Моя военная специальность снайпер-диверсант.

– Смерш?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

Глаза Френкеля смеются:

– Не такточничай… У нас тут попроще. Хотя своих лесных братьев и у нас хватает. Чем собираешься заняться?

– Учиться пойду, товарищ генерал!

– На путейца? Правильно. Грамотные путеармейцы нам нужны. Очень нужны!

Костя отводит глаза в сторону:

– Нет, товарищ генерал-лейтенант. На географа хочу учиться. Или на историка.

– На историка! – удивляется Френкель. – Мы тут сами историю пишем, каждый день! Я правильно говорю, товарищи?

Он обращается к сидящим на банкете военным строителям.

Строители подтверждают. У Френкеля непререкаемый авторитет.

Френкель:

– Мы ее творим, историю! Вместе с товарищем Сталиным!

Все вскакивают из-за стола. Вновь раздаются пафосные здравицы.

– Поднимаю свой бокал за товарища Сталина, вдохновителя и организатора всех наших побед! – почему-то фальцетом кричит Френкель.

Костя Ярков тянет руку к стакану.

Граненые, как скалы, стенки стакана. Здесь других нет.

За Сталина нельзя не выпить.

Такое просто невозможно себе представить.

А уж тем более позволить.

Краем глаза Костя замечает, что сам Нафталий Аронович выпил очень мало. Что-то плескалось на донышке.

Белой накрахмаленной салфеткой Френкель вытирает щеточку усов:

– У меня такое предложение, товарищ лейтенант! Поработаешь пару-тройку лет у нас, а потом мы тебе дадим направление в институт. В Комсомольске-на-Амуре скоро откроется педагогический.

Он окидывает взглядом присутствующих.

Кто-то одобрительно выкрикивает:

– Соглашайся, лейтенант! У нас тут свои университеты! И даже профессора есть. Правда, троцкисты! А бань и цветочков вообще навалом.

Все хохочут. Костя сразу вспоминает выступление на митинге Говердовской. Он хочет возразить, но голос Френкеля строжает.

Он наклоняется к Яркову и говорит ему шепотом:

– Отказаться нельзя. От такого предложения не отказываются. Иосиф Виссарионович разглядел тебя в толпе и приказал мне: «Возьми этого парня, фронтовика, к себе на работу!» Понял? Что мне доложить Сталину? Что ты, в ответ на его предложение, пошел учиться на географа?

Действительно, как такое доложить вождю?

Костя открывает дверь на перрон и тут же попадает в другое пространство.

Театральный прием.

Да ведь вся наша жизнь – сплошной спектакль и карнавал!

На площадке он сейчас и творится. Настоящий карнавал.

Артисты драмтеатра – все в длинных серых хитонах и в белых колпаках, многие на ходулях, приглашают публику в круг. Они изображают шутов и скоморохов. Образуется цепочка приплясывающих на ходу людей. Возглавляет шествие клоун с белым лицом и нарисованными грустными глазами. Пьеро из детской сказки про деревянного мальчишку Буратино.

Детской ли?! Мальвина – Говердовская. Клоун сразу выделил ее из толпы – светлые волосы распущены по плечам. И потянул в круг. А Сталина не сопротивлялась. Костя и здесь не оплошал.

В цепочке он третий. Ладонь у Сталины горячая, трепетные пальцы.

Словно электрический ток пробежал между ними.

Дамочки в вуалях и соболях, лейтенанты в хромовых сапогах и синих брюках-галифе, гражданские инженеры в шляпах и двубортных – тяжелых, с ватными плечами, костюмах, приехавшие на праздник из тайги эвенки-оленеводы в торбозах и меховых куртках – то ли парках, то ли анораках. Обслуживающий персонал, рабочие в солдатских поношенных телогрейках, тетки-поварихи в белых передниках. Все, охваченные праздником и музыкой, выделывают ногами кренделя и коленца. И наконец устремляются друг за другом. Цепочку ведет Пьеро. Костя оглядывается. Он удивлен! К танцующим, а теперь бегущим мелкими шажками людям присоединился сам Френкель со своими соратниками, все в кожаных плащах.

Бегут как миленькие на полусогнутых.

Жили у бабуси курицы и гуси…

Что же получается? Зэки со своими охранниками?

Если не сказать точнее – жертвы с палачами.

И знакомая мелодия звучит с экрана.

Она и бравурная, и трагическая одновременно.

Это импровизация на тему музыки знаменитого композитора Нино Рота из бессмертного фильма Федерико Феллини «Восемь с половиной». В котором реальность смешивается с сюрреалистическими видениями.

Что такое восемь с половиной? Все гадают до сих пор!

Да ничего особенного! Восемь фильмов и малометражку (она и есть половина) снял к тому времени мастер.

Разумеется, вы сразу подумаете, что сцена танцующей цепочки людей, вперемежку с клоунами и актерами, заимствована из Феллини.

Здесь зритель как бы находит преемственность кино-приемов.

Только одно замечание. Которое слегка если и не объясняет заимствование, то оправдывает появление хоровода. Свой фильм Федерико снял в 1963 году. А у нас на календаре еще только май 46-го. Во все времена люди вставали в круг и танцевали цепью. Охотники каменного века окружали костер, вздымали над головой дубину, напевно и громко грозили мамонту. Гладиаторы Рима перед, может, последним своим боем обнимали за плечи друг друга и клялись быть верными судьбе и схватке. Греческий танец сиртаки, болгарский хоро… Вообще танец-хоровод есть почти у всех народов мира. У русских, молдаван, румын, турок, грузин и армян, македонцев, сербов. Опять же у евреев – хора Агадати.

А ирландцы, цепью бьющие чечетку? А солдаты-вохряки на празднике первого поезда, удивившие самого Сталина топотушками в начищенных до блеска сапогах?

Только американцы почему-то никогда не становятся в хоровод.

Теоретически – кто такие американцы? Евреи, поляки, русские, англичане, итальянцы… И даже чукча или нивх, получивший паспорт Соединенных Штатов Америки, автоматически становится американцем. Чукчи, кстати говоря, тоже очень любят танцевать кругом. И якуты. Но в Америке они уже почему-то не танцуют. Американцы навсегда останутся теми, кем родила их мать. Луи Армстронг ведь просто негр, а не придуманный толерантностью афроамериканец. Фицджеральд – ирландец…

Да и Хэмингуэй – какой он американец?

Скорее, он гражданин мира.

То ли с острова Куба, то ли из Парижа.

Светят мощные прожектора.

Цепочка танцующих бежит в тоннель, опоясывает склон и возвращается на перрон. А там уже идет театральное представление. На сцене сидит Мастер, папа Карло. Он рубанком выстругивает бревнышко. В руках Карло появляется кукла с длинным деревянным носом. Вечный искатель золотого ключика… Бесплатного счастья хочется всем. Во все времена. И чтобы никто не ушел обиженным. Буратино! Деревяшка трансформируется в актера, исполняющего роль Буратино. Золотым ключиком он открывает железную дверь в стене, напоминающую вход в карцер. Ключик просто обернут золотистой фольгой от шоколадки. Лязгает замок, дверь противно скрипит и открывается. Один за другим выскакивают на сцену люди-куклы. Пьеро уже с автоматом в руках. Автомат – искусно сделанный муляж. Страшный Карабас-Барабас с плетью загоняет в клетку двух полосатиков. По сценарию, видимо, тигров. Опять же – женщина-змея обвивает обруч, жонглер ловит булаву, и, пританцовывая, выходит фокусник-факир во фраке и цилиндре.

Он прекрасен! Люди пропадают под его черно-звездным плащом.

Фрекель, сам еще тот фокусник, заливисто хохочет.

Представление удалось!

Жаль, что Иосиф Виссарионович рано отбыл.

Остался бы доволен.

Нафталий Аронович вдруг настораживается… Так и знал! И здесь русские не обошлись без своего обычного, на этот раз – зэковского, говнеца. На сцене появляются два артиста в форме конвойных войск. В поводу у одного из них овчарка в наморднике. Совсем не похожая на пуделя Артемона. Наверное, по замыслу постановщика спектакля пудель мутировал и превратился в овчарку. Охранники выстраивают актеров парами.

Руки за спиной. И загоняют их обратно в открытую дверцу.

Френкель уже готов крикнуть: «Прекратить пародию!»

Но публика, довольная, хохочет и аплодирует.

Очень похоже!

Френкель успокаивается. Но пальчиком грозит начальнику культурно-воспитательной части лагпункта: «Гляди у меня! Доэкспериментируешься, пидор!» Два клоуна на двухколесных велосипедиках – первое огромное, второе маленькое – быстро объезжают публику. В берестяные короба, закрепленные у клоунов за спиной, зрители бросают дань. Не только деньги. Вот кто-то положил буханку черного хлеба, пачку папирос «Беломорканал» – зэки зовут их Белый Мор или БМК, теплые носки, четвертинку водки. Клоуны берут все. Ничем не брезгуют. Конечно, питание артистов драмтеатра не сравнить с зэковской пайкой. Но все равно ведь голодно.

Люди на зоне всегда думают о тепле и о хлебе.

О зрелищах думают Френкель и его соратники.

Костя Ярков и Сталина Говердовская идут по таежной тропинке вдоль зоны. Там, в поселке тоннельщиков, у Сталины, как у начальницы лагерного пункта, есть половинка дома. Во второй половинке живет начальник охраны тоннеля со своей семьей. Костя несет аккордеон в футляре, Сталина – Костин вещевой мешок с нехитрыми пожитками солдата. Они поднимаются на широкий склон сопки. Огромное поле с выкорчеванными деревьями, поросшее кустами багульника. Кое-где остались пни.

Багульник цветет. Все тот же запах, дурманящий, окутал Дуссе-Алиньский перевал.

Уже вечереет.

Поле со всех сторон огорожено колючей проволокой. По периметру стоят солдаты-охранники с овчарками. Автоматы на груди. Недалеко высятся какие-то строения и бараки. Это мехмастерские, пилорама, продуктовые склады, бетонный завод и больничный городок.

Тропинка бежит рядом с колючей проволокой.

С одной и с другой стороны поля, прямо напротив друг друга, толпа зэков и зэчек. Они не участвовали в празднике первого поезда.

Но они имеют к нему самое прямое отношение.

Лица зэков напряжены. Все они одеты в лагерные робы. Некоторые женщины с накрашенными губами и в цветных косынках.

Костя растерян. После такого красочного праздника, встречи с товарищем Сталиным и волнующей музыки. После замечательной песни в исполнении Сталины Говердовской… Вдруг услышать хриплый лай овчарок, мат конвойных и сдавленное дыхание сотен людей…

Слышны крики женщин:

– Эй, ты! Светленький! Да не ты, а тот, что стоит рядом! Ага, ты! Тебя как зовут?

– Меня? Меня зовут Толя! А тебя как?

– Меня зовут Полина. Работала агрономом в Переясловке. А ты по какой сидишь?

– По пятьдесят восьмой… По какой еще? Я из Николаевска-на-Амуре, работал сварщиком на судостроительной верфи.

– Шпион японский!

– Нет, германский!

Оба смеются. Возбужденно и нервно.

– Поля! А у тебя какие глаза?

– Голубые!

Кричит охранник:

– Прекратить, бля, разговорчики! Голубоглазые. Еще успеете наговориться. Ночь впереди.

Автор обещал, что даже самые разнузданные его герои-урки не будут материться. И пока свое обещание сдержал. Только товарищ Френкель, начальник Бамлага, бесконтрольно крикнул производное словечко ёпта, которое, кроме удивления, уже ничего не обозначает. Так ведь и Френкель давно уже не урка. Да и бля – разве это серьезный матерок? Живой полип, бородавка на языке вертухая.

Он просто здесь необходим, как спусковой крючок автомата.

Костя удивлен и встревожен. Спрашивает у Сталины:

– Это… Это что такое?

Сталина горько усмехается. Уголками губ.

– Это ночь любви, товарищ Ярков. За досрочную проходку тоннеля им обещана ночь любви. Сегодня она состоится. По сигналу ракеты откроют ворота. И зэки бросятся друг на друга. А сейчас присматриваются.

Костя обескуражен, удивленно качает головой:

– Как-то неправильно… Не по-человечески.

– А бабам рубить скалу – по-человечески? Ты что-нибудь знаешь, Костя, про женские лагеря?

Про женские лагеря на стройке-500 Костя еще ничего не знает. Всех заключенных он считает врагами народа, бандитами, ворами и бандеровцами. А зэчек – воровками и предательницами Родины, завербованными иностранными агентами. Проститутками считает их Костя Ярков. В контрразведке Смерша другому пониманию научиться было трудно.

В скором времени ему предстоит окунуться в новую жизнь. С прожекторами на зоне, утренней перекличкой у страшных ворот и с мерным скрипом колес зэковских тачек, везущих скальную породу. Он дал согласие Френкелю на работу в управлении Амурлага. К тому же Нафталий Аронович сразу пообещал очередное звание – старшего лейтенанта НКВД. А учеба… Мечту о географии Костя не бросил. Он ее отложил на некоторое время. Не все еще пойманы лесные братья, не все враги народа обнаружены и арестованы.

Сталина рассказывает Косте:

– В моем лагпункте много женщин-инженеров, учительниц, библиотекарей, медсестер, агрономш и простых чертежниц. Как они могли подрывать могущество страны?! Если бы не они, мы не построили бы тоннель. А им в награду ночь любви. Людей хотят оскотинить. Они и так уже наполовину – не люди.

– Ты считаешь, что зэчки получили свои срока незаслуженно?

Сталина останавливается и смотрит в глаза Кости:

– По большей части – да. Я не просто так считаю. Я знаю. Потому что у меня есть их личные дела. Под пытками их заставляли подписывать ложные показания. На отцов и мужей, на друзей и детей. И на самих себя.

– Кому это нужно?

– Френкелю и Сталину.

– Зачем?!

– Во-первых, дешевая рабочая сила. Чтобы строить мосты и тоннели, побеждать в войне. Во-вторых, идет борьба за власть. Сталин выкорчевывает своих врагов и тех, кто не одобряет его политики. В-третьих…

Костя закрывает ладонью ее губы.

– Товарищ старший лейтенант! Вы не боитесь говорить мне такое?

Сталина бросает вещмешок, Костя ставит аккордеон.

Сталина властно обнимает лейтенанта:

– Не боюсь! Потому что вижу – ты уже мой.

Костя валит Сталину на мягкий лапник кустов стланика. Расстегивает пуговицы на ее гимнастерке. Великолепные груди, освобожденные, сами ложатся в его ладони. Он жадно и нежно целует соски.

Гул толпы, оставшейся позади, на поле, нарастает.

Лают псы седой и палевой масти. Лают до рвоты.

Опять кричит Летёха. И опять звонко:

– Не напирать! Начнете сближение по сигналу ракеты! Даю очередь на предупреждение!

Раздается стукоток автоматной очереди.

Толпа охает и затихает. Нет уже никакой мочи ждать.

Два изможденных зэка спрятались в кустах. Онанисты.

Никак не могут дождаться желанной картинки. По-лагерному – сеанса.

Их лица опрокидываются в болезненной истоме.

Один с облегчением говорит другому:

– Все… Кончил! Хиляем в барак.

– Да ты что, Пашка! Давай посмотрим. Сейчас такой кайф словим…

До ухода на фронт у Кости был только один опыт по женской части – мимолетный и скоротечный. Он называл его боевым контактом. Со старшей пионервожатой в школе, где работала мама, Глафира Ивановна. На столе, среди вымпелов, горнов и барабанов, с оглядкой на незапертые двери, куда в любую минуту могли ворваться пытливые не по годам пионеры.

Правда, на фронте у него еще с одной было. Белокурая и плохо говорящая по-русски. Она работала на ферме у латыша-кулака.

На сеновале было хорошо. Пахло чабрецом, полынью и мятой.

Сталина отбивается от Кости:

– Подожди! До дома остался километр… Пошли, Костя, пошли! Нужно успеть до темноты в поселок.

На краю поселка они видят гранитный памятник.

Костя читает имя, отчество, фамилию, выбитые на гладком камне, – Георгий Михайлович Квадратов, главный инженер Дуссе-Алиньского тоннеля.

Вместо года рождения прочерк.

Есть точная дата смерти – февраль 1941 года.

– Я тогда еще здесь не работала. Но Георгия Михайловича знала – встречались по геологическим делам, – рассказывает Сталина. – Сколько он сделал для нашей стройки и для людей! Его похоронили, как орденоносца. Прилетал из Свободного на похороны генерал Петренко, начальник Амурского лагеря. Солдаты дали залп из автоматов… На штольнях в тот день поставили рекорд – пять метров прошли с обеих сторон.

– Почему он умер? – спрашивает Костя.

– Его убил начальник охраны тоннеля Кондауров, – как-то очень буднично сообщает Сталина. – Квадратов влюбился в его дочку Нину. Она работала в библиотеке. Кондауров прознал об их отношениях. Кто-то из шестерок донес. Он просто пристрелил главного инженера.

– А дочка?

– А дочка потом отравилась. Она похоронена здесь же. Лежит рядом с ним.

Костя хочет спросить: а почему нет ее имени на обелиске?

Но не спрашивает.

Значит, так надо.

Почему-то так надо.

Неясная тревога, поселившаяся в его сердце на Дуссе-Алиньском перроне, возвращается.

В аккуратный домик, ладно оштукатуренный, с крепким крыльцом, они постарались пробраться незаметно, по одному. Так решила Сталина:

– Сосед у меня, Петрович, начальник охраны тоннеля. Такой зоркий. Спасу нет. Ну тот самый – Кондауров…

Костя потрясен.

– Его что – не арестовали?!

– А прямых доказательств и свидетелей не было. Весь лагерь знал, что Кондауров застрелил Квадратова, а давать показания боялись.

Костя вдруг понял: что-то большое и страшное надвигается на него.

На его жизнь и на его судьбу.

Как просто все было на войне. Передний край. Полуразрушенное здание, в комнатах которого затаились фашисты. Нужно часами смотреть в оптический прицел, выслеживая фуражку офицера с высокой тульей.

Вот она мелькнула. Задержи дыхание и плавно нажми на курок.

Еще одна зарубка на прикладе снайперской винтовки СВТ-40.

– Тебе надо с дороги помыться. Как войдешь в сенцы, справа на стене выключатель. Не удивляйся! У нас есть свое электричество. Фонтаны успел заметить?! Вода из горного ручья разгоняет турбину. У меня, знаешь, какие инженерши работают?! Кулибины! Да тазиком там не греми, он висит на стенке. Баню тебе топить не буду. Санька-сан приготовит нам баню по-японски.

– Кто будет таков? Санька-сан.

– Сейчас увидишь. Японский военнопленный. Они работают у нас на стройке. Вообще-то он Саньяма-сан, но мы уж так привыкли – Санька да Санька. Помогает мне по хозяйству. А вообще он самурай.

Ничего себе! Костя удивлен. Какие-то самураи на Дуссе-Алиньском перевале?!

Предчувствуя вопрос, Сталина поясняет:

– В прошлом году, сразу после победы над Японией, понагнали военнопленных. Этап шел за этапом. Слышала в управлении, что всего к нам на стройку-500 направили пятьдесят тысяч японцев. И пятьдесят на западный участок.

В дом скользнули друг за другом. Уже совсем смеркалось. Костя пробрался тихо. Не грохотнул алюминиевым тазиком на входе. Таежник, он привык свои шаги скрадывать. Да и на задания ходил, в диверсионных группах. Сталина уже стояла в комнате, распоясав гимнастерку и распустив волосы. Костя, не раздумывая, бросился опять целовать ее. Она отстранилась, показав в угол. В углу стоял маленький человечек, японец, в белой нательной рубахе и в таких же штанах. Метр с кепкой. В половину Костиного роста.

Прижал ладони к груди, послушно, как болванчик, кланялся.

Костя засмеялся и тоже поклонился. Передразнил японца.

Сталина представила:

– Константин Ярков, советский офицер. Возвращается с фронта. Саньяма-сан, японский офицер. Самурай. Временно в плену.

Санька по-русски говорил смешно:

– Оттинна рад. Проходите, пазарста. Сейчас будем зрать римонник.

Сталина перевела:

– Он предлагает попить чаю с лимонником.

Косте японец не понравился. Ведет себя тут как хозяин. Костя нахмурился и со значением посмотрел на Сталину. Сталина улыбнулась. Вот уже и приревновал. И восстановила статус-кво:

– Я попрошу вас, Саньяма-сан, приготовьте бочку Константину. Он с дороги.

Санька снова поклонился и начал быстро действовать. Разжег печь, поставил на плиту два бака с водой, из коридора прикатил деревянную бочку. Сделанную из клепок какого-то коричнево-рыжего дерева.

– Это не ёрка, – словоохотливо пояснил Косте японец, – кедр. По-японски сэйё-суги… Римонник зрать будете? Без риса!

Сталина поправила:

– Саньяма-сан, сколько раз я вам говорила – не жрать лимонник, а пить чай с лимонником. «Без риса» – он добавляет всегда, если речь идет о еде. Риса им не хватает… – пояснила она Косте.

Японец ощерился в улыбке, обнажив крупные зубы:

– Васька – Ритёха мне говорир: «Санька, позри римонник! Отинно всем музтина помогает!»

Довольный своей шуткой, Саньяма-сан глупо хихикнул. Сталина густо покраснела. Костя наконец-то понял. Допетрил. Проницательный японец уловил все с первого взгляда. Он готовил своей хозяйке и ее гостю тоже ночь любви. И заботился о мужской силе Яркова.

Пока закипала вода в баках, пока Сталина хлопотала на кухне, Костя достал из своего вещмешка янтарные бусы. Девушка на родине его не ждала. Ее просто не было. Матери и сестре он вез другие подарки. Отрезы на платья и пальто, платки, тонкие чулки и губную помаду. А янтарные бусы ему попались на рынке в районном городишке, у моря. Он обменял их на банку тушенки и пару пачек махорки.

Не зная сам – для чего. Просто очень красивые бусы – золотистые.

А вот и пригодились.

В комнате, у печки, клубы пара. В кедровую бочку японец заливает горячую воду. Ловко и бесшумно сервирует стол. Заваривает свой любимый лимонник. Ритёха говорир… Мы видим обстановку и убранство домика Сталины Говердовской. Фотографии в рамочках на стене, ее вышивки – в основном морские сюжеты, парусники и корабли. На одной фотографии красивый офицер в форме капитана. Это отец Сталины Говердовской, Георгий Казимирович. Он, поляк и офицер, служил у русского царя на флоте. Рядом другая фотография. Георгий в обтрепанном сюртуке, в грубых сапогах, но под сюртуком белая сорочка.

Сталина тихо рассказывает Косте:

– Отец у меня был замечательный… Он поднял бунт на корабле. Его судили и отправили, сначала в Иркутск. Там было много ссыльных поляков. Потом еще дальше, на сахалинскую каторгу. Потом они сбежали с другом, тоже поляком, Збигневом. Отец как-то смог устроиться конторщиком на таможню и тихо жил в Благовещенске. Перед революцией перебрался в Белоруссию, поближе к Польше. Но так никогда и не вернулся в свой Гданьск. Збигнев после Гражданской войны работал в Коминтерне. Звал к себе отца. Но папа не соглашался. Ссылался на болезни. В тридцать седьмом Збигнева арестовали. Отец вообще тогда затаился. Тихо умер перед самой войной, в сорок первом. Мама у меня простая и скромная. Но красивая. Вышивала гладью. И меня научила. Она вообще рукодельница. Работала на швейной фабрике.

Сталина улыбается своему, чему-то очень далекому.

– Я выучилась в Минске на геолога. Работала здесь на Ургале, в тайге. Мы искали уголь… Ну что еще? Фамилия моя Говердовска. Это потом мы стали Говердовскими. Зовут меня вообще-то не Сталина, а Силина – польское имя. Силина значит воинственная. В институте сразу приклеилось Сталина. Активная была. Комсомолка. Любила вождя. Вот и стали называть Сталинкой. Отец очень не хотел, чтобы я работала в органах. Тогда я еще ничего не понимала… В отделе кадров мне сказали: «Можешь считать, что тебе отдал приказ товарищ Сталин!» Я у них числилась как дочь политкаторжанина. Проверенная.

Она ерошит волосы на голове Кости. Костя снимает сапоги, разматывает портянки. Саньяма-сан куда-то тихо удалился. Спрятался, как мышка в норку. А может, Сталина отправила его в барак.

Сталина медленно расстегивает гимнастерку, стаскивает юбку и остается в белой рубахе.

– Хочу, чтобы ты знал: у меня был любимый человек… Он был старше меня на несколько лет. Работал начальником геологического отряда. Он погиб здесь, неподалеку. Провалился в линзу в вечной мерзлоте. Вытащили глыбу льда.

Костя убирает с лица Сталины волосы.

– Не надо, милая.

– Не подумай лишнего. У нас ничего не было. Хотели сыграть свадьбу. Не успели… Ты у меня будешь первым.

Костю обжигает. Он почему-то понимает, что сейчас ничего не надо.

Не надо задирать подол рубахи, валить Сталину на постель и мять ее податливое тело.

Надо действовать как-то по-другому.

Но как – Костя пока не знает.

Сталина через голову снимает рубаху. Обнаженная, стоит перед Костей.

Костя достает золотистые бусы. Свет они не включают. Кажется, что ожерелье светится в темноте.

Костя одевает бусы на шею Сталины.

– У меня нет любимой девушки… Так, были две случайные встречи. Так что, если по-настоящему, то вы у меня тоже первая, товарищ старший лейтенант.

– Все так говорят. Две случайные встречи… Ты уже опытный!

– Да не дрожи ты так! Я сам чего-то боюсь.

Сталина обнимает его, прижимается всем телом.

Медленно сползает и становится перед ним на колени.

Затемнение.

Они лежат в постели рядом, укрытые одеялом под самый подбородок.

Сталина наклоняется над Костей:

– Ну вот скажи… Ну когда ты понял, что полюбил меня?!

– Ну когда… Я тебя заметил сразу! А потом ты берет сняла, и волосы рассыпались по плечам! Тогда, наверное…

– Это я специально для тебя головой тряхнула… Я же видела, что лейтенантик залетный прямо во все глаза смотрит! Я тебе понравилась? Ну вот скажи, что ты подумал про меня?

– Я подумал, что таких энкавэдэшек просто не бывает.

Сталина счастливо смеется.

– А потом, когда я взял тебя за руку в хороводе, словно ток электрический пробежал!

– Я тоже почувствовала. Но ты же не знал – умная я или… Какая?!

– А женщине умной быть обязательно?

– Видел на митинге теток в вуалях и с мушками на щеках?

– Я когда тебя увидел, то на других уже не смотрел.

– Это жены местных командиров. У них главная в жизни задача – получить отрез ленд-лизовского драпа на пальто и проследить, чтобы муж не бегал в шестой барак, к шалашовкам.

– Трудно, наверно, здесь женщинам живется…

– Трудно тем, кто скалу долбит. А у командирш по две зэчки на подхвате. Одна полы моет и грязную посуду. Другая снег чистит и печку топит. Барыни… А еще гадают, когда я не выдержу и сдамся Ваське.

– Кто таков?

– Здешний начкар. Считается завидным женихом.

– Сдалась?

– Разве ты не понял?!

Костя крепко обнимает Сталину.

– А я тебе… Сразу понравился?

– Нет. Какой-то, показалось, самоуверенный.

Сталина треплет Костин чуб.

– А когда ты заиграл на аккордеоне, мне захотелось петь! И потом подошел и пригласил на танец. Я не хотела идти… Ноги сами пошли!

– Самоуверенный же!

– Нет. Я уже знала, что пойду за тобой… Скажи, а ты детство помнишь?

– Мало… Помню себя хорошо только с класса седьмого. А детство…

– А я помню… Выхожу на улицу – дома и деревья в инее! На калитке иней, на лавочке… Когда иней, значит, будет все хорошо и сказочно! И шапочка на мне смешная, с помпоном на макушке и длинными ушами. И жарко так в ней становится, что хочется тут же развязать!

– Слушай – точно! Сейчас вспомнил… Иней на деревьях! Хорошо и сказочно… И обязательно надо сосульку пососать!

– Ой, Костя! Мы совершенно забыли. У нас же вода горячая в бочку налита. Остынет! Хорошо, что ты про сосульку вспомнил!

Они забираются в кедровую бочку. Вот что такое японская баня! И начинают плескаться, как дети. Места хватает – бочка просторная. Сталина мылит мочалку, трет Косте спину.

Инстинктивно прижимается.

Костя чувствует груди Сталины.

Вдруг какой-то огневой росчерк освещает комнату.

Они оглядываются на окно. В небе висит красная ракета.

Слышен яростный гул толпы и лай овчарок.

Вот она и началась.

Ночь любви.

Когда, казалось, уже не было никаких сил ждать; когда зэки вцеплялись в колючую проволоку так, что из порезанных пальцев сочилась кровь; когда зэчки стали тихо повизгивать от подступавшей страсти; когда закончился табак в кисетах охранников; когда поп Климент, тот самый – в шапочке-скуфейке, поблагодаривший Летёху за доходягу-зэка, добитого на склоне трассы, закончил ладить из струганных жердей крест…

Вот тогда она и взлетела.

Красная ракета.

Многим показалось, что ракета зависла над склоном сопки.

Ворота открыли с двух сторон. Толпа хлынула. Некоторые лезли прямо по колючей проволоке. Задние напирали на передних. Люди топтали друг друга, пробиваясь к центру поляны. Они еще толком не знали, что они там будут делать? Обниматься и целоваться?

Или хрюкать свиньями, рычать волками и реветь изюбрами? Пришел великий гон. Страсть совокупления победила человеческие чувства и стала главной. В перекрестии лучей прожекторов возникла фигура Климента.

Он держал в руках рукотворный крест. Налетевший ветер трепал его седые волосы. Шапочку-скуфейку священник скинул. Или потерял в толпе.

Климент грозно пел молитву.

Ему помогали два тщедушных зэка-доходяги, лагерные юродивые.

Климент хотел прочесть Молитву покаяния и прощения. Слова ее он помнил с детства, когда помогал своему отцу – настоятелю православного храма старой станицы Казакевичи.

Особенно хотелось донести до обезумевших людей вот что:

Ты же, о Премилосерде Боже… избави от всякаго зла, очисти многое множество беззаконий моих, подаждь исправление злому и окаянному моему житию и от грядущих грехопадений лютых вседа восхищай мя, да ни в чемже когда прогневаю Твое Человеколюбие, имже покрывай немощь мою от бесов, страстей и злых человеков…

Даруй ми кончину христианску, непостыдну, мирну…

Злых человеков и грехопадений.

Как даровать им кончину мирную и непостыдную?

Климент знал, что подогретые страстью люди не поймут его. Рукоположенный на пастырскую службу митрополитом Хабаровским и Приамурским Павлом, отец Климент знал цену человеческого греха. Владыко Павел сгинул на Соловках. Туда отсылали священников, арестованных в стране первыми. Климент на стройке тоже прошел свой путь. От лесоповальщика до тачковоза. Были и хлебные у него занятия. Хлебными считаются в лагере те должности, в которых ты приближен к еде. К примеру, каптерщик – распределитель продуктов. Лагпунктовское начальство охотно ставило бывших священников каптенармусами. Они ведали провиантом и зэковской одежонкой. Попы на зоне не воровали.

Блюли себя.

И другим не давали красть.

Или вот еще – хлеборезчик… Попробуй не доложить в зэковскую пайку десять граммов хлеба! Опытный сиделец берет пайку в руки и по весу определяет, на сколько его обделил сегодня хлеборез. Климент исполнял все порученное в соответствии с саном. А на зоне воруют скопом. От начальника лагерного пункта до последнего истопника. Хорошее сухое полено можно обменять на закрутку махорки. Отец Климент не крал. Церковный сан не позволял ему грешить. И других с позором разоблачал. Его быстро переводили на другой участок. Одно время работал на вошкобойке – дезинфицировал одежду зэков, усыпанную паразитами. Здесь-то что своруешь?! Пока голые зэки толпились в предбаннике, а их штаны и бушлаты висели в дезкамере в клубах горячего пара, охранники и кладовщики присматривали свитера и рубахи, годные для носки. Часто воровали не для себя, а чтобы втюхать тем же зэкам, у которых было на что меняться. Люди в лагерях вернулись к первобытным отношениям. Известная формула «товар – деньги – товар» на стройке-500 не работала.

Товар – только на товар.

Вот какой была формула на зоне.

Как-то на Известковой Клименту удалось пристроиться в медпункт. Вроде санитара. Он никого не лечил. Мазал зеленкой гнойники, перевязывал раны и ссадины. А серьезных больных – тубиков, саморубов и мастырщиков (тех, что калечили сами себя) отправляли сразу в лагерную больницу. Так бы и сидеть Клименту на тихой и теплой должности. В медпункте исправно топили. И мерить температуру зэкам единственным градусником.

Но как на грех у местного кума заболела любимая собачонка. Непонятной породы. Он принес ее Клименту. Собачонка чихала и кашляла, а потом, ночью, захрипела и померла. Кум сильно опечалился. Лагерная тройка добавила отцу Клименту пятерик, за вредительство. Да ведь сам он и признался в том, что давал собаке пенициллин. Думал, как лучше.

И отправили святого отца строить Дуссе-Алиньский тоннель. Здесь он получил кличку Апостол и больше не испытывал судьбу.

То есть, придуряться ему больше не пришлось.

Придурками на стройке-500, впрочем, как и в других лагерях, называли людей смежных, сопутствующих основному занятию – будь то лесоповал или отсыпка насыпи, профессий. Таких много. Повара, хлеборезчики, каптерщики, заведующие складами, дезинфекторы, попросту говоря – вошкобои, истопники, нормировщики, нарядчики, швеи, портные, уборщики, кочегары и сапожники.

Климент стал тачковозом. Посылали и на проходку. На выстроенных вдоль стен трапах-стапелях они рубили с помощью зубила и молотка скалу. Никаких специальных инструментов, вроде отбойного молотка, у проходчиков не было. Непобедимый в духе, Климент умел успокаивать людей. И утешать их. Он вселял в них надежду.

К нему шли на исповедь зэки. В лагерях много людей, кто ищет утешения в вере. Исповедовал, конечно, тайком – по ночам.

То, что задумало лагерное начальство, или сам Френкель, Апостол называл не ночью любви, а дьявольской случкой. Через все шмоны и облавы, через лагеря, пересылки и этапы отец Климент пронес маленькую книгу, затрепанную уже, с выпавшими отдельными страницами. Книжица называлась «Молитвенный щит православного христианина». И была она выпущена в свет по благословению Его преосвященства епископа Задонского Никона. Брат в вере, алтайский иеромонах Макарий, отдал Клименту книжицу в Хабаровской пересылке, на улице Серышева. «Тебе скорее и лучше пригодится!» – сказал отец Макарий.

Из окна их камеры был виден корпус штаба Дальневосточного военного округа. Стройный корпус из красного кирпича.

Макария отправляли этапом в порт Ванино. Значит, на Колыму. Двадцать пять лет получил отец Макарий. С конфискацией имущества и по нескольким пунктам 58-й. АСА, КРД и КРМ – антисоветская агитация, контрреволюционная деятельность и контрреволюционное мышление. Так, языком аббревиатур, чтобы окончательно не запутаться в хитросплетениях 58-й статьи, зэки, вслед за следователями, стали коротко называть свои прегрешения перед государством. У Макария главные обвинения – вредительство и подстрекательство к бунту. Ну, может, еще СВПЖ – связи, ведущие к подозрению в шпионаже. Не с теми людьми встречался Макарий, не те проповеди читал. Из имущества у него остался «Молитвенный щит». Конфисковать молитвенник не смогли. Одно плохо. Как ни убеждал его отец Климент, иеромонах Макарий обрушился в уныние.

Великий грех – отчаяние человека!

Макарий точно знал, что с Колымы он уже никогда не вернется.

Спрятавшись в затишке, за поленницей дров, Климент долго искал нужную молитву. Да темновато уже было. Пришлось спичками подсвечивать. Нашел. Молитва называлась: «Мученице Фомаиде Египетской».

Там вот что давным-давно вышло, в Египте.

Молодая женщина Фомаида приняла смерть, сохранив супружескую верность. В пятнадцать лет она вышла замуж за рыболова. Жили хорошо, по-доброму. Муж рыбачил, Фомаида молилась. Дело происходило в Александрии – в 420 году. В семье мужа ее любили за кротость, доброту и целомудрие. Однажды муж ушел ночью на рыбную ловлю. Старик-свекор, ослепленный красотой Фомаиды, стал склонять ее к греху. Фомаида увещевала старика. Но чем больше она сопротивлялась, тем сильнее распалялся свекор. Снял со стены меч и стал угрожать невестке. Тогда она сказала:

– Если ты даже рассечешь меня на части, то я все равно не соглашусь на грех. Сотвори крестное знамение и уйди. Твой замысел внушен тебе сатаною.

Старик убил Фомаиду. Разрубил ее тело надвое.

Преподобный старец Даниил-отшельник велел монахам ближайшего монастыря похоронить мученицу в монастырской усыпальнице. Монахи зароптали: «Как можно хоронить женщину вместе с отцами святого ордена?» Преподобный сказал им: «Эта отроковица – мне и вам мать. Она умерла за чистоту!»

Мощи святой Фомаиды были перенесены в Константинополь. Их видел русский паломник иеродиакон Зосима. Еще Фомаиду называли Александрийской.

Может, сказка из глубины веков.

Может, святая истина.

Климент в нее верил.

Климент молитву выучил.

Память сохранил отменную.

И сейчас он ее пел. Молитву мученице Фомаиде.

Потому что вокруг себя отец Климент только и видел, что одних мучеников.

Молитвы, Климент знал, читают. А поют псалмы. Хотя, между прочим, тот же святитель Феофан заметил про молитву: «Никогда спешно не читайте, а читайте будто нараспев… В древности все читаемые молитвы брались из псалмов… Но нигде не встречаю слова “читать”, а везде “петь”.

Климент научение Феофана запомнил.

И решил сегодня молитву спеть.

И он пел. Как будто стоял на клиросе.

О, всехвальная мученице Фомаидо!

Услыши нас, молящихся тебе, и якоже древле боримии от плоти целительницу тя имеяху, по дарованней тебе от Бога благодати, сице и ныне прибегающим ко предстательству твоему подаждь отраду и освобождение от плотской брани, и целомудренное житие, и незазорное в супружестве и девстве пребывание твоими Богоприятными молитвами всем исходатайствовати потщися, яко да телеса наша храм живущего в нас Святаго Духа будут!

Подхватили, своими тоненькими тенорками, двое блаженных. Доходяги.

Они пробавлялись уже редкими подаяниями. И траву ели. Как только выучили и запомнили слова?!

Помози нам, да не погибнем со страстьми и похотьми нашими, но да управимся умом нашим во всяком благочестии и чистоте.

Толпа возбужденных зэков не слушала творящих молитву.

Крест выбили из рук Климента и растоптали.

Осиновые жердочки только хрустнули!

Отец Климент раскинул в сторону длинные и костлявые руки.

Так и пошел на толпу. Апостол.

Он сам стал Крестом. Такое случалось в церковной жизни. На Анзере – одном из Соловецких островов – береза выросла в форме креста.

На том самом месте, где расстреливали братию.

С ближайшей вышки раздался одинокий выстрел.

Раненный в плечо, священник упал.

Может, и знал, что придется принять муку.

Без жертвы нельзя остановить безумие.

Приподнявшись на руке, отец Климент возопил:

– Вы не звери… Вы – люди! Не рвите себя на части. Разговаривайте, беритесь за руки. Трогайте друг друга руками. Излечитесь от дьявольской скверны! Надобно ловить человеков… Иначе уподобитесь скотам!

Отец Климент наставлял паству.

Ишь, чего удумал поп!

Когда это люди излечивались от касания друг друга руками?

Подскочили два охранника и за ноги уволокли Климента.

Кровавый след тянулся за проповедником.

В рапорте начальнику Дуссе-Алиньского лагпункта конвойный напишет: «Осужденный по 58-й статье УК священнослужитель Климент (Курганов) вел запрещенную религиозную пропаганду и мешал проведению мероприятия».

Явно писал под диктовку кума.

Вот они и сошлись в схватке один на один.

Отец Климент и вохряк. Сталинская власть и человеческий закон. Одни называют его нравственным запретом, религиозным табу. Другие – верой. Не имеет значения. Тут важно другое. Власти нужно всегда доказать, что она, даже самая циничная, от Бога. И поэтому она выше морали. И ее мероприятия (допросы, пытки, самооговоры, доносы и расстрелы) не могут оспариваться и осуждаться какими-то попами. Да и вообще кем бы то ни было! Апостол не покорился администрации Дуссе-Алиньского лагеря. И даже власти. Он не покорился самому Богу!

Потому и раздался выстрел с вышки.

Жизнь любого человека 58-я накрывала смертным саваном.

Лагерный лепила Лазарь Ефимович Ревзин пулю из плеча Климента вынул. Первый ручеек медиков – фельдшериц, медсестер, терапевтов и хирургов к тому времени уже потек в Бамлаг. В 47-м он превратится в полноводную реку. Лазарь сказал: «Заживет как на собаке!» Пуля брякнула в плошку. Лазарь знал, что говорил. На пилораме под Селихино ему оторвало полноги. Пилорама первой марки «Коммунар» была старенькой уже. Без защитных хомутов и кожухов, с ржавыми, но остро заточенными, круглыми дисками-пилами. Лазарь хотел разжиться парой свежих досок, чтобы подновить свою комнату-норушку в медпункте. Вот он и явился, заранее договорившись с бригадиром пилорамщиков. Подслеповатый, в старорежимном пенсне, Лазарь поскользнулся на весеннем льду. Повело его как-то боком. Хорошо, что бригадир успел выхватить. Могло всего Лазаря исполосовать в кровавые лоскуты. Пилораму выключили. Бригадир, конечно, испугался. Теперь его будут судить за нарушение правил техники безопасности, и лагерная тройка накинет к сроку. Как избежать огласки и не выдать бригадира?! Лазарь сам себе перетянул ногу под коленом и уркаганской финкой, прокаленной на костерке, обрезал лохмотья мышц, выковырял осколки костей и обработал рану.

Только потом потерял сознание.

Повалился боком на кучу свежих желто-сливочных опилок.

После операции в Комсомольске его послали врачевать зэков на Дуссе-Алине. Аккуратный протез на культю Лазарю выстругали местные умельцы. Выстругали из сухой липы.

Липа самый подходящий материал для безногих.

Да что там Лазарь!

На зоне кладовщиком работал безногий бандеровец Мыкола, Николай Степанович Гринько. На всей трассе, от Совгавани до Ургала, не было лучше каптерщика! Свой накачанный торс он, как ловкая обезьяна, бросал по стенкам стеллажей на складах и по стоякам зэковских нар-вагонок. По полам бараков и по тротуарам зоны лётал на подшипниковой каталке. Отталкивался ловкими чурбачками, обшитыми кожей-кирзой. Они были похожи на утюжки. Утюжком же мог въехать в зубы несговорчивому москалю. Большой авторитет имел на зоне Мыкола. Только проходчики ему не подчинялись. Держали шишку. Потому что работали неистово. «Двойную пайку отдай, начальничек! Две нормы – как с куста…»

А сидел Мыкола все по той же 58-й.

Бандеровец он и в тайге бандеровец.

Сам себя подорвал на мине.

Поставил в сельсовете под крыльцом да и забыл. Присел перекурить.

Иногда они встречались, еврей Лазарь и хохол Мыкола. То по хозяйственным делам пересекались на центральной вещевке, то вместе ужинали в столовой для придурков. Вместо приветствия Мыкола произносил заветное: «Эх, жиды-жидочки!» Лазарь отвечал достойно. То есть интеллигентно, как и положено врачу-вредителю: «Ни зъим, так надвкушу!» Имелся в виду анекдот про кучу яблок и природную жадность хохлов.

Потом они садились рядом. Лазарь отстегивал с культи протез. Помогал забраться на лавку Мыколе. Хотя тот и без посторонней помощи мог взобраться. На любое дерево в тайге он взлетал, как рысь.

Но таковы были правила игры, ими придуманной.

У Мыколы и Лазаря была какая-то своя, потаенная, гордость.

И ее нельзя было назвать ущербной гордостью инвалидов.

Хлебали чуть ли не из одной чашки.

Мыкола угощал Лазаря жаренной на сале картошкой.

Нравоучительно приговаривал:

– Свинку жиды не кушают!

Лазарь отвечал:

– Только за ушами трещит. И пейсы развеваются!

Оба весело хохотали. Шутили так.

У каптерщика всегда были лучшие на зоне продукты.

Лучше даже, чем у начальника лагпункта.

Но, кажется, нам настала пора вернуться в ночь любви? В какие сумраки тоннеля на краю света мы забрели, покинув на простыне цвета придорожной пыли (местная больничка других не имела) безутешного Апостола? Никакие лирические отступления не смогут вместить всех невероятных историй бытия зэков стройки-500.

Что там дальше-то, в объявленном администрацией дуссе-алиньских лагерных пунктов мероприятии, происходит?

То ли молитва Климента, то ли грозный вид его – живого креста, а скорее всего, выстрел с вышки остановил безумие алчущей толпы.

Берите друг друга за руки.

Кто-то был уже знаком – перебросились словечком на этапе, сталкивались на складах, на бетонном заводе. Кто-то высмотрел понравившееся в толпе, симпатичное лицо. Зэки и зэчки разбредались парами.

Свального греха не случилось.

Что-то поняли люди. Не превратились в зверей.

Зажигали костерки на поляне. Кипятили чай, варили картошку. Многие потянулись к баракам и серым промзданиям, стоящим неподалеку на склоне сопки. Там легче было найти заветный уголок, спрятаться от людских глаз.

А кто-то прямо на нарах мастерил шалаш.

С трех сторон занавешивались простынками.

Не отсюда ли пошло шалашовка?

Начальник Дуссе-Алиньского тоннельного отделения Амурского лагеря М. А. Рацбаум свидетельствует:

«Мы прошли более 1800 метров и сбойку тоннеля дали на 2 месяца раньше срока, назначенного народным комиссаром. Три дня и три ночи оба лагерных пункта отдыхали. Три ночи женщины спали с мужчинами».

Много чего там было.

Много всякого.

Но мы восстановим лишь один. Может быть, пару эпизодов.

У костерка, обхватив колени, сидит совсем еще девчонка. Лет, наверное, восемнадцать. Рыженькая, лицо в коричневых веснушках. Присела год назад. Ночью с братом и сестрами собирали колоски в поле под Биробиджаном. Оказалось, что подрывали экономическую мощь страны. Трое это уже ОПГ – организованная преступная группировка. Шайка. 10 лет лагерей. Брата отправили, кажется, на Колыму. А сестренок на малолетку – колонию для несовершеннолетних преступников. Ее же саму, этапом, погнали на стройку-500. Там рыли очень секретный тоннель. Веснушка еще ничего толком не знала. Ни любви, ни ласки, ни первого поцелуя. Старшие тетки, поварихи и ложкомойки, с которыми она работала на кухне, убеждали: само получится! Только сильно не сопротивляйся и не сжимай ляжек. До спазм в животе.

Сами они на ночь любви не собирались: «Куда нам, уродкам!»

У многих от тяжелой физической работы в штольне повыпадали матки. Патология, которая при начальной стадии корректируется ручным вправлением. Но чаще всего устраняется хирургическим путем.

Груди у зэчек втянулись, обвисли серыми, словно наполненными пеплом, мешочками. Прахом былой любви. Ключицы выперли какими-то ведьминскими, прямо средневековыми, крючьями.

Ягодицы обвисли безобразными складками.

Как у персонажей со страшных картин Босха.

Или Брейгеля.

Ну не Рубенса же!

Картины художников Веснушке потихоньку, чтобы не засекла завучиха, показывал учитель. Он в их кружке рисования, при городском ДК, вел занятия по истории искусств. Было ему, наверное, лет сорок. Веснушке он казался пожилым. Ну, а тетки-товарки попали на кухню потому, что в тоннеле работать уже не могли. Но зато про любовь они знали все!

Велели Веснушке подкрасить губы вареной свеклой.

Она и подкрасила.

Он – техник-смотритель с узловой станции Облучье. Неподалеку от Биробиджана. Почти что земляки. Он, проще говоря, путевой обходчик. Чуть за сорок. Теперь-то уж Веснушка знает точно – не пожилой еще!

Называет себя путей Стоятелем. Неправильно перевел железнодорожную стрелку. Грузовой поезд с химикатами в цистернах сошел с рельсов, рухнул под откос. Жертв в кабине машиниста не было, но крушение затормозило на полдня график движения всей ДВЖД. Чистая десятка. С полным поражением в правах. На зоне уверовал в Бога. Да ведь Климент и указал путь… Как-то вечерком, у вороватого костерка, читал Апостол православную молитву о новопреставленном рабе божьем: «Буди ей, о Всемилостивая Госпоже Богородице, заступницею и защитницею от воздушного князя тьмы, мучителя и страшных путей стоятеля…»

Обходчик сказал: «Страшных путей стоятель. Это про меня!»

Климент замахал на него руками: «Окстись, скаженный! Не наговаривай на себя. Грех великий! Это про диавола».

Обходчик усмехнулся: «Мне на следствии следак сказал, что от пролитых химикатов целая деревня вымерла… Шмелевка. Врал он, что ли?!»

Веснушку Стоятель заметил сразу. У него жена Верка, рыжая красавица, в нее полдепо Облученского ходили влюбленные. А она выбрала его.

Тихого и послушного.

Поэтому он и заметил рыженькую, Веснушку. Сразу накатило. Вспомнил Верку. Стоятель взял Веснушку за руку и выдернул из толпы. А она и не сопротивлялась. Прижимала к груди баночку меда, купленную в ларьке у Володьки, бывшего матроса базы КАФ – Краснознаменной Амурской флотилии, ссученного блатаря.

Веснушка постоянно думала о том, как сделать так, чтобы не сжимать ноги?

Слóва ляжки не только произносить вслух, но даже и думать о нем, было невозможно. Стоятель наломал веток стланика, расстелил добротный бушлат – недавно выменял на кожаные перчатки. Усадил Веснушку, развел костер и приладил закопченный чайник. Они устроились на берегу ручья, в распадке. Вокруг никого не было. Только поодаль, где начиналась вахтовая просека, слышался женский смех.

Там чаевничала и крутила любовь другая парочка.

Веснушка протянула банку с медом:

– Вот… Это тебе. Купила в ларьке, у матроса.

– У Володьки-то? – добродушно усмехнулся Стоятель. – Он и у нас торгует. Разбавляет мед водой… А у тебя, я гляжу, совсем прозрачный. Не мутный. Ну а я хлебушка прихватил. Мы с тобой как сговорились, да?

Он засмеялся и погладил ее по щеке.

Веснушка вздрогнула и сжалась.

– Я это… У меня никогда не было! Только ты не переживай! Я… Я…

Его как обожгло.

Ведь она ему в дочки годится.

Как страшно устроен мир!

Как жить-то теперь?!

С поездом, опрокинутым во мрак. С вымершей деревней Шмелевкой. С девчонкой, которую никто еще не целовал. С рыжей женой – Веркой, которая успела крикнуть ему в коридоре общаги, когда уводили: «Я тебя дождусь, ты плохого там не думай!»

А шмели, во сне, все кружат и кружат над васильковым полем.

И никак не хотят улетать.

Каждую ночь он просыпается в холодном поту.

Надо молиться…

Правду говорит Климент. Остается одно – молиться!

Умри ты сегодня, а я умру завтра… Вот акафист его новой веры.

Стоятель рухнул на колени.

Запрокинул лицо в небо, на котором уже высыпали звезды.

Звезды здесь были крупные.

И было их много.

Каждая – по кулаку.

Сколько он молился, неумело, но искренне, Стоятель не знал.

Он словно забыл обо всем на свете.

И даже о той, за которой пришел.

Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся.

Веснушка, обнаженная – телогрейка на плечах внакидку, одной рукой прикрывала две острых девичьих груди, другой протягивала кружку с заваренным чаем.

Он спросил:

– Тебя как зовут?

– Любка…

– А меня – Сергей. Замерзнешь, Любка. Иди сюда.

Оба увидели, как упала с неба звезда.

Прочертив огненным хвостом своим путь до горизонта.

Двое других. Уже опытные.

Он – бригадир фаланги бетонщиков в заводе, что притулился к скале.

Она портниха, заведует мастерской. Может и ватник залатать, который, кажется, уже и латать негде. Заплатка на заплатке. А может и новую гимнастерку справить. Да хотя бы тому же Василию. Летёха недавно стал старшим лейтенантом. И заказал из английского сукна, цвета нежного хаки – почти оливкового, фасонистую гимнастерку. С голубым кантом и с красными петлицами на воротничке. Нет уже НКВД и форма другая, с погонами-дощечками на плечах. Но форсит Летёха, устав нарушает.

Ургальский сокол, бериевский сапсан! Хрустнет портупея, как расправишь плечи и одернешь гимнастерку под ремнем. Тэтэшка на ремне, в кобуре кожи цвета беж. Почти из замши.

И для шика на руках, даже летом, перчатки.

Эх, эх!

Вася хочет понравиться недотроге, начальнице лагпункта Сталине Говердовской. Красавице с голубыми глазами и пшеничной гривой волос. До самой жопы. Так Василий, про себя конечно, отмечает достоинства своей избранницы. Зэчки зовут Сталину биксой изюбровой. Говердовская – гордая полячка. Блюдет себя строго. Василия на пушечный выстрел к себе не подпускает. Говорят, что хранит верность утонувшему в болоте мужу, начальнику геологического отряда. И кого, спрашивается, ждет? Генерала на белом коне? Дождется интенданта Савёнкова из Свободного, ухаря с немигающими глазами. Ходит и тужится Савёнков так, как будто все время в уборную хочет. По-большому.

Вот Летёха и решил покрасоваться перед биксой в новой гимнастерке. А что, молодой еще, пусть красуется! Может, не таким злобным будет.

Говорят, что на допросах Летёха – зверь! Тяжелым папье-маше несговорчивым зэкам крошит суставы пальцев.

Сама Зина (портниху зовут Зиной Семиной) сидит за растрату пошивочного материала – 200 метров. ПЗ и ВАТ. Всё вместе на 10 лет потянуло.

Легко расшифровывается. 200 метров пошивочного материала. Катушка ниток, которую недосчитали пришедшие в ателье ревизоры. Пришли они не сами, а по наводке органов. Молодая Зина Семина, по образованию технолог швейного производства, заведовала ателье в Хабаровске. А пришли ревизоры после правильного сигнала. Товарищ Семина, дочь видного пограничника – героя Халхин-гола, принимая заказчиц, демонстрирует им в иностранном журнале французские модели платьев. И хвалит нерусские швейные машинки. Вот тебе и ПЗ – преклонение перед Западом. И, как следствие, ВАТ – восхваление Американской техники. Правда, тут недоразумение вышло. Зупинка – как потом, походя, заметил прокурор. Зина хвалила швейные машинки «Zinger», а они не американского производства – немецкого. Ну, да, впрочем, такую мелочь во внимание не приняли. И зачли на полную катушку. На те самые 200 метров ниток, которые на складе недосчитались. Одной видной заказчице, жене командующего Дальневосточным пограничным округом, Зина такое платье по французским лекалам сшила. Помощник командующего (капитан в очочках) платьем сильно восхищался, подробно расспрашивал. Просигнализировал куда надо.

Жену главного пограничника в Хабаровске, обладательницу французского платья, пока не тронули. Но на заметку взяли.

А Зину расспросили подробно.

Чего она так восхищается закордонными шмотками? И откуда иностранные журналы мод? Папе передали? Из Харбина? Эту ниточку, связь с заграницей, решили пока не тянуть. Папу тоже оставили про запас.

Да ведь у дочки ПЗ и ВАТ налицо! Для 58-й хватало с избытком.

А было в ходу еще и ВАД – восхваление американской демократии. Не зря Иосиф Виссарионович поморщился на митинге, когда Рацбаум Максимилиан докладывал: «Для вентиляции применены установки «Сирокко № 6» и «Женест Гершер». Бельгийский двускатный способ проходки штолен, германская технология… «Ишь, разговорился. Черт его дернул за язык!

Сколько отщепенцев ни корми, все в сторону Запада смотрят!

А пилораму «Коммунар» не хочешь?

С ржавыми дисками и без защитных хомутов.

Зине, наверное, лет тридцать. Она сохранила стать и цвет лица. Про таких говорят – ядреная. А по-зэковски рублевая. Все женщины, поступавшие этапами в лагеря, делились на три категории – рублевые, полурублевые и пятиалтынные. То есть цена последних 15 копеек. Претенденткам устраивали смотр. Сейчас бы сказали «кастинг». Загоняли голых в баню, по одной. Пропускали по длинному коридору. Начальники стройки и старшие офицеры, начальнички поменьше и придурки на хлебных должностях разглядывали поступивший женский этап. Делили товар между собой.

Редко кому из сохранивших красоту и женское обаяние удавалось избежать участи наложниц. А оно ведь и выгодно? Целее будешь.

Потом уже разбирали полурублевых. Пятиалтынные в расчет не шли. Даже доходяги на них не зарились. Да и куда уж им было зариться, онанистам и фуфелам. Подрочил в кулак за углом барака и – спать!

Онанистов в бараках, на вагонках, не жаловали.

Гнали на самый низ нар и в угол, поближе к параше.

Между прочим, молодых и красивых женщин в Бамлаге было достаточно. Женщины легче мужчин переносят голод и тяготы. И работают они зачастую эффективнее. Недаром на проходке Дуссе-Алиньского тоннеля женский лагпункт два года подряд стабильно показывал высокую выработку на штольнях. И поселок у них был лучший.

Покровители старались перевести своих новых подруг на легкие работы: прачками, поварихами, уборщицами, швеями – как Зина. Или, как Аня Пересветова, чертежницами, машинистками и делопроизводителями в инженерный барак.

И теплее там, и сытнее.

Попадались, правда, и откровенные лярвы. Но на Дуссе-Алине редко.

Одна такая, с яркими губами и титьками, торчащими в разные стороны, как у козы, откровенно сказала Говердовской:

– Да ты что, начальница? Какие тачанки? Я тяжельше мужского дрына в руках ничего не держала!

Запись сохранилась в протоколе допроса. Так и сказала: не тачки, а тачанки.

Сталина Георгиевна наложила резолюцию: направить мыть подсобные помещения. А что? Швабра ведь не сильно тяжелее мужского дрына?

Дружок Зины, крепкий и лысый Захар Притулов, бригадир фаланги бетонщиков. Сейчас бы сказали бойфренд. Да какой из Захара бойфренд? Недобрый взгляд исподлобья, широкие и накачанные плечи, огромные узловатые кулаки. Кожа на руках шелушится до красных пятен. Экзема. Лазарь Ефимович говорит – на нервной почве такая болезнь.

Не лечится.

У Захара с Зиной один раз уже было. Правда, наспех.

Познакомились неожиданно, Захар получал партию перелицованных бушлатов для чумаходов. Он так называл своих работяг, вечно извозюканных в бетоне. Зину он завалил на матрац тут же, на складе.

Охнуть не успела! Но сразу стало ясно – понравился ей Захар.

Переписывались часто. Да ведь потом сколько пришлось сил потратить, чтобы не перехватили вороны-вохряки! Сам майор Савёнков, интендант из управления, не только на Аню-чертежницу, но и на Зину-швею глаз свой желтый положил. Они по делам сходились на вещевке – складах, где хранилась бэушная одежда. Сначала до Захара дошли слухи, а потом Зина письмо передала через блатных, маляву, мол, открыто предлагает, но пока не трогает и без угроз.

Пришлось идти на поклон к Мыколе Гринько, каптенармусу.

Мыкола, бандеровец недобитый, хохотнул:

– Дывись, Захарка, яка смешна у нас с тобою вышла жизнь! Пока ты румын гонял, я на Западной Украине сельсоветчиков ерошил. Застудись они в душу! По отдельности рóбили… А теперь мы с тобою на одном производстве. Я по снабжению кумекаю, ты по бетону. И вот ты приходишь и просишь меня помочь. Шоб твою бабу не замали! Я тебе так скажу: ворон ворону глаз не выклюет!

Захар промолчал. Что тут возразишь? Не очень-то и удачно ерошил сельсоветчиков Мыкола. Самому обе ноги оторвало. Да ведь и он, капитан-сапер, инженер по мостам и переправам, угодил вторично в лагерь не очень грамотно. За пораженческие настроения.

А кто-то сильно умный хоть однажды в лагерь грамотно угодил?

Захар – повторник. Солженицын, сам получивший срок примерно за те же пораженческие настроения, называл таких, как Захар, недобитыши. Оттянули первый срок, вышли на волю и попали в руки советского правосудия вторично.

Воевал Захар на 2-м Украинском фронте. Сначали они рассекли немецкую группу армий «Юг», потом освободили Молдавию и Румынию. Потом «Юг» полностью разбили и вышли на Будапешт. И Будапешт взяли! Впереди были Чехословакия, Австрия, Вена… Уже было понятно, что Красную армию ничем не остановить. Рукой подать до Берлина.

Дернул черт капитана Притулова заспорить в штабе со своим командиром. Отличным венгерским вином токай, из винограда с плесенью ботритис, отмечали победу. Захар, разгоряченный вином, высказался: дальше, дескать, наступать не надо! А надо поднакопить сил, перегруппироваться и пойти уже широким фронтом. До самого Парижа!

Начальник штаба внимательно посмотрел на Захара.

С личными делами своих подчиненных он был знаком. – Все-таки вы, батенька, недобитый троцкист… Льву-то Давидовичу Бронштейну мировая революция до смерти снилась!

Захар как споткнулся.

Неслучайно политрук употребил ленинское словечко «батенька». Ох неслучайно… И начитанность свою проявил. Знает, что настоящая фамилия Троцкого – Бронштейн. Лейба Бронштейн.

Первый раз Притулов, националист и троцкист, сел в 39-м. Освободили в 42-м, восстановили в звании и отправили на Украину. Там как раз, на юго-западном направлении, Степной фронт преобразовывали во 2-й Украинский. Воевал Захар прилично.

Боевой орден уже украшал его грудь. И вот поди ж ты…

Захара понесло. Никак не мог остановиться. Пробовал сыграть в обратку:

– Да при чем здесь Троцкий! Он уже получил свое. По заслугам. Тут, товарищ майор, дело в стратегии, а не в тактике!

Думал, что еще можно что-то поправить.

Но понимал: не проканает… Поздно спохватился.

Начальник штаба подозрительно быстро с офицерской пирушки удалился.

А они потом еще пили «Фурминт», «Шаргамушкоталь» и «Харшлевелю». С незабываемым виноградным вкусом. Отполировались, конечно, спиртиком, принесенным артиллеристами. У тех всегда было. Прицелы протирали.

Наутро Захар проснулся с головной болью и от голосов посторонних. В его письмах и дневниках уже копались особисты. Искали подтверждение пораженческим настроениям. И нашли, конечно! Как же не найти… Еще не отправленное письмо сестре в Киев, где он писал, что румынские крестьяне живут, не в пример украинцам, лучше. Цивилизованней и чище. Земляных полов в их домах нет.

И показали ему в военной контрразведке стратегию вместе с тактикой.

В Смерше били Притулова по почкам.

А закарпатский бандеровец Мыкола Гринько говорил троцкисту и пораженцу Притулову о другом. Вот они, два мужика с Украины, воевали по разные стороны баррикад. Один за советскую власть, другой – против… И чего добились? Оба в лагере. Один ворует шмотки и продукты, другой бетоном приторговывает. Кумекают и петрят.

И ради чего проходит их яркая жизнь?

– Ты, Захарка, зря не ерепенься, – сказал хитрый Мыкола, – гонор не кидай! Мы твоей жинке поможем! Мы интенданта-филина, или как его там – Совёнка, от Зинаиды отвадим.

Первая жена Захара ушла от него еще в 39-м. Развелась сразу, как только Притулова арестовали. Скрылась на Черниговщине и двоих дочек увезла. Правильно, наверное, сделала. Чтобы самой не оказаться на этапе, а дочек чтобы не отправили в спецприемник для детей врагов народа. По девочкам-близняшкам Захар скучал. Они ему снились.

В кудряшках, обе с белыми бантами и в матросках.

Слово свое Мыкола сдержал. Больше интендант Савёнков к Зинаиде не прицукивался. Не подходил даже. Вот какая власть была у каптерщика Гринько!

Захар попросил Мыколу:

– Можешь рассказать, как ты с майором договорился?! Гринько построжал:

– С такими уже не договариваются… Двое моих хлопцев, с финарями, в офицерском нужнике, под очком, гражданина интенданта дождались. Как нужду он справил, так и прихватили его за яйца… Ножичками пощекотали. Да. Ну, слегка испачкались в говнеце. Обосрался майор. Зато сразу понял, кого ему не надо водить на распалку. Чтобы остаться при своих мужских интересах. И не пикнул даже! Пукнул – да… Кто ж без греха?!

Захар подивился изобретательности уголовников, подручных Мыколы. Теперь он хотел знать, что попросит за услугу Гринько.

Хохлы на халяву, тем более на зоне, ничего не делают.

– Ты, Захар, с Зинаидой поговори. У нее там портних много. Мне, калеке, много ли надо? Раз в месяц на склад подъеду… Они ведь у нее ловкие, бисовы дочки! Я как-то раз наблюдал. Иголки так и мелькают в руках, так и мелькают! Не все же тоби, друже, одному жировать… Маркоташки опять же. А я, глядишь, им хлебца с маргарином подкину. Мы хороший маргарин получили, американский.

Маркоташки, на лагерном жаргоне, груди женские.

Многим портнихам даже понравился могучий хохол-обрубок.

В лагерной иерархии он дошел до высшей точки.

Сам уже не брился.

Не каждой шестерке доверишь свое горло.

Его брил ларечник Вовка, тот самый, что конфеты и разведенный мед продавал. Опасную бритву он правил на офицерском ремне.

Бритва в руках Вовки тонко пела. И шелестела по щетине.

Начальник лагпункта был вторым в очереди на бритье. А посылки Мыколе приносил почтарь, дядя Коля Бородин.

Чалдон из местных.

На склад, к портнихам, Мыкола повадился.

Гораздо чаще, чем договаривались.

Месяца через два он сам явился к Захару. Притулов понял – вот сейчас он попросит настоящую оплату за свою услугу.

Прямо на бетонный узел приехал.

Пришлось толкаться на коляске в горку.

Присели перекурить.

Мыкола показал Захару чертежик – схрон-бункер. Все же бандеровское прошлое не давало ему покоя. Стенки бункера надо было отлить из бетона, обшить хорошей доской, поставить стол, топчан и печку-буржуйку. А трубу вывести так, чтобы дым не клубился над сопкой, а стелился по-над берегом, по ручью в распадке. Ловко придумано! И конвой не найдет, и кум не высчитает. Если не заложат стукачишки.

Бункер, как землянка, по проекту прятался в высоком здесь и обрывистом берегу, укрытый дерном, кустами тальника и багульника.

Проект бункера чертили свои инженеры-хохлы из тоннельного управления.

– А зачем бункер? – спросил Захар.

– Тю! – удивился Мыкола. – Простой ты парень, Захарка! Хотя и с высшим образованием. Перво-наперво баб водить будем. Чего по углам жаться?! А на рывок соберемся… Где продукты копить?

– Ты-то как на рывок пойдешь?! – усмехнулся Захар.

Подначил калеку.

Пойти на рывок, по-лагерному, уйти в бега.

– Все продумал. Вы меня на специальных носилках, по очереди, за спиной понесете! Как в рюкзаке. Я потом с каждым рассчитаюсь. Деньги есть. Лишь бы до Ургала добраться… Или сразу до Известковой.

Вот как любил волю Мыкола.

Захар понял: Мыкола уйдет.

Бункер они ему построили.

Теперь в этот бункер Захар и привел Зину.

Накануне с земляком договорился. Мыкола приказал:

– Сильно не шуруди! Особенно под топчаном. Я там кое-чего уже заначил.

Захар знал, как открыть дверь-щит, обложенный дерном.

Зина приятно удивилась чистоте и травяному запаху в схроне.

Пахло полынью, мятой и чабрецом. Сухая солома шуршала под ногами. Захар включил свет. В бункере была батарея-аккумулятор, танковая, она давала надежное, правда вполнакала, электричество.

Зина бросилась Захару на шею:

– Как здесь хорошо! Давай здесь будем жить три дня и три ночи!

Захара уже колотило.

Он расстегивал на Зине зэковский бушлат.

Полез под вязаную кофточку.

Дышал хрипло.

Зина целовала его в бычью шею, шептала:

– Подожди, миленький, я сейчас, я сама…

Вдруг словно какая-то жила лопнула в Захаре. Он обмяк. Напряжение последних часов, а может, и дней сыграло с ним дурацкую шутку. Надо как-то сказать Зине. Вернется мужицкая сила! Никуда она не денется.

Но Зина уже сама все поняла и ловко вывернулась из рук Захара:

– Подожди, милый… Мы все успеем. Целая ночь впереди. Здесь можно вскипятить воду?

Захар засуетился:

– Конечно, вот же печка. Да и поесть надо чего-нибудь сварганить! Что ж мы так-то – сразу… Как он говорил? Берите друг друга за руки!

– Кто говорил, Захар?

– Поп этот, Апостол. Который бежал к нам навстречу по полю с крестом и пел молитву.

– А я и не заметила.

– Ну его еще охранники потащили, раненого. Часовой выстрелил с вышки.

– А что он хотел, Апостол этот?

– Он кричал, чтобы мы не превращались в зверей. Грозил божьими карами.

– Мы и не превращаемся.

Зина проворно сновала по бункеру.

Уже потрескивала дровами буржуйка, закипал котелок с водой, на столе появилась скатёрка – кусок белой простыни.

Захар с удовольствием наблюдал за Зиной.

Какие бабы все-таки красивые и ловкие! Бандитский схрон преображался на глазах. Из брезентового мешка-сидора Зина достала простенький халатик и переоделась. Шутливо приказала ему: «Не смотри!» А он глядел во все глаза, давно отвыкнув от женских плавных движений. Как хорошо она поправляла бретельки лифчика. На столе появились чашка и две кружки, горка сахара – кусочками, горстка слипшихся конфет-подушечек, баночка меда. Из того же, Володькиного, ларька.

«Готовилась!» – понял Захар.

Зина сварила в котелке картошку, намяла ее ложкой и положила немного сливочного масла. Захар пошарил под топчаном. Не зря предупреждал Мыкола. Там лежали банки. Не глядя, выкатил три. Одна с тушенкой, другая – компот из персиков. Знаменитый советский компот, кубанского производства. На этикетке можно было прочитать мелко отпечатанный адрес: Краснодарский край, станица Славянская, ул. Красная, 5.

А какая же еще могла быть улица, на которой варили компот из персиков?! Только Красная!

Третья плоская баночка – килька в томате.

Зина заплакала.

Она вспомнила, какая у них хорошая, до тоннеля, была жизнь.

Килька в томате – студенчество.

Лучше закуски во всей общаге не найти!

Персики – детство. Как только ты хватал на зимней горке ангину, так тебе тут же был положен компот из персиков. Или из абрикосов.

Тушенка на зоне вообще роскошь. Хоть с пшеном ее, а хоть и в супчик.

Зина полбанки консервов сразу ухнула в котелок. Хотела накормить Захара.

Там же, под нарами, Захар нашарил фляжку со спиртом. Кутить так кутить! Как-то потом он отчитается перед Мыколой, отработает.

Налил в кружки. Зина, зажмурившись, выпила. Подперев голову рукой, во все глаза смотрела, как Захар закусывает килькой, с удовольствием ест толченую картошку с тушенкой. Захар словно опомнился:

– Зин, а ты чего сама-то не ешь?

Зина счастливо засмеялась:

– Ложка у нас одна.

Захар обтер ложку краем белой скатерки.

Ничего ей больше не надо!

Ничего.

Ни краюхи хлеба, от которой он отщипывает крошки. Ни перышка зеленого дикого лука, в мае собранного в расщелинах дуссе-алиньских скал. Лишь бы смотреть на своего мужика, на то, как он аппетитно ест картошку, приготовленную для него любимой женщиной. Плескать в кружку разведенного спирта. Вот все это и значит любить. Зэковская чашка, алюминиевая, с помятыми боками, теперь им как обручальное кольцо.

Захар и сам не заметил, как отвалился от стола на топчан.

Проснулся от того, что кто-то тихонько напевал в бункере.

Пела Зина.

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, Полярная звезда.

На веревочке, протянутой над раскалившейся буржуйкой, висели выстиранные Зиной гимнастерка Захара и его портянки. Зина открыла банку компота и порезала персики на мелкие дольки. Цепляя кончиком ножа, с удовольствием ела. Глаза жмурила. Разве только не урчала, как кошка.

– Не ешь с ножа, – тихо сказал Захар, – злой будешь.

– Не буду! – Зина обрадовалась, что Захар проснулся. Присунулась к нему на топчан, обняла со спины.

– Ты… Ты только сейчас ничего не делай. Можно я тебя со спинки… Пообнимаю.

Лицом она зарылась куда-то под мышку Захара, жадно вдыхала его запах. Пот вперемежку с махоркой и дешевым одеколоном. Перед ночью любви Захар побрился и попросил Володьку-матроса спрыснуть его одеколоном.

Теперь благоухал.

Зина шептала Захару на ухо:

– Прочитала на банке с персиками – сделано в Краснодаре. Мы туда ездили, в трудовой лагерь. Только собирали не персики, а клубнику. Я училась, кажется, уже в девятом классе. Жили мы в Москве, папа служил в пограничном управлении. Клубнику собирали всем классом, в июне, наверное. Или в июле. Много клубники съесть нельзя – ну горстку, ну – две… А кажется, что съел бы центнер! Была норма сбора за день. В такие, плетеные, корзинки собирали. Жили в общежитии, барак, разделенный перегородкой. На одной половине мальчишки, на другой девочки. Мы тогда еще о парнях не думали. А ночью ходили их мазать зубной пастой. Ну, помнишь, как в пионерском лагере?! Мы с Инкой, подружкой, до двенадцати ночи не спали, потом, крадучись, пошли на вторую половину барака. Видим, на диванчике, в коридоре, лежит наша классная руководительница Шурыгина. Косоглазая ведьма. Химию преподавала. Мы так ее звали за глаза, ведьма. У нее оба глаза косили. Диванчик как раз посередине между нами и мальчишками… Караулит! Нам показалось, что Шурыгина спит. Пробираемся на цыпочках. И вдруг видим, что Шурыгина смотрит на нас. И первый раз ее глаза не косят! Как мы испугались. Я до сих пор забыть не могу!

– А потом вы на Дальний Восток переехали?

– Халхин-Гол начинался. Отца отправили в командировку. Сначала в Иркутск, потом в Хабаровск.

Зина плотнее прижалась к Захару.

Стало слышно, как где-то, кажется, что совсем неподалеку, залаяли сторожевые псы.

Какой все-таки злобе обучили люди собак.

Захар думал.

Теперь они с Зиной тоже в лагере. Только собирают не клубнику и не персики. И дневная норма выработки у них другая. Сторожит их не химичка Шурыгина. Летёха Василий в новой гимнастерке. А коридорчик, по которому они пришли навстречу друг с другом, называется Дуссе-Алиньским тоннелем. Стройка-500. В скале, на вечной мерзлоте и среди дремучей тайги. Сильно испугаешься, когда встретишься взглядом с Френкелем, начальником Бамлага. А бояться им теперь не надо. Потому что теперь их двое.

На зоне главное не остаться одному.

Очень трудно выживать одному.

Как затравленному волку в тайге.

Зина продолжала:

– Шурыгина была хуже следователя! Один пацан, фамилия Кадочников, как у артиста, играл все время на спор. В коридоре поставили настольный теннис. Кадочкин в пинг-понг мог проиграть шаровары, сандалии и даже обед. Он был неповоротливый, толстый и очень высокомерный. Наверное, с испугу. Он как бы снисходительно разрешал нам издеваться над собой. Мы его прозвали Кадочка. Однажды он сидел на обеде, в столовой, и пил компот. Суп и котлеты проиграл. А есть ведь всегда хотелось! Шурыгина вычислила тех, кто лишил Кадочникова пайки. Выгнала их из лагеря. Это было так позорно. Исключили из рядов участников соцсоревнования по сбору клубники в колхозе имени Кирова! Шурыгина ворвалась к нам в комнату: «Признавайтесь! Кто пил водку?» Как-то она учуяла запах алкоголя. Никто не признавался. И тогда она построила нас в коридоре и сказала, что никто не ляжет спать до тех пор, пока один не признается. Мы уже падали с ног. Нинка Батюкова заплакала и призналась. Врач ей выписала настойку протирать прыщи. Батюкова была сильно прыщавая. На лбу, на щеках, на подбородке. Вот она их и протерла. Микстура, наверное, была на спирту, и Шурыгина учуяла. Нинка не хотела признаваться, потому что пацаны и так ее доставали.

Дразнили Вулканом страсти.

В спальне, когда вернулись, Батюковой устроили темную. И я ее тоже била.

Зина заплакала. Заскулила, как собачонка:

– Захарушка, ты только поверь мне! Я никогда… Слышишь, никогда больше я не обижу ни одного доходягу. Я никогда и ни в чем не признаюсь куму! И втемную бить никого не буду.

Она затихает на груди Захара.

Прижавшись друг к другу, они засыпают.

Захару снится сон. А может, и не сон вовсе.

Хрип овчарок. Собак еле сдерживают на поводках проводники. Псы тянут изо всех сил, встают на дыбы. Языки свисают из пастей и трепещут, как языки пламени в лампадах. Захар слышит стук солдатских сапог по дощатым, в щелях, полам барака. Шмонают бетонщиков.

Надзиратели нехорошо щерятся, расталкивая спящих зэков.

Контролеры и конвоиры ищут какой-то список. Проходят ряды вагонок.

Специальным распоряжением по ГУЛАГу сплошные нары в бараках перестроили на многоярусные, вагонного типа. Отсюда и вагонка.

Коротко отвлечемся от сна Захара.

И поясним подоплеку организованного по-новому жизненного пространства заключенных. Знаменитый приказ народного комиссара внутренних дел Лаврентия Павловича Берии № 00640 от 1944 года «О проведении работ по дальнейшему улучшению жилищно-бытовых условий содержания заключенных» был не так прост, как покажется с первого взгляда. С временно оккупированных территорий страны в лагеря на восток хлынуло сразу около миллиона человек. Их надо было как-то размещать. Наседкин, начальник ГУ-ЛАГа, в 45 году докладывал: во время войны жилая площадь в бараке на одного зэка составляла один квадратный метр.

Представили?! Один метр…

С введением вагонки, а потом и третьего яруса сидельцы получили почти по два метра. Два на два – квадратная могилка.

Впрочем, ни квадратных, ни других могилок в ГУЛАГе часто вообще не было. Просто сбрасывали мертвых, всех вместе, в длинный и глубокий ров.

Поэтому наше сравнение с квадратной могилой хромает.

И насчет двух метров на одного зэка Наседкин (как всегда) преувеличил. Вот две подлинные справки-характеристики Нижне-Амурского ИТЛ за подписью капитана Леутова. Одна справка с разъезда Кукчу – лагпункт № 109. Другая – лагпункт № 108, село Черный мыс, Комсомольского района. Все та же стройка-500. По первой справке: средняя обеспеченность жилплощадью на 1 марта 1952 года – 1,5 метра. По второй – 1,4 метра. Это, понятно, у зэков. У вохры и в первом и во втором лагпунктах всё в порядке. Приводим справку:

«Рядовой и сержантский состав размещен в рубленой казарме 164 квадратных метра, что составляет на одного человека 4 квадратных метра. В казарме есть культуголок, комната для чистки оружия, к-хранения личных вещей. Офицерский состав обеспечен квартирами».

По очереди, повторяясь почти слово в слово, докладывают вышестоящему капитану Леутову младший лейтенант Повзнер – 108-й лагпункт и старший лейтенант Казаков – лагерный пункт № 109, с разъезда Кукчу. Причем на Черном мысу у Повзнера солдатская казарма чуть похуже. Она меньше на двадцать квадратных метров.

Все-таки полтора – это не два. Как докладывал Наседкин Сталину. И здесь по 50 сантиметров недодали зэкам.

Обыск по взметнувшимся к потолку, а где-то и прямо под крышу вагонкам стало проводить труднее.

Солдаты прошли первый ярус, второй – ничего…

Наконец третий. И тоже пусто.

Две коротких заточки, нож-выкидуха, кисет с махоркой и нательный крестик.

Вот и весь улов.

Летёха взъярился.

И вовсе не Летёха он уже, а старший лейтенант. Значит, Старлей.

Летёхой мы его по привычке называем.

Выгнал зэков-бетонщиков на улицу, построил.

Примораживало.

Старший лейтенант скомандовал:

– Фаланга, на колени! Руки перед собой!

Принесли связки наручников. Работяг заковали.

Новый поворот в жизни зэков!

Час прошел, другой… В небе, на морозе, мигали звезды. Захар побежал вдоль стоящих на коленях: «Ребята, отдайте список! Я сам передам!»

Кто-то из строя сунул ему бумагу.

Оказалось, не список даже, а прошение, пересланное из женского лагпункта для сбора подписей. Зэки и зэчки обращались в правительство с просьбой строящуюся станцию назвать именем Гладышевской, начальницы женского лагпункта, погибшей в штольне.

Ее вспоминали как святую.

Зэки вообще любят всякие легенды. И окружают ими себя.

А до начальства стройки дошло, от стукачей, другое: контингент якобы собрался жаловаться в Президиум Верховного Совета! Собирают подписи.

Ну… И пошел шмон!

Захар сунул прошение в руки Летёхе, стоящему под фонарем.

Тот быстро пробежал начальные строки:

– Ну и чё?! Уже раза три посылали.

Захар развел руками:

– А я знаю, начальник?! Гнилой базар, не в тему.

Зэка, прятавшего прошение, уже пинали. Били по голове наручниками. Он ведь не знал, что прячет. Но сдавать никого не мог. Таков закон для порядочного зэка. Не ссученного, не стукача и не придурка.

Захар заорал и покрыл колонну матом. Всё впустую. Наконец взмолился:

– Дай очередь над строем, гражданин начальник! Забьют невиновного!

Летёха ответил по-блатному:

– Козла козлить – не в падлу! Конвой не имеет права применять оружие на фаланге… Пошел на хер, бригадир!

Это было правдой. На фаланге виновных судили, а отличившихся – награждали, сами зэки. Тоже инициатива Френкеля. Особой инструкцией конвою было запрещено применять оружие при внутренних разборках.

Вернулись в барак. На снегу осталось лежать окровавленное тело.

Захар проснулся.

Он не понимал, как могло случиться такое? Не доходил ни умом, ни сердцем. За сворованные колоски давали десять лет. За то, что перестал, как сумасшедший, аплодировать вождю – пятнадцать. За недоносительство пять… Забыл процитировать Сталина в школьном сочинении, не сдал радиолампу, свернул цигарку из газеты с речью Генерального прокурора Вышинского, написал домой письмо о том, как живут крестьяне в зачуханной Румынии… За припрятанную радиолампу (возможность собрать приемник и слушать Би-би-си) тоже отсыпали щедро, десять лет.

С ходу, особо не парясь и не выискивая иных доказательств.

Зато одна безрукая девушка жила в коммуналке, и якобы ногами вышила портрет Сталина. Зэки передавали фантастическую историю друг другу шепотом. Захару рассказал ее истопник барака, доходяга по прозвищу Писатель. Девушка отправила портрет в Кремль. Через некоторое время получила благодарственное письмо. С ним и пошла к местному начальству, в жилищную контору. Вскоре мастерице выделили отдельную комнату, с водопроводным краном. Так в описаниях волшебной истории – с водопроводным краном. Вышивальщица новыми удобствами гордилась.

Страна долго считала, что вышитый ногами портрет Сталина – легенда. Пришлось автору проверить. Оказалось, правда. Только вышила не портрет, а бисером расшила письменный прибор для товарища Сталина. Зачем расшивать бисером письменный прибор – вообще непонятно. Да еще ногами. Случилось это в 1941 году. Фамилия мастерицы, инвалида детства, П. Т. Семенова.

Что за ментальность у народа?! Уродство возводить в добродетель. Классная руководительница Зины – Шурыгина, химичка, готова была занять место любого следователя НКВД. Со временем и занимала. Надменный толстяк Кадочкин позволял издеваться над собой. Зависть, доносительство и особенно дармовщинка – то, что всегда называлось расхожим словечком «халява», жили в народе во все времена. При крепостном праве, при царе и при социализме. В квартиры арестованных профессоров и красных директоров вселялись следователи НКВД со своими чадами. Дома и скотину раскулаченных делили между собой оборванцы колхозники. Может, халява и стукачество стали той самой базой для массовых репрессий и чудовищной психологии? Как палачей, так и их жертв.

А в будущем такая ментальность сохранится?

Или она изменится?

Мысли одолевали Захара.

Автор ответит своему герою.

Наши дни. Модный рэпер Тимати открывал свой ресторанчик гамбургеров где-то на одном из московских бульваров. Тимати дал объявление в сети. Презентация котлет, обагренных кетчупом и зажатых между двух ватных булочек, состоится бесплатно. Собралось несколько сотен людей. Дождь, отвратительная погода. Гамбургеры, как дополнительные пайки зэкам, швыряли прямо в толпу. Молодежь вырывала гамбургеры из рук друг друга. Веселилась. Наверное, Тимати был счастлив.

Разве в очереди стояли доходяги? Те, кто испытал унижение человеческого достоинства в лагерях, кто помнил лай овчарок и шмон бараков?

Нет, за булки с котлетами билось новое поколение молодежи.

Бесплатной клубники много не съешь.

Ну разве одну, от силы две корзинки.

В конце дня, к ужину, доходяги лагпунктов подтягивались к столовой. Они так и не смогли приспособиться к жестоким условиям зоны. Доходягу Мандельштама похоронили в братском рву, выкопанном вдоль речки Саперки. Саперка нынче забрана в трубу. Ничего уже не найдешь. Даже пуговки от бушлата. Также шепотом, как и историю про безрукую вышивальщицу портрета Сталина, передавали друг другу легенду о нелепой смерти еще одного поэта 30-х годов, Павла Васильева. По силе таланта Павла сравнивали с Есениным. Он якобы был убит выстрелом в голову, когда шагнул за куском хлеба, брошенным ему из встречной колонны. По другой версии, Павел сделал шаг в сторону и нагнулся, чтобы поднять с обочины красивый камешек. Васильев коллекционировал камни. Хотя теперь-то уж известно точно: Павла Васильева расстреляли в Лефортовской тюрьме 16 июля 1937 года. По приговору Военной коллегии Верховного суда СССР. Васильев «признался» в том, что готовил покушение на Сталина.

Тех, кто признавался в подобных планах, были сотни.

Если не тысячи. А вышивальщиц портретов вождя – единицы.

…Доходяги подтягивались к помойке.

Потому что из самой столовой им никто ничего не вынесет.

А на помойку вышвырнут очистки картошки вместе с водой, рыбьи кости и хлебный прогар. Когда в дежах для булок тесто подгорит, корку, почти что уголь, отковыривают деревянной лопаткой и выбрасывают в ведро. А есть все равно можно. Пахнет хлебом.

А еще можно сосать застывшие ледышки.

В них попадается даже пшено.

Захар повернулся лицом к Зине, обнял ее и увидел свои руки. Красные, словно обваренные кипятком. С лохмотьями кожи. И отдернул их.

Трогайте друг друга руками.

Зина вскочила с топчана:

– Ой, миленький! Как же я забыла.

Из своего зэковского сидора она достала два пузырька. Один с бензином, другой с йодом. Намочила тряпочку, протёрла руки Захару.

Ни Зина, еще совсем недавно комсомолка и технолог с высшим образованием, ни Захар, впитавший атеистическое сознание в военном училище инженеров-строителей, ничего не знали о том, как Иисус лечил людей прикосновением своих рук.

Но что-то, отдаленно, они, конечно, слышали от своих и чужих бабок.

Понятно, мракобесие и фанатизм. Лечить руками…

Между тем в Евангелии они могли бы прочесть: когда весь покрытый проказой человек подошел к Иисусу, Он простер руку, прикоснулся, и «тотчас проказа сошла с него».

У них не было с собой Святого Писания.

За хранение Библии на зоне зэки-священники сразу получали расстрел. Вот ведь все-таки интересно – почему коммунисты так боялись попов?!

Отец Климент смог сохранить сборник «Молитвенный щит».

Когда он кричал «Трогайте друг друга руками!», он предлагал исцеление от другой проказы – духовной, которая, конечно, страшнее физической. Тогда еще не был известен папирус Эберса (по некоторым оценкам 1552 год до нашей эры), впервые рассказавший миру о том, что в Древнем Египте, во времена фараонов, людей и царей лечили простым наложением рук.

Люди интуитивно догадывались, что такое возможно. На зоне экзему лечили своими методами.

Мазали солидолом, протирали травой-чистотелом, болотной ряской, присыпали сухой горчицей и обыкновенной содой. И даже солью лечили.

Хвойное масло, еловая и сосновая смолы. Никто из зэков не знал, что все эти средства, включая густой солидол, действительно являются составляющими компонентами мазей от страшной болезни.

У зэков был свой, лагерный опыт.

Захар чувствует, как стихает жар и зуд от касания рук Зины.

И он прижимается к ней все теснее и теснее.

Первая серия нашего киноповествования близится к концу.

Однако еще нужно вернуться в домик на окраине лагерного поселка, где проводят свою первую ночь главные герои романа.

Костя Ярков и Сталина Говердовская.

А также ответить на вопросы, наверняка возникшие у пытливого читателя.

Откуда, например, на складе лагерного пункта взялся компот из персиков? И отрез английского сукна, из которого Зина пошила новую гимнастерку Летёхе? Помнится, читатель уже сомневался в некоторых подробностях, относя их на счет буйной фантазии беллетриста. Так, он не мог поверить в то, что на митинге появился Иосиф Виссарионович Сталин.

И откуда-то на сцене возникли американские микрофоны?

Первым встает, конечно, вопрос о глобальном присутствии женщин в местах лишения свободы. Сколько их было вообще на Дуссе-Алине?

Если на штольни в смену выходило до шестисот человек.

Или вот еще: участие зэков в Великой Отечественной войне. Тайком передавали друг другу, что посылают только в штрафбаты, на переднюю линию огня. Под кинжальный огонь пулеметов.

Чтобы в живых не осталось ни одного.

А японские военнопленные?

В частности, самурай Санька, обитающий в доме Сталины Говердовской.

Много разных вопросов.

Ответить на них поможет не только художественная канва, а по-прежнему курсив – документальный фон романа. Скучно не будет.

Единственное неудобство – придется вновь окунуться в отчеты.

И щедрой рукой сыпануть цифр.

Во-первых, женщины.

На западном портале Дуссе-Алиньского тоннеля находился не один лагпункт, а несколько. По существу, целый женский лагерь. Тысячи женщин-заключенных. Наседкин, который уже процитирован в связи с его фундаментальной лекцией перед курсантами Высшей школы НКВД, приводит такой факт. В 1941 году из всех сидельцев ГУЛАГа 93 процента были мужчинами. А в 1945-м женщины составляли уже 24 процента. То есть количество их возросло более чем в три раза.

Что вполне объяснимо: мужчины гибли на фронтах.

Во-вторых, фронтовики.

17 августа 1944 года Наседкин отчитывался перед Лаврентием Павловичем. Документ тоже с грифом «совершенно секретно». Два нолика впереди номера.

За три года войны было передано из ГУЛАГа на укомплектование Красной армии 975 тысяч человек.

Почти миллион.

Продолжим из Наседкина:

«Многие бывшие заключенные, находясь на фронтах Отечественной войны, проявили доблесть и героизм, за что награждены орденами и медалями Советского Союза. Бывшим заключенным Матросову, Бреусову, Отставному, Серантову, Ефимову присвоены звания Героев Советского Союза. Геройский поступок Матросова отмечен приказом Верховного Главнокомандующего, Маршала Советского Союза товарища Сталина».

Сам отметил Матросова…

Не побоялся того, что Саша был обыкновенным зэком. Вот что здесь будет интересно не только молодому, но и вообще современному читателю. Несмотря на то что численность сидельцев за годы войны уменьшилась почти в два раза (2 миллиона 300 тысяч в начале войны – в июне 1941 года, и 1 миллион 200 тысяч на 1 июля 1944 года), оперативно-чекистская работа (так в докладе Наседкина) улучшилась в разы.

Судите сами:

«С 1 июля 1941 года по 1 июля 1944 года агентурно-осведомительская сеть в лагерях и колониях увеличилась на 63 646 человек, или на 186 процентов, и в настоящее время насчитывает резидентов и осведомителей 97 780 человек. Из них: среди заключенных – 72 455, мобилизованных немцев – 6240, среди вольнонаемного состава – 19 085;

– при общем росте сети на 186 процентов количество агентов за это же время возросло на 302 процента. Количество резидентов, роль которых в условиях лагерей и колоний исключительно серьезна, – на 225 процентов:

– значительно увеличился состав осведомления по предупреждению побегов заключенных и дезертирства труд-мобилизованных».

Что касается побегов из лагерей. В досье киноромана есть конкретные цифры по Бамлагу. В 1934-м со стройки сбежали 10 102 заключенных. В 1935-м их стало 14 241. В 36-м – 12 537, в 37-м – 9030… Несмотря на некоторый прогресс в деле стукачества, зам наркома внутренних дел Жуковский 13 августа 1938 года подписал приказ № 0155, в котором говорилось:

«За последнее время побеги заключенных из Бамлага НКВД приняли массовый характер. В числе бежавших большое количество заключенных, осужденных за контрреволюционную деятельность. Больше 50 процентов беглецов не задержано…»

Вернемся к победам чекистов:

«В настоящее время из числа состоящих на оперативном учете разрабатываются: по подозрению в шпионаже 3833, в диверсии и вредительстве 883, в повстанчестве 1713, участников антисоветских политпартий и организаций 2693, в антисоветской агитации 28 305 человек.

Верить ли сегодня Наседкину?

Мог ли он лгать Лаврентию Павловичу в августе 44-го?

А если бы их обоих проверил товарищ Сталин?!

Теперь надо, для полноты картины, пройтись по полям, заводам, складам и запасникам ГУЛАГа. Где там у них хранился компот из персиков?!

Да и не один компот.

«Общая площадь пахотной земли сельскохозяйственных подразделений ГУЛАГа за годы войны достигла почти полумиллиона гектаров. В 44-м он имел 3 сельхозлагеря, 96 сельскохозяйственных колоний и 315 подсобных хозяйств. Урожайность к концу войны в этих хозяйствах возросла в два раза – по сравнению с 41-м годом. Финансовые показатели:

– всего за годы войны (отчет датируется осенью 44-го) ГУЛАГом перечислено в бюджет страны 2 миллиарда 650 миллионов рублей.

В том числе сверх плана 300 миллионов.

Объем товарной продукции, выпущенной промышленными предприятиями ГУЛАГа за три года войны (включая боеприпасы, танки, самолеты и военную продукцию), в отпускных ценах выразился в 3 миллиардах 651 миллионе рублей, сельскохозяйственной продукции – 1 миллиард 188 миллионов рублей, поступления за выделяемую рабочую силу другим наркоматам – 2 миллиарда 570 миллионов; взыскано с осужденных к исправительно-трудовым работам 970 миллионов рублей, а всего с прочими поступлениями 10 миллиардов 668 миллионов рублей».

Вдумчивый читатель может легко сравнить две цифры: всего, с прочими поступлениями, 10 миллиардов рублей и почти 1 (!) миллиард – взыскано с осужденных! Одна десятая часть. Огромная цифра!

Рабы ГУЛАГа отчисляли свои деньги.

Наверное, все-таки отчисляли с них!

А вот не отобранные деньги.

Наседкин рапортует: в фонд обороны страны от заключенных поступило: в 1941 году – свыше 250 тысяч рублей. В 1942-м – свыше 2 миллионов. В 1943–1944 годах – 25 миллионов рублей.

И совсем последние цифры.

За два с половиной года существования контор ГУЛАГа (Управление снабжения и периферийные конторы по реализации фондов) ими реализовано и отправлено в лагеря и колонии продовольственных и промышленных товаров на 1 миллиард 136 миллионов рублей.

А еще ведь был сбор грибов и ягод, дикоросов, добыча рыбы в собственном рыболовецком лагере (Астраханский).

За 1941–1944 годы выловлено 420 тысяч центнеров рыбы.

«За эти же годы промышленными колониями произведено:

– 2 миллиона 500 тысяч пар разной обуви;

– 540 тысяч пар валенок;

– 2 миллиона пар трикотажного белья;

– 70 тысяч полушубков;

– 500 тысяч штук одеял;

– 800 тысяч штук мисок;

– 150 тысяч кружек;

– 3 миллиона ложек;

– 70 тысяч бачков;

– 400 тонн мыла».

В книге «Байкало-Амурская железнодорожная магистраль», первый экземпляр которой подарен Сталину, а 24-й лежит на заимке у Кости Яркова, истопника Дуссе-Алиньского тоннеля, таких цифр нет.

Там прекрасные чертежи, схемы, таблицы, фотографии. Там кубометры, тонны, километры.

Инженерная сметка.

Не до ложек, одеял и полушубков.

Кто ходил в тех овчинных полушубках – 70 тысяч?

Кто носил те валенки – 540 тысяч пар?

Какие крохи доставались зэкам с огромного и сытного, если судить по отчетным цифрам, стола Главного управления лагерей? Им доставалась пайка сырого хлеба, кардифа. И баланда из ржавой хамсы.

Между прочим, научное хамсы название – европейский анчоус.

Спинка зеленого цвета.

А в Азовском море другая хамса. Ее называли сероспинка.

Завозили, мороженую, эшелонами на стройку-500.

Вы не ели европейского анчоуса или азовскую сероспинку?! Желательно в вареном виде… Вы никогда не сидели на Дуссе-Алине.

Вареный анчоус разваливается и распадается на волокна.

Омерзительный вкус.

Банка прекрасных, из детства, персиков для Зины и килька в томате для Захара – это как два маленьких камешка из песчаного карьера у речки Солони. Недалеко от того самого разъезда, который зэки, не дожидаясь разрешения правительства, назвали станцией Гладышевской. Банки достались им случайно. Все-таки такой праздник – ночь любви! Не могли они обойтись одной мятой, даже если и с тушенкой, картошкой. И куском черствого хлеба. Ну и запасливый хохол Мыкола знал свое дело.

А на складах для начальства много чего хранилось.

Даже розовое шампанское из Крыма.

Да, вот еще о чем не забыть бы!

Японские люди на строительстве БАМа. Самураи.

Первый лагерь пленных солдат Квантунской армии был открыт в Тайшете. 45 тысяч военнопленных – официальные данные. 30 тысяч заключенных лагеря № 1 и 20 тысяч заключенных лагеря № 2 работали на сооружении рельсовой дороги Комсомольск – Советская Гавань. Выходила своя газета на японском языке, «Нихон симбун». Тираж 150 тысяч экземпляров. Нехитрый подсчет даст нужный результат. Около 100 тысяч японцев на БАМе. А тогда лишних пятьдесят тысяч тиража японской газеты для кого?

Для эвенов, якутов и эвенков, так похожих внешне на японцев и кочующих по тайге с оленями? Однако.

Пусть историки проверяют точность цифр.

Некоторые вообще сомневаются, что японские военнопленные участвовали в строительстве БАМа. Автор в начале 90-х годов прошлого века по журналистским делам оказался в Чегдомыне, шахтерском городке и районном центре Верхнебуреинского района. Том самом, в котором происходят описываемые события. Рано утром стайка энергичных японских стариков и старух (последние – обязательно в розовых, цвета цветущей сакуры, кофточках) толпились у дверей местной администрации. Ждали главу района. И, как только он появился, бросились к нему с бумагами. Они искали японские кладбища на БАМе и смешно перечисляли станции: Сорони, Аронка, Дуссе-Аринь.

Солони, Алонка, Дуссе-Алинь.

Глава администрации прошел мимо, поникнув головой. Словесный каламбур случаен. Уж он-то хорошо знал, что случилось. В 1975-м, когда стройка переживала свое очередное, последнее, возрождение, все зэковские захоронения, как и остатки лагерей – бараки, вышки, промзоны, все было пущено под нож бульдозеров. Ударная комсомольская стройка не нуждалась в страшном прошлом.

Слышишь, время гудит: Бам!

И седая тайга покоряется нам…

Все-таки седая.

Снесли тачку, вмурованную в бетон, гранитный памятник главному маркшейдеру Квадратову, который Сталина Говердовская показывала Косте. Даже цифры на восточном портале «1947–1953 гг.» вырубили зубилами.

И эту картину Костя тоже видел собственными глазами.

Что поражало тогда? Ты заходил в барак, и казалось, что зэки только что, какой-то час назад, покинули его. И могут вот-вот вернуться.

А зэковские кладбища стали полянами, уже заплывшие мхом и заросшие кустарником, с вбитыми колышками-затесями.

На затесях полустертые цифры.

Вот и все, что осталось от первостроителей.

Химическим карандашом писали номера умерших.

Снега и дожди смывали эти цифры. Шестизначные.

Зэковская ночь любви гуляет по перевалу.

Видны костры и слышны голоса.

И не надо думать, что все там было так светло и чисто, как описано в двух приведенных выше эпизодах.

И стонали, и хохотали, и повизгивали.

Простынями завешивались в бараках прямо на нарах, сооружая шалаши.

И белые ноги взлетали на плечи.

Мы даже видим сейчас наколку на теле одной фривольной зэчки.

Чуть выше лобка татуировка: «Умру за секс!»

Слово «секс» тогда, конечно, еще не употреблялось в обиходе.

Там другое, всем известное, ныне запрещенное слово.

Но разве оно сейчас нам нужно?!

Сталина почти не спала.

Она приникла головой к груди Кости. И слушала, как он широко и свободно дышит во сне. «Хоть бы мальчишка родился…» – думает Сталина.

Вот откуда женщина знает, даже после первой ночи, что она беременна?

Костя сказал Сталине, что его пригласили служить в НКВД.

А это значит, что теперь они будут вместе.

Сталина ответила, приподнявшись на локте и глядя в карие глаза Кости:

– Не нужна тебе служба в НКВД. Скоро все изменится. Ты же хотел учиться?!

Костя с удивлением посмотрел на Сталину. А сама ты где служишь?

Но ответил по-другому, словами Френкеля:

– От такого предложения не отказываются! Служить в НКВД мне предложил товарищ Сталин. Он увидел меня в толпе на перроне. А выучиться я всегда успею. И все у нас будет хорошо.

Он обнял Сталину, жадно зарылся в гриву ее волос. В коридорчике, за кухней, что-то брякнуло. Кто-то стучался в дом.

Раздался глуховатый голос:

– Сталина Георгиевна… Тут такое дело!

Сталина заметалась по комнате, быстро надевая гимнастерку, юбку и подпоясываясь ремнем с портупеей. Ранний рассвет полз в комнату. Да еще и снежок, последний, наверное, на перевале, ночью сыпанул.

На улице стало совсем светло.

– Петрович! Ты, что ли? Чего в такую рань?! Штольня?!

Петрович, начальник дуссе-алиньской тоннельной охраны и сосед Говердовской, прокашлялся.

Вместе с ним в комнату вошли два солдата-автоматчика. Красные погоны.

– Какая штольня, Сталина Георгиевна… Мы с тобой вчера тоннель запустили. Собирайся с вещами. Вы арестованы, гражданка Говердовская! За пособничество врагам народа!

Нафталий Френкель не мог не выполнить поручения Сталина.

Сталина, не застегнув воротничок гимнастерки, безвольно уронила руки. Костя подхватился с постели.

Прыгал на одной ноге, стараясь попасть в брючину галифе.

Кинулся за ремнем, на котором висел пистолет в кобуре.

Солдат повел автоматом в его сторону.

Петрович устало махнул рукой:

– Тебя велено не брать… Езжай на свой Ургал, потом в Свободный. Френкель тебя сам будет устраивать на работу.

Из-за ситцевой занавески выглянул японец Санька.

Он прижимал руки к груди и усиленно кланялся. Как болванчик.

Кланялся на прямых ногах и шипел: «О-с-с-с…»

Оказывается, он не уходил в барак, а ночевал здесь же, в коридорчике.

– Руки вверх! – скомандовал самураю начальник охраны.

Санька послушно руки поднял.

Сталина рванулась к японцу, что-то хотела сказать, но солдат-конвоир остановил ее. Неловко получилось. Прихватил за бусы на шее. И бусы рассыпались по полу. Нитка, на которую они были нанизаны, порвалась.

Арестованных вывели на двор. Белый снег присыпал крыльцо, доски тротуара, цветочные клумбы, на которых вылезли первые зеленые побеги. Костя, уже одетый по форме, стоял бледный. Смотрел на Сталину.

Сталина сказала, обращаясь к нему:

– Вот видите, товарищ лейтенант…

Она бросилась к Косте на шею. Их растащили.

Крытая машина с рыжей будкой вместо кузова, контурами похожая на воронок, выползала из проулка. Двигатель работал на полуоборотах. Машина глухо урчала, как приготовившаяся к прыжку рысь.

– Не забывай меня!

Сталина шагнула к машине. Японец Санька, шедший за ней следом, некрасиво осклабился и ловко метнулся в сторону. Из голенища валенка он выхватил широкий нож. Не самурайский меч, конечно. Самоделка из стальной рессоры. Ее долго и старательно оттачивали в мехмастерских. Что-то он крикнул на своем гортанном языке и вонзил нож в живот. Автоматчики не успели опомниться и остановить его.

Саньяма-сан вспорол себе живот, вертикально, и даже смог дернуть тесаком в сторону. Классическое харакири. Кровь брызнула на снег.

Саньяма упал на колени. Он все еще держался за рукоятку ножа. А потом головой повалился вперед. Брезгливо, носком сапога, Петрович перевернул легкого, как перышко, японца. Выдернул из тела нож и отер снегом. Деловито заметил:

– Вот так-то оно вернее будет.

На полу в комнате остались сорванные с шеи Сталины и рассыпанные бусы. Костя Ярков вошел в дом и собрал с половиц золотистые шарики. Потом он взял аккордеон и склонился головой над клавишами.

Сыграл начало мелодии. Известная всем песня «Журавли». Только слова у нее другие. «Журавлей» привезли фронтовики. Их тогда, после победы, много оказалось в лагерях. Подбитых журавлей. Не всех победителей встречали цветами на перронах.

Некоторых встречали овчарки и конвой.

Появляется сводный хор зэков Дуссе-Алиньского тоннеля. Такова особенность классического хора. Он появляется только в случае невозвратности трагического момента. Солисты сейчас одеты не в концертные синие костюмы, в каких выступали на празднике первого поезда, а в свои повседневные робы пепельного цвета. На ногах ботинки, склеенные из расслоенных автопокрышек. Песню запевает седой зэк с особенным лицом, напоминающим нам лицо солиста в фильме Шукшина «Калина красная». Кто не помнит – это достаточно характерное лицо падшего ангела. Может быть, даже убийцы, или садиста. Оно обезображено пороком и каким-то внутренним, раздирающем сущность человека, горем. Но ведь – тоже человек. И он поет.

Журавли

Песня

Сквозь вечерний туман мне под небом стемневшим

Слышен крик журавлей все ясней и ясней.

Сердце просится к ним, издалёка летевшим,

Из далекой страны, из далеких степей.

Вот все ближе они и все громче рыдая,

Словно скорбную весть мне они принесли…

Из какого же вы неприветного края

Прилетели сюда на ночлег, журавли?..

Я ту знаю страну, где луч света бессилен…

Там, где савана ждет, холодея, земля.

По пустынным полям бродит ветер унылый —

То родимый мой край, то отчизна моя.

Холод, голод, тоска… Непогода и слякоть,

Вид усталых людей, вид усталой земли.

Как мне жаль мой народ, как мне хочется плакать!

Перестаньте рыдать надо мной, журавли!..

Костя не знает, что слова песни «Журавли» – слегка переделанные стихи Алексея Жемчужникова, написанные им в 1871 году.

Какая долгая и крепкая память у народа.

Жемчужников – тот самый, веселый и озорной, который придумал Козьму Пруткова.

Вторая серия

Бедный Йорик

Весна 1956 года

Дуссе-Алиньский перевал

Охотничий путик Кости начинался со спуска в распадок.

Прежний лыжный след уже перемело, но Костя хорошо знал тропу. Здесь он, по старинке, ставил кулёмки на соболя. Такие деревянные ловушки, придуманные еще его дедами-эвенками. Стальной капкан и петлю из проволоки соболь чаще обходит стороной. Чует запах металла. А вот в деревянную ловушку, за привадой, обязательно сунется. Очень осторожный, но и крайне любопытный зверек. Любую кулёмку Костя настораживал за 15–20 минут. Да и делов-то! Между двух тяжелых плах-полубревен, установленных в хорошо срубленный паз, подвешиваешь в расщеп приманку-приваду. Обычно приготовленную с осени юколу. Сухую горбушу или кету. А можно и кожу подстреленного рябчика. Но обязательно с пухом и перьями. Соболь лезет за добычей, наступает на порожек и задевает насторожку. Палочку такую. Больше наступать ему некуда.

Вилка для удержания давка и гнетка срабатывает.

Давок-коромысло, тяжелое бревно сверху, прихлопывает зверька.

Как будто он попадает в пасть другого, более крупного зверя.

Верхнее бревно и привязанный к нему снизу, на брезентовой широкой ленте, гнеток достаточно тяжелы.

Правда, вот странность.

Когда подходишь к кулёмке и видишь издалека попавшегося соболя, часто почему-то кажется, что соболь повесился на лесине.

Хотя охотники считают, что такая добыча зверька наиболее гуманна.

За годы охоты в тайге наваждение не покидало Костю. Вот и сейчас, на второй ловушке, он заметил висевшего, словно удавившегося, соболя. Кулемка стояла на краю скалистого обрыва. Здесь речка подходила к скалистому берегу. На крышу загородки насыпало снегу не меньше полуметра. И поэтому ее сдвинуло на край осыпи.

Нужно было достать соболя.

То есть спуститься вниз по обрыву. Что совсем нежелательно.

Камни во время оттепели обледенели.

Можно еще подрубить нижнюю вилку кулёмки.

И тогда она завалится назад, прямо на тропу.

Кучум два раза восторженно тявкнул.

Он тоже давно учуял пойманного зверька.

Костя оглянулся. Мутное марево уже накрывало тайгу.

Петли сегодня утром скрипели на дверях.

Вот и соболь опять повесился.

Как бы не быть беде…

Затемнение.

Флешбэк

Май 1946 года. Дуссе-Алиньский лагерный пункт

Сталину ввели в тесный, с одним окном, но зато с письменным столом орехового дерева, покрытым зеленым сукном, кабинет следователя. Следователь – уже знакомый нам Летёха. Правда, на плечах его погоны старшего лейтенанта. Мы уже упоминали о получении очередного звания бодрячком Летёхой. Старлей. Хорошо служит Василий! И китель на нем – новый, с иголочки. Английского сукна и какого-то неземного цвета. Цвета «солнечные оливки». Бывает такой – нет ли?! Воротничок у кителя еще не стоячий, а отложной, энкавэдэвский, с кубарями в петлицах.

В марте 1946 года НКВД преобразовали в МВД.

Тогда и форму энкаведам начали менять. Но до ургальской глухомани погоны и звездочки еще только доходили. Поэтому китель Василию Зина Семина пошила особенный. С одной стороны, это уже форма МВД. С другой – не хочется расставаться со стилем НКВД. Ведь у энкаведов форма самая красивая в Красной армии! Летёха хотел в новом наряде покрасоваться перед Говердовской. Вот теперь и покрасуется. А энкавэдэшную гимнастерку, фасонистую и неуставную, тоже пошитую Зиной, Василий припрятал в чемодан. До лучших времен. Пусть вохра и зэки шушукаются о неизбежных переменах. Он уверен, что всё еще вернется. И васильковые фуражки, и ромбы в петлицах. И маузеры на бедре.

– Что ж вы такое славное имя опоганили, Сталина Георгиевна? – укоризненно начинает Летёха. Он хочет расслабить и утешить своей искренностью вызванную на первый допрос обвиняемую в сотрудничестве с японской разведкой Говердовскую. Вчера еще сослуживицу и зазнобу, по которой он тосковал, а вот теперь, поди ж ты, коварную гадину-шпионку, свернувшуюся клубочком на гранитной груди Дуссе-Алиньского тоннеля.

– Чем же я его опоганила?

– А то вы сами не знаете… Вас, Сталина Георгиевна, завербовал японский разведчик Саньяма-сан, он же – Санька, подсобный рабочий котлопункта. В действительности – майор Квантунской армии, самурай и резидент на стройке-500… Между прочим, специально внедренный! Это уже установлено следствием, – солидно добавляет Василий.

Следствием – значит им самим.

Когда только успел Летёха нарыть такие тревожные для Говердовской Сталины Георгиевны факты?!

– Никто меня не вербовал, товарищ старший лейтенант! Какая-то ошибка… Саньяма-сан топил в моем доме печку и помогал по хозяйству. Сами знаете, я целый день в тоннеле!

– Во-первых, я вам, гражданка Говердовская, не товарищ! Во-вторых, вы же знаете, что офицерам и служащим Бамлага запрещено использовать в личных целях труд военнопленных.

Сталина усмехается.

Зэки и зэчки работали на огородах, обшивали и обстирывали семьи офицеров, убирались в домах, кололи дрова и топили печки. У больших начальников были свои личные повара и парикмахеры. Мастера, отобранные из заключенных.

Летёха, которого нам следует уже называть Старлеем, продолжает дознание, порученное не кем-нибудь, а самим командиром Бамлага Френкелем!

Тут нельзя ударить лицом в грязь.

Тут надо применить всё накопленное и познанное за годы псарни.

Так называли почетную службу в рядах НКВД, а потом и эмвэдовскую. Псарня она и после реформы осталась псарней.

– Гражданка Говердовская! Прошу четко отвечать на поставленные вопросы, а не рассказывать про то, как вы ударно трудились на стройке. Вы про свои достижения успели красочно доложить с трибуны! Цветочки на клумбах, покрашенные полы в бараках и фонтанчики на портале. Когда и при каких обстоятельствах вы вступили в половые отношения с японским самураем Саньямой?!

– Ни в какие отношения я с ним не вступала!

Летёха задумчиво барабанит пальцами по столу, смотрит в мутное окошко и кладет на край стола пистолет. Достал его из кобуры. Известный всем прием. Сейчас наступит момент истины. Кто кого? Или подозреваемая начнет давать нужные следователю показания, или…

Что – или?

Василий встает и закрывает дверь кабинета на щеколду. Возвращаясь, пинком вышибает табуретку из-под Сталины. Говердовская падает на спину. Руки у нее за спиною скованы наручниками. Летёха прыгает на арестованную. Рвет пуговички на вороте гимнастерки и с вожделением достает груди Сталины. Играет ими, пробует дотянуться губами.

А Сталина, странно, не сопротивляется.

– Может, и лейтенантику залетному не давала? А если я сейчас проверю?

Расстегивает галифе, пробует раздвинуть ноги Сталины. Сталина поддается. Кажется, даже начинает слегка постанывать. Тем самым усыпляет бдительность Василия-страдальца. Она давно видела, что нравится Летёхе.

Сталина крупная и сильная молодая женщина. Она понимает, что кричать бесполезно. Никто не посмеет зайти в кабинет следователя во время допроса.

Она как бы затевает любовную игру.

А потом, изловчившись, коленом бьет Василия в пах.

Со стоном отваливается Старлей. Или тут все-таки – еще Летёха?

Старлей не позволил бы так провести себя.

Говердовская вскакивает на ноги.

– Расстегни наручники, говнюк! Связанную бабу взять не можешь. А еще туда же – в следаки! «Расскажите, как вы были завербованы японской разведкой…»

Она передразнивает Летёху.

– Я тебе сейчас оформлю нападение на следователя во время допроса! – визжит Летёха. – Еще пятерик получишь!

– Ничего ты не оформишь, – спокойно говорит Говердовская, – потому что я всем расскажу, что ты не смог со мной, связанной, справиться. Мужик – через жопу вжик! Развязывай руки. Подпишу все твои фантазии. Кроме эротических. А изнасиловать и калечить себя не дам. Я беременная. Прошу занести в протокол допроса. Официально.

Василий наконец успокоился, ширинку застегнул.

В удивлении пучит черненькие глазенки-пуговки на Сталину:

– Откуда ты знаешь – беременная? Ветром, что ли, надуло?

– Не грусти, Васёк! И не отчаивайся сильно. Не от японского самурая. От советского офицера-орденоносца Константина Яркова, вернувшегося с войны!

– Тю… Так ты же только вчера с ним снюхалась! Отправлю на освидетельствование!

– Отправляй не отправляй… Женщина сама знает, когда она залетела. И еще запомни, Вася! Это ты к шалашовкам из четвертого барака бегаешь. Как кобель к сучкам. А у нормальных людей и любовь бывает!

Говердовская насмешливо смотрит на своего неудачливого воздыхателя.

Василий наконец расстегивает наручники на ее запястьях.

Сталина потирает кисти рук и застегивает воротник гимнастерки:

– Медицина тут ни при чем. Пиши: «Выполняя постановление товарища Берии об улучшении условий содержания заключенных в местах ИТЛ, подследственная Говердовская переусердствовала и обнаружила ненужный либерализм…» Поправь: «не обнаружила», а «проявила»! «Оборудовала цветочные клумбы, разбила фонтаны, чем способствовало ослаблению порядка в исправительно-трудовом лагерном пункте и нарушению трудовой дисциплины. К дневной пайке добавляла кружку молока ударницам скального фронта. На территории лагерного пункта действовал женсовет, который решал общие вопросы содержания бараков. Игра в демократию привела к тому, что совет лагеря начал заменять инструкции и общие установки режима, разработанные Народным комиссариатом внутренних дел для ИТЛ». Записал?!

Василий не успевает строчить. А ведь он даже и не знал, как подобраться к щекотливому вопросу. Френкель особо настаивал на пункте: враждебное и пагубное попустительство врагам народа.

Вот это баба! Ах, как жалко, что не те она песенки пела! Сталина как будто слышит мысли следователя:

– Френкель заказал? Небось не понравилась моя песня? Пиши. «Песню “Сиреневый туман” пели у костра тоннельщицы из второй фаланги. Кто конкретно – фамилии не запомнила. Запевала Анастасия Костикова, бригадир. Она погибла в штольне два месяца назад».

– А вот эти, конкретно, слова откуда в песне взялись?

Василий читает по подготовленной бумажке:

Остались позади все встречи, расставанья,

Остались позади тюремные года.

Все скрылось, как во сне, в сиреневом тумане,

Лишь светит, как маяк, Полярная звезда.

Сталина пожимает плечами:

– Думаю, что сами зэчки досочинили.

На самом деле, мы хорошо помним, что песня пришла к Сталине Говердовской ниоткуда. Она пришла к ней из будущего.

Песню вложил в ее уста, как писали в старинных романах, автор. Он тогда еще не знал, что «Сиреневый туман» сослужит недобрую службу в судьбе его главной героини.

Эх, эх!

Знал бы, как говорится, соломки подстелил.

И Сталина спела бы «Марш женских бригад» композитора Дунаевского. На слова все того же Лебедева-Кумача.

Идем, идем, веселые подруги,

Страна, как мать, зовет и любит нас!

Везде нужны заботливые руки

И наш хозяйский, теплый женский глаз.

И дальше там что-то еще, про единение мужчин и женщин…

Вспомнил!

Цвети, страна, где женщина с мужчиной

В одних рядах, свободная, идет!

В признательные показания Сталины Георгиевны Говердовской остается дописать пункт о вербовке японской разведкой.

Сталина спрашивает:

– У тебя есть доказательства, что он резидент?

Летёха молчит.

Потом, нехотя, показывает листочек отпечатанного документа.

На языке спецслужб документ называется ориентировкой. Читаем:

«Взаимодействие разведок Японии и Польши. 25 августа 1933 г. секретарю ЦК ВКГ(б) Лазарю Кагановичу зампредседателя ОГПУ Ягода и начальник Экономического управления ОГПУ Миронов писали, что… на территории Союза действует разветвленная шпионская сеть, созданная разведывательными органами Польши. Были установлены конспиративные явки польской разведки в Москве (квартира гр-на Клячко Льва Аркадьевича на Троицкой улице в д. № 1 дробь 4. кв. 2) и в Киеве (кв. гр-ки Арабок Марии Пахомовны – «Люси», ул. Короленко, д. № 71 на 1-м этаже)».

Сталина поднимает голову от листка:

– Москва и Киев. При чем здесь польская разведка на Дальнем Востоке?!

На душе у Сталины тревожно: подбирается к ней Летёха, подбирается.

Василий снисходительно бросает:

– Читай дальше.

Сталина читает:

«В материалах отражается взаимодействие японской и польской разведок. Так, в связи с заданиями агента польской разведки (агентурное прозвище «Сова») о получении сведений по оборонным работам на границах, был завербован для шпионской работы по Дальнему Востоку инженер Рыбальченко, работавший участковым прорабом на строительстве по укреплению Маньчжуро-Китайской границы. При аресте участника к-р организации Улановского, непосредственно вербовавшего Рыбальченко, на его квартире изъяты полученные от последнего для передачи полякам материалы с подробным описанием обороноспособности Дальнего Востока. В частности, было сказано, что по договоренности Польши и Румынии с Японией первый удар должен быть произведен на Д. Востоке.

17 мая 1934 г. зампред ОГПУ Ягода проинформировал Сталина, что японский посол в Москве Ота телеграфно известил японского посла в Синьцзяне о вылете из Москвы в Биробиджан корреспондента польской газеты «Наш Пшеглонд» (орган еврейской буржуазии сионистского направления) – Бернарда Зингера. В телеграмме Ота указал, что Зингер едет с целью ознакомления с Советским Дальним Востоком и в частности с Биробиджаном. После чего он планирует выехать с этой же целью в Маньчжоу-го. В СССР Зингер приезжал в 1927, 1930 и 1933 гг.

19 мая ОГПУ было дано телеграфное указание о тщательном наблюдении за Зингером, с целью выявления его связей и одновременно был поставлен вопрос о запрещении Зингеру в будущем въезда в СССР».

Сталина не может уловить. А при чем здесь она и Саньма-сан?

Ну ездил какой-то Зингер в Биробиджан… Даже если он и сионист-вербовщик. Когда это было?! В 33-м году Сталина, еще пионеркой, собирала макулатуру. Хотя близость Биробиджана к новой дороге отрицать бессмысленно. Вот так они всегда и подбираются. Как кошка к мышке.

Говердовская отбрасывает листок:

– Сам подумай, Василий! Все происходило тринадцать лет назад!

Летёха протягивает Сталине второй листок:

«В марте 1945 года (а у нас на календаре – май), в Бухаресте, задержан и доставлен в Москву Ортвин-Ельяшевич Бронислав Святославович, 1897 г. рождения, из дворян, по национальности поляк, кадровый офицер польской армии. На следствии он показал, что… в 1939 г. Ортвин-Ельяшевич был отозван в распоряжение 2-го отдела польского генерального штаба и назначен начальником разведывательной школы в Варшаве по подготовке агентуры для заброски в Советский Союз. Срок обучения был рассчитан на 2 месяца по следующей программе: политическая и экономическая география СССР; история ВКП(б); устройство советского и партийного аппарата; экономическое положение СССР; структура и организация Красной армии; общественные организации; быт в СССР; советская терминология; состояние охраны границ СССР; фотодело; изготовление поддельных печатей; тайнопись и шифры. Кроме того, большое внимание уделялось вопросам физической подготовки, стрельбе из револьвера и метанию гранат. Основными преподавателями школы являлись Воронец Николай, капитан артиллерии в отставке, и Перич Георгий Сергеевич, он же Муха Станислав, он же Околович Г С., белоэмигрант. Один из руководящих участников НТСНП (Национально-трудового союза нового поколения). 2-й отдел польского генштаба свою работу против Советского Союза координировал с японской разведкой через японского военного атташе в Варшаве полковника Узда».

Какой-то ком липкой паутины опутывает Говердовскую. Из него не выбраться. Полковник Узда, белоэмигрант Муха… Какое отношение они имеют к строительству Дуссе-Алиньского тоннеля и к начальнику лагпункта, старшему лейтенанту Говердовской? Она что, стала объектом вербовки белоэмигранта Мухи? Как вообще за два месяца можно изучить фотодело, тайнопись, изготовление поддельных печатей, ловко метать гранаты и стрелять из револьвера? Один быт СССР надо изучать полгода.

И то времени не хватит. Все вранье и ложь!

Прием рассказа о «раскрытии» масштабных шпионских операций применительно к судьбам рядовых людей: чиновников, крестьян, учителей, агрономов, солдат и офицеров, следователи НКВД использовали в своей работе. Человек терялся от ужаса надвигающихся обвинений, от собственной, оказывается, значимости и подписывал любую, самую чудовищную ложь.

Сталина понимает, что надо опередить замыслы Летёхи:

– Все поняла. Диктую – записывай! «Японский офицер Саньяма-сан неоднократно пытался вовлечь гражданку Говердовскую в свою буддистскую веру. Саньяма, с японского, – фиксация разума на одной мысли или предмете. Достигается с помощью концентрации, медитации и созерцания. Он неоднократно предлагал начальнику лагпункта гражданке Говердовской париться с ним в кедровой бочке и там предаваться медитации. Успеваешь? Все-таки ты какой-то нерасторопный, Вася! Не умеешь вовремя оценивать оперативную обстановку.

Летёха не улавливает, что Говердовская просто издевается над ним.

– Может, проще записать? Что вы там просто-напросто отталкивались? А то медитация какая-то… Никто же не поймет ничего!

В то время в лексике еще не появилось слово «трахаться». У зэков в ходу было словечко «отталкиваться». Не только у зэков, но и у энкаведов – тоже.

Ну вот теперь, кажется, все. Самооговор готов.

Летёха одним глазом подглядывает в свою шпаргалочку-инструкцию, выданную ему более опытным борцом с врагами народа, начальником лагпункта. Всё, да не всё!

– Гражданка Говердовская! Тут еще такой вопросик. Ваш отец, Георгий Казимирович Говердовский, был политическим ссыльным. По национальности он поляк. Какие у него сейчас отношения с бывшей родиной и со Збигневом Кшестинским, работником Коминтерна?

Сталина усмехается.

Первый раз она подумала про отца: хорошо, что он вовремя умер.

– Гражданин следователь! Бывшей родины не бывает. Збигнев Кшестинский был осужден и приговорен к расстрелу. Дальнейшую его судьбу знают только там…

Она показывает пальцем куда-то в пыльное окно. В окно видно, как по небу плывут рваные облака.

– А отец мой, Георгий Казимирович Говердовский, умер. В моем личном деле есть все документы, подтверждающие его смерть.

Летёха таращит глазки. Нездорово получилось! Плохо его снабжали нужной информацией старшие товарищи. И сам он неважно подготовился к допросу. Да ведь и времени на подготовку дали всего сутки… Ну ничего! Зайдем с другой стороны.

– А у вас, Сталина Георгиевна, сохранилась связь с Польшей? Вы очень точно заметили: бывшей родины не бывает!

Сталина насмешливо смотрит на Летёху.

– Что, Василек, так и хочется впаять мне пятьдесят восьмую, пункт шесть, ПЖ – подозрение в шпионаже? И записать «польско-японская наймитка». Я тебе и так уже на добрый червонец наговорила. Нет у меня ни родственников, ни знакомых за границей. По национальности я белоруска. Что же касается встреч Збигнева и Георгия Казимировича, то хочу тебе вот что сказать. Мы же с тобой коммунисты?! И мы в бога не верим. Но если предположить, что он все-таки есть, то наверняка Кшестинский с Говердовским сейчас сидят на облачке, свесив ножки вниз, и беседуют. Встретились. Никак не могут наговориться! А вчера мой единственный знакомый иностранец, японский военнопленный Саньяма-сан, по кличке Санька, к ним третьим отправился.

Летёху проинформировали про страшное самоубийство Саньки. Кто же знал, что он прячет в валенке острую, как бритва, заточку? Сгустки почти черной крови остались на дуссе-алиньском снегу. Маленький и щуплый, как пацан, был Саньяма-сан. А кровь из него, рассказывали очевидцы, хлестала фонтаном. Да к обеду все растаяло и утекло ручьем.

Василий сердится и, вслед за подследственной, вторично за допрос, переходит на «ты». Первый раз получилось эмоционально, а теперь уже доверительно. Летёха как бы признает, что поддался логике и показаниям подследственной.

– Ты здесь сильно-то не умничай! Записываю.

Сталина сочувствующе смотрит на Летёху. Старлея. Ну никак не поворачивается язык называть его новым званием. Явно не дотягивает пока.

Не часто арестованному на предварительном следствии в кабинете удается победить следователя. Навязать ему свое видение дела. Оба – и жертва и гонитель хорошо чувствуют такую победу.

И это особенное чувство торжества правды.

Да в чем же здесь правда?! Наговорила на себя черт-те чего… Самооговор называется. Так делали политические ортодоксы-большевики из старой ленинской гвардии. Они понимали бессмысленность борьбы на следствии и хотели уйти на зону, в Соловецкие, Колымские, Бамлаговские лагеря, не покалеченными и не раздавленными морально и физически людьми. Готовыми к новым испытаниям.

А момент истины и торжества есть! Нужно сделать самое главное. Не подписать доноса на других. Не потащить за собой цепочку ни в чем не виновных людей. Родителей, родственников, детей, знакомых и друзей. Чтобы потом совесть не замучила. Не загрызло в долгие и холодные ночи отчаяние собственного предательства.

Сталине удалось сделать почти невозможное.

Следователь всегда чувствует свое поражение.

– Вот еще что… Офицерик, баянист, с которым ты отплясывала… Константин Ярков. Что он тебе рассказывал про Прибалтику?! Общнулись ночью-то?

– Вася! Во-первых, он играл не на баяне, а на аккордеоне. Во-вторых, ты разве не заметил, что я также общнулась с Френкелем и с товарищем Иосифом Виссарионовичем Сталиным? Не хочешь занести в протокол, о чем они меня спрашивали и что я им отвечала?

– Ты говори, да не заговаривайся!

Голос Летёхи, как тогда, при первом нашем знакомстве с ним на морозе, дал петуха. Водилась за Василием такая юношеская оплошность.

– Хочешь, чтобы я дала показания: Константин Ярков прибыл на Дуссе-Алинь с секретным заданием, чтобы через меня, начальника лагпункта западного портала Дуссе-Алиньского тоннеля стройки номер-500, установить связь с бандитским подпольем прибалтийских лесных братьев и украинских бандеровцев? Не дождешься. Костю я тебе не отдам… А если будешь капризничать и настаивать, то я откажусь от всех других, ранее данных – явно не в свою пользу – показаний и скажу, что ты выбил из меня их силой. А тебе уже через часок отчитываться перед начальством за успешно проделанную работу. Или чуть раньше?

Летёха почти с восхищением смотрит на Сталину.

Не через часок – через два. Чертовка, а не баба! Главное, все статьи УК знает назубок. Сама, наверное, не один раз выбивала признательные показания из своих зэчек… А титьки какие! И не дала! Сейчас бы ее на распалку, на муравейничек. Через пару часов ноги сама бы раздвинула.

Да ведь холодно еще. Снег лежит.

И муравьи еще спят в своих муравьиных кучах.

Василий опять смотрит в ущербное окно.

Какое-то оно низкое сегодня, небо. Серое и печальное. Вместо стекол на окне слюдяная пленка.

Такие же окна и в бараках.

Низко, почти касаясь сопки, нескончаемо плывут рваные клочья облаков. Обычная здесь ранней весной погода.

Начинает звучать музыка.

В золотых небесах за окошком моим

Облака пролетают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст…

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

Входит сержант-посыльный, протягивает следователю листок бумаги. На листке написано: «Звонил Френкель. Яркова не нагибай. Он ему зачем-то нужен. Но допрос, как свидетеля, проведи. Не уродуй. Постарайся получить признательные показания Яркова на Говердовскую. Они вместе, по сведению Изотова, слушали ночью Би-би-си из Лондона. Фроленков».

Фроленков – начальник лагпункта, майор. А Изотов Вадим – кум, капитанишка. Оперуполномоченный лагеря.

Тот самый, которого полюбила Аня Пересветова.

Вот и ладненько. Им виднее. Слушали Лондон, значит, и слушали.

У нас в стране демократия. Кто кого хочет, тот того и слушает.

Летёха картинно улыбается. Он тоже все давно понял. Сталине сейчас кажется, что она победила его, старлея НКВД. Не МВД, а именно НКВД. Выполняющего личное поручение Сталина!

Сталинские соколы не только в небе летают. Они и в Бамлаге по болотам на брюхе ползают. И по скальным выемкам топают. По грудь в ледяной воде переходят таежные реки. И у одного костерка вместе с зэками греются. Малиновый околыш, синяя фуражка… Соколы-сапсаны!

Говердовская думает, что обошла его на повороте. Себя оговорила так, как нужно следствию. А сообщников своих обезопасила.

Все поумирали!

Это мы еще посмотрим!

Летёха, впрочем, как всегда, примеряет на себя функцию Всемогущего.

Он распоряжается мертвыми и живыми.

Помните, как Василий стоял на берегу горной речки, вскинув автомат, гладил овчарку по вздыбившейся шерсти на загривке, а у его ног молился, стоя на коленях, женский этап?! И одна за другой согбенные фигурки уходили под лед, в весеннюю проталину…

Одна за другой.

Хорошо быть богом!

Еще Говердовской кажется, что вчера ночью она получила свою бабью индульгенцию. Забеременела. А то она не знает судьбу мамок на зоне. Через два года ребенка отберут, и больше она его никогда не увидит.

Если он еще родится, ребеночек.

Заметим, Сталина ведь не знает, что, к примеру, поэтесса Ольга Берггольц попала в тюрьму, на следствие, беременная. И потеряла своего ребенка. Его из нее вытоптали. Как точно заметил уже в наше время писатель Даниил Гранин. А где гарантия, что из Говердовской не вытопчут Костиного ребенка? Да и есть ли он, ребенок?!

Чушь какая-то.

Василий выравнивает стопкой исписанные листки.

Впрочем, ни Сталина Говердовская, ни сам Летёха страшного факта о безвинно загубленных детях поэтессы Берггольц знать еще не могут. Но знает автор. Так в свое время он подсказал слова незнакомой песни Сталине и мелодию «Сиреневого тумана» – Косте.

И как он отправил в 46-м году первый поезд к пробитому в скале тоннелю.

Сталина теперь не забудет этого прекрасного праздника! Там и акробаты прыгали, и Карабас Барабас поигрывал плеткой. И Сталин помахивал ручкой. А как били чечетку вертухаи и строили пирамиды зэки-физкультурники?! И хор мощно пел: «Кипучая, могучая! Никем непобедимая!»

– Расписывайся, Сталина Георгиевна! «С моих слов записано верно». Дата, подпись.

Сталина берет ручку, аккуратно макает в чернильницу. То ли перо засохло, то ли рука все-таки дрогнула. Перо, противно скрипнув, царапает бумагу. Летёха небрежно подсовывает чистый лист:

– А ты сначала попробуй здесь. Потренируйся.

Говердовская размашисто расписывается. Фамилия-то длинная. Потом подмахивает показания. Поднимает глаза и видит, что Василий аккуратно складывает в папку чистый лист бумаги с ее пробной подписью.

Глаза Сталины темнеют, наливаются густой синевой.

Переиграл ее сталинский сапсан.

Ответим же наконец, кто он такой, сапсан?

Сапсан – это не только современный поезд.

Сапсан – это тоже сокол. Только очень стремительный.

Выделяется аспидно-серым оперением. Аспидно…

Так написано в советской энциклопедии.

А Летёха выделяется нежно-оливковым цветом своего кителя.

Он подмигивает Сталине. Ну что? Думала, что переиграла?

Приемчик с засохшим пером давно отработан Василием. Что там появится на чистом листочке «с моих слов записано верно» и с подлинной подписью – одному богу известно. А еще Нафталию Ароновичу Френкелю.

Он насмешливо говорит в спину уходящей из кабинета Говердовской:

– А ты боялась. Даже юбка не помялась!

Сталина поворачивается:

– Вася! Я тебе яйца, случайно, не повредила? В паху-то, наверное, болит?

И закрывает за собой дверь.

В коридоре ее встречает охранник с автоматом.

Старлей в кабинете хватает широко открытым ртом воздух.

Как будто его ему не хватает.

Весна 1956 года

Перевал Дуссе-Алинь

Костя снял лыжи, сбросил телогрейку, оставшись в свитере и овчинном жилете-безрукавке. Рюкзак снова кинул за плечи. Таежная привычка не расставаться с поклажей.

И взялся за работу.

Походные занятия успокаивали его, отвлекали от навязчивых воспоминаний. Колонны зэков в красных телогрейках остались на склоне сопки. А здесь, в распадке, еще не так гудел ветер. И снег не сек лицо. Буран шел где-то верхом, горным перевалом и по его отрогам.

Из рюкзака Костя достал ловкий топорик. На все случаи жизни. И дровишек наколоть, и обтесать лесину. Он вырубил две жерди. Одну обыкновенную, длинную, и вторую – рогатку. Костя решил не походить близко к ловушке, чтобы не завалиться вместе с ней на обледенелые скалы.

Длинной жердью покачал кулёмку. Она не падала с кручи вниз, на камни, но поскрипывала. Теперь Костя действовал двумя жердями.

Длинной он приподнял полубревно-давок, а рогаткой поддел застывшую тушку соболя. Довольный, сунул добычу в рюкзак. Можно было идти по путику дальше. Хорошее начало охотничьего дня обещало удачу.

Но Косте было жалко бросить поврежденную снасть. Если не достать ее с обрыва, ветер опрокинет кулёмку и разобьет о камни. Костя осторожно, чтобы не свалиться вниз, подошел по краю кручи и рогатиной подпер второе бревно – давок ловушки. Рогатина встала удачно, между камнями. Теперь она надежно поддерживала всю конструкцию. Он услышал, как насторожка щелкнула в пазах. Верхнее бревно-коромысло приняло исходное положение.

Кулёмка была готова захлопнуть тяжелую пасть.

Костя не придал этому значение. Оказалось – зря.

Когда он начал подрубать нижнее крепление ловушки, бревно противно заскрипело и пошло юзом. Зэки на лесоповале про такую лесину говорят: пошла колом.

Костя успел подумать: «Не зря скрипели дверные петли. Надо было все-таки смазать их солидолом!» Он резко выпрямился, хотел отскочить. Тут и оскользнулся. Пасть захлопнулась, прихватив полу меховой безрукавки.

Рогатина, которой Костя подпер ловушку снизу, нырнула между камней. Самолов рухнул с обрыва, увлекая за собой охотника.

По обледеневшим камням на склоне Костю протащило. Ударился плечом. В тайге и не такое случалось. Зато нет худа без добра. Он оказался почти на берегу ручья, впадающего в русло реки. Рюкзак за спиною.

Костя заторопился и достал лоток.

Ручеек впадал слева от скального прижима.

То, что нужно старателю. И подход к ручью хороший. И наледь остается чуть выше. Наледь выглядела монолитом, светилась в глубине голубым цветом.

Костя решил попробовать.

Ему бы остановиться и подумать…

Ведь кто-то уже подал ему знак.

Он рухнул на камни, сбитый кулёмкой.

Присесть бы, развести костерок.

Вскипятить чаю.

Отдохнуть хоть с полчаса.

Но охота пуще неволи.

Костя склонился над ручьем. Неожиданно рухнувший в воду кусок наледи сбил его с ног. А поток тут же бросил на острые камни впереди, у скального прижима. Костя успел развернуться ногами вперед. Он знал характер горных рек. Плыть по ним следует не головой вперед, а на спине – ногами навстречу камням и порогам. Он почувствовал резкую боль в голени правой ноги и закричал, как раненый зверь. И почти потерял сознание. Из последних сил Костя зацепился руками за торчащий острый камень и подтянулся к берегу. Выполз на валуны и тут же сунул руку под мышку. Пистолет не выпал, плотно сидел в кармане-кобуре.

И только потом он потерял сознание.

Видения вернулись к Яркову.

Флешбэк

Май 1946 года. Дуссе-Алиньский лагерный пункт

Все тот же кабинет в управлении тоннельного отряда. Только уже после обеда, ближе к вечеру. После допроса и признательных показаний Говердовской.

Входит, уверенно и даже с некоторой наглецой, Костя Ярков.

На поясе у него пистолет в кобуре.

Летёха с интересом смотрит на него и делает замечание:

– Гражданин Ярков?! В кабинет следователя с оружием не ходят!

Костя без приглашения садится на единственную в комнате табуретку. Ту самую, с которой его любимая, Сталина Говердовская, несколько часов назад кубарем летела на пол. Ярков перебрасывает ногу на ногу, достает из кармана портсигар и закуривает. На Косте отглаженная гимнастерка, сапоги сияют глянцем. Орден на груди. Василий неприязненно смотрит на него. Никто так не вел себя в его кабинете.

Все-таки какие-то они удивительно смелые, Сталина с Костей.

Говердовская и Ярков.

– Отчего же так сразу – гражданин? – иронично спрашивает Костя. – Повесточка имеется на руках или какой-нибудь ордерок? Завалящий. На арест или на задержание.

Он медленно достает из кобуры пистолет и кладет его на край стола:

– Насчет оружия. Именной. Парабеллум «Борхард-Люгер». Скорострельность 32 выстрела в минуту. Коробчатый магазин емкостью 8 патронов, барабанный на 32 патрона… Вы какой предпочитаете, товарищ старший лейтенант?! Лично я с обоймой.

Василий берет пистолет, читает гравировку на серебристой пластинке: «За личное мужество лейтенанту Константину Яркову. Генерал Иван Врадий».

Летёха уважительно хмыкает. Был такой, полковник ГБ Врадий. В 1943 году утвержден приказом Сталина начальником отдела кадров Смерша. А теперь вот уже и генералом товарищ Врадий стал.

Василий смотрит на дату в уголке пластинки: апрель 1946 года.

Костя поясняет:

– Свеженький. Получил при увольнении в запас. Отметка на ношение оружия имеется. Будете смотреть?

Летёха кивает головой: «Буду!»

Смотрит придирчиво, отдает военный билет и увольнительные документы Яркову.

Костя, опять иронично-вежливо, интересуется:

– Ну так как насчет ордерочка, товарищ следователь? Я, кстати говоря, снайпер. С бедра, по-македонски, из этой волыны десятку из десяти выбиваю. А вам, товарищ старший лейтенант, что больше нравится – «Борхард-Люгер», вальтер ППК? Или браунинг образца 1930 года «Хай Повер»?

Летёха на выпады не отвечает.

Он таких пистолетов и в глаза не видывал.

Это они там, смершевцы, друг перед другом трофейными пукалками хвастаются, а у вохряка что? Винтовка, автомат ППШ, родной и знакомый «тэтэшка». В лучшем случае маузер.

Любимое оружие всех советских чекистов.

Он снисходительно, чтобы не потерять лица собственное выражение, дует в дуло парабеллума и кладет пистолет обратно на стол. Туда, откуда взял.

Василий, глядя на Яркова, думает: «С каким бы удовольствием я засадил бы тебе и твоей Сталине по пуле в лоб! “Хай Повер” и “Борхарт-Люгер”».

Ну ничего… Сейчас попляшешь!

Он достает листок исписанной бумаги.

– Вы проходите свидетелем по делу обвиняемой в сотрудничестве с польской и японской разведками гражданкой Говердовской. Она дала признательные показания на вас. Не желаете ознакомиться?

Костя берет в руки листок бумаги и внимательно читает: «Ярков, в интимной беседе со мной, признался, что был завербован в Прибалтике националистическими центрами освободительного движения (эстонские партии фашистского толка «Вапс» и «Кайцелит») и прибыл в район исправительно-трудовых лагерей стройки-500, чтобы установить связь с террористическим подпольем так называемых лесных братьев, ставящих перед собой задачу разоружения военизированной охраны и ареста лагерной администрации. Впоследствии Ярков должен будет организовать повстанческое движение на Дальнем Востоке…»

Ни один мускул не дрогнул на лице Яркова.

Он прерывается и тревожно спрашивает о себе в третьем лице:

– А как он организует повстанческое движение, если все повстанцы – кто на зоне парится, а кто ишачит в тоннеле?

Летёха задумывается:

– Ну то есть как – как?

Ярков подтверждает:

– Действительно – как?!

Василий спохватывается:

– А! В этом смысле… Он же сначала поднимет бунт в лагерях! А потом они уйдут в леса партизанить. Или он организует им побег?

Костя хохочет и отбрасывает листок в сторону:

– Мне кажется, что побег реалистичнее! Все-таки поднять восстание в Бамлаге трудно. Думаю, что практически – невозможно… Я, товарищ старший лейтенант, таких признаний вам за час с десяток наклепаю. Да, признаться честно, не раз и клепал.

Летёха губу прикусил, достает другую папку, тоненькую пока. Дело №… Но мы-то с вами знаем, что папка скоро разбухнет и превратится в том шпионки Говердовской, проникшей в руководство социалистической стройки-500. А на самом деле, в женский лагерный пункт на западном портале Дуссе-Алиньского тоннеля. Василий достает последний лист дела. «С моих слов записано верно». Дата, подпись – Говердовская.

Он протягивает листок Яркову:

– Вот. Сличите две подписи. Одна под ее показаниями на вас, а другая – в основном деле. Сличите, сличите! Если вы такой стрелок, македонский.

Летёха язвительно улыбается.

Костя рассматривает подписи. Потом берет в руки перьевую ручку следователя, торчащую из мраморной подставки. Внимательно рассматривает. Промокашкой тщательно чистит перо:

– Перышко-то заржавело, товарищ старший лейтенант! Небось попросили Сталину Георгиевну разработать перышко… На отдельном листочке. И этот прием нам известен!

Костя макает ручку в чернильницу и размашисто расписывается. Протягивает листок Летёхе:

– На, возьми, старлей! Вдруг пригодится?!

Да он просто издевается, лейтенантик!

Сам Френкель, видите ли, на работу его пригласил!

Летёха взрывается:

– Да ты почитай, как ее в бочке японец шкворил! Почитай, почитай!

Он сует листки Яркову.

«Достигается с помощью концентрации, медитации и созерцания…» Костя пробегает глазами. Так-так, концентрация, говоришь?! Дальше. «Он неоднократно предлагал начальнику лагпункта Говердовской париться с ним в кедровой бочке и там предаваться медитации».

Взгляд Яркова суровеет, губы сжимаются в твердую складку.

Правильно учил Летёху кум Изотов. Мужик всегда клюет на бабью измену. Почему-то его сильно ранит перспектива носить рога. На водке, на деньгах и на бабах горят самые хитрые разведчики. Не чета тебе! Олень ты мой замшевый! Повыпендривайся малеха, снайперишко залетный.

Василий понимает, что после таких признаний Сталины Ярков подпишет ему любые показания на Говердовскую.

И как они партизанить собирались, и как Би-би-си слушали…

И как в бочке с японцем Санькой парились!

– Должен и здесь вас разочаровать, товарищ следователь. Говердовская досталась мне девицей… Можете состряпать любые показания, но сам себя я обманывать не могу.

Летёха пучит глаза:

– Так она что, целка? Ты ее откупорил, что ли?!

– Была, товарищ старший лейтенант! А теперь уже не целка.

Костя понимает, что сейчас он не очень хорошо сказал о своей любимой. Но правила игры в кабинете у следователя требуют именно такого тона.

А Василий понимает другое: «Так вот почему она считает себя беременной… С первого раза залетают почти все».

– Хорошо, – говорит Летёха, – раз ты так откровенно со мной, то и я откровенно. Мне от тебя нужна всего лишь одна бумага. Что вы с ней и с японцем слушали радио из Лондона. Во время обыска мы нашли в каморке ламповый приемник. Могу тебе его показать. Хочешь?!

– Не надо. Ничего я не подпишу. Во-первых, мы ничего не слушали. Ночь коротка. У нас были с ней дела поинтереснее. Сам понимаешь. Во-вторых, я дал согласие товарищу Френкелю служить в войсках НКВД. Вряд ли после такой бумаги он возьмет меня к себе в помощники. Так я и останусь твоим и вашего кума стукачишкой. А ведь я офицер! И к тому же фронтовик.

– Ну хорошо… – Летёха цепляется за последнюю возможность получить от Яркова хоть что-нибудь, – о чем-то вы ведь говорили целую ночь?! Неужели только отталкивались?!

– Да, говорили. О том, что даже на зоне можно оставаться офицером.

Костя сочувствующе улыбается. Летёха вскакивает из-за стола:

– Вот Френкель и покажет тебе, кем в лагере офицеры становятся… Становятся!

Он никак не может объяснить, кем становятся в лагерях советские офицеры.

Костя забирает свой парабеллум со стола и прячет его в кобуру.

Весна 1956 года

Перевал Дуссе-Алинь

Костя очнулся от того, что кто-то лизал его лицо влажным языком.

Кучум, верная лайка.

Он попытался шевельнуться. Тела не чувствовал. Левая рука висела, как плеть. Наверное, вывихнул при ударе о камни. Пошевелил пальцами – отдалось в плече. Но острой боли не было. Значит, все-таки не сломал, а вывихнул. Дернулся назад все телом, насколько хватило сил. Что-то громко хрустнуло в ключице. И он опять потерял сознание. На этот раз всего на несколько секунд. Левая рука болела, но могла действовать. Значит, вправил вывих. Он попытался обеими руками вытащить ногу, застрявшую между камней. Острая боль отдалась в позвоночнике. На этот раз дело было худо. Костя увидел свою правую ногу. Она была надломлена почти у самого колена. Как будто острая палка торчала в меховом сапоге.

Костя, сцепив зубы, стянул сапог и закатал ватную штанину.

Открытый перелом голени. Точнее, большой берцовой кости.

Из открытой раны торчали кусочки кости.

Сине-кровавая ссадина подползла к самому колену. Кровь уже не хлестала фонтаном, хотя снег вокруг и обледенелые камни были обрызганы красным. Ножом Костя отрезал от нательной рубахи большой кусок бязи и тщательно просушил рану. Надо бы залить йодом. Где-то лежал в кармашке рюкзака пузырек. Он повернулся на один бок, снимая лямку рюкзака, потом на второй. Нашел не только йод, но и целую упаковку широкого бинта. Бинт промок, конечно, но это не беда. Главное, что пузырек с йодом не разбился. Продезинфицировал рваную рану. Боли и жжения почти не почувствовал. Прежде чем вправить торчащую кость, он отрезал две жердочки. Нож не выпал из ножен, висел на поясе. А рогатина, которой он подпирал ловушку, и вторая, длинная, палка валялись неподалеку. С трудом, но дотянулся. Жерди отрезал одинакового размера, от ступни до самого колена. Нужна была веревка, чтобы правильно перебинтовать самодельную шину. Он отрезал тесьму от рукавиц. Охотники всегда носят рукавицы на тесьме, которую пропускают по плечам, через спину и шею. Чтобы в спешке не потерять в глубоком снегу.

Да хватило бы длины.

И только потом он начал вправлять голень.

Сознание терял несколько раз.

Когда нога вроде бы выровнялась, он наложил на рану тряпку, отрезанную от рубахи, приладил жердочки и крепко, внатяг, перебинтовал бинтом. С трудом впихнул раненую ногу в сапог. Пришлось отрезать ватную штанину по самое колено. Иначе нога не влезала в торбоз.

Кусок от штанины, похожий на ватный рукав, он сунул в рюкзак. Пригодится.

Теперь сломанная нога обрела неподвижность.

Можно было пытаться ползти. Сначала по берегу.

Потом по круче вверх, на край обрыва.

Где остались лыжи, топор и винтовка-мелкашка.

Буран уже лепил мокрым снегом в лицо. И ветер не утихал.

Костю знобило. Мокрая одежда покрылась ледяной коркой.

Ползти было тяжело. Руки в рукавицах никак не хотели цепляться за обледеневшие камни. Пришлось рукавицы снять и сунуть за пазуху. Жизненное пространство Кости сузилось до осклизлых камней, разбитой кулёмки и сфокусировалось на краю обрыва, который отчетливо, несмотря на густой снег, был виден на фоне елок. Елки глухо шумели вершинами.

Теперь ему могла пригодиться всякая мелочь, оказавшаяся под руками. Поэтому он подобрал и спрятал кусок ватной штанины, обрывки портянок, остатки веревочной тесьмы. По ходу обрезал и сунул в рюкзак широкую брезентовую ленту, которая держала гнеток кулёмки.

Наконец, дополз до края и перевалил тело на тропу.

Лыжи стояли там же, где он их оставил, прислонив к стволу елки. Нижние ветки дерева образовывали шатер, защищенный от ветра. Топором Костя подрубил ветки, расширяя место. Работал лежа, иногда садился. Попытка встать во весь рост закончилась неудачей. Он упал так неловко, что чуть не сбил шину с ноги.

Пришлось снова все перематывать.

Снег лепился хорошо.

Ему надо было так соорудить шалаш, чтобы с одной стороны не задувал ветер, с другой можно было бы устроить нодью. Ночной костер из трех бревешек, которые тлеют и дают тепло до утра.

Костя знал, что ему придется ночевать в тайге.

Снег из-под елки он выгреб. Да там и было совсем немного. Настелил лапника. Теперь предстояло развести костер.

Пока рубил и стелил лапник, связывал концы лыж сыромятным ремешком, лепил стенки снежной хижины, не заметил, что пальцы окоченели. С большим трудом надрал бересты, шалашиком сложил еловые ветки.

Они вспыхнут от огня при любом ветре.

А спичку зажечь не смог. Спичка вываливалась из пальцев.

Одна, вторая, третья…

Спички стоило поберечь.

Костя взял с собой в дорогу связку серных спичек, не больше двадцати. Он откинулся на спину и поглубже заполз в снежную берлогу. Здесь не дул ветер и снег не сек лицо.

Навалилась усталость.

Костя закрыл глаза.

В сознании Кости прошлое и настоящее сейчас путаются.

Надежда только на оператора, который чередованием кадров сможет передать состояние замерзающего в тайге человека.

Флешбэк

Апрель 1947 года. Стройка-500

«Чалдон шапку не ломит!» – строго сказал Косте отец, Егор Ярков, когда узнал, что его сына, молодого лейтенанта-снайпера, вернувшегося из Прибалтики, сосватали в краснопогонные войска. Служил он в управлении Нижне-Амурского ИТЛ. Если бы отец хоть на минутку представлял, чем занимается их Нижне-Амурский исправительно-трудовой лагерь! Он же – Нижамурлаг, Нижне-Амурлаг, Нижнеамурлаг, Нижнеамурский ИТЛ, Нижне-Амурский ИТЛ и Строительство, ИТЛ и Строительство Нижнеамурстроя. Вот сколько названий перебывало у огромного социалистического подразделения, где служил его сын, Константин Ярков.

Словно в доказательство значимости собственной службы перед глазами Кости сейчас проплывают страницы секретного досье лагеря.

Приведем страницы полностью, потому что они – подлинные. Может, сократим лишь чрезмерное количество дат. Стилистика и пунктуация документа сохранены.

Досье

Нижне-Амурский ИТЛ действовал с августа 1939 г. по сентябрь 1947 г. и с сентября 1948 г. по февраль 1955 г. В лагере содержалось до 64 100 заключенных.

Время существования: организован – неизвестно. Закрыт 10.09. 47. Вновь организован 29.09.48. Восточное упр. Строительства и лагерей БАМ реорг. в упр. Нижне-Амурского ИТЛ и Стр-ва. Закрыт 15.02.55. Лаг. подразделения переданы УИТЛК УМВД по Хабаровскому кр.

Подчинен: УЖДС на ДВ не позднее 31.08.39.

ГУЛЖДС с 04.01.40.

УПР СТРОИТЕЛЬСТВА 500 с 26.05.43.

ГУЛЖДС с29.09.48.

ГУЛАГ МЮ с 02.04.53.

ГУЛАГ МВД с 28.01.54.

УИТЛК УМВД по Хабаровскому краю с 01.06.54.

Дислокация: Хабаровский кр., г. Комсомольск-на-Амуре. Пос. Хунгари на 26.05.43. Ст. Мули Стр-ва 500 МВД. (Ныне Высокогорный Хабаровского кр.) – на 31.10.45.

Литер: Ц – с 25.12.45.

АЗ – по крайней мере с 15.01.49.

Телегр. код : Подъем.

Адрес: Хабаровский кр., г. Комсомольск-на-Амуре, п/я 215; п/я 349; п/я 322; п/я АЗ-322.

Производство: стр-во ж. д. Комсомольск – Советская Гавань, Комсомольск – Ургал, Комсомольск – Волочаевка, нефтепровода Оха (на Сахалине) – Циммермановка, окончание работ на ж.-д. линии Известковая – Ургал, разборка ж.-д. ветки БАМ – Тында для стр-ва ж. д. Кулунда – Михайловское, стр-во ж.д. Комсомольск – Советская Гавань от Комсомольска до пер. через хр. Сихотэ-Алинь, ж.-д. ветки Советская Гавань – бух. Северная, ж. д. Комсомольск – Победино на участке Комсомольск – м. Лазарева, стр-во паромной переправы через р. Амур у г. Комсомольска и доп. причальных устройств к ней, стр-во нефтепровода Софийское – Комсомольск, ремонт трубопровода на участке Оха – Софийское, стр-во тоннеля под Татарским проливом, стр-во Дальневосточного металлургического з-да, стр-во Николаевского и Кимканского железных рудников, освоение месторождений: Бироканских, Юхта-Бузулинского огнеупорных глин и Ольдойского кварцитового, стр-во дробильно-обогатительных ф-к, ж.-д. путей, причала в Николаевске и жилищно-бытовое стр-во, стр-во аэродромов, Ключевского комб., Могочинской ЦЭС и автодороги Могоча – Ключи, строит. работы по развитию порта в бухте Ванино…

Названия объектов плывут перед глазами Кости. А ведь не видать еще и половины. Нет числа перечню забот энкаведов Нижнеамурского ИТЛ! Наберемся терпения…

А также:

Деревообработка;

Обслуживание бетонных заводов;

Жилищное строительство;

Изготовление мебели (ст. Нылка ДВЖД);

Производство извести и кирпича;

Обслуживание треста «Хабаровскуголь» (с. Чегдомын,

шахты);

Стр-во этилосмесительной установки;

Изготовление боеприпасов – мины М-82, М-120 и спец-укупорки на заводе 139 НКПС;

Лесозаготовки;

Сельхозработы в совхозах «Арга», «Кульдур», «Ургал»,

«Волочаевка»;

Стр-во пересыльного пункта и перевалочной базы в Софийском.

Численность:

01.01.40–27 166

01.07.40–62 194 (за полгода – вдвое!)

01.01.43–64 056

01.01.46–12 074

01.01.53–30 689

01.01.54 – 8995.

Начальники (уж их-то не пропустим ни одного!):

Подполковник Успенский Д. В.

Большаков Г П. (без помет).

Барабанов В. А. – не позднее 03.03.41 – по 25.01.42.

Ст. лейтенант ГБ Ориентлихерман Г М. – по 08.09.42. Майор ГБ (комиссар ГБ, генерал-майор) Петренко И. Г,

с 08.09.42 – не ранее 25.09.45.

Майор Кучин Н. С.

Подполковник Орловский И. И.

Полковник Козлов А. В.

И. о. нач. майор Желонкин И. А..

Врио нач. – ст. лейтенант ГБ Акимов (имя-отчество утеряны).

И. о. нач. подполковник Ефимов Н. Л.

Овчаров С. Я. с 15.01.47 (с пометкой з/н —?)

Подполковник Ефимов Н. Л.

Майор Желонкин И. А., с 13.10.51 —? (теперь уже без всяких и.о.)

Все они были подчиненными генерала-лейтенанта Френкеля. И Костя служил ему же… Но зато – какие дела, какие дела! От одного перечня их дух захватывало.

Костя часто выезжал в командировки на строительство Дуссе-Алиньского тоннеля. Тогда, сразу после войны, знаменитую магистраль начали строить заново. Начальником тоннельного отряда снова стал Рацбаум, Максимилиан.

Костя находил с ним общий язык.

В 47-м году, в конце апреля, Френкель срочно засобирался в отставку. И Бамлаг уже назывался по-другому – ГУЛЖДС. Главное управление лагерей железнодорожного строительства. С легкой руки зэков-острословов – ничего не боялись, черти! – аббревиатуру ГУЛЖДС расшифровывали: «Гуталинщик устроил лагерную жизнь, достойную собак!»

В лагерях Сталина звали гуталинщиком.

Наверное, потому, что он был сыном сапожника.

А потом и третья будет реформация тоннеля, и четвертая…

Костя отца так и не послушался.

Да и военный комиссар – еще герой с Гражданской, когда Ярков вставал на учет в военкомате, даванул на честь фронтовика и долг молодого коммуниста. Костя никогда потом не пожалел, что пошел служить в краснопогонное ведомство. Никогда… Ведь там, на Дуссе-Алине, он встретил свою любовь – Сталину Говердовскую. То ли полячку, то ли белоруску. С погонами старшего лейтенанта НКВД на плечах и с роскошной гривой пшеничных волос. На 73-м километре. Том самом, куда сегодня утром отправился Ярков. Да попал в беду. Он сейчас лежит в шалаше из еловых веток, облепленных снегом. Приятная истома охватила все его тело.

Костя Ярков замерзает.

И конечно, воспоминания прошлой жизни пришли к нему.

Сталина была старше Кости на три года.

Он ее встретил и потерял. Не уберег. А мог бы? Сталину осудили за связь с иностранной разведкой… Клевета, конечно. Никакой шпионкой она не была.

Сталина родила в лагере ребенка, а потом, уже в 53-м, освободилась. Тогда, по амнистии, выпускали не только блатных, но и всех мамок с детьми до десяти лет. Политических не освобождали. Только бандеровцев, уголовников, малолеток и мамок. Сталина тут же вышла замуж, за какого-то немца. Или еврея. Гражданского расконвоированного шкентеля. Звали его еще как-то интересно. Герхардом, кажется? Костя уже и не припомнит точно. Надо же – Герхард… В управлении Герхарда все окликали Герычем. Ковырял вечную мерзлоту в тоннеле. Крутился возле огуречных грядок. Тогда на склонах, вокруг тоннеля, уже начали разводить теплицы и огороды. Знакомые офицеры, кто видел Сталину в лагере на Акуре – там с 43-го года обустроили лагпункт для женщин с детьми, говорили Косте, что сын похож на него. Акур почти под Ванино, между Тумнином и Тулучами.

Туда Костю в командировки не посылали.

Косте становится тепло в снежном шалаше.

И сломанная нога почти не ноет.

Ах! Какие картины проплывают сейчас перед ним!

Весной он приносил ей охапки розово-фиолетового багульника. Три километра по таежной тропе в одну сторону, три в другую.

Правый склон сопки был розовым от багульника. Кружилась голова…

Сталина любила его. И Костя тогда не смалодушничал. Не струсил. Никаких показаний на Сталину он не давал. Хотя сам Френкель просил Костю написать донос на любимую. Мол, без такого признания к ним на службу поступить не получится.

Сталина осталась в живых. Но Костю почему-то не простила.

Вышла замуж за другого. Надо же! Родила ему ребеночка. Мальчишку…

…Стоп, Костя! Останавливает он сам себя. Стоп. Все было не так!

Она родила его, Кости Яркова, сына. А уже потом вышла замуж. Донос ему, правда, подписывать не пришлось. Френкель просто спрятал в сейф листочек с Костиной росписью, который добыл на допросе Летёха. Сказал: «Ты понимаешь, что мы здесь можем написать любые твои показания… Но я не стану этого делать. Пусть пока полежит в сейфе. Отдам лично в руки, когда будешь уходить из органов».

В своих последних, полубредовых, воспоминаниях Косте хочется казаться лучше, чем он есть на самом деле. А настоящую правду он тоже знает и помнит. Она приходит к нему постепенно, правда. С той, зэковской, ночи любви. Правда состоит вот в чем.

Невиновных сажали в лагеря.

Там их пытали каторжным трудом.

Таким, как Костя, Френкель внушал, что так нужно стране и так нужно товарищу Сталину.

Иначе страну не поднять.

А где рубят лес, там и щепки летят…

Сам Френкель срочно уходил в отставку не по болезни. И не потому, что Бамлаг переименовали в ГУЛЖДС. Он боялся, что скоро начнутся новые чистки и его самого посадят.

Мысли путаются в голове…

Какие букеты багульника он носил Сталине? У них же была всего одна ночь. Наговориться толком не успели. В ту ночь начальство двух лагпунктов выпустило зэков и зэчек на случку. Рвать друг друга на части. За то, что досрочно пробили дырку в каменной горе. Да не получилось у них издевательства над людьми и бесчинства. Вышел священник и крестом остановил толпу. Его потом подстрелили и отволокли в больничку. Погоняло у священника было Апостол. Апостол встретил Костю (Костя институт уже бросил) на вокзале, в Комсомольске. И рассказал, как они сбежали из лагеря вместе с Мыколой-бандеровцем. Молодой, но ранний офицер-вертухай, из ретивых, на лошади догнал их. И расстрелял почти в упор. Только сам Апостол и Мыкола ушли, успели прыгнуть на матрису. Дрезина такая. А четверо остались лежать на рельсах. Покрытых инеем. Среди них была женщина. Ее звали Зина. Ее убили вместе с мужем, тоже зэком. А еще с ними был студент из Хабаровска, по кличке Писатель, и Смотритель путей… Обходчик на железной дороге. Он-то и успел завести дрезину.

Интересно – каких путей?

«А не ты ли их? А, чалдон?»

Он очнулся. Вдруг пришла ясность.

Говорят, что она приходит к человеку перед смертью.

И он сказал сам себе: «Да ведь ты-то их и убил, чалдон!» Но по-другому ведь было нельзя?

Кто ему ответит на вопрос: как можно было поступить по-другому?

Зато сам Костя теперь тоже стал Смотрителем. Только не путей, а тоннеля. Истопник – как-то совсем просто. Обыденно и приземленно. Истопник бани. Истопник барака. А Смотритель Дуссе-Алиньского тоннеля… Звучит хорошо! Весомо звучит.

В ноябре 1950 года строительство тоннеля на время остановили, участок Дуки – Ургал тоже перестали отсыпать. Через два года стройка возобновилась. Потом третья консервация. Думали, что ненадолго. Как раз гору тачек новеньких из Свободного завезли. Побросали где попало.

Через них потом стали тонкие лиственницы и осинки прорастать.

Оказалось, что бросили дорогу навсегда. В марте 53-го умер Сталин. В апреле объявили амнистию, и порталы тоннеля вновь заколотили щитами. Пачками зэки уходили из бараков, бросая тарелки, рваные бушлаты и тачки. Даже ложки бросали. А ведь когда-то не только баланду хлебали алюминиевыми ложками, но и скребли ими, как мыши, породу в горе.

Другого инструмента у них просто не было.

Вот почему Костя не захотел жить в бараке, когда он вернулся топить тоннель. Звук ложек, скребущих скалу, выводил из себя. Словно работали не люди, а скреблись в горе зверьки. Омерзительней звук бывает только тогда, когда гвоздем скребут по стеклу.

Или вот еще… скрипят несмазанные петли на дверях. Ну да… Они же утром сегодня скрипели? Вновь лязгает запор на лагерных воротах.

Опять туман в голове.

Опять Костя бредит и вспоминает во сне.

Откуда-то из небытия, из густого занавеса снегопада, выплывает строгий кабинет, отделанный дубовыми панелями. Штабной вагон специального поезда. Кабинет начальника Бамлага генерал-лейтенанта Френкеля. Шкафы с книгами, стол зеленого сукна, напольные часы с тридцатиминутным интервалом в бое. У генерала Френкеля, экономиста и плановика, каждая минута на учете.

– Чем наградить тебя, Константин, за безупречную службу? – спрашивает Френкель Костю. Бумаги на отставку Нафталия Ароновича уже подписаны. Френкель в гражданском костюме хорошего кроя. В кабинете стоят коробки, пакуются книги, папки, чертежи и карты. Присутствует и Гвоздевский, Федя. Тот самый, бывший кузнец, а сейчас генерал. На стыковке путей он с одного раза забил серебряный костыль.

Именно ему передает дела Френкель.

Костя избегает смотреть в маленькие, но острые глазки Френкеля:

– Помните, год назад я подписал чистый листок бумаги? Вы его спрятали в сейф и обещали отдать, когда я закончу службу в НКВД.

– В отставку ухожу я. А твоя служба не закончена!

Френкель вопросительно смотрит на старшего лейтенанта. Подтянут, побрит, свежий подворотничок на кителе. Сам щеголь, Нафталий Аронович любит офицеров, следящих за своим внешним видом.

Мало того что Ярков был из грамотных штабистов, он еще и стрелял отменно. Усы Френкеля, щеточкой под носом, воинственно топорщатся. Он подходит к сейфу и достает листок с подписью Яркова. Не глядя на документ – там стоит уже какая-то печать, отдает. Костя молча читает… Как же так?! Кто успел это написать Костиным почерком?! «Говердовская заявляла, что труд заключенных – подневольный, большинство осуждены несправедливо. И это она знает не со слов, отбывающих наказание, а потому что сама изучала многие дела осужденных. Она также говорила, что рубить скалу женщинам – это преступление против человечности и демократии».

И что-то еще. Про японского военнопленного по кличке Санька.

Именно так Сталина и говорила!

Но ничего подобного Костя не писал.

Только, бравируя, расписался тогда на чистом листочке бумаги.

Вот как работают подручные Нафталия Ароновича!

Костя рвет донос на четыре части и бросает листочек в урну.

Урна уже до отказа набита бумагами, порванными на мелкие кусочки.

– Знаешь, для чего мне была нужна такая бумага?

Френкель меряет кабинет быстрыми шагами.

– Чтобы написать признание твоим почерком, мне не нужно заставлять тебя самого строчить донос. У меня на Тырме сидит такой умелец-художник, он пятихатку химическим карандашом рисует за ночь. Не отличишь!

Френкель достает из сейфа второй листок – с небрежной росписью Яркова, опробовавшего ручку в кабинете следователя.

На листке по-прежнему ничего нет, кроме росписи Яркова.

Вот это да! Высокий класс.

Костя в восторге.

– Говердовской и без твоих показаний хватило собственных признаний на десятку. Мне нужна была уверенность в тебе! В то, что ты искренне веришь в наше дело. И конечно, страховка. Нам, чекистам, всегда нужна страховка!

Френкель и Гвоздевский значительно переглядываются. Ярков понимает: Френкелю нужен был компромат, чтобы при случае всегда пустить его в дело. Нужно было держать Костю в узде. И оправдаться, если что-то пойдет не так. Вот и вся чекистская страховка. Сам Сталин велел Френкелю приглядеться к молодому фронтовику-офицеру и взять его на службу. Иосиф Виссарионович никогда не забывал о своих поручениях.

– О женщине не жалей! – продолжает генерал, уже в отставке, – да, красавица! Полячка… Но мы уже давно к ней начали приглядываться. Она по-своему понимала нашу политику на стройке. Развела там, понимаешь, гнилой либерализм! Цветочки на клумбах, женсовет. Да, мы отмечали ее лагпункт, как лучший на магистрали. И работали они неплохо! Знаешь почему?

Френкель лукаво щурится и подмигивает Гвоздевскому.

– Я им хорошую приваду кинул! Они хотели быстрее с мужиками встретиться. Ну, ты понимаешь…

Костя все понимает.

Лес рубят – щепки летят.

Да сколько того леса по стране повалено!

И сколько костров сгорело из тех щепок?!

Разве кто-то посчитается с его личным, Кости Яркова, костерком?

– Такие, как Говердовская, нигде не пропадут. Сам такой!

Френкель улыбается.

И продолжает:

– Подженилась она на Акуре, устроилась в тепле. Сыночка родила. Не пропала твоя Сталина. Захочешь – еще найдешь. Но я тебе не советую. Поляки, они все с гнильцой. А у тебя будущее! Хочешь, порекомендую тебя в личную охрану к товарищу Сталину? Стреляешь ведь как бог!

Френкель победно, орлом, поглядывает на Гвоздевского. Костя, насупив брови, думает.

Разве бог стреляет?

Он, скорее, мешает целиться. И толкает под руку.

Но отказаться ведь опять нельзя?

Это как не выпить стакан водки за здоровье товарища Сталина.

Или не написать чистосердечного признания о женщине, с которой провел ночь. И полюбил ее.

Френкель правду говорит. Он сам такой.

Когда-то Нафталий закончил Коммерческий институт. Говорят, что в Турции. И даже стал миллионером. Торговал лесом на Черном море. Получил прозвище Король леса. И зэком он тоже был. Сидел на Соловках, в знаменитом СЛОНе. Срок получил за контрабанду товаров и золота – 10 лет. После окончания Гражданской войны он организовал в Одессе подпольный трест. Работал с размахом – Турция, Румыния… Пограничная охрана, уголовный розыск, суды и Одесское ГПУ – все было подкуплено Френкелем. Брали его специально посланные в Одессу московские чекисты под руководством легендарного Терентия Дерибаса. Дерибас был с виду карликом-уродом, с оттопыренными ушами и шелушащейся кожей. Вызывал у людей брезгливость и страх. Отпрыск рода де Рибасов, вырожденец, с примесью еврейской крови. Бравировал своей уродливостью и особой, какой-то извращенной, грубостью. Но был неподкупен. Всех арестованных директоров подпольного треста Дерибас лично доставил на Лубянку. Потом их расстреляли. 1924 год. Уберегся один Френкель. Заглянуть бы хотя бы одним глазком в личное дело Нафталия Ароновича, ныне хранящееся в секретных архивах! Какие деньги он заплатил чекистам, чтобы остаться в живых? Скольких заложил, своих же товарищей по добыче золота для диктатуры пролетариата? Из Одессы в Москву регулярно направлялись агенты Френкеля с чемоданами, набитыми золотым ломом.

Но, говорят, аппетиты в Москве росли, и трест не справлялся.

Перестал делиться добычей в нужном объеме.

Москва расценила это как саботаж.

И самое главное. Что он пообещал власти за возможность остаться в живых?! Смертную казнь, по некоторым источникам, ему заменили сначала на 20 лет, потом на 10. Почему уберегся? Говорят, что в деле Френкеля есть пометка – сексот. Секретный сотрудник ГПУ В Турции он был первым резидентом советской разведки. Подпольную биржу по скупке золота на советские рубли в Одессе тоже организовал по заданию чекистов.

Задолго перед Торгсином.

Френкеля отправили на Соловки. Первое, что он сделал там, – сразу же выделился из темной массы зэков. На Соловках не было бани. Эпидемия косила людей сотнями. Сыпнотифозная вошь грозила к весне уничтожить все население острова. Уже прекратилась навигация. Нарядчик Френкель объявил начальству, что построит баню… за сутки! Для воплощения задуманного, попросил в свое распоряжение сидельцев-стариков, уже умирающих, и кронштадтских матросов, известных на острове умельцев. Расчет Френкеля был почти библейским. Матросы, жалея стариков, трудились как звери. Баню за сутки построили. Френкеля назначили начальником экономической части Соловков.

Всю зиму под его руководством строили бани.

Через год Нафталия Ароновича перевели в Кемь. Здесь, в местном монастыре, он обнаружил огромные запасы кожи, в свое время выделанной монахами.

Френкель срочно ищет по лагерям скорняков и сапожников. Организованный им цех поставляет кожгалантерею и модельную обувь в фирменный московский магазин на Кузнецком Мосту. Выручку с продаж снимают те же чекисты.

И на Соловках, и в Кеми до появления Френкеля начальство не знало, как занять зэков работой. Ее просто не было, работы. С приходом к управлению Нафталия Ароновича мастеровых рук стало не хватать. Особенно специалистов и техников. Он требовал все новых и новых этапов с заключенными. Френкель придумал специальные трудподразделения лагерных пунктов – бригады, командировки, фаланги, колонны. Пишет исследователь и знаток БАМа Виктор Прудкин:

«Главное ноу-хау Френкеля заключалось в том, что индивидуальная норма труда являлась составной частью нормы коллективной – фаланги, колонны, командировки, бригады и т. п. А это уже круговая порука. Попробуй плохо работать – сами заключенные накажут! Он придумал такую систему мотивации труда, что заключенные сами падали от непосильного труда и заставляли работать других. Придуманная им и внедренная в производственный процесс система организации труда заставляла заключенных работать на износ».

А вот что пишет великий сиделец Варлам Шаламов в «Колымских рассказах».

«…в начале тридцатых годов был решен этот главный вопрос. Чем бить – палкой или пайкой, шкалой питания в зависимости от выработки. Выяснилось, что с помощью шкалы питания, обещанного сокращения срока можно заставить и “вредителей”, и бытовиков не только хорошо, энергично, безвозмездно работать даже без конвоя, но и доносить, продавать всех своих соседей ради окурка, одобрительного взгляда концлагерного начальства».

И еще одна цитата, из Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ».

Она просто необходима для понимания роли Френкеля:

«Он был из тех удачливых деятелей, которых История уже с голодом ждет и зазывает. Лагеря как будто и были до Френкеля, но не приняли они еще той окончательной и единой формы, отдающей совершенством. Всякий истинный пророк приходит именно тогда, когда он крайне нужен».

Да, наверное, он был Пророк и Гений. Злой Пророк и злой Гений.

А кто сказал, что злодейство и гений несовместимы? Герой Пушкина Моцарт? В 1937 году они прекрасно совместились, на стройке-500.

Из посаженных кулаков, единоличников и колхозников Френкель создавал зэковские сельхозколонии. Свои цеха по изготовлению обуви, одежды, сувениров, мебели и кожгалантереи. Рыболовецкие лагеря. Невероятно! У Френкеля были свои ювелирные мастерские и артели старателей по добыче золота. Еще более невероятно… Штатные гинекологи Френкеля подбирали из красивых зэчек в возрасте от 16 до 20 лет девушек для тайных публичных домов, о которых знал только узкий круг избранных лиц. По особому заказу подыскивались девственницы. Их, в качестве подарка, предлагали большим начальникам и руководителям проверяющих комиссий.

Всему этому найдены документальные подтверждения.

Похоже, его уже не интересовало свое личное богатство.

Он сам, без государства, мог поощрять зэков. И карать.

Финансовые органы не могли контролировать доходы Нафталия Ароновича.

Империя Френкеля… Она еще только обретает контуры и набирает обороты.

А пока зэк-миллионер в короткий срок вновь доказал свою необходимость НКВД. Пока еще только на Соловках. Потом, по одним сведениям, слава о его таланте превращения дармового зэковского труда в источник баснословных доходов дошла до Москвы. Он широко делился своими планами и проектами. По другим свидетельствам, он написал личное письмо Сталину, где изложил идею выгодной организации труда заключенных в советских концентрационных лагерях. Письмо сохранилось в архивах. Оно называется «О пользе для государства использования труда заключенных». Сталина идея Френкеля привела в священный трепет.

Дальше начинаются легенды. Сталин выслал за Нафталием самолет. Френкеля помыли, подбрили усики, приодели. Три часа Иосиф Виссарионович беседовал с гением за закрытыми дверями. Да, да! Именно так Френкеля и называли – финансовый и управленческий гений, который создал новую систему труда в концентрационных лагерях Советского Союза. Френкеля направили служить в органы ГПУ. Ему была дарована свобода. Фантастическая карьера по советским временам! Стал начальником на строительстве Беломорканала. Первый орден Ленина. Потом его перебросили на БАМ. Уже генералом НКВД. Даже образ жизни Нафталия Ароновича обрастал легендами. У Френкеля никогда не было постоянного дома или квартиры. Как Троцкий, он жил в поезде, графика передвижения которого никто не знал. Словно летучий голландец на рельсах, поезд мог почти неслышно появиться на рассвете у станции Известковой, напичканной лагпунктами. Выплыть из утренней дымки…

Разговаривая с людьми, Френкель смотрел сквозь человека. Зэки почему-то считали, что если встретишься взглядом с командиром Бамлага, то смертный приговор тебе обеспечен. Очевидцы утверждают, что Френкель взглядом прожигал людей. Он ни на кого не повышал голоса, огромное количество зэков знал в лицо и по имени-отчеству, помнил статьи, по которым они были осуждены.

Нафталий Аронович мог часами наблюдать за трудом своих рабов.

Ничего не записывал.

Все запоминал.

На его рабочем столе никто и никогда не видел бумаг.

Зачем он на них смотрел? На тачковозов, проходчиков штолен, на лесорубов… Похоже, что Френкель вынашивал какой-то новый замысел. Может быть, очередной – дьявольский. Он же превратил рабский труд в высокопроизводительный?! Может, он высчитывал, как вместо людей запустит в тайгу машины и роботов? В то время началась на БАМе промышленная революция. На стройку вместо кайла, лома, тачки и лошади пришли станки, тягачи и бульдозеры. Заработали бетонные заводы, пилорамы и электростанции. На землю ложились рельсы американского производства. Лучковые пилы у лесорубов менялись на канадскую пилу «Конрад». Но знаменитая фраза Френкеля: «От заключенного нам надо взять все в первые три месяца – а потом он нам не нужен!» не теряла своей актуальности до последнего дня стройки-500. С Терентием Дерибасом, заклятым своим врагом, Френкель, похоже, тоже расплатился. Дерибас руководил одной из железнодорожных строек на Дальнем Востоке. И во время чисток 37 года он бесследно исчез. По другим сведениям, Дерибас был арестован в августе 1937 года и обвинен в шпионаже, сочувствии троцкизму и организации заговоров в НКВД. Расстрельный список, куда была включена фамилия карлика, подписали Сталин и Молотов. 29 июля 1938-го Дерибас был расстрелян на полигоне Коммунарка.

Реабилитирован посмертно 31 декабря 1957 года.

Да ведь как все это проверить?

Не спросишь. А в глаза Нафталия Ароновича смотреть нельзя.

Из всей фантастической биографии Нафталия Ароновича Френкеля, одного из главных подручных Сталина в ГУЛАГе, напрашивается один вывод. А если дело не только и не столько в том, что История, как пишет Солженицын, призвала в нужное время нужного Пророка? Сталин наверняка знал, что Френкель еще с 20-х годов является секретным агентом чекистов. Его внедряли в Турции как первого резидента советской разведки. Потом достаточно срочно отозвали в Одессу. И там он создал подпольный трест, снабжая Кремль золотом. Френкель, в отличие от многих агентов НКВД, приносил ощутимые экономические результаты. Именно так его и нужно было использовать в деле строительства социализма.

Как понимал его, социализм, товарищ Сталин.

В обширной и противоречивой литературе, связанной с фигурой Френкеля, вы не встретите вывода, который мы сделаем в киноромане. Сталин сам, на основе «правильных» экономических идей Френкеля, поручил ему создать эффективную систему рабского труда заключенных. Многие историки задаются вопросом, почему Френкеля не расстреляли? Хотя не один раз чекисты подбирались совсем близко к Нафталию. Ежова, Ягоду, Авакумова, Берию… Всех расстреляли! А Френкель уберегся.

Только потому, что он один до конца справился с заданием вождя.

Костя делает усилие над собой.

– Нафталий Аронович! Хочу попросить направление на учебу в институт. Помните, когда вы предложили мне службу в НКВД, я сначала отказался. Но потом вы сказали, что выполняете поручение товарища Сталина. Он заметил меня на митинге, в толпе.

– Так оно и было!

– Но сейчас же у вас нет предложения товарища Сталина насчет меня?!

Френкель остановился. Уже не бегает по кабинету.

В упор смотрит на Костю Яркова. Упрямый и умный… Френкелю нравятся такие. Да, никакого поручения насчет старшего лейтенанта он не имеет. Более того, на сердце Френкеля недавно поселилась тревога. Подбираются уже и к нему. Вот и захотелось перед сменщиком, Гвоздевским, подчеркнуть свою близость к вождю. Дескать, ничего страшного не происходит! Ну, отставка… Но мы еще повоюем. Ну что ж, можно сказать, что поручение Сталина он выполнил. И Ярков оправдал доверие.

– Учиться хочешь?! Правильно. Нам нужны грамотные специалисты. Дорогу от Комсомольска до Советской Гавани мы все равно уложим в сроки. И недоделки исправим. То, что сейчас нас разгоняют, временные меры… Поверь мне, опытному путеармейцу! На кого хочешь учиться? На инженера?

Костя опустил глаза.

– Нет, товарищ генерал-лейтенант. Хочу на историка. Или на географа.

Напомним, что здесь почти полностью повторяется разговор Френкеля и Кости годичной давности. Тогда, после праздника первого поезда, Нафталий Аронович пригласил Костю на банкет. И позвал его служить в управление. Прошел год, но Костя своей мечты не оставил.

Взгляд Френкеля скользит по корешкам книг, стоящих в шкафу, лежащих стопками на полу.

– Советским людям нужна правдивая история. Возьми вот эту книгу, в подарок. Она тебе пригодится. Двадцать четвертый экземпляр. Таких книг – всего сто. А самый первый экземпляр… Сам знаешь, у кого! У Иосифа Виссарионовича.

Тут Френкель кивает в сторону Гвоздевского, все это время не участвовавшего в разговоре командира и подчиненного.

– Между прочим, Федор Алексеевич руководил авторским коллективом инженеров и проектировщиков, создавших эту монографию… Федор Алексеевич, можете подписать книгу старшему лейтенанту? Кстати говоря, рекомендую вам Яркова, как достойного офицера! Хорошего штабиста и умелого оперативника.

Гвоздевский берет книгу и размашисто расписывается.

Костя читает: «Давайте поработаем вместе! Гвоздевский».

Во весь экран перелистывается следующая страница энкавэдэшной книги, уже знакомой нам по первой серии киноромана. После перечня начальников партий и экспедиций, ведущих изыскательские работы на магистрали, с чистого листа на нас смотрит портрет Сталина. Мы видим, что он вклеен специально, ручным способом, после того как книга была отпечатана в типографии. Может, забыли вклеить и сразу получили по башке?! Сталин смотрит немного вправо. Он в кителе, с погонами генералиссимуса. В правой руке Иосиф Виссарионович держит какие-то листочки, похоже чертежи. Нарисован Сталин на фоне карты страны. На груди его орденские планки и звезда Героя Советского Союза. Он смотрит как бы вдаль. С еле заметной улыбкой. Но в то же время гордо и прозорливо. Иосиф уверен в будущем страны. Левой руки не видно. Костя знает, что левая рука у вождя с изъяном. Она усыхает. Поэтому ее не фотографируют и не рисуют.

Стоп-стоп…

Подожди!

Костя вдруг понимает, что теперь он сам тоже будет с изъяном. Колченогим!

Нога в меховом сапоге ноет все сильнее.

Иосиф Виссарионович сухорукий. А Костя – хромой. Почему-то ему не нравится такая ущербная схожесть с вождем. Костя был верным сталинцем. Когда они явились к нему, мысли о том, что все как-то делается не так, не по правде? Колом все пошло, как говорят зэки про лесину, неправильно поваленную и придавившую человека. Именно так повалилась кулёмка, прихватившая Костю на скальной круче.

Может, уже после смерти Сталина, в институте его одолели сомнения? Однокурсники-сопляки, не нюхавшие пороха, спорили с ним до хрипоты. Или еще Сталина, когда они встретились весной 46-го, заронила в нем первые семена сомнения?

А что все не так?

Что не по правде?

Жизнь продолжается. Женщины рожают детей, мужики строят дороги. Нужно ставить палатку, разводить костер. Это там, наверху, среди правителей, идет кровавая борьба за власть. А в жизни обыкновенной нужно охотиться на соболя, сажать картошку и писать книги.

Перелистывается вторая, третья, четвертая страницы…

Главная особенность книги, написанной правильным русским языком, хотя и с обилием инженерно-технических терминов, в том, что ни о кострах, ни о тачках, ни о зэках, одетых в рванье и подпоясанных веревками, Костя не нашел ни строки. По существу, классическая монография с расчетами. Объявлена сметная стоимость строительства магистрали. Свыше 10 миллиардов советских рублей.

Про Сталину Говердовскую, которую когда-то звали красивым польским именем Силина, и про Костю Яркова, бывшего смершевца и энкаведа, а теперь истопника тоннеля, в книге тоже нет ни строки. И про отца Климента там не написано, и про бандеровца Мыколу. То есть в такой большой и толстой книге опять все приглажено? А почему они не написали про Костиного отца, чалдона, про зэковские кладбища, заросшие осинами, про доходяг, которые варят и жрут траву?

А! Вот тут в чем дело!

У них своя правда.

Их правда в другом.

Она в вопросах следователя Летёхи. Он приходит и снова мучает Костю.

Костя в беспамятстве.

Голова просто раскалывается.

Какие задания вы получали от японской разведки?

А что Збигнев приказывал отцу Сталины?

Откуда Сталина Говердовская знает слова песни про тюремные года?

Зачем развели цветники на лагпункте?

Откуда у вас вышивка, которой вы укрываете аккордеон?

Сталина вам подарила?

Да не Сталина она вовсе, не Сталина! Она – Силина!

Костя кричит во весь голос.

А буран завывает.

И глухо ворчит Кучум, прижимаясь теплым боком к хозяину.

Костя усилием воли заставил себя очнуться.

Он понял, что замерзнет в одежде, покрытой ледяной коркой.

Руки сунул в ватные штаны, между ног. Наверное, так пальцы согреются. И он сможет удержать спичку, чтобы поджечь бересту. В раненой ноге болел не перелом, а ступня. Но ведь она-то осталась целой, повреждена только голень. Ступню дергало так, что отдавало в коленке.

Молоточки стучали в висках, голова наливалась жаром.

Он подумал: «Наверное, простудился».

Костя попробовал стянуть с ноги торбоз. Меховой сапог не поддавался. Пришлось ножом подпороть голенище. Ступня опухла и покраснела. Он достал кусок обрезанной утром ватной штанины. Вот и пригодилась. Обмотал, с трудом втиснул ногу в шерстяной носок.

Ступню опять сдавило, как обручем.

Мелкая дрожь пробегала по спине, тряслись руки.

Костя, конечно, знал рассказы таежников о том, как охотники гибли в тайге. Не от случайного выстрела карабина, не от напавшего дикого зверя и даже не от свалившегося на голову во время урагана кедра. С корнями вывороченного из земли. Они просто замерзали на тропе, не в силах развести костра. На фронте и за годы работы в органах Косте пришлось побывать в разных передрягах. В палатке пурговал без куска хлеба. Варил в походном котелке мышей-полевок. На переправе через Амгунь тонул, провалившись в майну. Лошадь била копытами по кромке, жалобно ржала и глядела на Костю огромными влажными глазами. В глазах отражался недалекий пологий берег и сам он, в мокрой шинели. Костя держал коня за уздечку, внатяг… Пришлось уздечку обрезать. Лошадь ушла с головою под лед.

Всякое бывало.

Костя почему-то знал, что скоро он погибнет.

Останется здесь, на краю каменной осыпи, навсегда.

Его замерзшее тело найдут через месяц, когда снег в тайге весь сойдет.

Чалдон шапку не ломит. Даже перед смертью!

На улице ведь нет сильного мороза. В буран приходит оттепель.

Значит, руки просто зазябли. Нужно вернуть пальцам кровообращение.

Костя принялся колотить руками себя по бедрам.

Собака проснулась и внимательно наблюдала за действиями хозяина.

Вот уже и закололо иголочками в подушечках пальцев.

Из брезентового кармана-кобуры, где висел парабеллум, он достал связку серных спичек, перетянутых резинкой. Приготовленный костерок из бересты, пучка сухой травы и зеленых еловых веточек не разворошило ветром и не замело снегом. Костер стоял шалашиком, готовый принять огонь. Краями ладоней Костя придерживал связку и зубами вытянул одну спичку. Попытался взять ее в пальцы.

Спичка упала на колени, потом скатилась в снег.

Костя отвалился на спину и закрыл глаза. Слезы покатились сами. Он понял, что развести костер ему не удастся. Еще несколько попыток, и он потеряет все спички. По времени уже должна была наступить ночь, но буран не стихал. И вокруг стояла белая мгла.

Бураны на зоне любили зэки.

И три дня могло завывать, и неделю.

До ветру ходили по веревке.

Работы отменялись, и зэки валялись по нарам. Хоть и продувало бараки, и снегу наметало по коридорам, да и каждый лежачий день потом приходилось отрабатывать, а все равно вольница. Зэки ждали буранов, как праздников. Как манну небесную. И была еще у них у всех одна тайная мысль. Во время буранов снег ложился мелко и плотно. Как строительный материал. Похожий на известь или на мел. Наметало по самые вышки. Не один раз уходили по такому снегу, поверх колючки, зэки в тайгу. Далеко ли?

«Теперь мне остается сделать одно важное дельце, – думал Костя, – мне нужно достать парабеллум и убить Кучума. Потом распороть ему живот, погрузить руки во внутренности и отогреть пальцы. Тогда я смогу разжечь костер». Кто-то из таежников рассказывал ему о таком приеме. Согреть руки во внутренностях собаки. Вот и пригодился пистолет, который он, сам не зная зачем, брал с собой всякий раз. Когда шел топить тоннель.

Костя полез в карман под мышкой.

Кучум поднял уши и настороженно посмотрел на человека.

Он по-прежнему лежал рядом.

«Сможешь убить собаку?»

«Людей же убивал… А тут собака!»

Тут же поправил себя: убивал врагов.

Человек легко договаривается с собственной совестью.

И все же он медлил.

Лайка была ему другом.

С Кучумом он беседовал у костра. Или возле печурки, в избушке. Ему казалось, что Кучум все понимает. Собака досталась в наследство.

Она была памятью.

Когда отец умер, Кучум жил у дальнего родственника Ярковых, охотника, на Ургале. А потом Костя забрал лайку с собой. И часто брал в поездки по лагерям. Он видел, как Кучум, казалось ему – с брезгливостью, наблюдает за сторожевыми псами. Он не понимал, чем они здесь, за рядами колючей проволоки, занимаются. Овчарки, учуяв Кучума, заходились лаем.

Лайка же в ответ лишь посматривала на них. Только верхняя губа ее, подрагивая, чуть-чуть приподнималась над клыками.

Костя достаточно легко вынул парабеллум и передернул затвор.

Кучум пружинисто вскочил на лапах и зарычал. «Ах ты, гадина какая, – прошептал Костя, – он еще и рычит!»

Руки дрожали.

Костя опустил пистолет.

Не сможет он убить Кучума.

Здесь мы должны на некоторое время оставить в заснеженном шалаше Костю Яркова. Замерзающего, но нашедшего в себе силы для того, чтобы не предстать перед нами окончательным подлецом. Вохряком без стыда и без памяти, родным братишкой Летёхи и названным сынком Френкеля.

Редкое качество: у последней черты, перед бездной, остаться человеком. Какое-то перерождение в главном герое все-таки наметилось.

Людей убивал, а собаку не смог.

Оставляем мы Костю еще и потому, что надо, наконец, рассказать о знаменитом побеге. Снег-то ведь все валит и валит! Он все выше и выше наметает сугробы, все плотнее ложится поверх колючей проволоки.

Самое время уходить…

Рассказать о том побеге, который уже не раз упоминался и в котором автор должен остаться один на один со своими героями.

А кто допишет роман? Если автор там, в побеге, упадет, сраженный автоматной очередью, лицом в снег?

Ну, даст бог, как-то все, может быть, еще обойдется.

А потом, ведь бывает и вторая жизнь.

Можно переселиться в бурундука и прыгать по порталам Дуссе-Алиньского тоннеля.

Побег

Второй Ургальский сюжет из дневника Писателя Йорика

Мыкола с прищуром посмотрел на меня:

– Вы хоть понимаете, Писатель, что вы себе зробылы?

– Что?

– Приговор себе подписали! Если нас накроют, то мы вас поставим на ножи. Больше некому нас куму закладывать! Откуда узналы про побег?

Как и многие западенцы, Мыкола говорил на смеси украинского и русского. И почему-то всегда на «вы». Даже к доходягам бандеровцы в лагерях обращались вежливо: «А вы, дядьку, пошукайтэ пид лавкою… Я бачил там очистку бульбы. Да тож картопля. Да така жирнюча, сволота!»

Хотя по-русски Мыкола говорил почти без акцента.

– Высмотрел землянку. И засек, как вы сносите туда продукты.

– Ишь ты, какой наблюдательный. Разведчик! А может, я коплю на голодный день?

– У каптерщика не может быть голодного дня, дядя Мыкола.

– Для кого дядя Мыкола, а для кого и Николай Степанович! Ну, тогда, коли вы такой наблюдательный и умный, объясните нам – зачем тебе идти в побег? У вас до амнистии год остался.

Мыкола, мне кажется, специально путался между «вы» и «ты».

Как между русским и украинским языками. Про бункер мне рассказал Захар Притулов.

Захар всегда хотел хоть с кем-то поговорить. Без лагерного лая и мата. А говорить было не с кем. Такого собеседника он нашел во мне.

Захар спросил меня:

– Вот ты про слова всё знаешь. Писатель. Почему на зоне говорят не мать, а мамка?! Больничка, свиданка… Не вольный, а вольняшка. Не помилование – помиловка? Не жениться, а поджениться.

– Ну… жаргон такой. Лагерный. Смесь уголовного сленга, фени с мужицким языком.

Притулов, мы его часто звали Притула, усмехнулся:

– Неправильно. Не поэтому. На зоне все поддельное. Второго сорта. Мамка она потому, что не настоящая мать. Через два года, после кормления сиськой, у нее отберут ребенка. И больше она его, вполне вероятно, не увидит. А новую, лагерную, жену завтра погонят по этапу, вот и конец любви. И вашей совместной жизни. Поэтому не женился, а подженился.

Он задумался.

Потом я узнал, что Захар полюбил Зину Семину, с женского лагпункта – соседний портал тоннеля. Тяжело ее ревновал. К Зине многие лагерные кавалеры, которых обзывали нехорошим словом, вторая часть которого … страдатели, приставали. Как из начальства, так и придурки. Табельщики и прочая шушера. Говорили, что майор Савёнков предлагал Зине должность нормировщицы в итээровском бараке. О! Верх лагерного счастья, итээровский барак. Мечта любой женщины на зоне. Сидеть в тепле, перебирать бумажки, а не тянуть тяжелую тачку с гравием. Питаться в одной столовой с инженерами. Спать в постели с чистыми простынями. Не совсем белыми, но зато не на нарах, когда ночью волосья примерзают к вагонке.

Зина отказалась. Она любила Захара.

При редких, как теплые дни нашей весны, встречах Захар заглядывал ей в глаза:

– Скажи, у тебя с Филином ничего не было?!

Интенданта зэки звали Филином.

За немигающие желтые глазки-фонарики. Ну и за фамилию, конечно.

Мы с Притулой спорили о мадам Бовари.

О «Милом друге» тоже бакланили.

– Получается, что любовь всегда расчетлива? – размышлял Захар. – Как у женщин, так и у мужчин.

– А какой расчет Зинаиде любить тебя?

Захар расправлял плечи:

– Ну как? Я орденоносец! На фаланге первый человек. Почти вор в законе! Если что, то всегда прикрою!

– Так у Филина, наверное, побольше власти, чем у тебя. Вот он-то и есть настоящий вор. В Бамлаговском законе. Она же не пошла в каптерку к Филину?

Захар смотрел на свои огромные, узловатые пальцы. Словно в насмешку, они у бетонщика покрыты розовой, как у младенца, кожей. Зина лечила экзему Захара смесью йода и солидола. Он сам мне показывал результаты лечения.

– Ну да… Выходит, она меня любит.

Притулов был одним из самых авторитетных в нашем лагпункте людей. После каптерщика Гринько, конечно. Сначала он перевел меня со скальной проходки на лесосеку. Мы давали кубики. И корчевали пни. Мы просили вальщиков об одном: пилить елки повыше. Высокий пень легче корчевать. Какие-то выжигали кострами. Лица у всех корчевщиков были черными от сажи. А на какие-то накидывали канаты и раскачивали в разные стороны. Бригадир командовал: «Раз-два-взяли! Сама пойдет! Подернет, подернет!» Мы отвечали хором: «И перднет!»

У деревьев, растущих в зоне вечной мерзлоты, корневища расположены неглубоко. Но зато они толстые и разлапистые. Вывернешь из земли и видишь, что корни похожи на клубок змей.

Мы были Лаокоонами ургальской тайги.

Тамара Михайловна Сабунина, наш преподаватель по древнегреческой литературе, могла бы гордиться мной. Я совершенно точно помнил, что во время Троянской войны Лаокоон предупреждал сограждан: не вводите Троянского коня в город. Аполлон послал двух змей, которые переплыли море и задушили жреца-прорицателя вместе с сыновьями.

Их звали Антифант и Фибрей.

Борьба с корневищами-змеями пригнула меня к земле. Я стал плевать на снег красным. Захар пошептался с начальством, и меня назначили сначала уборщиком в их барак, а потом возчиком. Загрузил телегу досками или швырком и не спеша покандыбал из промзоны. Продукты тоже возил в опечатанной будке. Лекарства какие-то в больничку на сопке, грязные простыни в стирку, бушлаты штопаные.

К тому времени я почти доходил.

Притулов увидел меня после вечерней поверки и заметил:

– Ну ты и страходонище, Писатель! В разобранном виде. Надо как-то подкормиться!

Птюхи мне не хватало. Птюха, по-лагерному, пайка. Посылок из Хабаровска, где меня судили за издание и распространение студенческого альманаха, мне не присылали. Моя чернявенькая Галчонок, очкастый птенчик, жена студенческого призыва – третий курс, вышла замуж за актера из местного ТЮЗа. Его звали Генон. Когда-то мы вместе парились в бане и выпивали в шумном подвале клуба ВТО. Бар для местных театралов.

Мне кажется, что Генон и стукнул на нас. К тому же отец моей очкастой отличницы Галины служил в органах. Мой арест и приговор по 58-й, пункт 10 могли плохо сказаться на карьере папы. Изготовление и хранение литературы, содержащей призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти, 10 лет без права переписки.

Галчонок быстро сменила фамилию.

Детей у нас еще не было. Да и слава богу!

В альманахе «Новый Салют» мы, среди прочего, печатали частушки:

Ой, огурчики-помидорчики!

Сталин Кирова мочнул в коридорчике.

И еще:

Троцкий Ленину сказал:

Пойдем, Ленин, на базар!

Купим лошадь карию —

Накормим пролетарию!

Правильно нас осудили.

Мы подрывали анекдотами и частушками советскую власть.

Мы ее дискредитировали. Я признал себя виновным.

Хотя в последнем, кажется № 7, выпуске журнала керя и сокурсник по филфаку Валентин Сопов, главный редактор «Нового Салюта», разрешил мне опубликовать собственную статью.

Она называлась заносчиво: «Что такое “Новый Салют” и как с ним бороться?» В уставе «Салюта» демократия была оговорена заранее. Разрешалось спорить и критиковать. В статье я доказывал, что журнал приносит идеологический вред студенчеству. Мы отсылали копии альманаха в университетские центры. Во Владивосток, Новосибирск, Москву и Ленинград. Еще я доказывал, что Сталин не знает о беззакониях, которые творятся в тюрьмах и лагерях.

Статья меня не спасла.

Мне накинули срок за то, что я не доложил о студенческом подполье в органы НКВД. Пункт 12-й все той же 58-й: недонесение.

И все-таки они проявили гуманность.

Мне присудили в два раза меньше, чем главному редактору.

Сопову дали КРТД – контрреволюционная троцкистская деятельность. Добавили пункт 11-й: деяние готовилось организационно.

Преступники вступили в банду, которая называлась «Новый Салют».

А то, что их там было двое, в банде, это ничего… Двое – не один!

Были ведь еще те, кто печатался в журнале под псевдонимами.

Получил Володя и СВПШ. Связи, ведущие к подозрению в шпионаже. Он попытался передать наш журнал японскому инженеру, приехавшему по служебным дела в мрачное, серое здание управления ДВЖД на улице Карла Маркса, недалеко от Амурского утеса. В управлении какой-то шишкой средней величины, типа начальницей отдела, работала мать Вольки.

Так мы называли между собой Валентина. Волька.

Сопову дали 20 лет. По совокупности. Они были уверены, что японская разведка протянет щупальца к своему агенту через моря и горы, через колючую проволоку и таежные реки. Мы встретились с Волькой случайно, на Ванинской пересылке. Во время прогулки. Он ждал этапа на Колыму, а меня отправляли на стройку-500. Я и не знал, что буду строить Дуссе-Алиньский тоннель. Мы коротко обнялись. Сопов прошептал мне на ухо: «Ты был прав. “Салют” не нужен. Нужен прицельный огонь батарей!»

Все-таки Волька был неисправимый троцкист.

Несмотря на помощь Захара, я доходил.

Продавать или менять на хлеб из носильных вещей мне уже было нечего. Последним, за кусок сала и стакан пшена, ушел шведский шарф в крупную клетку, переданный мне перед этапом, в Хабаровском централе, отцом-моряком. К тому времени путь в загранку ему закрыли. Потом его исключили из партии, отправили на пенсию. Но не посадили. Сын за отца уже не отвечал. Как и отец за сына. Он переехал из Владивостока в Хабаровск и работал сторожем на речном дебаркадере.

Мать умерла, когда меня арестовали и она узнала, что ее сын – враг народа.

Приблатненные, еще на Ванинской пересылке, звали меня в свой барак:

– Керя! Тисни роман!

Я должен был рассказывать им любовные или приключенческие, истории. Обязательно захватывающие, с драками и погонями. Про пиратов, коварных красавиц, про миледи и урода надзирателя на французской киче. Я пересказывал фильмы и книги классиков. Хорошо принимали «Графа Монте-Кристо», «Трех мушкетеров» и Шерлока Холмса. Но особенно им нравилась, как ни странно, сказка про кукол. «Золотой ключик, или Приключения Буратино». И пьеса Шекспира «Ромео и Джульетта».

Серьезные зэки, не истеричные порчаки, просили повторять именно ее:

– Давай про Джульку, кувашку мастёвую!

Некоторые плакали. Кувашка – любовница.

В «Золотом ключике» Пьеро я называл шестеркой, Карабаса-Барабаса паханом, Буратино – верчёным. То есть ловким человеком.

А Мальвина была биксой изюбровой.

Что к нашей суровой фауне никакого отношения не имело.

Хотя изюбры водятся только в дальневосточной тайге.

Бикса изюбровая – опытная в сексуальных делах женщина.

Ну а папа Карло, конечно же, лох. Трусы в горох.

И пес Артемон – Гавка, что вполне понятно. Или, что загадочней, Дракон.

Там – как? Малолетка, деревянный на всю голову. Погоняло Буратинка, толкнул свой букварь и купил билет на сеанс. Бартёжник – ну! Выходит бикса изюбровая, Мальвина, с голубыми волосьями на башке, аж заколотилась вся! Буратинка ей в масть. Ну, она-то так сразу дать не может. А пахан на ихней зоне Карабас Барабас. Покруче Френкеля.

Мальвина Буратинку бросила в бур, он культурешку хавать не хотел. Ну, Буратинка на рывок! А тут котяра и лиса, бродяги жуковатые, вроде порчаков. Барыги и понтярщики! Был еще Дуремар – гнусик. Гнул пальцы веером! Решили Буратинку дербанить. Прикинь, лавешки в землю законопатили, думали лимон вырастет. Но – ваши не пляшут!

Ну… как-то так. Почти все понятно без перевода. Бур – карцер в тюрьме.

Ну а бартёжник – школьник, который прогуливает занятия в школе.

Большинство из ванинских горемык-сидельцев были не очень грамотные люди. Но часто чалились по 58-й. И бандеровцы, и блатные. С гордостью называли себя политическими. Были и бытовые. Вообще на наших лагпунктах, уже дуссе-алиньских – по существу в отдельном большом лагере-котле, прожженного ворья и отъявленных негодяев-уголовников было не очень много.

В воровской табели о рангах градаций хватает. Воры в законе, мастёвые, порчаки, полуцвет, жуковатые. Паханы – вожаки блатных, у них тоже разные степени. Мастёвые – не то, что сразу может показаться: какие-то важные и значительные. Мастёвые, тузы червонные – обыкновенные пассивные педерасты. Одно им слово – петухи. Живут в отдельных бараках. Вместо «трахаться» говорят «оттолкнуться». Этимология слова до сих пор непонятна. А еще были суки. Уголовники, отступившие от воровского закона и сотрудничающие с краснопогонниками.

Чаще в лагпунктах на тоннеле встречались порчаки и жуковатые – полуцвет. То есть они, конечно, вязались с профессиональными уголовниками, но пока не были приняты в группировку. Неопытные урки, а на словах – ярые законники. Вот они вели себя заносчиво и непредсказуемо. Откровенно истерили.

Ну, и ссученых хватало.

Мыкола-бандеровец, Николай Степанович Гринько, властительный каптерщик, на их фоне смотрелся крестным отцом. Антуражу добавляло то, что Гринько был безногий. И накачан мускулами до звероподобства. Иногда он выходил на люди в черной фетровой шляпе. Точнее будет сказать не выходил, а выезжал. На громыхающей подшипниками каталке.

Как только я был возведен, не без помощи Притулова, в ранг романиста, а слух о таких рассказчиках бежит по зоне впереди них, большое облегчение вышло мне. Порчаки меня больше не задирали и вообще обходили стороной. На хлеборезке, по чьему-то распоряжению, к птюхе теперь полагался довесок. У меня появились собственное пшено и картошка. Немного поначалу – пару картошин и стакан пшена. Да ведь и такая пайка огромная поддержка доходяге! Подобревшие от душещипательных историй блатари, случалось, могли расплатиться даже сахаром и маргарином.

Я заваривал в кабинке у Захара чай, намазывал кусок. Захар учил меня:

– Бутерброд надо есть маслом вниз, филолух.

– Почему? – удивлялся я.

– Потому! Кто-нибудь увидит и позавидует. Кинет подлянку. Сколько уже лет чалишься, а простого не знаешь!

– Тут же никого нет! Кроме тебя…

– Все равно сторожись. Не щелкай клювом!

В лагере так. Каждый шаг за границу дозволенного – попытка к бегству. Может прозвучать выстрел в спину. В лучшем случае спросят: «Откуда у тебя маргарин, шнырь? Не в падлу поделиться?!»

В тот раз я привез к Захару, на бетонку, подводу досок. Распиленных, но не оструганных. Попадались и просто горбыли. Они вкусно пахли опилками, свежим деревом. Захар вышел из цеха и полной грудью вдохнул воздух. В цеху воняло нестерпимо. Цементная пыль стояла столбом и витал въедливый запах дегтярного мыла с карбидом.

– У вас тут что, вся бригада поссала? – я изображал из себя опытного лагерника. Так ведут себя многие доходяги.

А ведь еще вчера рыбьи кости на ужин я считал деликатесом.

Захар пояснил.

Оказывается, жидкое мыло увеличивает морозостойкость бетона. Мыло подмешивают в цемент. А карбид кальция применяют при сварке арматуры. Сам карбид ничем не пахнет, но при соединении с водой промышленный карбид выделяет мышьяк. Вот он режет и щиплет глаза нестерпимо.

Двое работяг из бригады Притулова взялись разгружать доски для опалубки.

– А хорошо тебе, Писатель, – дружески подначил меня Захар, – сидишь на свежем воздухе, кобылку понукаешь прутиком. Телегу нагрузят – разгрузят, вечером пайка с приварком! А тут…

Он мотнул головой в сторону открытой двери, оттуда вырвался влажный пар и выглянула пара лиц зачумелых бетонщиков.

– А вот скажи мне, филолух, – продолжал Притула, – почему на воле и вода в Чёрте чище, и небо голубее? Ведь и небо над нами одно и то же. И Чёрт у нас рядом с колючкой бежит.

Захар посмотрел на меня с прищуром.

– Человек сам себе внушает. Чистая психология! – объяснил я.

– Ничего ты не понимаешь, – сказал Захар, – потому что там – воля…

Он тоскливо, как волк, заозирался по сторонам.

Втянул носом воздух от близкой тайги.

Захара Притулова тянуло на волю.

А нас не тянуло?

Он протянул мне листок, свернутый в четыре раза.

– Здесь размеры. Сможешь нарезать такой доски? Только чтобы шито-крыто. Доска нужна строганная.

– Спросить можно?

– Спрашивай!

– Зачем нужна доска?

Захар хохотнул.

– Гробы сколотим! Тебе, мне, Мыколе-каптерщику и попу Клименту. Знаешь такого?!

Так я был посвящен в тайну готовящегося побега.

– Фартовые у вас лепеня, граждане воры!

Я с порога обозначил свою независимость.

Фартовые лепеня, на блатном жаргоне, хорошие костюмы.

За столом в бункере сидели Гринько, поп-расстрига Климент и мой наставник, Захар Притулов. На тайную сходку, куда пригласили и меня, артельщики явились принаряженными. Сам Гринько в каком-то кожане, похожем на комиссарский, Захар в военном кителе, без погон. Наверное, в нем его и брали. На этот раз за то, что предлагал Красной армии отдышаться, а потом уж широким фронтом идти до Парижа. Бывший троцкист Захар мыслил масштабно. Обвинили его в пораженческих настроениях.

Климент сидел в черной куртке по колено и в церковной шапочке-скуфье. По-простому – в скуфейке. За ношение рясы на зоне могли добавить чирикастого.

– Вы базар-то фильтруйте, Писатель, – спокойно сказал Мыкола, глядя куда-то поверх моей головы. Может, он уже видел, как бросает свое обрубленное тело в весеннюю шугу студеной реки Чёрт. Чтобы переплыть и попасть на гужевую дорогу, по которой мы пройдем вдоль каменной осыпи.

– Вы здесь не у блатных, на сходке. Какие мы вам воры?! Мы все политические.

На зоне и бандеровцы-мстители, и латыши с эстонцами – лесные братья, и просто уголовники, подстрелившие в разборках какого-нибудь мента, осужденные по 58-й, пункт 8 – террор, считали себя политическими.

Что возвышало их в глазах начальства и зэков.

Я тоже был политический. Я восхищался демократическим устройством США. Статья ВАД. Восхищение американской демократией. И печатал в подпольном журнале похабные частушки и анекдоты про Ленина. Мой дневник «Конвой», про похождения двух вожаток в пионерском лагере, был также признан безобразным и антисоветским.

Но бандеровец Гринько был прав. Негоже политическим канать под блатных. Нужно беречь себя. Свой облик и свой язык.

Не скатываться до нижнего предела.

– Я вам сейчас все скажу, начистоту, – продолжил Гринько, – мне скрывать нечего. Но тогда уж и вы, голуба моя, поведайте как на духу – куда собираетесь? До витру, бачу?!

Бандеровец скинул кожан и остался в белой нательной рубахе.

Захар и Климент сидели молчаливые и важные, как кивалы. Народные заседатели в президиуме суда.

– Смотрить-ка! – Мыкола вспрыгнул на стол, отжался на мощных руках и как-то, очень быстро и ловко, перевернулся через плечо. – Я два года тренировался и лазил по скалам, чтобы сбежать. Вы думаете, Захар Игнатьевич случайно проговорился и заказал вам вагонку в бункер?

Мыкола кулаком постучал по стенке, обшитой свежими досками.

– Нам нужна кобыла и будка на телеге. Я туда спрячусь вместе с кейшером, вы погоните по лежневке. А хлопцы пойдут следом.

Я им был нужен как возчик.

А не как жертва свободы. Поклонник американской демократии.

Ну а кейшер, в данном случае мешок продуктов, припасенных для побега.

Рано утром, из бункера, вырытого на склоне, они хотели перебраться через речку и оказаться за колючей проволокой. Собаки след не возьмут. А там, на левом берегу Чёрта, по болоту, идет дорога, устланная листвяком и березками. Лежневка. Она ведет на полустанок разъезда западного портала, куда ходит дрезина. Два раза в день. На дрезине можно добраться до Ургала. А там и до Известковой рукой подать. Страшно подумать! Аж сосет под ложечкой… Большой Транссиб рядом. Сколько уже народу ушло… Да многих на жердине в лагерь назад приволокли. Но половину так и не вернули! Где они сейчас? В ресторане «Золотой Рог» или на Дерибасовской?!

Гринько достал самодельную карту, разложил перед нами.

Я должен буду ждать их за лагпунктом с продуктовой повозкой. Будку часто ставили на телегу, зимой на сани. По распоряжению начпрода при развозе по котлопунктам муки, сахара и круп. Начпродом, начальником продовольственных складов дуссе-алиньского отряда тоннельщиков, а это не меньше десяти лагпунктов, был назначен каптенармус Гринько.

Событие отмечали. Большие начальники как бы между прочим заходили поздравить Николая Степановича. Притулова там не было, я точно знаю.

Знаю, потому что завозил на телеге продукты в каптерку к Мыколе.

А вот Лазаря Ефимовича, хирурга по кличке Вредитель, Гринько позвал. Показать всем, что он, хохол, в отличие от многих зэков, с евреями дружит.

Будку ставили на сани от непогоды и от возможного ограбления. Закрывали на замок. Гринько залезет в будку, замок я закрою. Ищи-свищи!

Правда, было одно маленькое «но».

Для развоза продуктов по дальним точкам возчику полагался конвоир с винтовкой. Я предупредил Мыколу. Он покивал головой:

– Дело говорите. Конвойный будет из самоохраны. Его зовут Серега. Погоняло Смотритель. Справный хлопец. Тоже наш. И человек божеский.

Климент, все больше молчавший, согласно покивал головой.

– Он знаком с железной дорогой, – продолжал Мыкола, – ну, и с дрезиной, значит. Техником-смотрителем тут неподалеку работал. Саму железнодорожную ветку хорошо знает. Насчет дрезины понятно?!

– Догадался!

Все у начпрода было рассчитано. Он выпишет накладную, пропуск и наряд. Охранника, Смотрителя путей, и возчика, меня, легко пропустят на воротах лагпункта. Дальше Гринько, Апостол и Притула выбираются на лежневку. Захватить дрезину – дело не простое, но решаемое. Могут быть трупы.

Серега дрезину запустит.

А зачем столько людей в дороге?!

Цапанула фраза «Серега справный тоже хлопец».

Оглянулся на Климента и Захара.

Крупные, костистые мужики.

Гринько уловил мой взгляд.

– Правильно. Нас могут тормознуть на дороге. И тогда меня по очереди понесут в специальном коробе. Вы, писатель, не понесете. Силенок не хватит. А они потащат. Со всеми рассчитаюсь на вокзале в Комсомольске.

Это наш конечный пункт. Туда идем. В городе легче затеряться.

Откуда-то из ящика он достал широкий, похожий на охотничий патронташ, пояс. В карманчиках пояса лежали деньги.

Тугие пачки.

Мне показалось, что в банковской упаковке.

– Вас четверо. Каждый получит по 25 тысяч. Если все пройдет удачно. Климента устрою в Пермском, под Комсомольском. Там уже есть церковь. Сначала старостой каким-нибудь, кадильщиком… Дальше посмотрим. Всем помогу выправить настоящие паспорта. Сам останусь под Комсомольском. Артель открою. Хочу мыть золото. Его здесь много, золота. Спрячусь в тайге. Если захотите, останетесь со мной. Деньги даю не для того, чтобы подкупить вас. Из-за денег в побег не ходят… Просто вы знаете, что с деньгами на воле не пропадешь. Да и на зоне – тоже… Теперь расскажите вы нам, Писатель, зачем идете в побег? Если начнете сказывать сказки про мамину могилку на деревенском кладбище, про синее небо, березки на родине и глоток чистого воздуха, то лучше не заморачивайтесь. Я в эту байду никогда не верил и не поверю сейчас!

Мамина могилка была.

И, совершенно точно, на деревенском кладбище.

В селе Игнатьевка-на-Амуре.

– А зачем они уходят?

Я мотнул головой в сторону Захара и Климента.

– Захар Игнатьевич бежит от большой любви… Боится, что он или Зинку прирежет, или сам повесится.

Я увидел, как Притулов почти до крови прикусил губу.

– Стоятель путей, Серега, хочет найти какую-то деревню, которую он вроде как отравил. Поезд у него, цистерны с химикатами, ушел под откос. Не может спать. Все молится, бедолага.

Климент вновь значительно покивал головой.

Гринько продолжил:

– Отца Климента зовут дела Божеские. Вообще он хотел остаться со своей паствой. Разделить тяготы… Правильно, конечно. Но я отца Климента уговорил. Без веры нам от псов с лампасами не уйти. Мы здесь все православные. Батюшка, хочу просить вашего благословения!

Мыкола смиренно склонил голову и сложил чашей руки.

Какой сильный человек оказался Мыкола! И мудрый.

Не кровью, не деньгами, а верой хотел он сплотить нас, уходящих в побег.

Может быть, на смерть.

Я всегда был атеистом. Но и я встал на колени.

Когда возвращались в барак, Захар сказал мне, что сначала у Мыколы был заготовлен другой сценарий клятвы. Мы должны были остро наточенным финкелем резать руки и мешать свою кровь с кровью напарников.

Климент отговорил его, объяснив, что такая клятва то ли воровская, то ли басурманская. А благословения хотели получить все.

Что объединило нас?! Офицера Красной армии, героя войны и орденоносца, ярого врага советской власти, бандита и националиста-бандеровца, служителя Русской православной церкви, несущего свой тяжкий крест пастыря в концентрационном лагере, безвестного мастера-железнодорожника со станции Облучье, считающего себя убийцей, и меня, недоучившегося студента, свое тридцатилетие встретившего на берегу реки Чёрт?!

Романиста на побегушках у блатарей и нарядчиков?!

К тому времени я уже начал повесть «Истопник». Писал на четвертушках прозрачной бумаги для закруток папирос, а читал на лесной делянке только одному человеку – Захару Притулову. Пухлый комок повести прятали от шмонов и проверок. Иногда в ящик из-под патронов. Прямо на посту дневального. Кто заглянет? Иногда в подушку, набитую высушенным мохом. Потом умельцы Захара выточили в рукоятке подборной лопаты что-то наподобие пенала. Повесть, скрученную тугим свитком, я заталкивал в черенок и забивал деревянной пробкой.

Что-то нас всех объединяло.

Конечно, воля.

Разве на свободе мучился бы Серега, неправильно повернувший рукоятку стрелки для состава?! Он бы нашел деревню Шмелевку и убедился в том, что все колхозники, старики, старухи и дети живы и здоровы до сих пор. А химическая гадость из цистерны сожгла лишь траву на железнодорожном откосе и даже не коснулась пруда за околицей села. Но следователям, наработавшим для Стоятеля путей чистую десятку, нужно было мучить обыкновенного мужика тайной другого обвинения. Нужно было сделать так, чтобы от страдания за жизни невинно убиенных Сереге каждую ночь снились шмели над васильковым полем. И чтобы он в конце концов повесился на поясном ремне в коридорчике остывшей после помывки зэков бани.

На воле Притулов поведет свою портниху Зину в Хабаровский центральный загс. Он на площади имени Ленина. А какого же еще, другого, имени может быть центральная площадь краевого центра? И все ее подружки, в платьях французской моды, будут похожи на бабочек. А сама невеста, в белом кружевном платье и воздушном шарфе, расцветет черемухой. Тугая кипень белых аллей насквозь пронзает город. Вдоль Амура белым парусом высятся дома Хабаровска… Вы еще не знаете такой песни? Обязательно узнаете. Но нескоро. А потом они все вместе станут пить шампанское на веранде знаменитого утеса, неподалеку от памятника первому губернатору Дальневосточного края Муравьеву-Амурскому. И дружки жениха будут поскрипывать портупеями и хромовыми сапогами. А приблудный поэт-филолог – где-то пересекались жизненные пути капитана-жениха и уже седенького рифмоплета – прочтет им стихи:

Овчарки хрипят… И натруженно-мерно

Нагруженной тачки скрипит колесо.

Как трудно быть первым и Ленину верным,

От ветра и дыма не пряча лицо.

У дальних костров их любовь согревала

И трудной и горькой была, как полынь.

И Дуссе-Алиньского нет перевала.

Есть памятник первым. Аминь!

Тень пробежит по лицу жениха. Словно вспомнится что-то. Ну да пустяки! Навеяло… А сегодня – свадьба!

Свадьба пенилась, как пиво,

И, забыв усталость,

Все задумались ревниво:

Что кому досталось?

Приглашенным – стол богатый,

Шум и гам – соседям.

Первый тост достался сватам,

А друзьям – последний.

Мамочке – покой под старость

Плясунам – удача!

Ну а мне жена досталась.

Кто меня богаче?[2]

Богаче жениха только кум на зоне.

И начпрод Гринько.

Бандеровец недобитый.

Гринько посмотрел на меня:

– Ну… так что, писатель?! Я вам все рассказал. Зачем уходите?

– Я скажу вам причину. Только один на один.

Мыкола подумал.

– А у нас тут секретов теперь не будет. Я куда их выгоню – на улицу? Не хватало запалиться. По темну, утром, к разводу разбежимся. Опять же еще не обсудили стволы и продукты. Не стесняйтесь, голуба моя!

Все труднее объясняться не только с бандеровцем Гринько.

Но и с читателем тоже.

Зачем автору нужна воля? Разве ее нет у него?

В одном из фильмов Никиты Михалкова, читатель вспомнит, на прилизанную голову мальчика-гимназиста надевают фуражку и отправляют гулять. Первое, что делает гимназист, шагнув за калитку, – срывает форменную фуражку и яростно ерошит пробор на голове.

Потом он, кажется, пинает одуванчики и с криком бежит по склону горы.

С криком обязательно.

Это – воля, читатель!

«Вы поступаете в распоряжение конвоя! Оружие – к бою! Дослать патрон! Конвой применяет оружие без предупреждения!»

А это неволя.

Автор, как и все его герои, зэк. Иначе роман не напишется.

Для зэка воля – даже сон, который приснился автору сегодня под утро.

Мне снилась горная река, по которой мы сплавляемся на плоту. Старшóй, мосластый малый с лошадиными зубами, ходит по берегу, загребая песок и гальку ногами. Тоже сын то ли чалдона, то ли сахалы. Нахрапистый и наглый. Утром отдает мне приказ: «В порог пойдешь первым – на резиновой лодке-одноместке. Пойдешь по струе! А мы посмотрим с берега, как точнее проложить маршрут».

Он пускает меня в порог вместо бревна. Есть у сплавщиков такой прием. В бушующий между камней порог горной реки запускают тяжелую лесину, чтобы проследить возможные удары ствола об острые камни.

Ну и какая здесь воля, если посылают тебя чуть ли не на гибель?!

А вот она, воля. Когда скользнув между каменюк, ты летишь с последнего слива, как с горки! И длинный плес, после порога, принимает тебя и твою утлую лодчонку. Прошел! Остался в живых! И тайга по берегам стоит зеленая. Как будто первый раз ее видишь. И небо над тобой голубое. И слышно, как за спиной клокочет и бурлит, как вода в чайнике на костре, порог. Ты победил его.

– Не могу больше. Кум достал конкретно. Заставляет стучать. И на Захара заставляет тоже.

Захар посмотрел на меня с интересом.

Я никогда не рассказывал ему о том, как опер нашего лагпункта, Вадим Алексеевич, однажды вечером, подробно, растолковал мне все. Как он переводил меня с раскорчевки в уборщики, а потом на конюшню.

Как приказал хлеборезу добавлять мне пайку.

И как заставил порчаков не трогать писателя-романиста.

А я всегда знал, что меня спасает Захар Притулов, авторитетный бригадир.

Кум решил сделать из меня стукача. Ну… из чисто профессионального интереса. В сопроводиловке к моему личному делу он прочитал, что мы с Волькой прошли по суду о подпольной студенческой организации только вдвоем. Давали показания друг на друга. Но так ведь не бывает! Кум знал, что любого человека можно сделать стукачом. Любого! В его представлении народ делится на тех, кто пишет доносы, и на тех, кто сидит. На них и на нас. Разумеется, есть еще самые главные – те, кто охраняет сидельцев и вербует стукачей.

Он стал выслеживать меня, как кошка выслеживает мышь. Он игрался со мной. И подбирался все ближе и ближе. На днях он положил передо мной чистый листок бумаги: «Пиши… Источник сообщает, что зэка Притулов, бригадир второй фаланги бетонщиков, ведет антисоветскую пропаганду. Он до конца не осознал свою вину и не разоружился перед партией… Написал?!»

Я возразил: «Надо ведь конкретно назвать, как он ведет антисоветскую пропаганду!» Вадим Алексеевич обрадовался: «Молодец! Правильно мыслишь, баклан. Но пока будет достаточно и этого. А вот конкретные факты начнешь собирать с завтрашнего дня! Ты ведь не хочешь снова на лесоповал?!»

На лесоповал я не хотел.

И я знал, что опер меня додавит.

За годы в лагерях, от Ванинской пересылки до городка Свободного, от поселка Старт под Комсомольском и до разъезда Дуссе-Алинь я прошел разные стадии зэковской деградации. Я был шестеркой на побегушках у блатарей в Хурмулях, доходягой, собирающим рыбьи головки и очистки на помойке у лагпунктовской столовой… Но мастёвым (пидорасом) и стукачом они меня сделать не смогли и не смогут. Уже не получится. На свободу я выйду с чистой совестью. Не по социалистическим, а по человеческим законам. Стучать не буду. Значит, в последний год моей лагерной жизни они убьют меня сами. Или доведут до самоубийства.

Так лучше смерть в побеге.

Гринько помолчал.

Пожевал толстыми, неряшливыми губами.

Изложенная мной причина каждому из сидящих за столом была понятна. Они ей верили, потому что сами проходили через лагерную мясорубку. А как кому удалось отбиться от кума – так просто никто не расскажет.

– Ото ж, – сказал Мыкола, – все готовы… В побег за фартом идут, а не смерти ищут. Бог, он ведь как?! Не карае, не карае, а потом як карне, то и срацю не пиднимэшь. Верно говорю, отец Климент?!

Ушли через неделю.

Мыкола оказался даже хитрее, чем я думал.

Накануне вечером каждому из нас он выдал справку об условно-досрочном освобождении. УДО. Всё чин-чинарем.

Фиолетовая печать расплылась чернильным пятном, есть роспись начальника лагпункта.

Справки, конечно, поддельные.

Да кто их рассмотрит утром, в тусклом свете фонаря?

Захар велел мне подъехать к вещевому складу пораньше и набросать в будку, поверх мешка с продуктами, тряпья и пяток бушлатов. Хохол распорядился. Бушлаты для отмазки и для конспирации. А на самом деле они еще могут нам пригодиться. Вдруг с дрезиной не получится?

Придется продираться по тайге. Сотни полторы километров до Ургала.

Сам Захар с каким-то невзрачным доходягой, лицо все закутано тряпками, грузил бушлаты. Когда я вернулся с накладной, Захар уже будку закрыл на висячий замок, а ключ сунул мне:

– Всё. Встречаемся на дороге. Ты чуток повремени, потяни на вахте… А как начнется, так сразу и за ворота.

Доходяга уже пропал куда-то.

Сначала я не понял. Что начнется? А потом, когда завыл ревун, полетела, шипя, красная ракета и мимо меня пробежал начкар с автоматом наперевес, я понял: на зоне побег!

Сердце нехорошо сжалось. Неужели попались?! Кто предал?!

Но меня без напряга выпустили, а Стоятель путей уже топтался в предзоннике. Пошептал: «Из бригады бетонщиков четверо пошли на рывок!»

Хитер был Мыкола. Для отвода глаз подготовил другой побег.

Точнее сказать, имитацию побега.

Костер конвоя мигал угольками.

Конвой перед разводом грелся у костерка в предзоннике. Они всегда так делают. Запасаются теплом на день. Тоже ведь стоять на морозе, хоть и в полушубках, не хлеб маслом намазывать. Тут их после сигнала тревоги как ветром сдуло. Помощники бригадиров загнали зэков назад, в бараки. Стали пересчитывать – опаньки! Четверых не хватает! И колючка за переходом в промзону располосована. Четыре цепочки следов на снегу.

Тут псарня просчиталась, не докумекала и не заподозрила подвоха.

Зэки уходят в тайгу друг за другом, след в след. Как волки.

Ринулись чуть ли не скопом в пролом. Надзиратели, конвой, вохряки… Все позатоптали. А уж потом кум догадался. Надо опергруппу высылать, с собаками. Далеко не успеют уйти по весенним ручьям и подтаявшим наледям. Под этот шумок мы и рискнули.

Да тоже не заладилось, с самого начала.

Апостол и Захар удачно, по тросу на блоках, перебрались на левый берег Чёрта. А Мыкола рухнул в проталину. У самого берега провалился. То ли толстый, обрубок, то ли трос на блоках поистерся и не выдержал веса хохла.

Метался в майне, кидал свое огромное тело на кромку льда. Кромка ломалась. А течение тянуло Мыколу на стремнину.

Оборвавшийся трос кинули ему в майну.

Выбрался ловко и быстро, мокрый был до нитки. Строго спросил:

– Бушлаты захватили?

Захар ответил:

– Как договаривались.

Гринько выбросил трос в промоину. Чтобы никакого следа не оставалось.

Мы со Стоятелем уже ждали их на развилке.

Я открыл ключом замок на будке. Из-под бушлатов вылез тот доходяга, который помогал грузиться на складе. Размотал тряпки на лице.

Перед нами стояла Зина, лагерная подруга Захара Притулова.

Мыкола из-за пазухи выхватил пистолет.

Захар встал под дуло.

– Убивай и меня! Я без нее не пойду.

Гринько метнул свое тело в будку, быстро переоделся.

Было хорошо слышно, как ревун надрывается в зоне.

– Все, уходим! Надень на нее наручники.

Он выбросил из будки ржавые наручники. И это предусмотрел!

– Поведешь ее сам, как конвоир. Винтовку возьми у Стоятеля. Потом разберемся… Храни Господи!

В будке нашлась шинелька с голубыми, замасленными петлицами, солдатская шапчонка. Захар переоделся. Свой бушлат он надел на Зину, подвернул рукава и заковал ее в наручники.

Так и пошли. Я на облучке, Мыкола в будке с вместе с коробом, в котором его понесут по очереди. Следом Зина Семина под охраной Захара с винтовкой. Замыкали отряд Апостол со Стоятелем.

Скрипели сани по хрусткому насту. Днем снег уже подтаивал, а ночью подмораживало. Никто нас не останавливал. Из лагпункта опергруппа во главе с кумом ушла в противоположенную сторону. А потом и собаки сбились со следа. Его дальше просто не было. Четверых бетонщиков, забившихся под нары, нашли к обеду. Затолкали сразу в БУР. Кум ими занялся. Тут-то и обнаружили более существенную пропажу. Бригадир фаланги Захар Притулов на утренний наряд не явился. И начпрода Гринько хватились. И возчик-доходяга, по кличке Писатель Йорик, за досками не приехал…

Через день лейтенант какой-то, вроде бывший смершевец, в командировку на Дуссе-Алинь приехал из управления. Нашел бункер.

А на лиственнице блок с подшипником.

Тот лейтенант из управы высчитал, в каком направлении мы ушли.

Он сам и рванул за нами в погоню.

Сутки мы, однако, выиграли.

По дороге встретился студебеккер орсовский.

В кабине сидели шофер, из вольняшек, и какой-то снабженец в кожаном пальто. Пялились на нас из окна. Захар со Стоятелем переглянулись. Может, развернуть студебеккер-то? Все быстрее будет.

Гринько из будки глухо скомандовал.

У него там окошечко было, он все видел:

– Если не выйдут, не трогайте. Выйдут – валите.

Не вышли.

Мы их пропустили, съехав на обочину.

Остановились недалеко от разъезда. Уже сильно свечерело. Захар сходил в будку к сторожу, разжился кипятком. Мы поначалу решили костер не разводить. Заодно Захар узнал, что дрезина с двумя проходчиками ушла. Завтра приедут в семь утра. Сторож, конечно, поинтересовался, мол, откуда и куда. Захар объяснил, что сопровождают важную зэчку, политическую, нужно доставить сначала в Ургал, потом в Известковую.

А уж потом другой конвой повезет ее на очную ставку в Комсомольск.

Сторож покивал головой и пожевал губами. Предложил: «Ночуйте у меня в сарайчике, там и печка есть». Захар пояснил, что имеет строгую инструкцию: ночевать только в палатке, глаз с заключенной не спускать.

Сторож оказался настырным: «А лошадь?»

Захар сторожа успокоил: «И овес есть, и попона. Укроем на ночь. Да и оттепель прет…»

Уходя, приметил телефонный провод, протянутый по стволам елок. На ходу ножиком по проводу чиркнул. Может, сторож к телефону и сунется, да тишина. Обрывами связи здесь никого не удивишь.

Костерок все-таки развели, небольшой.

Банки с консервами разогреть и чай вскипятить.

Звездочки уже повисли над нашими головами.

И никакой погони слышно не было.

Мыкола передвигался на костылях, на ногах деревянные культи, пристегнутые ремнями. Зина хлопотала у костра, на Мыколу старалась не смотреть. Захар помогал ей.

Днем мы ничего не ели. Останавливались пару раз, чтобы дать лошади передохнуть и похрустеть овсом из торбы. Был у меня мешок, приспособленный на лямке. Поили кобылку талой водой, скопившейся в озерцах, у дороги.

Стол Зина накрыла почти праздничный. Розовое сало с прослойками мяса, шматками, лук репчатый, маргарин и разогретая тушенка. Ели ножами. Гринько намазывал тушенку на хлеб, крупно кусал.

Перед трапезой Апостол прочел молитву.

Все мы покорно ждали, пока он шептал и мелко крестил столешницу, сделанную из двери будки. Дверь сняли с петель и уложили на сбитые Захаром козлы. Меня всегда удивляла мастеровитость Захара. Вот что значит бригадир! Он проворнее и умнее любого зэка.

Каждый гвоздик у него на учете, любая проволочка.

Мыкола перекрестился истово.

Многие западенцы на зоне от креста уходили. Переставали верить в Бога. Новая жизнь, тяжелая и страшная, для них была сильнее креста. А другие – наоборот: приходили к вере. И особенно бывшие партийцы.

Но те были хуже бандеровцев.

Гринько сел на чурбачке во главе стола, расплескал по кружкам спирт из алюминиевой фляжки.

– Давайте… По граммульке за начало. Завтра самый ответственный день. Так что живите богато – до дома, до хаты!

Сдвинули кружки, дружно выпили. Мыкола одним глотком.

Отер губы тыльной стороной ладони, занюхал сальцем и со значением посмотрел на Зину.

– Вас как звать-величать?

– Зина.

– Знаю, что Зинаида. А по отечеству?

– Алексеевна я.

– Я вам честно скажу, Зинаида Алексеевна. Баба для нашего дела большая беда. Я не знаю баб, которые в побег уходили. Я поначалу хотел пристрелить и вас, и муженька вашего, Захара Игнатьича. От греха подальше. Да Захар-то Игнатьич больно уж нужен мне. А как у вас дальше получится, не взыщите!

Захар встал из-за стола с кружкой:

– Николай Степанович! Спасибо тебе. Как товарищу говорю. Без тебя нам пропасть в тайге. Давайте, хлопцы, выпьем за удачу и за нашего бригадира, Николая Степановича Гринько.

Захар сказал правду.

Мы все выпили.

Палатку не ставили. Постелили лапник, сверху бросили широкий край брезентовой палатки, вторым краем укрылись.

Мыкола полез в будку. Приказал:

– Дежурить у костра по очереди. Два часа один, два часа втóрый. Если кто и прийдет, то ждать со стороны дороги. Глаз не смыкать! Оружие держать наготове.

Под бушлатами в будке были спрятаны два автомата.

Ночью мне не спалось. Я видел, как Захар с Зиной сидели у костра. По всему небу мигали звезды. День обещал быть солнечным. От бревен нодьи летели искры. Тоже похожие на звездочки.

Утром сторожа в будке мы не обнаружили. Наверное, все-таки спугнули. Или нашел обрезанный провод.

По следам было видно, что пошел по шпалам навстречу дрезине.

Дрезина не пришла ни в семь часов, ни в восемь. А пришла она в десять. На дрезине сидели четверо с автоматами, в полушубках, и сам сторож. Испуганный, крутил головой в разные стороны.

Мы встали полукругом, за железным баком. Из него, наверное, брали летом воду. Со стороны железной дороги они нас не видели.

Бой был коротким. Можно сказать, что его почти и не было. Сначала дал очередь Мыкола. Он уже сидел в коробе, за спиной Апостола. Священник брать оружие в руки отказался. Автоматы у Захара и у Мыколы, у Стоятеля путей винтовка, у меня пистолет тэтэшка. Вручил мне его Гринько.

Показал, как снимать с предохранителя.

С дрезины упал сторож. Мыкола прицельно снял его. А ты не бегай к вохрякам! Апостол развернулся спиной, чтобы Мыколе было удобней стрелять.

Они успели дать в ответ пару очередей. Пули зацокали по баку.

Солдаты в полушубках зайцами метнулись в близкий перелесок.

Мыкола крикнул Стоятелю и Захару:

– Не надо их догонять! Сбрасывайте сторожа с дрезины и заводите! Захар Игнатьич, мешок с продуктами не забудьте и пару бушлатов!

Я увидел, что со стороны леса скачет всадник.

В шинели, в сапогах, фуражка с синим верхом, за спиной винтовка.

Я выстрелил в его сторону несколько раз. Лошадь под всадником споткнулась на бегу и рухнула.

Мы еще бежали к дрезине.

Он залег за труп лошади и отстреливал нас из снайперской винтовки. Я заметил, как бликовал на солнце оптический прицел.

Первой упала Зинаида. Он убил ее выстрелом в спину. Захар услышал, как она вскрикнула, и остановился. Бросил мешок и поднял Зину на руки. Так и встретил капитан Притулов свою пулю. Грудью вперед, с любимой на руках.

– Ну что, лейтенант?! Думаешь, что разлучил нас?! А мы только что и встретились. Там, где нам положено встречаться. На небесах.

Стрелок, чернявый и высокий парень с лейтенантскими погонами на плечах, подбежал к Захару. Автомат за плечом, пистолет в одной руке, снайперская винтовка в другой. Вооружился, энкавед!

Повернул Захара лицом, ткнул дулом в грудь.

Захар выдохнул:

– Не стреляй, брат, а?! Не надо… Готовы уже. Оба.

Офицер вскинул винтовку и выстрелил в меня, бегущего последним.

Здесь прерываем исповедь Писателя.

Да, читатель, может быть, предсмертную исповедь.

Потому что Костя Ярков стреляет метко.

И надеяться не на что.

Человек смертен.

Только душа его бессмертна.

Мы прерываем исповедь для того, чтобы вы сейчас услышали музыку.

Она начинает звучать за кадром.

Остывающий лепет изменчивых уст…

Талый снег под ногами беглецов, лужи, труп сторожа у рельсов, Смотритель возится с мотором. Дрезина не только с мускульным приводом – ручным, но и с дизельком. Мотор никак не заводится. То ли остыл и зачихал, от резкой остановки. То ли перегрелся за дорогу.

Смотритель хватается за рукоять-коромысло. Раз, два, три!

Дрезина медленно сдвигается с места.

Гринько – они с Апостолом уже в нескольких метрах от дрезины, матерится:

– Куда?! Сука! Пристрелю!

Смотритель падает. То ли Мыкола исполнил угрозу, то ли Серегу достал выстрелом офицер-снайпер. Он быстро понял, кто сейчас главный в сюжете, от кого зависит дальнейший путь беглецов. Солдаты-автоматчики затаились в лесу. Их и не слышно. Трусливая вохра. В последний момент Апостол хватается за поручни, Мыкола выпрыгивает у него из-за спины, как обезьяна, скачет по площадке и тут же разгоняет дрезину.

Руки работают, как шатуны.

А что же Писатель?!

Он лежит на снегу и смотрит в небо.

Облака над ним пролетают, одно за другим.

Музыка все громче.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст,

Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим

Облака пролетают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст…

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

До сих пор спорят, о чем написал свои стихи бывший зэка Заболоцкий. Многие уверены: об измене любимой женщины. Да, было такое. Жена Катя, с которой он прожил тридцать лет, уходила к другому, прозаику Василию Гроссману. Тоже очень масштабному писателю. Роман Гроссмана «Жизнь и судьба» называют лучшим романом двадцатого века. Потом, через два года, Екатерина Васильевна вернулась к поэту. И он сказал, что «сердцу гораздо труднее вынести счастье, а не горе». Через пару недель после возвращения Кати у Заболоцкого случился инфаркт. Уже второй. Он умер через несколько месяцев после того, как его Катенька вернулась.

Гроссман пережил Заболоцкого всего на шесть лет. Уже смертельно больной, он признавался другу, поэту Семену Липкину, что чувствует себя бесконечно виноватым перед обеими женщинами.

Но продолжает любить обеих.

И жену Ольгу Михайловну, и Катю Заболоцкую.

Только смерть Гроссмана в 1964 году разрубила гордиев узел любви.

Ну а нам кажется, что песня «Можжевеловый куст» не только про любовь и измену. Она про жизнь, которая чаще всего заканчивается опустевшим садом. Она про металлический хруст жерновов страшных мельниц, которые жизнь и любовь превращают в пыль.

Дрезина приближалась к повороту.

Лейтенант вскинул автомат и дал очередь. С дрезины ответили. Он увидел, как чье-то тело на излуке столкнули под откос. Это был Смотритель путей. Серега из Облучья.

Так он и не нашел свою Шмелевку.

У нас тут, в киноромане, сейчас сплошное кидалово.

Сторож побежал докладывать про группу конвоиров-зэков, сопровождающих странную политическую. Солдаты на дрезине бросились врассыпную. Смотритель, не дожидаясь друзей по несчастью, начал разгонять дрезину. А может, он хотел ее только завести и дождаться подельников? Гринько, не оглядываясь на Захара, Зину и Писателя, пошел на отрыв и забыл про товарищей.

Ну так он же бандеровец! И не такое может сделать.

Он ведь взрывал сельсоветчиков.

Или Мыкола успел заметить, что его друзья остались лежать на снегу?

Проколовший всех смертоносной иглой лейтенант, возбужденный погоней и боем, начал стаскивать трупы. А тут и солдатики, сбежавшие с дрезины, подтянулись. В леске, недалеко от разъезда, они обнаружили сани с будкой и лошадку, укрытую попоной. Топчутся, как опущенные, у повозки, переминаются с ноги на ногу. Ведь они покинули поле боя… И теперь их будут судить. Все зависит от офицера этого, чернявого. А лейтенант, похоже, простил их. Ведь его сейчас распирает гордость. Удача! Еще бы. Коня под ним убил худой зэк. А мог бы и седока снести, со ста-то метров запросто. Зэк, по виду, молодой совсем, но уже с седой башкой. Пришлось и его, страдальца, брать на мушку. Вон он валяется, что-то сказать хочет. Рядом с ним пистолет и какая-то деревянная штука, похожая на пенал.

Он к ней руки тянет…

Лейтенант открыл пенал. Листочки, исписанные мелким почерком. Вот и вещдоки. Писатель какой-то. Лейтенант перетащил раненого в будку сторожа. Солдаты помогли. Уложил на нары и перевязал сквозную рану на плече. Позатыкал кровавую дыру ватой. Потом растопил печку. Теперь можно и позавтракать. Трудная была у него сегодня работа. Трудная и опасная. Ножом он вскрыл банку тушенки, разогрел на плите.

Потом достал блокнот из офицерской планшетки и карандаш.

– Ну что, писатель? Не хочешь облегчить душу перед смертью? Не довезу я тебя, болезный. Совсем ты плох. Много крови потерял. Рассказывай…

Они смотрят друг на друга. Один зэк, другой энкавед.

Ровесники. Разница в возрасте, может быть, года два или три.

Только один уже совсем окровавленный. И седой.

А другой упитанный такой. И уверенный в себе. Победитель.

Упруго ходит по комнатушке.

Выпивает что-то пахучее и густое из фляжки. Коньяком пахнет.

Закусывает, крупно кусая белый хлеб, намазанный тушенкой.

Солдатню разделить с ним трапезу не приглашает.

Солдаты топчутся за дверью.

А дрова в печурке потрескивают.

Хорошие дрова – березовые.

Весна 1956 года

Дуссе-Алиньский перевал

Костя сунул пистолет в карман под мышкой. Парабеллум удобно лег. Как там и был. «Вот так-то оно спокойнее», – подумал Костя.

Тут у него в голове опять что-то щелкнуло, и поток сознания накрыл нашего героя с головой. И мы, чтобы точнее передать обрывистые мысли Кости Яркова, не станем здесь использовать кавычек.

И так все будет ясно.

Ползти нельзя. Не дотяну. И потом, куда ползти? Назад в сопку? Надо ползти вниз, в распадок. Там останется в горушку совсем немного.

Можно заночевать в бараке.

Или в домике станции.

Там, кажется, даже печурка есть.

Печурка… Только как ее растопить? Пальцы совсем одеревенели.

О! Кучумка, собачка моя верная, вернулся, вернулся. Тяжело дышит… Куропатку гонял? Где ты нашел ее, в такой метели. Иди сюда, поближе, какой ты теплый. И как я додумался убить тебя.

Какие они все-таки умные! Я спрятал пистолет, и он тут же вернулся.

Прижимайся боком, теплее будет.

Нет, не спастись… К утру замерзну. Может, зря пистолет спрятал?! Пока еще ладонями схватить могу. А нажать курок дело пустяковое. Сил хватит! Ты смотри – только подумал, а он опять насторожился. Неужели они мысли читать умеют? Не тебя я хочу убить сейчас, товарищ старший лейтенант, не тебя… Нажму курок – и никаких воспоминаний! Никаких угрызений совести. Сталинка простит. Да помнит ли она меня? А больше и прощать некому. Как говорил отец? Он говорил, что чалдон шапку не ломит… А чему учил Апостол? Не ты себе жизнь дал, не тебе и отнимать ее. Терпеть не ради себя, а ради других. Даже ради тех, кто доставляет тебе страдания.

Отче, если бы ты пронес сию чашу мимо меня… Да на все ведь Твоя воля! Значит, зэки терпели холод и голод, чтобы спасти Сталина?! Ибо я милости хочу, а не жертвы. Только бы не пострадал кто из вас как убийца, или как вор, или злодей… Боженьку вспомнил! А кто ты есть на самом деле? Убийца и есть. И злодей. Помнишь, как он поднял ее на руки и пошел прямо на тебя, на твой выстрел. Придет расплата, придет…

А что же она не пришла к тем, кто пытал и мучил?

Куда Боженька смотрел?!

В аду им теперь корежиться. Кучумка прямо в лицо лезет.

Словно сказать что-то хочет. Что?!

Надо связать лыжи, как волокошу, Кучум потянет… Чем связать?! В рюкзаке котелок, соболь замороженный, чуть подтаял уже, веревка, топорик. Вот оно! Широкая брезентовая лента, осталась от кулёмки. Ее можно надеть на грудь собаки, как алык в упряжке, лечь на лыжи, Кучумка умный, попрет под горку… Подожди! Спички же – серные! Их можно потереть, о брезент. Вспыхнет… Вспыхнет обязательно!

Господи! Прости, что сомневался в тебе на краю!

И богохульство мое прости, и отступничество.

Только помоги мне, Господи!

Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое.

Затемнение. Флешбэк

1954 год. Блатхата в Комсомольске

Какой-то шалман в бараке, недалеко от железнодорожного вокзала в Комсомольске. Приглядевшись, мы начинаем понимать, что в замызганной общаге находится перевалочный пункт для зэков, освободившихся по амнистии. Организовали его Мыкола, Николай Степанович Гринько, и отец Климент. Апостол, если не забыли. Он здесь же, перевязывает бинтом руку чахлому старику, лежащему на грязном матрасе.

Пальцами Климент зачерпывает из баночки расплавленную смолу и прикладывает к ране на плече. Старик стонет.

– Терпи! – говорит Апостол, – в лагере было больнее. Забыл уже?

Отца Климента по-прежнему так зовут, Апостол.

– Отправлю тебя на пароходе в Хабаровск, только навигация откроется. Там мои люди помогут выправить литер на поезд. И поедешь в свой Воронеж. Еще и жену успеешь увидеть, и ребятишек. Выросли, небось, уже. Женихи… Или у тебя невесты?

Старик благодарно улыбается щербатым ртом.

И мы вдруг видим, что не такой уж он и старик.

За столом сидит компания полууголовного вида. Все в шерстяных пиджаках, в прохорях. Для настоящего урки прохоря и пенж – вещи первой необходимости.

Еще коля-финкель – нож с выкидным лезвием на пружине.

За голяшкой сапога.

Костя Ярков тоже среди них. Он как раз недавно бросил институт. Вернулся в ту среду, где чувствует себя своим. Костя в синих офицерских брюках-галифе, двубортный пиджак на плечах. Из-под пиджака выглядывает из вискозного шелка рубашка, воротник на замочке. Тогда многие так одевались.

Режутся в карты – на интерес. И пьют водку.

В углу, нахохлившись как ворон, сидит на каталке Николай Степанович Гринько. Изображает из себя побирушку-самовара. Их по-прежнему хватает на железнодорожных вокзалах. Безногие фронтовики-калеки. Промышляют подаянием, мелким воровством, продажей карт и порнографических открыток. На самом деле Мыкола сам организовал перевалочную блатхату для выходящих на волю зэков. Такая своеобразная кадровая служба для отбора рабочей силы. Слушает разговоры, присматривается. Отбирает для своего дела крепких мужиков. Николай Степанович сколотил артель старателей. Сбылась его мечта. Не мудрствуя лукаво, назвал артель «Амгунь». Участки ее разбросаны от золотоносного ручья Йорик до верховий Амгуни: Бриакан, Веселая Горка. На Мар-Кюеле, в Аяно-Майском районе, тоже стоят его люди. Люди ржавого фарта. По-воровски ржа, рыжье – золото. И уже к границам Магаданского края подбирается Николай Степанович. В органах давно знают, что сбежал он с зоны, но не трогают. Власти не велят. Артель «Амгунь» дает стране золото. А край чем отчитывается перед Москвой? Правильно. Ургальским углем, нанайскими кедрами и Мыколиным золотом. Ну, еще охотоморской сельдью, рыбой-кетой и черной икрой, калужьей. Хотя раньше, каких-то пять лет назад, дальневосточники отчитывались кубатурой пробитых тоннелей и метражом отсыпанной трассы. Почти все позакрывали и законсервировали на БАМе. Лагеря разбежались.

А Николай Степанович смикитил все заранее.

Осенью в поселок старателей на плато Мар-Кюэль прилетал Косыга. Собрал Николай Степанович Гринько своих начальников участков и бригадиров. Косыга сказал: «До плана по стране совсем чуть-чуть не хватает золота. Что вам надо, мужики, чтобы план выполнить?»

Мужики ответили: «Дай нам технику и людей!»

Николай Степанович обронил тогда: «На Кондёре платину нашли… Россыпью».

Косыга встрепенулся: «Платину, говоришь?! Присылай карты и обоснование! Технику дам, а людей сам подберешь».

В тайгу кинули трактора и бульдозеры, драги и мониторы.

На плато Кондёр, уже известное в мире, пошли первые партии геологов.

Кондёр – как будто кто-то его циркулем нарисовал.

Горный хребет почти идеальной круглой формы.

Какого-то космического происхождения.

По-настоящему Кондёр откроют только через двадцать лет.

Сидящие за столом картежники говорят о власти.

В России во все времена так.

Про царя, отца родного, и про бояр, казнокрадов.

Хоть при Сталине, а хоть и при Путине.

В ночлежках, на малинах, в общагах и на вокзалах тогда, в пятидесятых, все больше спорили о расстрелянном Берии и обсуждали амнистию.

Сначала лениво перебрасываются:

– Такая власть – ей бы только на нас… класть!

– А что власть?! Гуталинщика отравили, а Берию не расстреляли… Нет! Я не верю! Куда-то спрятали.

– Посмотрим, как народишко по новой стучать начнет!

– За что сидели-то?! Полстраны посадили, полстраны расстреляли!

– Так у них все было продумано… Система по очистке кадров.

Тут Костя влез:

– Не знал Сталин, что на местах творится! Не зря он Ягоду с Абакумовым и Ежова в расход пустил. Дошла очередь до Лаврентия Павловича.

Постепенно спор накаляется.

Разнокалиберный народ собрался на блатхате. Тут и уголовнички-рецидивисты, и парочка политических – преподаватели какие-то. То ли историки, то ли просто ленинцы. Такие не сдаются! Ортодоксы из Хабаровска, которые до сих пор верят в человечность учения Владимира Ильича. У одного, как будто специально, фамилия Царёк, Виктор Фадеевич. Кличка почему-то Опричник. Оттянул свою десятку вчистую.

Были еще агроном из-под Бирокана, бывший вохряк с аэродрома, из-под Хурмулей, рядом с поселком Старт. И Костя Ярков сидел вместе с ними. Он не особо скрывал, что служил в органах и ему приходилось ловить зэков.

Опричник с Костей зацепились.

Костя:

– Народ здесь ни при чем! Ясно же сказано, что классовая борьба, по мере победы социализма, обостряется… Вот они и повылазили. Кулаки недобитые, диверсанты, бывшие царские офицеры, князьки и графы. А особенно партийцы! Вот уж кто рвался к власти… Вагонами с БАМа вывозили кирпич и пиломатериалы! Сам отвечал за погрузку.

Опричник:

– Ты партийцев не трожь!

Тут он делает паузу. В картах масть пошла.

– А мы тебя дамой, а мы тебя – королем! Сейчас выбью лоха…

Выбить лоха – выиграть в карты у простака. За десять лет на поселухе Опричник, хотел того, не хотел, поднабрался блатного жаргона.

Феня – она, как вша лагерная, сама себе дорогу найдет.

– Партийцы отстаивали честную линию везде и всегда. И даже на поселухе не шестерили. А вот почему народец ваш, богоносец и страстотерпец, строчил доносы на мать, на отца, на сестру и на брата?! И в охранники служить рвался! Очередь была в НКВД. Ты-то небось после фронта в учителя или в охотники не пошел. Не одного зэка на снег повалил, а?! Сам вчера по пьяни хвалился, что меткий снайпер. С бедра, по-македонски, бьешь!

Костя вскакивает и бросает карты на дощатый стол:

– Мало я вас валил, падлы! Власть им плохая… Предатели!

– Я предатель?! Да я за советскую власть жизнь отдам… Я под Корфовской кулацкую банду вырезал!

Теперь мы понимаем, почему Царька прозвали Опричником.

Он был опричником. Но не у царя, а у Сталина.

И Костя тоже был опричником.

Они хватают друг друга за грудки, так что с Костиного пиджака летят пуговицы. Гринько нарочито шумно возится в своем углу. Между Костей и Опричником встает Климент. У него костистое лицо с желтой кожей, глубокие, во впадинах, глаза. Ходит как-то бочком, левую руку к себе тянет.

– Разойдитесь с миром. И ты не прав, Костя. И вы, Виктор Фадеевич. Всякий народ заслуживает своей власти. Пророк Исайя об этом сказал.

– То есть все, что происходило в лагерях, правильно?! Мы все заслуженно отсидели?

Апостол думает.

– Такое испытание выпало на долю русского народа. Крест… А больше, чем вынесешь, Бог креста не дает.

Царёк уже подостыл.

– О! Еще один защитничек народа… Попик! Вот вы нам и скажите, отец Климент, как церковь относится к советской власти?! Вас же отделили от государства! И давили вас не меньше мужиков и партийцев. Где же истина?!

Все затихают в шалмане. Видно, что слово Климента здесь авторитетно. Ждут ответа. Многие наслышаны, что Апостол – повторник, из лагеря сбежал вместе с Мыколой. Почти что на дармак ушли.

Дармак – преступление без риска.

Никто не знает, что в том побеге остались лежать на снегу четверо заключенных. Да и сторож с разъезда до леска не добежал. Нет, не добежал…

А так-то, конечно, без риска…

Апостол вздыхает и крестится.

– Трудный разговор. А истина прежде всего в том, что вы ждете, на чью сторону я сейчас встану. В вашем споре. Власть плохая или народ? В России всегда винят кого-то. Удобнее всего царя и его бояр. Не пейте больше водку! Перережетесь ножами… Всякая власть от Бога. Чтоб вы знали… А что получилось с самого начала – помните? В семнадцатом году.

– Помним, помним! – неожиданно вмешивается Мыкола Гринько, видимо, задело за живое. – Большевики верующих попересажали, кресты вместе с колокольнями взорвали. В божьих храмах конюшни завели. Для скотины! Вот вам и вся ваша власть. От Бога!

Отец Климент отвечает:

– Правы вы, конечно, Николай Степанович. Внешне так оно и было!

Все давно бросили карты, отодвинули стаканы. Слушают.

Серьезный пошел разговор, настоящий. Не пьяная перепалка.

– Но давайте посмотрим глубже. Разве власть виновата в том, что люди сами отходили от веры? Власть пожинала урожай неверия. А зерна бросали все мы. И простой народ, и купечество, богатеи, чиновники, интеллигенция… Какой пример они подавали?!

Царёк перебивает:

– Одни попы, значит, сохраняли веру!

Климент опускает голову:

– Священники вели себя хуже всех. Они были не служителями Бога, а поповским цехом ремесленников! Атеизм, пьянство, разврат. Все это стало обычным явлением в среде священнослужителей. Несли слово Божье, а сами в Бога не верили. Посмотрите, что делали дети священников? Из русских монастырей, хранителей веры, остались совестью христианства только Саровский монастырь, Валаамский, Оптина пустынь и Дивеевский… Мне сидельцы рассказывали, что творилось в женских монастырях. Вот вы сказали про скотину в храмах. А кто из священничества заступился за церкви? Нельзя пускать зверье в дом Бога!

Тут Апостол, сам того не зная, повторил мысль православного священника из далекого грузинского городка Гори, когда тот узнал, что мальчишки, по наущению маленького Сосо, загнали в синагогу свинью.

– Так что же делать?! – спросил Костя.

Задал вечный русский вопрос.

Кто-то же должен был задать его в нашем киноромане.

– Все, что случилось с нами и со страной, чудовищная ошибка. Она будет исправлена. Надо не власть клеймить, а поддерживать свое отечество. Что бы в нем ни происходило.

Царёк всплескивает руками:

– Вы извините, отец Климент! Но вы у нас какой-то краснопузый попик получаетесь!

– Я вам не попик, – строжает Апостол, – а настоятель православной церкви!

– А конкретно, вот мне – что делать?! – настаивает Костя.

Климент горько смотрит на него:

– Всем нам, Константин, надо молиться. Мы забыли, как это делается. Молиться и помогать друг другу.

Он вновь склоняется над больным. Плечо у старика уже перевязано.

На середину комнаты выезжает на каталке Гринько.

И все вдруг сразу понимают, кто здесь хозяин.

Такая харизма у Мыколы. Лицо словно вытесано из скалы.

Николай Степанович строго говорит:

– Вот вас двоих, – он тычет пальцем в марксистов, – могу взять по снабжению.

Опричник возражает:

– Я, между прочим, доцент кафедры новой истории!

– Кому ты сейчас нужен, доцент? Сховаешься на пару лет в тайге, потом тебя, глядишь, в партии восстановят. А ты…

Показывает на Костю.

– А ты пойдешь в мою охрану. Дело, как я вижу, привычное?

Костя пьяно соглашается:

– Привычное!

– Целкость не потерял?

– Белку в глаз бью!

Климент возражает:

– Николай Степанович! Не надо ему сейчас в стрелки… Пусть со мной в церкви останется. А потом я его истопником на Дуссе-Алинь пристрою. Вас же просили помочь найти человека. Ему сейчас надо без людей побыть. Душу очистить.

– Как скажете, батюшка… Ну, мне пора. Засиделся с вами. Благословите!

Он складывает чашей ладони перед собой.

Апостол крестит его.

Входят два плечистых битюга в телогрейках, подхватывают на руки вместе с каталкой. Мыкола обхватывает их за бычьи шеи.

Опричник смотрит вслед ушедшим.

Спрашивает у Апостола:

– А он кто? Этот обрубок…

Отец Климент строго отвечает:

– Он как раз из тех, кто отечеству помогает. Золото он моет, в тайге.

Косте Яркову занятно: недобитый бандеровец, которого он мог легко подстрелить на том полустанке, обрубок… Теперь помогает стране. Добывает драгоценный металл. А он, Костя Ярков, чалдон и офицер НКВД, режется в карты на интерес с уголовниками. И хлещет водку стаканами.

Чудны дела твои, Господи!

Костя куражисто говорит:

– Знаешь, отец Климент! Я сам себе хозяин. Я тоже хочу добывать золото. Только не для страны, а для себя! Для страны я много чего уже наделал…

И обводит всех мутными глазами.

Правда, в глубине души Костя понимает, что заплутал он по жизни. Заплутал.

Затемнение.

Старик на матрасе возится и охает.

Весна 1956 года

Дуссе-Алиньский перевал

Костя достал из кармана спички. Пальцами уже взять не мог, вытянул из связки зубами. Принялся чиркать о брезентушку, оставшуюся от кулёмки. С третьего раза спичка зажглась. Да взял неловко – опалило губы. Пришлось спичку выронить. Упала в снег, но еще долго, секунд десять, шипела и искрилась. Потому что серная.

Так. Нужно все сделать по-другому. Во-первых, постараться спичку зажать в зубах за самый кончик. Во-вторых, тереть над шалашиком из бересты и веток. Чтобы, если и упала, то в самый костерок.

Второй раз тоже не получилось, третий… Сильно торопился.

На четвертый раз навис над дровишками и зажженная спичка упала точно посередине. Береста сразу вспыхнула, огонь лизнул ветки. Затрещал лапник, повалил смолистый дым. Его подхватило порывом ветра.

Через несколько минут костер расплавил снег до самого мха.

Пригодились вовремя приготовленные толстые и сухие ветки.

Пришлось даже притушить костер, чтобы не забивало порывами ветра.

Костя отвалился на спину. Почувствовал, как закололо мелкими иголками подушечки пальцев. Чувствительность возвращалась.

Но зато сломанная нога онемела совсем.

Костя набил котелок снегом, натаял воды. Вернувшаяся подвижность тела сильно приободрила его. Захотелось есть, а в рюкзаке он нашел только чай-заварку, горстку лимонника и половину буханки серого, раскисшего хлеба. Даже банку консервов не захватил с собой. Зато нашлась толстая луковица и соль. Соль всегда лежала в карманчике рюкзака, в спичечном коробке, обернутом фольгой. Теперь нужно было освежевать соболька. Он привычно, чулком, снял шкурку, распотрошил зверька. Мяса было совсем мало, поэтому он тщательно промыл потрошки и еще раз натаял воды. Кучум следил за хозяином во все глаза. Костя погладил его локтем. Руки были в крови. Сначала он хотел отдать собаке голову выпотрошенного зверька. Но потом подумал, что от целого соболя навар будет гуще. «Сейчас сварится – отдам тебе половину!» Кучум с удовольствием облизал его испачканные кровью руки. Стал пастью хватать розовый снег, куда Костя выплеснул воду, в которой помыл тушку.

«Зверь! – подумал Костя. – Уже давно поймал бы куропатку и приволок хозяину…» Кучум смотрел виновато. Да и то сказать. Какая куропатка, если ветер завывал по-прежнему, а деревья скрипели и ухали.

Зато в снежной хижине человека и собаки теперь все наладилось.

Котелок Костя подвесил над огнем. Костер удалось поддерживать быстро нагоревшими углями. И теперь он горел ровно и надежно. Снежные стенки хижины почти не таяли. Толстые ветки Костя складывал не колодцем, а нодьей – параллельно друг другу. Так они горели долго и не давали высокого пламени. Он тщательно, на кусочки, разрезал тушку соболя, заправил луком и посолил. Накипь снимал ложкой. Ложку всегда хранилась за голенищем сапога. Привычка с фронта.

Да и в лагере все зэки так делали.

Варево коричневатого цвета пахло аппетитно. Почему-то отдавало хвоей стланика. Соболь кормится не только полевками, но и собирает орехи. Костя выхлебал половину котелка. Вторую половину вывалил перед Кучумом. Лайка с удовольствием хватала жесткие кусочки мяса. Костя тщательно помыл котелок, вскипятил воду и заварил чай. Сыпанул туда лимонника. Потянуло в сон, но Костя знал, что теперь надо заготовить дров на ночь. Волокушу он решил мастерить завтра. Иначе ему пришлось бы разрушить свое временное жилище.

Широкие лыжи стали боковой стенкой хижины.

Костя выполз наружу, прихватив топорик. Недалеко он приметил сухую лиственницу. Не толстый ствол, такая как раз сгодится для костра. Полз на животе и думал только об одном: как бы не сбить шину на ноге.

Лиственницу повалил удачно. Комлем в сторону шалаша. Так ему казалось, что в сторону шалаша. Пополз обратно, лесину тянул за собой. Мешали ветки – цеплялись за снег. Пришлось ветки обрубить.

Бросать их было жалко, тоже сгодились бы для костра.

Пелена по-прежнему стояла плотная.

Прополз несколько метров и понял, что хижину потерял. Ругнул себя. В рюкзаке лежал клубок тонкой бечевы, можно было привязаться за ствол елки. Сейчас вернулся бы по веревке. Стал нюхать воздух, чтобы уловить дым костра. Но ветер крутил в разные стороны. Дымом пахло то слева, то справа. Подумал: «Надо рассчитывать все, до сантиметра».

Но уже не паниковал.

Почему-то знал, что все равно вернется к костру.

Приподнял голову и громко позвал: «Кучум! Ко мне!»

Лайка появилась откуда-то сзади и, показалось, с недоумением посмотрела на хозяина. Через минут десять Костя дополз, вслед за Кучумом, до своей хижины. Угли костра еще не погасли, и Костя сразу присунул дерево в костер. Сухой листвяк тут же взялся пламенем. Опять мешали ветки. Пришлось снова выползти и теперь очистить весь ствол. Отрубленные ветки он собирал и аккуратно складывал. Потом понял. Надо лесину разрубить на два бревна, уложить в огонь рядом. Вот и получится нодья.

Каждый удар топора отдавался в ноге.

Заполз мокрый. Рубил все время полулежа. Но теперь ему было не страшно. Он мог греться и сушить одежду возле огня.

Раненая нога снова заныла, и Костя подумал, что это хорошо.

Циркуляция крови восстановилась.

И даже ступня, кажется, отошла.

Кучум лег рядом, свернулся клубком, спрятав нос в пушистую шерсть. Так спят волки. Они берегут свою чуйку. Скоро от одежды пошел пар.

Костя забылся с одной мыслью: «Хватило бы дров до утра».

Ночью ветер сменился, и снегом присыпало левую стенку шалаша. Но костер не забило. Стоило подбросить веток, заготовленных ночью, и пламя встрепенулось. Костя поставил чайник на огонь и выполз наружу. Буран закончился так же внезапно, как и начался. На Дуссе-Алине всегда так. Ночью воет и ухает, а проснешься утром – в тайге звенящая тишина. Кажется, что твой шепот слышен до самых отрогов. Дым от костра не стелется по земле и не рвется клочьями, а ровным столбиком поднимается в небо. Не шелохнет. Особая тишина, которая знакома любому таежнику.

Он перевалился на бок. Нужно было сходить по-маленькому. Отлить. Пустяковое, казалось бы, дело. Но пришлось повозиться с одеждой. Мешала забинтованная нога. Долго путался с широким поясом ватных брюк, с крючками и пуговицами ширинки. Зато ощутил, что кальсоны – солдатские, бязевые, за ночь высохли.

Кучум наблюдал за возней хозяина.

Увидев желтый прострел в плотном снегу, подошел к дереву и задрал ногу. Проявил мужскую солидарность.

Костя засмеялся. Как он мог застрелить такую собаку?!

Костя попил чаю с остатками лимонника. Все это утреннее время он думал о том, как ему из лыж и веток сделать волокушу. Самому ползти по распадку не получится. Шина свалится с ноги. От боли он будет терять сознание. Единственный выход – волокуша.

Вчерашние неудачи с костром доводили его до отчаяния. Оно, отчаяние, и было всякий раз причиной того, что человек, попавший в беду на таежной тропе, переставал себя контролировать. Отчаянье доводило до гибели.

Нужно заранее продумывать каждую мелочь.

Если вытащить лыжи из-под снега, то обрушится хижина. Допустить такого нельзя. Если ничего не получится с волокушей, то обогреться будет негде.

Действуя осторожно, он передвинул костер, чтобы не завалило снегом. Потихоньку высвободил лыжи.

Все-таки один край обрушился. Но зато задняя стенка хижины устояла.

От вершины сваленной ночью лиственницы он отрубил жердь, длиною с метр. Почти все, что осталось от сгоревшей за ночь лесины. Ему пришлось вновь озаботиться дровами. Костер в любом случае должен гореть. Дров он заготовил быстро. Ночью ему приходилось действовать на ощупь. А сейчас все было на виду.

Потом Костя выстрогал пару крепких клиньев и расщепил жердинку пополам. Получилось два полукруглых бруска. Впереди, на носках охотничьих лыж, всегда есть отверстия. Когда промысловик не шел на лыжах, он тянул их за собой на ремешке. Костя соединил невысоко загнутые носки лыж бруском и крепко увязал. Тот же ремешок и пригодился. Пришлось повозиться с задним креплением. Гвоздей, чтобы прибить брусок к лыжам, у него не было. Костя подпорол ножом камус на лыжах, вставил туда брусок и примотал бечевкой. Благо, что веревки в клубке еще хватало.

Выбрал несколько веток лапника, нарубленного ночью, и закрепил их между лыжами. Хвойный настил на твердой основе.

Порадовался, что рама волокуши не разъезжается.

Костя устал и промок, пока ладил волокушу.

Только сейчас увидел, что Кучума поблизости нет.

Неужели вернулся в свою будку, возле заимки? Вот тебе и волк!

Он поправил костер и набил котелок снегом.

Откуда-то, из-за елок, выскочил Кучум. Пасть его была окровавлена, в пуху и перьях. В пасти Кучум держал куропатку. Подбежал к костру и бросил добычу. Костя обнял собаку:

– Умница, Кучум!

На этот раз он только вспорол птицу, прочистил ее комьями мокрого снега и почти не общипывал. Решил сварить прямо с пером. Костя спешил. Время уже близилось к полудню, а ведь надо было еще сделать упряжь для собаки. По тому, как Кучум безразлично наблюдал за разделкой куропатки и даже не стал хватать пастью окровавленный снег, Костя понял, что утренняя охота собаке удалась. Куропатки после бурана бегали по насту и купались в чистом снегу. Похлебка из куропатки была вкуснее ночного супа, с мясом соболя. Он не стал доедать остатки хлеба, а завернул аккуратно липкие комки и спрятал на дне рюкзака. Потом еще раз обшарил все карманы старого вещмешка. Нашел завалившийся сухарь, пару листочков лаврушки. Пожалел, что не нашел раньше, мог бы кинуть в суп. Все наваристей.

Там же, в маленьком кармашке вещмешка, лежали бусы-ожерелье. Те самые, которые он когда-то подарил Сталине. И которые конвоир рванул с ее шеи, рассыпав по полу. Он собрал их в снизку и сохранил.

Снизка солнечных бус стала для него талисманом.

Уложил в рюкзак топор и веревку, котелок, пачку патронов к мелкашке, которую всегда брал с собою на охоту.

Из мелкокалиберной винтовки Костя промышлял белку.

Брезентовую лямку алыка он привязал к волокуше. Сначала Кучум не хотел лезть головой в лямку алыка. Он был охотничьей, а не ездовой собакой. В упряжке не ходил. Иногда, правда, Костя цеплял к ошейнику Кучума легкие санки-полунарты с нехитрой охотничьей поклажей.

В конце концов Кучум понял, чего от него добивается хозяин. Костя подумал, что под горку они покатят быстрее. И вырезал короткую палку с острым концом. Чтобы, при необходимости, тормозить на спуске.

Так оно и случилось.

Талый снег подморозило, волокуша легко скользила по насту. Кучум быстро понял свою новую обязанность. Тянул весело и даже с азартом. Несколько раз оглянулся, дескать, а куда это мы катим, почему не домой, в свою избушку?

Спуск прошли быстро.

Несколько раз волокуша, как и предугадал Костя, скользила по снегу сама, и пришлось притормаживать. Выструганная палка пригодилась. Кучум повизгивал и прибавлял шагу. Дальше тропа тянулась по распадку. Костя заметил еще одного соболя в кулёмке. И этот зверек висел на бревне, как самоубийца. Раньше Костя не придавал значения обыкновенной картине охотничьей жизни. Подумаешь, соболя прихлопнуло давком! А для чего поставлена хитрая кулём-ка?! Освобождал придавленного зверька и прятал в рюкзак. А сегодня – поди ж ты! – картинка навязчиво лезла в глаза. Плохая в тайге примета. Петли на дверях скрипели горестно. Соболь повесился в ловушке.

Нельзя давать себе слабость и думать про такие знаки.

Вот только кто их подает?

Останавливать Кучума Костя не стал.

Да и не смог бы подняться с волокуши, на которой лежал ничком и думал только о том, как бы не свалиться. Одной рукой держался за ветки лапника, другой придерживал палку-тормоз. Рюкзак и мелкашку мотало по спине.

Распадок прошли за час. Костя видел, что собака выбивается из сил.

Он понял, что на подъеме Кучум не вытянет.

Костер на этот раз разгорелся быстро. Давление поднялось и не давило пламя к земле. Он вскипятил воду и заварил лимонник. Хлеб отдал Кучуму. Собака сразу легла на снег, свернувшись клубком, и в тайгу за добычей не побежала.

Костя гладил лайку, прижимал голову Кучума к груди и шептал:

– Собака ты моя! Умница… Отдыхай! Что бы я без тебя делал?

Кучум уши прижимал и строго смотрел на хозяина. Лайки не улыбаются. Пистолет в брезентовом кармане поддавливал под сердце.

Костя лежал, опершись на руку.

Теперь он сам не понимал, как он мог думать об убийстве собаки.

Единственного его друга во всей тайге. А может быть, и в целом мире.

Флешбэк

Осень 1947 года. Двор собачьего питомника в Дуссе-Алиньском лагерном пункте

Майор Савёнков, интендант из Свободного, оперуполномоченный лагпункта Вадим, Летёха Василий и присоединившийся к ним Костя Ярков. Он тоже, как интендант Савёнков, в командировке. Полупьяная компания офицеров развлекается. На заднем дворе собачьего питомника натравливают друг на друга двух псов. Одного чалого, то есть серебристо-серого, больше похожего на волка, и черно-рыжего, той самой масти, которую знатоки называют чепрачной.

Офицеры в расстегнутых кителях и гимнастерках, без поясных ремней. Майор Савёнков вообще ходит по площадке в нательном белье, то есть в рубахе и кальсонах, зато в начищенных до блеска хромовых сапогах. Подпоясан офицерским широким ремнем, на котором висит кобура с пистолетом. Только что крепко выпили в кабинете у кума. Савёнков с Летёхой продолжили давний спор. Майор считает, что черно-рыжая овчарка, благородная, всегда бьет серебристого пса. Безродного метиса.

Смесь волка и собаки.

Собаки обеих пород хорошо себя зарекомендовали в лагерях на Дуссе-Алине. Чепрачные хороши в конвое, зато серебристые – отменные охранники. Те и другие тренированы на захват зэков.

Два дежурных из питомника приводят на поводках (тонкие цепочки) овчарок. Длинные красные языки повисли из пасти. Собаки не проявляют интереса друг к другу. Никакой, нужной сейчас спорщикам, агрессии.

– Взять! Взять его! – кричит, распаляясь, интендант.

– Собаки покормлены, товарищ майор! – вежливо поясняет проводник.

Он сержант, две лычки на погонах.

Собаки ложатся на палую листву.

Серебристый вообще уронил голову на лапы.

Вокруг стоит золотая осень. Такие бывают в сентябре на перевале. Уже нет комара и мошки. Утренние заморозки прижимают таежную гнусь на дно распадков. Небо высокое и гулкое, синева просвечивает сквозь ажурную листву дубов и осин. Главное богатство ургальской осени, конечно, в листве, немыслимо огненного цвета и палевых оттенков. Горят красными гроздьями рябины на склоне сопки, рыжьем отдают дубы и клены, фиолетово-зеленая ольха вдоль речки, почти голубые лапы елей.

В такие дни дышится легко и свободно. Поднимешь голову в небо, зацепишься глазами за облачко и провожаешь его, провожаешь взглядом.

Косте нравилось лежать на сухом мху, раскинув руки, и долго смотреть в синеву. В такие минуты кажется, что ничего плохого в твоей жизни не было.

Совсем ничего. Кровавого и страшного!

Но зато самое радостное еще случится. Еще будет в твоей жизни счастье.

Зэки тоже любят такую осень. Пока не прогнил и не зачах горизонт. И небо не накрыло бесконечным дождем гати, таежные дороги вокруг лагерей, выложенные по марям толстыми стволами стланика. И звериные тропы по распадкам и вдоль каменных полок не завалены буреломом. Зэки любят август и сентябрь потому, что ранняя осень хорошее время для побега. Нет такого зэка, который не мечтает о воле. А значит, и о побеге. И нет такого человека, будь он осужденным до скончания века по 58-й, или ургальским охранником-вохряком в жеваных погонах, который не валится в тайге на сухой мох и не провожает облака жадным взглядом.

Эх, эх!

Сталинка-Силинка…

Польская жидовочка с покатыми бедрами и тяжелыми грудями, которых Костя коснулся впервые. А может, она вовсе и не еврейка.

С такой пшеничной, по пояс, гривой.

Но Косте хочется думать именно так. Жидовочка.

Ему так легче.

Как только он выпьет, Сталина-красавица возвращается. Разные воспоминания лезут в голову. Хоть и очень короткие они.

День, ночь, вместе песню спели… Вот и все, по большому счету. А потом Сталинку забрали, грубо сорвав с груди подаренные Костей бусы. А ведь сказал же ему Френкель: «Забудь… У тебя еще будут всякие Сталинки!»

Нет у Кости никого. Не прав оказался Френкель. Долгими ночами Костя корит себя за то, что даже не пытается узнать, где сидит Сталина.

Не пробовал найти и хоть как-то помочь ей.

Косте надо быть своим среди своих. Этих расхристанных и жестоких офицеров-энкаведов. Энкавэдэшник – звучит примитивно и грубо! А энкавед – он чем-то ведает. Правда ведь?! Чем ведает? Человеческими судьбами.

Костя участвует в разговоре о породах собак, особенностях их дрессуры и преимуществах овчарок. Тем более что в собаках, особенно охотничьих, он неплохо разбирается. Хотя думает Костя сейчас все время о другом. Вернее – о другой. О Сталине Говердовской он думает.

Вадим послал в поселок кого-то из своих штабных придурков. На задний двор псарни доставили выпивку и закуску: хрусткие грузди последнего засола, моченую клюкву, сало с розовыми прожилками. Бутыль мутного самогона, заткнутую тряпкой.

А еще непочатую бутылку медицинского спирта.

Из запасов Лазаря Ефимовича Ревзина, местного врача, одноногого еврея.

Спирт – призовой фонд победителю спора.

У офицеров получился пикник на обочине ургальской осени.

Костя похохатывает, поплевывает себе под ноги и постукивает прутиком по голенищу сапога. Рассказывает последние новости из управления. Поползли слухи, что после ухода великого Френкеля в отставку ГУЛЖДС – Главное управление лагерей железнодорожного строительства, которое он возглавлял, вскоре расформируют.

– Нет, мужики! – скупо роняя слова, как будто он знает что-то особенно важное, говорит Ярков, нагоняет себе авторитета. – Все еще только по-настоящему начинается! На строительство тоннеля будут брошены дополнительные ресурсы. Это я вам точно говорю!

Две резервации тоннель пережил. Все боятся третьей.

Костя просит у кума закурить.

Они отошли в сторонку, и Вадим угощает Яркова великолепной беломориной, выбивая ее щелчком из пачки.

Кум говорит:

– Да! Кажется, ты прав. Снабжение опять пошло по первому разряду. «Беломор» Урицкого завезли. Предписание на днях пришло. Ждем новые этапы.

Костя подхватывает:

– А ты думаешь, чего меня сюда прислали?! Проверить готовность лагпункта к приему осужденных.

Вадим внимательно смотрит на Яркова.

– Ну, знаешь, клумбочек и цветочков, как было при Говердовской, я им не обещаю. Но по баракам распихаю… Помнишь еще Сталину Георгиевну?

Костя как будто задумывается:

– Это которая?

Кум снисходительно хлопает Костю по плечу:

– Ну ладно, не помнит он… Проехали! Мы тебя тогда даже не подозревали. Подумаешь – делов-то! Фронтовичок молодой, бабы настоящей не пробовал! Да и как не влипнуть?! У нас мужики на нее годами охотились. Да тот же Летёха. А тут залетный красавéц за ночь нашу биксу изюбровую завалил!

Он делает ударение на «е» в слове «красавец».

Костя хлопает себя по лбу – а-а-а, Говердовская?! Вспомнил.

– Кстати, не знаешь, где она срок мотает?

Вадим смотрит на Костю протрезвевшим взглядом:

– На Акуре, под Ванино.

– А что там – женская зона?

– Там лагпункт для женщин с детьми. Навестить сыночка не желаешь?

Довольный шуткой, кум опять пьяно хохочет.

Эх, эх!

У Кости тяжело колотится сердце.

Так, что стук его молоточком отдается в голове.

– Сталина родила?

– На Акуре других не держат. Там мамочный лагерь. Только ты опоздал, Ярков! Сам читал в приказе. Сто семьдесят одну бабу с детьми недавно вывезли с Акура. И расфасовали по другим лагерям. Если захочешь разыскать Говердовскую, обращайся – поможем.

Интендант Савёнков зовет Вадима. Кум, слава богу, отвлекается от опасного для Яркова разговора о Сталине Говердовской. Костя понимает, что нельзя ему ничего выведывать про Сталину. А выведывать хочется. По краешку ходит. Полтора года прошло после той памятной ночи. Неужели от него сыночек-то?! С другой стороны, в лагере с такой красавицей никто особо сюсюкаться не будет. Завалили в бараке на пересылке и…

Что – и?! Не ври сам себе, Ярков!

Твой сынок. И Вадим прямо сказал.

Костя кусает губы. Наливает себе полстакана мутного самогона.

Савёнков о чем-то договаривается с кумом, показывая на лежащих псов.

Старший проводник рысцой убегает на склад питомника и приносит ватную робу. Штаны и куртку с длинными рукавами.

Решили для разогрева потренировать собак на живой мишени.

Костя видит, как Летёха воинственно машет руками:

– А что, товарищ майор, правильно говорите! Раздрочим их на каком-нибудь доходяге!

Интендант возражает:

– Тут надо бы зэка покрепче.

Вадим отдает распоряжение. Приводят зэка, худого и жилистого, в стоптанных кирзовых ботинках. На шапке и на колене брезентовой брючины у заключенного нашита белая тряпка с номером. Зэк канючит:

– Может, не надо, гражданин начальник! Они у вас вон какие, волкодавы! Не справлюсь я…

– Не гнусавь, Ка-3820, – возбужденно говорит кум, – и не бзди раньше времени. Учебно-тренировочные занятия. Завтра на работу не пойдешь. Я распоряжусь насчет справки. А сегодня получишь пайку с салом. И стакан самогонки.

– На работу не пойду… – продолжает канючить К-3820, – меня и так все считают стукачом. Вы же обещали, гражданин начальник, в контору перевести. Все никак не переводите. У нас уже двоих шнырей поставили на ножи!

– А ты и есть стукачок, Жихарев! – весело отвечает кум.

Зэк понуро опускает голову.

Овчарки при виде зэка ловят ноздрями запах. От зэков он исходит особенный. Это запах костров, бараков, баланды и пропитавшейся потом кожи. Лагерные собаки ненавидят запах зэков. Они натасканы на него. Серебристый поднимает голову с лап, вглядывается в Жихарева и обнажает клыки. Он не лает и не рычит. Только дрожит в оскале его губа.

Серебристый пружинисто вскакивает на лапы.

А черно-рыжий уже рвется с поводка.

Цепочка натянулась в руках солдата-проводника.

– Чует, сука, вора! – торжествует Летёха. Он улыбается пьяной и куражистой улыбкой. В уголках его губ закипает слюна. Летёха тоже что-то чует. Как зверь. Сейчас будет потеха.

Зэка обрядили в ватный костюм.

Шею замотали воротником-муфтой.

Толкнули в спину: «Беги!»

Потом спустили вслед овчарок.

К-3820 бежит резво. Летёха бьет себя по ляжкам и орет: «Ату его, ату!» Интендант кричит звонким фальцетом: «Взять его, собаченька! Взять!»

Чепрачный догоняет жертву первым и бросается на спину. Зэк валится и начинает кататься по золотой листве.

Савенков торжествует:

– Мой-то – смотри, боец!

Овчарка срывает ватную муфту и подбирается к горлу зэка. Жихарев откуда-то из-за пояса выхватывает кусок заточенного прута арматуры. Ловко сует блеснувшую на осеннем солнце пику под ребро овчарки. Чепрачный, жалобно скуля, отваливается от зэка.

Савёнков выдергивает из кобуры пистолет:

– Вот ведь сука какая твой К-3820! Угробил собаку! Кум придерживает его:

– Не торопись. Сейчас посмотришь, что будет…

Серебристый пес подскакивает откуда-то сбоку и перехватывает руку зэка с заточкой. Стараясь пинками отбиться от овчарки, зэк теряет оружие. И тут серебристый хватает его за горло. Жихарев хрипит.

Сержант-проводник старается оторвать собаку от человека.

Тщетно.

Костя выдергивает свой пистолет и издалека целится в серебристого. Доигрались!

– Он же загрызет его!

Кум холодно смотрит на Яркова.

– Ну и загрызет… Я же пообещал ему, что завтра на работу не пойдет. И стакан спирта сэкономим.

Командует Летёхе:

– Добей его. Все равно не жилец. Пес ему аорту порвал. Правильная собака.

Костя тупо смотрит, как Василий подходит и стреляет в зэка.

Жихарев дергается и затихает.

Кум в спину говорит Летёхе:

– Запишите пэ-бэ. ПБ Ка-3820, о-эр – ОР. Он из пятого барака.

ОР – это общие работы. А ПБ – попытка к бегству. Серебристого с трудом отрывают от горла зэка.

Морда овчарки в крови.

Летёха говорит интенданту:

– Товарищ майор! Моя взяла… Забираю бутылку спирта! Интендант чего-то развеселился. Пьяный, конечно, почти вдрабадан.

– Нам-то по стакашку нальешь?!

Летёха тоже радуется. Победил в споре!

Вон он – седой пес, весь зашелся в кровавой пене.

– Налью, конечно!

Труп собаки чепрачной масти и труп человека в рваном ватном халате куда-то уносят. Жихарева тянут за ноги по палой осенней листве. Бушлат задрался до головы. Мы видим худое и жилистое тело.

Костя получает свою порцию спирта.

Выпивает одним глотком. Без закуски.

Трясет головой, как будто отгоняет от себя только что увиденное.

Офицеры продолжают развлекаться.

Вроде как ничего и не случилось.

На колышках и пнях расставляют пустые бутылки и ржавые консервные банки. Их много валяется на помойке.

Теперь соревнуются в стрельбе из пистолетов.

Здесь уж Яркову нет равных.

Он демонстрирует филигранное умение работы с парабеллумом. Костя по-ковбойски крутит пистолет на указательном пальце, подбрасывает – ловит и стреляет с ходу, повалившись на спину. Потом бьет сразу из двух, по очереди – с бедра. Прием называется стрельбой по-македонски.

Все время попадает в цель.

Бутылки звенят, банки катятся.

Интендант восхищен:

– Ну, ты и даешь, Константин! Настоящая полнота… Ярков подает один пистолет интенданту:

– Товарищ майор, стреляйте в меня! Стреляйте, стреляйте, не бойтесь, все равно не попадете!

Пьяный Савёнков в ужасе пучит глаза и поднимает пистолет.

Костя начинает делать разножку. Он прыгает с носка на носок, одновременно отклоняя тело то влево, то вправо. Прицелиться невозможно! Знаменитый смершевский прием – качать маятник.

Зажмурившись, интендант стреляет. Мимо! Костя мгновенно падает и снизу, выстрелом, сносит офицерскую фуражку с майора.

Савёнков смотрит на аккуратную дырочку в тулье:

– Вот это да… Ты где так научился?!

Костя совсем не запыхался.

– В Смерше. В засадах сидели неделями. Ждали братушек из леса. Командир опергруппы товарищ Климов заставлял тренироваться в стрельбе. Пистолеты у нас были с глушителями. Чтобы не привлекать внимания.

А теперь смертельный номер!

Савёнков и кум ставят бутылку на голову пьяного Летёхи. Под дно бутылки подкладывают дощечку. Чтобы бутылка случайно не упала.

Василия уже мотало из стороны в сторону, а тут подобрался.

Прищурившись, Ярков спрашивает Летёху:

– Не боишься?!

Какая-то отвага и кураж распирают Костю.

Василий, дурачась, отвечает:

– Промахнешься – я с тобой больше дружить не буду! И спирта не налью! Правильно, товарищ майор?!

Косте вафельным полотенцем завязывают глаза. Он стоит спиной к Летёхе, слегка раскачиваясь и как бы ловя нужную для опоры точку. Кум командует:

– Раз! Два! Три!

Костя резко поварачивается, приседает на одно колено…

Бутылку сносит с головы Летёхи выстрелом.

Василий пучит глаза.

Интендант важно изрекает:

– Вот какие ребята служат у нас, в НКВД! Так и быть, молодежь! Есть вторая бутылка спирта!

Солдаты-собаководы и охранники, толпящиеся поодаль, уважительно пропускают Яркова. Он побледнел. Прячет свой парабеллум в кобуру. Но прежде ставит пистолет на предохранитель.

Рычажок сухо щелкает.

Мы видим, как на флажке предохранителя открывает надпись «Gesichert».

Что по-немецки значит гарантированный.

Или защищенный. Сам по себе пистолет не выстрелит.

Весна 1956 года

Дуссе-Алиньский перевал

Кучум тянул волокушу из последних сил.

Костя почти потерял сознание. Он то погружался в картины своего недавнего прошлого, то, очнувшись, отмечал: прошли распадок, медленно ползут по косогору. К заброшенному поселку.

Громко каркали вороны и трещали над головой сойки. Уже совсем стемнело.

А на небе опять высыпали звезды. Особенно яркие после бурана.

Погода совсем наладилась.

Домик мерзлотной станции стоял на отшибе поселка. В домике, единственном, светилось окно и из печной трубы тянулся дымок. Такие поселки всегда возникали возле зон. В них жили вольнонаемные, их называли вольняшками. Офицеры из штата лагпунктов, с семьями, тоже селились здесь. Начкар, начальник караула, делил дом на двоих с главным инженером стройки. Сошки помельче ютились в бараках-общежитиях. Начальник лагпункта, как правило, жил в отдельном жилище. Домик даже внешне отличался от других. С крепкими ставнями и крыльцом, аккуратной поленницей березовых дров у завалинки. Возле крыльца круглые сутки топтался часовой в полушубке. Правда, у Сталины Говердовской было по-другому. Она, незамужняя и красивая женщина, делила дом с начальником охраны Дуссе-Алиньского тоннеля. Два разных входа для двух хозяев.

Все эти дома по истечении лет, и дом Говердовской тоже, обветшали, стояли с выбитыми окнами и обваленными печными трубами.

И только домик мерзлотной станции выглядел обжитым. Печь в нем топилась, снег у крыльца расчищен, кучкой лежали наколотые дрова. К воротам станции бежала тропинка, протоптанная в снегу.

Костя редко заглядывал в поселок. Не было надобности. Разводил второй костер у портала, быстро кипятил чай и возвращался в свою избушку. Иногда шел вéрхом, по охотничьей тропе. Но чаще всего по тоннелю. Удивлялся – его шаг совпадал с расстоянием между уложенными шпалами. Как будто специально кто-то рассчитал. Истопник не семенил, как семенят многие, шагая по шпалам, а шагал размашисто и уверенно.

Ему нравилось ходить по тоннелю.

Зимой в тоннеле было теплее, а летом прохладно.

Костя не слышал, как лаял Кучум у крыльца. Не видел, как из дома вышел тщательно выбритый, что совсем необязательно в тайге, мужик. Он подслеповато щурился. Лицо его украшали круглые очки. Самодельная оправа из тонкой проволочки. В руках бритый держал наперевес двустволку. Следом появилась высокая и статная женщина. Она охнула, перевернув человека на волокуше и заглянув ему в лицо.

Прижала руки к груди, стянула наброшенный на плечи платок у горла.

Сталина Говердовская, конечно, изменилась за прошедшие десять лет. Но красоты не потеряла. Добавилось стати, в пшеничных волосах заблестели сединки. Несколько лет в лагере для мамок с новорожденным сыном, потом расконвоировали, поселение… А два года назад попала под амнистию. Тогда выпускали на волю не только уголовников со стажем, но и преступников-малолеток, матерей с детьми, рожденными в лагерях. Сталина была уже замужем. Еще в лагере она встретила Герхарда. Герку, смешного очкарика, тоже расконвоированного, техника-климатолога, когда-то работавшего в Заполярье.

Врагов народа и троцкистов находили везде.

Даже на дрейфующих льдинах Ледовитого океана.

Недавно Герхарда и Сталину направили на Дуссе-Алинь. Кауфману поручили расконсервировать брошенную мерзлотную станцию.

Шли упорные разговоры о том, что стройка-500 будет возрождаться.

Кауфман и Сталина, вдвоем, затащили Костю в домик, уложили на дощатые нары. Герхард тут же нашел под мышкой у пришельца пистолет в аккуратном кармашке. Одобрительно сказал: «Парабеллум. Немецкий!»

Он вынул обойму, но не обратил внимания на патрон в стволе.

Внимательно осмотрел оружие, потрогал рычажок предохранителя – немецкая надпись «Gesicher» не закрывалась флажком.

– Предохранитель сбоит. Кажется, пружинка стерлась.

Кауфман, как многие типичные очкарики, разбирался почти во всем. В оружии тоже. Пистолет и обойму он положил на свой рабочий стол, стоящий впритык у окна. Потом осторожно размотал грязные бинты на шине, осмотрел ногу.

– У него открытый перелом. На ране началось нагноение.

– Это Костя Ярков, – ответила Сталина, – он отец моего Егорки. Я тебе о нем рассказывала. Пистолет у него с войны. Он был снайпером и служил в Смерше.

– Ты не знаешь, зачем он к нам явился? – спросил Кауфман.

И пальцем сдвинул на переносицу свои смешные очки. Потом он достал бутылочку со спиртом и обработал рану.

Костя застонал.

Он ничего не мог вспомнить. Какие-то тени метались по избушке, мучительно хотелось пить. Детская люлька висела у печки. Громко плакал ребенок… Или новые видения пришли к Яркову?

Наутро Сталина запланировала идти в горы. Герхард сказал, что от гангрены Костю спасет мох. Его надо заваривать и прикладывать к ране. Сильнейший природный антибиотик. По-научному – цетрария. Мох особенный, он похож на морские водоросли. Называют мох ирландским. Растет по расщелинам скал. А вообще-то он из породы лишайников.

Кауфман показал Сталине картинку в потрепанном справочнике «Растительность Верхне-Буреинского района».

Сталина вспомнила, что в детстве у нее был аквариум. С отцом они запустили туда рыбок. Гуппи сразу же спрятались в мелкочешуйчайтых водорослях, растущих на дне. Она примерно знала, какой мох надо было собрать, чтобы спасти Костю.

Ночью он стонал и метался на нарах, все время просил пить. Сталина вставала, кутаясь в шаль, подносила к потрескавшимся губам Кости кружку с водой. Герхард отворачивался к стене и громко вздыхал. Костя так и не пришел в себя. Кучум спал у дверей, спрятав нос в шерсть. Когда хозяин избушки вздыхал особенно громко, он поднимал голову и тихо рычал. Словно предупреждал о чем-то странного человека, до синевы выбритого, в круглых очках, который встретил их на улице. С двустволкой наперевес.

Сам Кауфман остался дома. Ему предстояло напилить досточек для шины. В хозяйстве станции недавно появилась небольшая циркулярка. И даже был свой генератор-американец. Мерзлотную станцию постарались оборудовать всем необходимым в тайге. Вот поэтому вечером в их окне теплился свет.

По тропинке, протаявшей в снегу, Сталина обогнула поселок и пошла мимо поляны, забирая вправо, к просеке. На поляне, из-под корки совсем уже тонкого наста, торчали затеси, похожие на реперные колышки, которые изыскатели ставят на трассах. На некотоых еще сохранились цифры, они, казалось, въелись в дерево. 2384, 3572… Имен и фамилий не было. Здесь хоронили заключенных. Они гибли от морозов и болезней, от постоянного недоедания, от непосильной работы на проходке в штольнях и на лесоповале.

Кого-то убивали при попытке к бегству. Кто-то был раздавлен обвалившейся породой или утонул в хлынувших в тоннель подземных водах. Мест захоронения зэков на Дуссе-Алине было несколько. И на южном склоне сопки, и в распадке. Но у просеки – самое большое. Поляна, кажется, раскинулась до горизонта.

Чем выше в гору поднималась Сталина, тем сильнее дул ветер и тем ярче светило солнце в глаза. Нагретые камни уже обнажились, и Сталина очень быстро нашла нужный мох. Цетрарию. Она ни о чем не думала. Не вспоминала их с Костей ночь любви.

Ни своего ареста.

Ни мук с младенцем-сыном в лагере.

Она просто собирала в холщовую торбочку целебный мох, который должен спасти отца ее сына. Скоро она согрелась от работы, распустила узел клетчатой шали, по-бабьи завязанной на спине, и присела на плоский и теплый валун. С розовыми вкраплениями. И тут она заметила цветок, похожий на эдельвейс, притаившийся в расщелине. Кругом еще лежали островки снега, да и ветер задувал ледяной, а цветок уже вылез и робко прятался за камень.

– Откуда ты? – прошептала Сталина и тронула пальцами лепестки.

От подножия сопки раздался скрежет и визг.

Кауфман включил циркулярку. В горах звук пилы, усиленный эхом, напоминал не то плач, не то крик. Как будто выли тысячи людей, похороненных у подножия сопки. Или скрежетали зубами.

Сталина вспомнила. Точно так же кричали матери в лагерном пункте Хуры (поселок назывался Акур), когда в 1947 году по зоне прошел слух, что новорожденных детей у зэчек отберут. А сам лагпункт расформируют.

Сталина тогда только родила Егорку. Ему было три или четыре месяца.

Сталина легла на камень, прижалась к нему всем телом, закрыла уши ладонями, чтобы не слышать страшного воя пилы.

Ничего уже нельзя поделать…

Ничего!

Костя вернулся!

Никогда она не любила Кауфмана.

Он просто спас ее и сына-малыша от смерти. И вот Костя вернулся.

И ничего она не сможет с собой поделать.

Новые испытания приготовила ей судьба.

Тяжелый и плоский, серо-розовый валун отдавал ей свое тепло.

А из долины, где уже пробивала талый лед бесноватая река Чёрт, доносились рыдания и стоны зэков.

Затемнение. Флешбэк

Лагерный пункт Акур. Весна 1947 года

Сталина Говердовская грудью кормит ребенка. Мальчик почти лысенький, с жидкими вьющимися волосиками. Сталина по-прежнему белокурая. Только мы уже замечаем серебристые нити в ее голове. А мальчик черненький. В отца, наверное. Ребенку месяца три. А может, четыре. Сталина в офицерской гимнастерке, той самой, в которой и была арестована. Края рукавов и воротничка уже замахрились. Потрепанная юбчонка, кирзовые стоптанные сапоги. Офицерские у нее давно отобрали уголовницы-марухи. Поверх гимнастерки на плечи наброшена вязаная кофта, какая-то на вид несуразная. История появления у зэчек этих самовязаных кофт такова. Рядом расположен лагерь японских военнопленных. У японцев сохранилось хорошее нательное белье. Шерстяные рубахи и кальсоны. Зэчки бегают к ним на свидания. Японцы расплачиваются за любовные утехи своими ценными кальсонами. Женщины кальсоны распускают на нитки.

Вяжут себе кофты, а своим детям комбинезончики.

Барак, в котором сейчас происходят события, особенный. В нем содержатся маленькие дети. Они еще не зэки, конечно. Потому что очень маленькие. Но обязательно ими станут. Другой судьбы у них нет. Кто-то родился в тюрьме. Или на этапе. Кого-то вместе с матерью, изменницей родины или воровкой, отправили в неволю. Кто-то понес уже в лагере, от охранника… В проходах между нарами детские ясельки. Странное гуканье стоит в бараке. Оно доносится из кроваток. Дети в лагерных приемниках долго не могут научиться говорить. До четырех лет они гукают и тревожно воркуют, как голуби. По проходам снуют неопрятные тетки – няньки, набранные из числа лагерных старух. Няньки не любят детей. Разве что пеленку поменяют. Целый день груднички лежат на спине. Матерей допускают в барак на кормление детей грудью два раза в день. В разных лагерях время на кормление отводилось по-разному. От 15 до 40 минут. Не успела докормить – надзирательницы отбирали у матерей малюток.

Так что Акур – типичный мамочный лагерь.

Таких яслей, детприемников и детских домов в стране оборудованы тысячи.

Органы НКВД столкнулись с жизненной проблемой: среди врагов народа оказались беременные женщины и матери с маленькими детьми на руках. Куда их девать и как содержать?!

23 октября 1940 года Приказом № 194, за подписью заместителя народного комиссара внутренних дел СССР Чернышева объявлена «Инструкция по санитарной службе тюрем НКВД Союза ССР». Ее четвертый раздел назывался «Содержание детей заключенных».

Это обширный и чудовищный по лицемерию и фальши документ.

Приведем лишь отдельные строки инструкции.

Из Общего положения:

При поступлении в тюрьму заключенных матерей, имеющих грудных детей, дети принимаются и содержатся в тюрьме в возрасте до полутора лет, т. е. до того возраста, когда ребенок перестает нуждаться в материнском молоке… (После полутора лет ни в чем материнском, помимо молока, ребенок уже не нуждается?! – А.К.)

Содержание детей в тюрьме должно быть организовано так, чтобы они могли нормально расти и развиваться. Все помещения для детей должны быть сухими, теплыми, с хорошим доступом солнца и воздуха… (Особенно – солнца! – А.К.)

Игрушки допускается иметь резиновые, целлулоидные, костяные, не портящиеся при мытье и кипячении.

Для детей, имеющих кожные заболевания: пиодермии, фурункулы и др. выделяется особая ванночка. Перед купанием детей все ванночки тщательно моются и дезинфицируются…

Он (ребенок) должен иметь отдельную детскую кроватку, обеспеченную постельными принадлежностями…

Подглавка 2

«Содержание детей в тюремных яслях»

Детские ясли для грудных детей заключенных матерей организуются при одной наиболее крупной тюрьме НКВДУНКВД области (республики)…

Ясли должны иметь спальные комнаты с площадью пола не менее 3 кв. метров на каждую детскую кроватку. (Если помните, то на одного зэка полагались нары площадью 2 кв. метра – меньше, чем для грудничка! – А.К.)

Кормление производится в течение 20–30 минут по расписанию, составленному врачом яслей. В эти часы надзирательницы выводят заключенных матерей из камер в детясли. Поэтому комната для кормления должна больше отвечать требованиям тюремных помещений, иметь на окнах решетки, матовые стекла в рамах, двери с «глазками» и на запоре и т. д.

Туалетная комната служит для высаживания детей на горшки…

Для прогулок детей используются веранды, садики и прогулочные площадки…

Дети, в возрасте до года, размещаются вместе со своими матерями в просторных, светлых, хорошо проветриваемых камерах…

Господи, на все воля Твоя! Даже про комнату с горшками не забыли. Интересно, а там-то были предусмотрены решетки и «глазки»?! Кто-то же сочинял эту иезуитскую инструкцию про светлые и просторные камеры, про садики, где так хорошо гулять с младенцем на руках, и про то, что в тюрьмах дети должны нормально расти и развиваться.

Существовали и многочисленные (секретные) инструкции о методах допроса несовершеннолетних. Только две цитаты:

В качестве свидетелей могут допрашиваться не только несовершеннолетние, но и малолетние, т. е. дети в возрасте до 12 лет. УПК не устанавливает минимального возраста малолетнего, ранее которого он не может быть допрошен в качестве свидетеля (то есть он еще не говорит, а только гукает, но его уже можно допрашивать?! – А.К.).

Никакие тактические правила допроса несовершеннолетних и малолетних не могут подменить творческой инициативы следователя, вдумчивого и чуткого отношения к допрашиваемому, установления с последним психологического контакта…

Две последние выписки – из «Настольной книги следователя». «Методические указания Прокуратуры СССР о ведении допроса несовершеннолетних свидетелей». Здесь надо вспомнить, как следователь ломал тяжелой подставкой пальцы мальчишке-подростку на глазах у матери. Такой была его творческая инициатива.

Тяжелые воспоминания о содержании детей в неволе приводит Энни Эплбаум в книге «ГУЛАГ. Паутина большого террора». Вот цифры: в 1943–1945 годах через детприемники прошло 844 142 бездомных ребенка. 52 830 стали потом малолетними преступниками и оказались в исправительно-трудовых колониях.

Детей рожали в тюрьмах, на этапах, да и в зонах тоже. Женщины беременели в основном от охранников. Некоторые залетали специально, чтобы попасть под амнистию. В 1949 году Сталину была направлена докладная записка: в лагерях находится полмиллиона женщин. Из них беременны 9300. 23 790 имеют при себе маленьких детей до семи лет.

Опять цифры…

Никуда нам не деться от них. Они, как клопы, которые сыплются и сыплются на тельца младенцев с верхних балок бараков. Целыми ночами мамки по очереди дежурят у кроваток, обирая напившихся кровью паразитов.

А еще ведь и вши.

Содержание детей было ужасающим в лагерях во все времена. Начальник ГУЛАГа Матвей Берман (1933 год) пишет – и тоже Сталину, только, в отличие от Энни Эплбаум, совершенно секретно:

«Питание детей неудовлетворительное, отсутствуют жиры и сахар, нормы хлеба недостаточны. В отдельных детдомах (их также называли деточагами – А.К.) наблюдаются массовые заболевания детей туберкулезом и малярией. Так, в Полуденовском детдоме Колпашевского района из 108 детей здоров 1. В Широковском – Каргосокского района – из 134 детей больны: туберкулезом – 69 и малярией – 46».

Матвей пожалел Сталина. Он привел не самые страшные примеры детского геноцида в лагерях. Ребятишки искали объедки на помойках, собирали крапиву и лебеду. Есть воспоминания о том, как обезумевшие от голода детки ели кал и землю. В записках бывших воспитанников таких учреждений обнаружились воспоминания Натальи Савельевой о детдомовском лагерном меню: «В основном суп из сухой рыбки корюшки и картошки, липкий черный хлеб, иногда суп из капусты».

Удивила корюшка.

Массово корюшка водится в нескольких местах. На Неве, в Балтийском море, на Камчатке и на Сахалине. И, совершенно точно, на Нижнем Амуре. Помогли архивы. Оказалось, что Савельева была воспитанницей деточага в поселке Маго.

Порт Маго на Амуре!

В 60-х годах прошлого века автор воспитывался в школе-интернате № 5 поселка Маго. Факт не специально придуманный и подогнанный под сюжет. Так совпало. Из-за корюшки. Мы спали тогда уже на чистых простынях, ели вкуснейшую рыбу-кету с картошкой – главную еду в здешних местах, рис с мясом, пироги. У нас бывали яблоки и мандарины, конфеты «Ласточка». Никто из нас не болел туберкулезом. Повариха тетя Зоя, женщина с лицом, исполосованным морщинами, как шрамами, однажды рассказала: «Здесь когда-то был страшный детдом. Содержали под охраной маленьких преступников, детей врагов народа. Я работала истопницей, а потом – нянечкой… Что творилось!»

Тетя Зоя доверяла мне. Я помогал ей носить дрова на кухню.

Став постарше, любил колоть тяжелым колуном витые еловые чурки.

А со сталинских времен тогда ведь прошло всего ничего: каких-то от силы десять лет.

Не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе.

Большая история только кажется большой. А встретишься с ней глаза в глаза, копнешь чуть глубже, и она окажется твоей личной историей…

Моего деда, сахалинского каторжанина и партизана из отряда анархиста Тряпицына, потом организатора первой на Амуре рыболовецкой артели, репрессировали и сослали все на тот же Сахалин. Уже как троцкиста и японского наймита. Я, внук врага народа, то есть чесир в чистом виде, член семьи изменника родины, мог бы лазить по помойкам, собирать лебеду, а скорее – дикий лук, растущий на скалах. Так не случилось только потому, что я родился на десять лет позже описываемых в романе событий. Мне было два года, когда умер Сталин.

Примерно в то же время дед вернулся с Сахалина второй раз.

Свою песню про черного ворона он пел до самой смерти.

Я вспомнил о ней в предисловии к роману.

Сталина блаженно закрывает глаза.

Маленький Егорка деснами прихватывает сосок. Какой сильный родился сыночек! Кажется, весь в отца…

Блатнячка Нинка, она кормит сына по соседству, злым шепотом рассказывает Сталине о том, что сегодня ночью всех детей отберут и увезут неизвестно куда. Может, в Ванино. А может, сразу на Ургал. Кто же знает?

Нинка говорит, сузив и без того свои рысьи глазки.

– Если придут за сыночком, я размозжу ему голову… Схвачу за ноги и тресну об угол!

Нинка год назад проведала, что всем женщинам с детьми, как и беременным, обещана амнистия. Потому и залетела. Хахаль у нее давно уже был, из конвойных. Веселый сержант Петро. Когда Нинка сказала ему, что забеременела, Петька испугался и насупился.

За связь с зэками могли выгнать из вохры.

Петро угрюмо сказал:

– Мы же договаривались, Нинуль…

Воровка ответила:

– Не шухарись, фраер. Я тебя не знала и знать не знаю!

Нинка с понтами. Работала наводчицей на поездах дальнего следования Москва – Владивосток. Выдавала себя за респектабельную пассажирку – жену командира-пограничника, высматривала хорошие вещи, украшения и дорогие чемоданы. Ночью открывала защелку на дверях купе, для подельников. Взяли с поличным в Хабаре.

На зоне тоже не пропала.

Зэчек в Акуре кормили акульим мясом. Татарский пролив рядом. То ли от неправильного питания, то ли от подступающей цинги у женщин стали опухать ноги, появились незаживающие язвы. Врачи их называли трофическими. Тут как раз бригаду отправили на сенокос, выделили несколько лошадей. Нинка подговорила товарок одну лошадку прирезать. Стали варить и жарить мясо. Язвы на ногах пропали. Бригадирше сказали, что лошадь утонула на переправе в Хуте – здешняя речка так называлась. Нинка же надоумила вырыть в тундре яму.

Мясо долго хранили во мху, на вечной мерзлоте.

Нинка стройная, но вертлявая. Порядком уже захватанная. Как черенок зэковской лопаты. Кто успел первым схватить, тот и копает.

Сначала Говердовская доверилась воровке, делилась с ней женскими тайнами. Нинка спросила:

– Мужика, небось, хочется?!

Сталина отшутилась:

– Егорка есть. Мне его хватает.

Нинка хохотнула, закинув голову:

– Так я тебе и поверила! А пальчика не пробовала?!

– Какого пальчика?

– А такого… Попробуешь пальчика – не захочешь мальчика! Хочешь, я тебя?! А потом ты меня… Да не криви рожу, я подмоюсь!

Сталина после разговора месяц обходила Нинку стороной.

А потом кормежка детей вновь свела их вместе.

И не к такому привыкаешь.

Говердовская пытается успокоить Нинку:

– Не будут они этого делать. Посуди сама. На Акуре, в нашем лагпункте, больше ста кормящих мамок.

Разговор услышала Валентина Касатонова – жира, жена изменника Родины, из Читы. У нее пацан уже большенький, лет, наверное, шести. Почти не говорит мальчишка. Мычит, какие-то нечленораздельные звуки произносит и машет руками. Но зато рисует удивительно. Овчарки, вышки с колючей проволокой, бараки… А еще снег, косо летящий в свете фонарей. Что видит, то и рисует. Как-то Валентина сумела мальчишку сохранить. Говорит: «Воспитала Юрика под нарами…» На Акур Касатоновы попали недавно – перевели с Дуссе-Алиньского лагпункта.

Там ложкомойки и швеи тоже прятали Юрку.

Иногда администрация на таких переростков закрывала глаза. Известно много случаев, когда малолеток не разлучали с мамками.

На фронте пацаны-подростки становились сыновьями полка.

Юрик Касатонов был сыном барака.

Валентина встревожена особо:

– Кого они послушают? Как им прикажут, так и сделают. Надо идти к гражданину майору Окулову, начальнику лагпункта! Всем вместе идти.

После кормления толпа мамок окружает барак, где располагается управление лагпункта. Действовать – значит побеждать. Сталина Говердовская знает такой закон жизни в лагере. Поэтому она в толпе зэчек. Хотя по беременности, еще полгода назад, Говердовскую счастливо расконвоировали. Помогли бывшие офицеры-сослуживцы. Не все же становятся зверьми. Людьми тоже кое-кто остается.

На крыльцо выходит начальник лагпункта майор Окулов с несколькими подчиненными. Из-за спин выглядывает Кауфман. Глазами выискивает в толпе Сталину. Они познакомились совсем недавно. Говердовская ему понравилась. А кому может не понравиться Сталина? Кауфман, троцкист и враг народа из Заполярья, плавал на льдине по Ледовитому океану. Измерял толщину и температуру льдов. Смешно. Кому нужно знать толщину льдов в Ледовитом океане? Белым медведям, чтобы не провалиться?!

Попутно Кауфман создавал там подпольную шайку троцкистов.

Из тюленей он ее создавал, что ли?!

Кауфмана тоже быстро расконвоировали, но срок не скостили. Отправили на стройку-500, исследовать вечную мерзлоту. Очень были нужны специалисты. Мосты, тоннели, саму трассу часто прокладывали на глазок, по рабочим чертежам. Ведь проект БАМа был принят госкомиссией только в 1945 году. Та самая книга, которая есть у Сталина и у Кости Яркова. Очень скоро Кауфмана на стройке оценили и зауважали. Герхард был усидчив, скрупулезен до занудства и часто утомлял своей придирчивостью. Он буквально выносил мозги начальникам партий, маркшейдерам и прорабам. Кауфман находил неточности и грамматические ошибки во всей проектно-сметной документации.

Он точно указывал места, где надо рыть колодцы, ставить откосы, строить подпорные стенки, виадуки и прокладывать трубы. К Герхарду приезжал советоваться сам Гвоздевский, начальник стройки-500 после Френкеля, генерал-майор инженерно-технической службы Бампроекта НКВД. Кауфман улучил момент и указал генералу на неточности в готовом проекте. Федя, бывший кузнец в железнодорожных мастерских, лишь хохотнул, побренчав многочисленными медальками на полноватой груди.

Орден Красного Знамени, врученный во время Гражданской войны самим Фрунзе, Гвоздевский крепил на грудь только в особые дни.

А вообще у него было три или даже четыре ордена Ленина.

В книге Гвоздевского и компании, которая уже цитировалась в киноромане, есть строчки, которые нельзя было написать без помощи Герхарда Карловича Кауфмана. Вот они:

«Сплошная вечная мерзлота охватывает участок между хребтами Северо-Муйским и Дуссэ-Алинь… (В то время название Дуссе писалось через «э». Как и Чёрт – через «о». Мы уже упоминали об этом. – А.К.) Мощность вечной мерзлоты в районе мало изучена. Имеющиеся данные по Буреинскому угольному бассейну у р. Ургал и по хребту Дуссэ-Алинь показывают ее мощность в этих участках порядка 34–45 метров. В центральном горном участке линии, по-видимому, мощность ее будет порядка 50–60 метров, а может быть, и более».

Не должна огорчать оговорка «может быть». Она означает, что пытливый Кауфман еще не успел побывать там, на центральном горном участке, обозначенной инженерами Гвоздевского линии. Но, кажется, еще побывает. Вон как он посверкивает круглыми очочками, обнаружив в толпе Сталину.

Он даже ей делает какие-то знаки рукой.

Из толпы мамок кричат:

– Куда вы хотите увезти деток?!

– Мы сегодня будем ночевать в деточагах!

– Псы! Кого вы хотите натянуть?!

На самом деле звучит другое, запрещенное слово – грубый синоним слову «обмануть». Но автор обещал в начале романа, что не позволит своим героям материться. Потому что судьба их и страдания выше грязного мусора лагерной жизни.

Из толпы исторгается выкрик, стон:

– Псы!..

И совсем жалобно:

– Дайте чистых пеленок!

– Запретите нянькам-сукам пихать в рот детям горячую кашу!

Начальник лагерного пункта поднимает руку. Он боится бунта мамок. Кстати говоря, в его околотке, и даже на самой Ванинской пересылке, они случаются довольно часто. Бунты и побеги.

– Никто не собирается отбирать у вас детей! Я не позволю нарушать режим вверенного мне исправительно-трудового учреждения! – выкрикивает майор.

Вой и плач в толпе усиливаются. Женщины подступают к самому крыльцу.

Зэчек окружает конвой с автоматами и собаками. Звучит команда начкара:

– На колени!

Начальник караула дает предупредительную очередь над головами.

Почему они всегда, в случае чего, ставили зэков на колени?

Потому что в позе раба ты ничего не можешь сделать. Единственное – ползти к ногам повелителя. Не успеешь выломать дубину, схватить черенок лопаты или лом. Не бросишься крушить вышки охраны и рвать колючую проволоку.

Зэчек разводят по баракам.

Сталина улучает момент и подходит к Герхарду.

Она ведь бесконвойная, перемещается по лагерю свободно.

Кауфман – он и сейчас тщательно выбрит, озирается по сторонам:

– Сегодня ночью они вывезут детей. Не знаю куда… Распоряжение пришло из Комсомольска.

Сталина держит в зубах веточку багульника. Багульник горчит на губах. Она долго смотрит куда-то мимо Герхарда. Опять весна. И Егорке, который так озорно прикусывает грудь матери, всего три месяца.

Опять пахнет свежей зеленью и йодом. Так пахнут водоросли.

Откуда-то со стороны побережья и Татарского пролива ветер приносит крики чаек. Отец моряк и капитан. Она так любила море и вышивала парусники. И Костя Ярков уже никогда к ней не вернется.

А одну вышивку она все-таки успела подарить ему.

На обед акулье мясо.

Сталина смотрит в глаза Кауфману. Он подслеповато щурится.

– Ну хорошо… – говорит она, – я пойду за тебя замуж. Только давай договариваться сразу. Общих детей у нас не будет. У тебя есть Матильда, у меня Егор.

Герхард берет Сталину за руку, и они идут в кабинет начальника лагпункта.

Ночью в бараке почти никто не спит. Нинка-воровка первой слышит тихий рокот моторов. Крытые грузовики подбираются к деточагу на малых оборотах, с выключенными фарами.

Нинка фурией врывается в барак к спящим детям. Вспыхивает свет. В 47-м году в Акуре уже была подстанция. Нинка мечется по бараку. Никто не может ничего с ней поделать. Она хватает своего сынка за ножки и со всего размаха бьет головой о бревенчатую стенку барака.

Детки проснулись в бараке, заплакали и загукали.

Опять утробный клекот голубей. Которые еще не летают.

На Нину кидаются охранники, пытаясь заломить ей руки.

Она выскальзывает из рук солдат и бросается к другим кроваткам.

Нинка обладает теперь нечеловеческой силой.

Потому что она сошла с ума.

На губах ее пузырится пена.

На нее бросаются другие зэчки, валят на пол. Солдаты бьют ее прикладами, пинают сапогами. Нинка, уже окровавленная, визжит:

– Размозжите им головы! Удавите их всех!

Мы видим, как начальник лагпункта говорит с кем-то по телефону, яростно машет рукой. На полу барака валяется белый сверток, весь залитый кровью.

Рано утром вереница матерей с младенцами на руках, по очереди, идут и лезут, по трапикам в три ступеньки, в крытые грузовики. Те самые, которые ночью пришли на Акур. Камера крупно показывает лица женщин. Многие из них в шалях, повязанных узлами на спине. Очерчены строгие лица, губы сжаты. Уже не разобрать, кто из них уголовница, а кто политическая.

И мы понимаем, что перед нами портреты не мамок, а матерей.

Русских матерей с детьми на руках.

Маленькие свертки с детьми напоминают полешки дров. То ли березовых – у некоторых белые конверты. То ли еловых – у большинства дети замотаны в серо-коричневые лохмотья. Такая чешуйчатая кора.

Есть дети в серых комбинезончиках.

В тех самых, связанных из шерстяных кальсон японских военнопленных.

Отдельно от всей вереницы, у барака управления, стоит Сталина Говердовская с маленьким Егоркой на руках. Она не уезжает. Начальник лагпункта разрешил остаться Говердовской. В отдельный воронок, в смирительной рубашке, грузят Нинку-воровку.

Она катается по земле, мычит, дико хохочет и пускает розовую пену.

…Майор Окулов возвращается в свой кабинет. Пожилой и грузный человек, он садится за письменный стол и тяжело роняет голову в ладони. Краем глаза замечает, что стол завален какими-то уродливыми игрушками – куклы из тряпок с глазами-пуговками, березовые кубики, выкрашенные лагерной, темно-зеленой, краской. А еще рисунки, бессмысленные кружочки и черточки. Попалось солнце – с глазами, волосатое, идет на тоненьких паучьих ножках. Дети рисовали.

Окулов поднимает голову и вопросительно смотрит на своего заместителя – лейтенанта.

Лейтенант поясняет:

– В мамочном бараке подобрали…

Окулов перебирает рисунки и вдруг, среди вороха листочков, находит узнаваемые картинки: столовая, фонарь, летящий снег, колючая проволока и вышка… Человек в тулупе и валенках держит на поводке собаку. За спиной у него автомат.

– А это кто нарисовал? Ребенок так не может.

– Иван Алексеевич, мы вам не докладывали. У зэка Касатоновой, осуждена как жена изменника родины, сын уже взросленький, лет, наверное, семь… Юрик Касатонов. Всем бараком его прятали.

Окулов рассматривает следующий рисунок. Изможденная женщина держит на руках кричащего младенца. Кричащего, потому что рот у ребенка круглый. Видно, орет так, что глаза из орбит вылезают. Рядом горит костер. На заднем плане какая-то черная дыра.

– Где это? – спрашивает начальник лагпункта.

Лейтенант пожимает плечами:

– Их на Акур с Дуссе-Алиня перевели… Похоже, он нарисовал тоннель.

– А что за скобка у нее над головой?

– Мы тоже сначала понять не могли, товарищ майор. А потом няньки нам разъяснили. Она ему по вечерам сказки рассказывала. Про королей и царевен. Это у нее что-то наподобие короны. А может, нимб…

– А костер зачем горит? Она что – собирается ребенка в огонь бросить?!

В ярости Окулов вскакивает со стула, сгребает игрушки и листочки со стола и бросает в печурку.

– Вранье! Все вранье! Не может в семь лет ребенок рисовать святых! Гадины и враги народа! Нарочно так подстроили… И дети их – змееныши, сучье племя!

Окулов выскакивает в коридор. Лейтенант берет рисунок женщины с ребенком у тоннеля, аккуратно сворачивает в четыре раза и прячет в карман гимнастерки.

Майор возвращается с бутылкой водки и двумя захватанными стаканами.

– Давай выпьем, что ли… Голова сегодня с утра прям раскалывается. Давление, похоже, опять падает.

Камера показывает нам, как в огне печурки корчатся листочки с детскими каляками-маляками, горит кукла, у которой на голове вместо волос – солома, стреляет искрами игрушечный короб с ручками и круглым колесиком, похожий на зэковскую тачку…

– Иван Алексеевич, вы не знаете – куда их?

Мы сразу понимаем, о ком спрашивает лейтенант.

Окулов опять роняет голову в ладони. Не помогает водка. Давление скачет, потому что с берега недалекого здесь моря идет теплый фронт.

– А ты думаешь, что я знаю? – отвечает Окулов.

И наливает по полстакана водки.

Матерям разрешили уехать вместе с детьми. 177 кормящих женщин было вывезено в то утро из Акура. Их дальнейшая судьба неизвестна. Она не прослежена историками ГУЛАГа.

Зачем решили у мамок отнять детей? Кому пришла в голову такая идея?

По устойчивой легенде, возникшей позже, все матери, вместе с детьми, были отравлены молоком, которым их напоили в одном из перевалочных пунктов.

Не нашлось подтверждения страшной версии.

Но и дальнейших следов акурской истории тоже не нашлось.

Зато удалось проследить, откуда она возникла.

Вспоминает Андрей Зинковщук, узник Соловецких лагерей:

«В 1929 году на Соловецком острове работал я на сельхозлагпункте. И вот однажды гнали мимо нас мамок. Так на Соловках называли женщин, которые рожали там ребенка (их так называли во всем ГУЛАГе.) В пути одна из мамок занемогла, а так как время было к вечеру, конвой решил заночевать на нашем лагпункте. Поместили этих мамок в бане. Постели никакой не дали. На этих женщин и детей страшно было смотреть: худые, в изодранной грязной одежде, по всему видать, голодные. Я говорю уголовнику Грише, который работал там скотником:

– Слушай, Гриша, ты же работаешь рядом с доярками. Пойди, разживись у них молоком, а я пойду к ребятам, попрошу, что у кого есть из продуктов.

Пока я обходил барак, Григорий принес молока. Женщины поили им своих малышей. Сердечно благодарили они нас за молоко и хлеб. Конвоиру мы отдали две пачки махорки за то, что позволил нам сделать доброе дело. Потом мы узнали, что эти женщины и их дети, которых увезли на остров Анзер, все там погибли. Каким ж извергом нужно быть, чтобы творить этот произвол.

Воспоминания Зинковщука были опубликованы в Челябинске, в 1993 году в одной из газет.

Соловецкий остров Анзер.

Дальневосточный лагерь мамок Акур.

Вот и опять почти срифмовалось.

Бывшая заключенная Оксана Громадская, жена Владимира Енукидзе – племянника верного соратника Ленина Авеля Енукидзе, вспоминает такую историю. Ее приводит в своих записках «Ванинская пересылка» Альвина Шашкина:

«Старенький пароход вез заключенных по северным морям. В одном из портов перегрузились в речное суденышко и пошли вверх по Печоре, но в селении Абезь Оксану сняли – пришло время рожать. Здесь в ветхой, продуваемой всеми ветрами ненецкой лачужке в ноябре родилась дочь Дина. Не выжить бы ей в том страшном холоде, если бы лагерное начальство не позволило Володе быть рядом. (Этапированные, с детьми, жены изменников Родины и чесирки, арестанки всех возрастов, в Архангельске встретились с мужьями. – А.К.) Через несколько месяцев начались спешные сборы – предстоял новый этап. Несколько дней пути по реке, затхлый воздух трюма, неясность предстоящего действовали угнетающе. Оксана ждала второго ребенка, и дорожные тяготы были для нее особенно мучительны. С восторгом узнали женщины, что на очередной стоянке можно будет прогуляться с детьми по берегу. И как только пароход причалил, все без промедления высыпали на берег. Матери и дети радовались солнцу, свежему воздуху. Но не успели они толком походить по земле, как поняли, какую злую шутку сыграли с ними конвоиры: пароход ушел, оставив их всех без мужской поддержки. “Больше мы никогда не встретились со своими мужьями”, – вспоминала Громадская».

Оксану Громадскую арестовали за то, что во время обыска на их с Володей Енукидзе квартире обнаружили брошюрку об истории конспиративной Бакинской типографии «Нина», написанную Авелем Енукидзе.

Каким нужно обладать воображением, чтобы сначала разрешить встретиться с мужьями, а потом оставить женщин с детьми одних на берегу.

Дети своих отцов уже никогда не увидели.

Весна 1956 года

Мерзлотная станция на перевале Дуссе-Алинь

Костя очнулся.

Сломанная нога, обложенная запаренным мхом и укрепленная шинами-дощечками, не болела. Из тела ушел жар, предметы не двоились, а ясно проступали перед глазами. Он увидел Сталину, которая сидела у окна и грудью кормила ребенка. Сначала он подумал, что мечется в бреду и все, что он видит, по-прежнему его больные фантазии. Кружка с водой, стоящая на низкой скамеечке рядом с нарами, микроскоп на столе и желтый радиоприемник «Амур». Сам стол, заваленный капканами и какими-то термометрами, женщина, сидящая к нему вполоборота. Пучки трав, развешанные по стенам избушки. Но на краю стола лежит его парабеллум. Обоймы в нем нет. Он вспомнил, как сам заряжал пистолет перед выходом в тайгу. Значит, кто-то обойму вынул.

Потом он услышал, как завозился под нарами Кучум. Собака сразу учуяла, что хозяин пришел в себя. Костя также отчетливо вспомнил, как его ночью заносили в дом. В комнате было очень душно. И там плакал ребенок. Он лежал в люльке, подвешенной к балке потолка.

Не поворачивая головы, Сталина буднично спросила:

– Ну что, Костантин Ярков, лейтенант Смерша, очнулся?

Костя хрипло ответил:

– Да.

– Ты сильно ослаб. Сейчас я напою тебя бульоном. Вот только докормлю Настю. Настя наша с Герой дочка. Сначала мы не хотели детей. А потом оно как-то получилось. Само. Ты почему не искал меня, Костя?

Костя хрипло ответил:

– Я искал.

Врал, конечно.

Знал ведь, что Сталину отправили на Акур, в лагерь мамок. Оправдывал себя тем, что Сталина вышла там замуж.

И про Кауфмана тоже наводил кое-какие справки.

– Ты знаешь, такая жизнь была…

– Да, десять лет прошло, – согласилась Сталина, – девять я прожила с Герхардом.

– Так он у тебя Гера или Герхард?

– И так и так можно. Одно слово – Кауфман. Он хороший. Правда, зануда.

Она печально рассмеялась.

А какая была жизнь?

Ярков стрелял по беглым зэкам. И они падали ничком на снег. Пил стаканами спирт и получал почетные грамоты. Учился в институте и дрался с уголовниками на вокзалах. Зажигал костры в Дуссе-Алиньском тоннеле. Иногда молился.

Его Апостол учил молиться.

Вот только непонятно: научил ли?!

А Сталина спала на снегу и ела акулье мясо. Отбивалась от коблих – женщин в образе мужиков и ковырялок – приторно-угодливых лесбиянок. Короткая стрижка, брюки, заправленные в сапоги, папироса в уголке рта. Портрет типичной коблихи. А вся на изломе, нервная и гибкая – ковырялка.

Их так называли.

Еще Сталина продавала за кусок хлеба свои вышивки.

Шила рукавички-верхонки в мастерской.

Так и выжила.

Оказалось, что все десять лет они продолжали любить друг друга.

Так бывает.

Кажется, что ты уже забыл свою единственную ночь любви, но вдруг ты видишь, как в утреннем морозном тумане колонны зэков идут к костру, который ты только что развел у жерла тоннеля. Они тоже хотят погреться. И твоя любимая тоже приходит вместе с ними. И встает за твоей спиной. Ее лицо можно даже потрогать, поправить волосы, сбившиеся из-под платка и припорошенные инеем. Можно даже согреть своим дыханием ее ладони.

Так бывает.

Ты уже смирилась с женской долей, выпавшей тебе на веку. Родила не любимому, но спасшему тебя человеку ребенка. И снова взялась вышивать нитками мулине бесконечное море. Как вдруг однажды вечером, почти уже ночью, у крыльца твоего домика, затерянного в тайге, залает собака. И в беспамятном человеке на волокуше ты узнаешь его.

Единственного. Которого ты вспоминала каждую ночь десять лет подряд. Ты пойдешь мимо старого кладбища, чтобы собрать в горах снадобье, и услышишь стоны людей. Невидимые миру слезы.

– А где наш сын? – спросил Костя.

– Егорка? Он в Чегдомыне. В интернате для детей таежников. Там ребятишки охотников и оленеводов.

– Ты назвала его Егоркой…

– Ты же сам мне рассказывал. Как у чалдонов? Сына называют в честь отца. Дочь – именем матери. У тебя ведь отец был Егором? Я их, кстати, искала, твоих родителей, на Ургале. Мне сказали, что они умерли. А про тебя толком никто не знал. Говорили, мол, учится где-то в институте. В Комсомольске. А нам в города с Герой ездить не разрешается. Мы до сих пор поднадзорные и должны жить на химии… Как на поселухе. Ну, ты знаешь. Они сказали, что Дуссе-Алинь скоро снова будет спецпоселением. Герку послали восстанавливать мерзлотную станцию. Я по хозяйству. А ты как здесь оказался? Ты охотник, Костя?

– Нет, – ответил Костя, – я истопник тоннеля. И я тебя ищу.

Сталина ловко, не стесняясь Кости, спрятала грудь в кофточку и поправила пряди волос, нависшие над лицом.

– Да ладно, Костя… Ищет он! Все быльем поросло.

Она подошла к нарам и наклонилась над Костей.

Он потянулся ладонью к лицу Сталины.

Хлопнула дверь в сенцах.

Вошел Кауфман.

– Очнулся, охотничек?! Как это тебя угораздило?

Следующая сцена будет такой.

Прошло время, и нога у Кости стала подживать. Но он делал вид, что ему по-прежнему трудно вставать и передвигаться по избушке.

Ему нравится, что Сталина помогает ему умываться, кормит чуть ли не с ложечки. Он выжидает, когда она наклонится над топчаном, где лежит Костя, и в вороте платья будут видны ее по-прежнему тугие груди.

Костя побрился опасной бритвой. В хозяйстве нашлось несколько бритв и кисточек для взбития пены. Кауфман брился с завидным усердием каждое утро. Зачем бриться мужику в тайге?! Герхард, видимо, дисциплинировал себя.

Щеки Кости налились румянцем, а черный чуб пошел прежней, чалдоновской, волной. Да и у Сталины глаза заблестели. Она уже сидит на краю постели, позволяет Косте гладить свою руку. Пока только до плеча.

Сидят как голубки, воркуют… Многое вспоминают.

Кауфман дома не бывает. Каждое утро он уходит в маршрут за пробами грунта и за своими мхами. Маршруты становятся все длиннее.

А Кауфман все неразговорчивее.

Как-то, наклонившись, она не выдержала и припала на грудь Кости.

Охнуть не успела. А Костя не растерялся.

Да Сталина сильно и не сопротивлялась.

Завозилась и заплакала Настя в кроватке.

Сталина подхватилась, распеленала девочку, положила рядом с собой.

Настя сразу развеселилась, загукала, ползает по топчану, хватает мамку и чужого дядьку за голые пятки. Костя заметил, как Сталина потихоньку, голой ступней, отталкивает девочку. Костя засмеялся. Ловко, хоть нога-то по-прежнему в шине, соскочил с нар и посадил Настю на коврик.

Лохматую медвежью шкуру, лежащую у кровати.

Отметил про себя: «Герыч-то не промах… На медведя ходит!»

Сталина, простоволосая и полуголая, опершись на руку с удовольствием смотрит, как Костя возится с Настей. Из-под топчана выполз Кучум, наблюдает за Настей и хозяином. Собака не рычит, а лишь слегка скалится, обнажая сахарные клыки. Костя подзывает лайку и строго говорит:

– Будешь охранять… Это наша дочка.

Кучум прижимает уши.

Сталина неслышно плачет. Мы видим, как слезы текут по ее щекам.

Настя хватает Кучума за уши, треплет, пытается залезть на собаку и, довольная, хохочет. Кучум виновато глядит в глаза хозяина, повизгивает, но не уворачивается. Кучум – помесь волка с лайкой. Одним хапком рвет горло кабарги.

Из желтого радиоприемника «Амур», обмотанного черной изолентой, сквозь треск и завывания прорезается голос московского диктора:

«Закончился двадцатый съезд партии! С отчетным докладом выступил Никита Сергеевич Хрущев. Съезд осудил практику отрыва идеологической работы от практики коммунистического строительства, идеологического догматизма и начетничества! Съезд указал, что гражданские войны и насильственные потрясения не являются необходимым этапом пути к новой общественной формации. На съезде с речью выступил товарищ Анастас Иванович Микоян, который раскритиковал сталинский Краткий курс истории ВКП(б), отрицательно оценил литературу по истории Октябрьской революции, Гражданской войны и Советского государства…»

Сталина вскакивает и бросается к приемнику. Пытается поймать уплывающую радиоволну. Но из приемника вновь раздается треск.

Хочется услышать главное.

Но главного тогда еще не передавали по радио.

Зато теперь известна точная дата происходящего на заимке. 25 февраля 1956 года. В тот день на закрытом утреннем заседании Н. С. Хрущев выступил с докладом «О культе личности и его последствиях». Культ личности Сталина впервые был осужден публично. В докладе также поднималась проблема реабилитации партийных и военных деятелей, репрессированных при Сталине. Смягченный вариант доклада обнародовали в качестве постановления Президиума ЦК КПСС 30 июня 1956 года. В Советском Союзе доклад опубликовали полностью, спустя более чем тридцать лет, только в 1989 году, в журнале «Известия ЦК КПСС».

Сталина оборачивается и видит: Кучум поднялся и осторожно ходит по избушке. Настя вцепилась в его шерсть и ходит рядом.

Это ее первые шаги.

Костя говорит, как бы извиняясь:

– Ей сколько? Девять месяцев? Девочки начинают ходить раньше пацанов. Мне мать рассказывала, что я вообще пошел в полтора года.

В сенцах раздаются шаги. Входит Герхард. Обметает веничком снег с торбозов, снимает с плеча двустволку и вешает ее на гвоздь у двери. Потом проходит в комнату и тяжело, как старик, садится за стол.

Протягивает ноги в торбозах.

Говорит Сталине:

– Помоги стянуть… Совсем сегодня ухайдокался.

Сталина встает перед ним на колени. Помогает снять меховые сапоги.

Как бы между прочим Кауфман берет со стола Костин пистолет, загоняет в рукоятку обойму. Предохранитель не щелкает.

– У тебя предохранитель сбоит, – говорит Герхард и передергивает затвор, – смотри, не отстрели себе яйца!

Он думает, что Ярков носит пистолет на поясе. Бывали случаи, когда предохранитель сбрасывал и люди ненароком стреляли себе в ногу.

Или – в пах.

Костя насмешливо отвечает:

– Себе ни за что! А кому-нибудь другому – запросто!

Сталина встает между ними. Забирает у Кауфмана пистолет и протягивает его Косте. Он прячет парабеллум в брезентовый карман-кобуру под мышкой.

Долго и тяжело Герхард смотрит на них:

– Ну и что же мы теперь будем делать, господа энкаведы?!

Кауфман закуривает короткую трубку, эвенкийскую.

И выходит на крыльцо.

Костя хрипло говорит Сталине:

– У меня есть золото… Я намыл по ручьям. Возвращайся ко мне. Ты его все равно не любишь. Настю я в обиду не дам. И Егорка будет жить с нами. Не пропадем.

Сталина зябко кутается в пуховую шаль.

– При чем здесь золото, Костя! О чем ты говоришь… Он спас меня и Егорку от смерти.

– Расскажи, какой он?

– Кто?

– Егорка.

Сталина улыбается.

– Ну какой?! Упрямый. Брови на лбу черные, сросшиеся. Чалдон – он и маленький чалдон! Про тебя я ему уже рассказала. Два дня ходил смурной. Но Герхарда по-прежнему зовет отцом.

Через месяц Костя уходит из домика мерзлотной станции. Он идет, прихрамывая, опираясь на палку. Нога срослась кривовато, и теперь Костя – колченогий. Так в его шахтерском поселке, на Ургале, мальчишки дразнили хромых фронтовиков. Ничего! Товарищ Сталин был сухорукий, а он будет – колченогим. Костя знает, что Сталина любит его и такого.

Сталина вышла Костю проводить. Обнимает за шею, шепчет:

– Когда придешь?

Костя недолго думает.

– Когда его не будет дома, ставь на окошко герань. Я издалека, из распадка, в бинокль увижу. Хоть завтра приду! – Он смеется: – Доковыляю… Дойти не смогу – приползу! Теперь так всегда будет.

И крепко, в губы, целует Сталину.

Костя сильно спешит. Он подходит к тому месту, где кулёмка сбила его с ног, а река подхватила и кинула на камни. Старательский лоток лежит на берегу, кверху дном. Ручей не унес его, а выбросил на берег. Ступня ноет, но Костя так устраивается на камнях, что нога не мешает ему. Для этого приходится присесть на валуны, чуть ли не в воду. В торбозах хлюпает. Студеная вода в ручье, такая же, как и месяц назад.

Только наледи подтаяли и осели. И нет уже заберегов. Костя не обращает внимания на холод. Он промывает песок.

Вот они, блестки! Тускловаты, но зато много. Будущая для них со Сталиной жизнь. Костя расплатится за все страдания, которые он принес Сталине и их сыну Егорке.

Уже лето.

Здесь оно жаркое, хотя и короткое. Для Сталины и Кости счастливое лето.

Сталина почти бежит по тропинке к восточному порталу, в домик истопника. По той самой тропинке, по которой они когда-то шли, обнимая друг друга. Только багульник уже отцвел.

Зато иван-чай бушует.

И все так же беснуется в каменном каньоне неукротимая речка Чёрт.

Дочку Сталина взяла с собой.

Не оставишь же, в самом деле, ребенка одного на таежной заимке.

Герхард уходит в горы на целый день.

Кучум издалека услышал быстрые шаги Сталины и выскочил на тропинку. Не лаял, а сразу же бросился облизывать лицо девочки. Костя уже стоял на крыльце. Обнял Сталину, она уткнулась лицом в его грудь. Ничего не страшно с любимым. Костя увлек Сталину в избушку. Девочку оставили у крыльца играть с собакой. Сталина остановила нетерпеливого Костю.

– Подожди… Еще успеем. Нам надо серьезно поговорить. Я не могу больше обманывать Кауфмана. Он знает, что ты ходишь ко мне.

– Переходи ко мне в избушку вместе с Настей. С Кауфманом я поговорю. Как мужик с мужиком. Он поймет меня.

Костю охватывает небывалая радость. Все еще устроится!

Он вытаскивает на улицу свой самовар. Медь бликует на солнце.

– Чаи будем гонять, чалдонские!

Самовар быстро закипает. Костя топит его смолистыми шишками. Костя водружает самовар во дворе на маленький столик и уходит за чайными чашками и конфетами. Он хочет устроить семейное чаепитие. Как бывало у них в доме, когда отец с матерью были живы.

Девочка гоняется за собакой, весело хохочет. Кучум уворачивается от Насти и задевает столик. Кипящий самовар опрокидывается и падает со стола. В каком-то метре от Насти. Сталина, побледневшая, роняет чайные чашки. Чашки разбиваются. Костя в два прыжка подскакивает к девочке и хватает Настю на руки. Девочка плачет.

– Испугалась, доченька моя… Ах, этот кобель! Вот мы сейчас его!

На медном самоваре видна вмятина.

Костя, с оттяжкой, пинает Кучума. Лайка, с визгом, отлетает в кусты.

– Не надо, Костя! Зачем ты так?!

Сталина, как подстреленная птица, машет руками. Костя впервые назвал их с Геркой девочку дочкой… Понятно, своих детей не знал. Егорку-то, сына, он еще в глаза не видел. Он и правда будет любить ее детей.

Костя сидит на крыльце. Обхватил голову руками.

Корит себя за суетливость и спешку.

Ведро кипятка… На Насте не осталось бы живого места. Кто?! Кто подает ему эти знаки?!

Клацала, как затвор автомата, щеколда на лагерном запоре. Скрипели несмазанные петли на дверях. Соболь висел в ловушке, самоубийца. Ручей разбил Костю о камни. А как нес ту женщину высокий и, кажется, рябой зэк, на руках, прямо навстречу пулям? Помнишь?! И попросил – не добивай, уже готовы, оба…

Скуля и повизгивая, из-под крыльца вылез Кучум.

На животе подполз к хозяину.

Эх, эх!

Костя обнял собаку за голову. Прижал к груди.

Ну чего ты, Кучумка. Зачем ты мне лижешь руку? У кого, Господи, мне просить прощения? Перед всеми виноват. Перед сыном Егоркой, которого ни разу не видел, перед Сталиной, которой век завязал, перед девчушкой маленькой, которую чуть не погубил… Перед отцом ее, который не может поднять ружья…

Мы видим, как плачет Ярков.

Смена кадра.

Кауфман, крадучись, подходит к мерзлотной станции. Из кустов он наблюдает за домиком. На окне стоит цветок герани. А утром горшка не было. Герхард понимающе хмыкает, неслышно подходит к крыльцу и распахивает двери. Никого. И дочку взяла с собой.

Вот у них до чего уже дошло.

Теперь она сама к нему бегает.

Правда, вещей с собой никаких не взяла.

На подоконнике валяются рыжие пыжи.

Такими пыжами только Костя Ярков забивает свои патроны.

Герхард достает бутыль со спиртом, наливает себе стакан.

Потом переламывает двустволку и загоняет патроны с картечью.

С дробью на медведя не ходят.

Костя возбужденно строил планы.

Лежали на кровати, Сталина из окошка наблюдала, как Настя играет с собакой. Кучум не давал девочке уходить со двора в близкую тайгу, тянул за подол платьишка.

Настя хохотала, пряталась за собачью будку и дразнила Кучума.

– Надо уходить отсюда. Он не даст нам жить.

– Нет. Кауфман другой человек. Он мстить не будет, но не простит. И потом – куда мы уйдем, Костя? У меня ребенок на руках. А еще Егорка.

– Сначала доберемся до Ургала, дом родителей заколоченный стоит. Потом, через Чегдомын, до водомерного поста на Бурее. У меня там верный человек живет – дядя Коля Бородин, смотритель поста. Ты его, наверное, помнишь. Он в вашем лагпункте почтарем придурялся.

– Зачем нам на Бурею? Останемся на Ургале, попробуешь на работу устроиться. Если не получится – тайга прокормит. Ты же охотник! Егорку из интерната заберем.

Костя возбужденно соскочил с кровати, захромал по комнате.

Схватил свою книгу про БАМ, стал показывать карту.

– Смотри! Вот здесь, за Усть-Ниманом, нашли много золота… На ручье Большой Йорик. Я на Йорике работал когда-то. В старательской артели. Охранял прииск. Сейчас там открыли большой рудник. Поставили поселок, есть драги. Но от старателей золото тоже принимают!

– Зачем нам золото, Костя?!

Костя как-то некрасиво, хищно, засмеялся.

– Как говорит Мыкола-бандеровец, визьмэшь в руки – маешь вещь… Мыкола и нашел то золото. Его люди нашли.

– Странное какое-то название речки. Большой Йорик. У Шекспира, в «Гамлете», шута при короле звали Йориком. Гамлет нашел его череп в могиле.

– Да знаю я, читал. Проходили в институте.

В лагерях мало кто читал книги. Да и что там стояло, на полках в библиотечке?! Один Горький, Алексей Максимович.

Странички из его книг хорошо шли на самокрутки.

Глаза Сталины затуманились.

Она как будто что-то вспомнила. Ведь была у них с Костей другая жизнь. Литературный кружок, студенческий театр. Она играла, конечно, Офелию. Споры и стихи до утра.

А что теперь? Парабеллум под мышкой у Кости, торбоза и телогрейка, призраки зэков плачут под горой. Да речка Чёрт, как загнанная, бьется в ущелье. Даже летом здесь наледи. Не тают. Почему же так тяжко обернулась для них жизнь? А лагерь… Кому там было легко?

Неожиданно для себя Сталина произнесла вслух… Вспомнила!

– Alas, poor Yorick! I knew him, Horatio: a fellow of infinite jest, of most excellent fancy…

И что-то там еще дальше, на английском языке.

Читатель, конечно, помнит знаменитый монолог Гамлета! «Бедный Йорик! Я знал его, Горацио: это был человек с бесконечным юмором и дивной фантазией. Тысячу раз носил он меня на плечах, а теперь… Как отталкивает мое воображение эти останки! Мне почти дурно. Тут были уста – я целовал их так часто. Где теперь твои шутки, твои ужимки? Где песни, молнии острот, от которых все пирующие хохотали до упаду? Кто сострит теперь над твоею же костяной улыбкой? Все пропало».

– Not one now, to mock your own grinning? quitе chapfallen, – закончила Сталина.

Все пропало.

Костяная улыбка.

Костя ничуть не удивлен. Сталина у него не только красавица, но и умница. Редкое сочетание для женщины. Такой была Костина мать. Вместе с отцом они жили долго и счастливо. И Косте хочется повторить такую жизнь.

Костя – тоже не ургальский лапоть, кое-что и он помнит:

– Знаешь, царские топографы, которые первыми открывали те места, были образованными людьми. Инженеры. Я читал о них в исторических справочниках. На берегах ручьев изыскатели-инженеры находили человеческие останки. Старатели ведь приходили раньше них. Люди всегда гибли за металл. Поднял такой топограф череп с косы и произнес: «Бедный Йорик!» А второй подхватил: «Давай назовем речку Йорик!» Там два Йорика – большой и малый. И поселок так назвали.

Сталина с интересом слушала Костю.

Но закончил он неожиданно:

– А вообще-то Ёрик, с эвенкийского, большой ленок. Я ловил там ленка до двадцати килограммов. Со временем что-то перепутали в буквах: вместо Ёрик стали писать на картах Йорик.

Покачиваясь, Кауфман шел по тропинке к домику Кости. Вот и посмотрим сейчас, кто из нас беднее! Ноги еще держали его. Двустволку нес наперевес. Герку мотало из стороны в сторону. Даже на зоне пить не научился. Очки висели на носу, потому что были подвязаны сзади, за дужки, то ли веревочкой, то ли резинкой.

Дочка протянула руки, он подхватил ее. Лайка недовольно посмотрела им вслед.

Так и вошел в дом. На одной руке Настенька, в другой двустволка.

Костя соскочил с кровати, потянулся к парабеллуму, лежащему на столе.

Но Сталина, простоволосая, в прозрачной комбинашке, уже стояла между ними. Кауфман снял очки и зачем-то начал протирать стеклышки.

Потом сказал:

– Его я убивать не буду… Я убью тебя.

Вскинул ружье.

Сталина уже отобрала у него ребенка и держала дочку на руках.

Мягко отодвинула наставленное на нее дуло.

– Никого ты не убьешь, Гера! И напиваться тебе не стоило. Горе ты луковое!

Кауфман покорно прислонил двустволку к подоконнику, сел за стол, уронив голову на руки, и заплакал. Плечи его тряслись от рыданий.

– Ты предала меня, Говердовская! Все поляки предатели.

– Ты меня спас с Егоркой. Я этого никогда не забуду.

– Вот ты меня и отблагодарила.

– Ты прекрасно знал, Гера, что я тебя никогда не любила. И про Костю я тебе все рассказала. Сердцу не прикажешь. А Егорку ты не любишь.

– Я его еще полюблю.

Кауфман упрямо поднял лохматую голову. Мутным взглядом обвел комнату и увидел на столе аккордеон, покрытый салфеткой-вышивкой. Морской парусник. Работа Сталины. Рукодельница.

– Уже спроворила… Я научу Егора играть на скрипке!

Тут встрял Костя.

– Не надо его учить играть на скрипке. Это мой сын. И он будет играть на аккордеоне.

Кауфман снова уронил голову на руки и сразу захрапел. Ударная доза спирта свалила Герыча с ног. Костя и Сталина осторожно перетащили его на деревянные нары, покрытые оленьей шкурой. Кроме панцирной кровати, в свое время взятой Костей из барака, была еще и лежанка.

– Ты знаешь, я его таким никогда не видела. Он мог выстрелить в меня.

– Не посмел бы… Они все трусоватые и осторожные.

– Кто они?

– Ну… очкарики, гнилая интеллигенция. Как мы их звали. Таких было много в институте, где я учился. Большинство. Ты не знаешь, зачем он хочет научить Егорку играть на скрипке?

– Все евреи хотят научить своих детей играть на скрипке!

Неожиданно раздался голос Кауфмана:

– Я не еврей, господа энкаведы! Мой дед, Константин Карлович фон Кауфман, дворянин и почетный член Петербургской академии наук. Генерал-инженер, служил у кавказского наместника Муравьева-Карского. А вы все – голь перекатная! Комсомольцы, добровольцы. Беспокойные сердца. Вохряками были вы, вохряками и останетесь.

И снова захрапел.

Прошло еще время. Что-то, после того прихода пьяного Кауфмана, изменилось в Сталине. Она куталась в шаль, подолгу сидела у окна. Вещи они решили перенести в зимовье Кости. Кауфман их встретил угрюмо. Не угрожал, молча смотрел за тем, как Сталина увязывает свои и дочкины платьишки в узел. Потом сказал:

– Можете здесь оставаться. Я договорился, меня переводят. На Дуссе-Алинь пока никого не назначают. А здесь все полегче, генератор есть, горячая вода опять же. А ему какая разница, как топить тоннель: с востока на запад. Или с запада на восток.

Сталина вышла на крыльцо. Костя в дом не заходил, ждал на дворе.

– Герхард нам предлагает перебраться на станцию. Он уезжает.

Костя ответил:

– Нет, Сталина! Нам теперь надо жить в своем доме.

А она и не возражала.

Кауфман помог перенести вещи. На прощание сказал:

– Дочку не отбирайте. Я буду с ней встречаться. На алименты можешь не подавать. Всегда помогу деньгами.

Костя задиристо ответил:

– Сами справимся!

Кауфман невесело посмотрел на него:

– Ты с собою лучше справься… Береги ее!

Непонятно – кого беречь?!

Сталину или Настеньку? Лучше, конечно, беречь обеих.

Костя с утра решил идти на ручей. Летом он топил тоннель через день. Когда Костя собирался мыть золото, в движениях его появлялась спешка и суетливость. Он то выходил на крыльцо и смотрел на небо. То опять перебирал рюкзак с нехитрой снедью. Сталина давала в дорогу кусок сала, лук, холодную картошку.

Сталина вдруг попросила:

– Оставь мне пистолет. Боюсь я чего-то. Кауфман опять напьется и придет с ружьем.

– Не придет. Я вчера в бинокль наблюдал. Он уже вещи собрал и ждет дрезину с Ургала.

Но парабеллум оставил.

Самородок вывернулся неожиданно. Был он небольшой, но тяжеленький. От счастья у Кости задрожали руки. Уже нынче можно перебраться на Ургал. Купят квартиру или дом. Родительский совсем обветшал… Егорку заберут из интерната. А может, сразу в Комсомольск рвануть?! Там работу скорее найдешь. Да к тому же Мыколе Гринько в артель можно податься. Он возьмет! А еще лучше на Большой Йорик. За один сезон столько заработаешь!

Снова взялся за лоток. Сколько раз старался на ручье – все какая-то муть попадалась. Пыльца. А тут, откуда он выкатился?!

Костя, радостный, после обеда прибежал к зимовухе. Летел как на крыльях.

Закричал от калитки:

– Смотри, что добыл!

Кучум, кажется тоже от избытка чувств, залаял.

Черный самородок поблескивал на ладони, бил лучиками.

Радостное настроение передалось Сталине. Ярков сейчас сделает все, чтобы Сталина и дети обрели свой дом и долгожданное счастье.

Удача теперь не покинет их.

Костя крикнул:

– Лови!

И кинул увесистый камешек Сталине.

Сталина засмеялась и поймала. Кинула в ответ.

Они игрались как дети, получившие новую игрушку.

Смотрели друг на друга влюбленными глазами. Все получится. Кауфман больше не придет с двустволкой наперевес. Егорка вернется к отцу и матери. Новый дом, просторный и светлый, они построят.

– А теперь ты лови! Потяжелее…

Сталина кинула Косте пистолет.

Костя сразу включился в новую игру. Он поймал парабеллум, ловко прокрутил его на пальце – по-ковбойски, как умел это делать только он один, повалился на бок и с земли снова кинул пистолет Сталине. Она хотела поймать его так же ловко. Сталина умела обращаться с оружием. Но на этот раз промахнулась. Пистолет выскользнул из рук и ударился рукояткой о вымощенную камнем дорожку у крыльца.

Раздался выстрел.

Сбитый предохранитель не сработал.

Сталина медленно опустилась на колени.

На груди на платье, слева, расплывалось кровавое пятно.

Она успела прошептать:

– За что же ты меня так, Костя…

И повалилась лицом вперед.

Все. Недолгое их счастье закончилось. Не бывать светлому дому.

Неслучайно опрокинулся самовар с кипятком. Недаром скрипят петли на дверях. И зэки под сопкой строятся и строятся в колонны.

В беспамятстве Костя забежал в избушку. Настя спокойно играла с тряпичной куклой, сделанной из пряжи. Она называла ее Ярни. На английский манер. Наверное, мама научила. Ярни по-английски пряжа.

Выстрела Настя не слышала.

Костя бежал по тоннелю, обхватив голову руками. Куда он бежал, зачем?

Что будет с девочкой, оставшейся в доме? Кто похоронит Сталину? Кто поверит в то, что он не убивал свою любимую?! Предатель…

За что же ты меня так, Господи!

Эхо повторило его крик. И стихло под сводами.

Настало время Яркову проститься со Сталиной навсегда.

Настало время и автору проститься со своими героями-зэками.

Хотя кинороман еще не кончается. И нам предстоит вернуться на перевал. Почти через четверть века. Прощаюсь же я потому, что более подходящего момента для прощания в киноромане не найти. Бухает, как чугунным боталом в колокол, мое израненое сердце.

Это ничего, что от века мы пока всё еще язычники.

Вера приживается трудно.

Гневно, как кулаком по столу, стучит моя память.

Не совсем уж мы Иваны, не помнящие родства.

Голос ломается и хрипит.

Табака совсем не осталось в моем кисете.

Нет и глотка воды в походной фляге.

Есть только коробок спичек, чтобы развести свой последний костер.

Да еще патрон в обойме пистолета.

Всей правды сказать не умею. Но, даст Бог, я еще осмелюсь.

Прощаюсь с теми, кто замерзал на Дуссе-Алиньском перевале.

Кто толкал вагонетки с породой.

И тянул по деревянным мосткам тачку. Скрипело колесо…

Кто падал на колени в ледяную шугу, моля о смерти, как об единственном спасении. Прощаюсь с Зиной Семиной, хабаровской швеей, и с ее мужем Захаром Притуловым, бригадиром бетонщиков. Я хотел вас уберечь – не смог. Сбился предохранитель.

С Мыколой-бандеровцем, заклятым врагом советской власти.

С каждой страницей он становился мне почему-то ближе. С Апостолом – он и меня учил молиться, Стоятелем путей, врачом-вредителем Ревзиным… Со всеми, чьи имена остались цифрами на колышках под Дуссе-Алинем.

И с тобой прощаюсь, Писатель Йорик. Я хотел быть похожим на тебя. Оставляю тебя метаться на серых простынях Ургальской больнички. Обещать могу единственное. О романе «Истопник», спрятанном в черенке зэковской лопаты, я расскажу потомкам.

Метет злая поземка, колючая крупа сечет лицо, снег залепляет глаза.

И в белесом мареве смертельной вьюги растворяются предзонник, вышка с часовым, одинокие фонари на зоне. И тачка, вмурованная в гранит у портала тоннеля, тоже пропадает во мгле.

К кому идти, Господи?! Кому, по-собачьи, лизнуть руку? У кого просить прощения?

Тяжелее креста, чем вынести, Ты не даешь.

Затемнение.

Костя вернулся к зимовью.

Он еще не знал, что будет делать. Но бросить девочку рядом с погибшей матерью он не мог. Издалека он увидел, что на разъезде стоит дрезина и Сталину на самодельных носилках несут два мужика в форме. Обходчики. Следом идет Герхард. В одной руке у него старый чемодан, за другую уцепилась Настя. Грудь Сталины перебинтована.

Кучум дернулся бежать к девочке, но Костя удержал его за ошейник.

Когда дрезина уехала, Костя вошел в дом и собрался в дорогу.

Кто поверит в то, что пистолет выстрелил случайно?!

Костя взял карабин с патронами, в вещмешок бросил котелок, соль, спички. Сгреб с аккордеона вышивку— морской парусник.

Пусть останется память.

Из альбома вырвал фотографию Сталины. Совсем еще девчонка, в беретке, рабфаковская блуза, на шее бант. А еще захватил карту и компас.

На Дуссе-Алиньском перевале Костю Яркова больше никто и никогда не видел.

Прошло 10 лет

Весна 1966 года. Буреинский водомерный пост

Льда уже почти нет. На Талаканский створ плывут последние льдины из речки Тырмы. Вечером, у костра, поют студенты-туристы. Костя Ярков, отец Климент и смотритель поста, старый знакомец Яркова, дядя Коля Бородин, тоже сидят у огня со студентами. Новые люди не часто появляются на водомерном посту. Туристы с начала года первые гости здесь. Ярков, Бородин и Апостол изрядно постаревшие. Сколько лет минуло с той поры, когда мы их впервые встретили в нашем киноромане?! Косте уже под пятьдесят, дядя Коля и Апостол разменяли седьмой десяток.

Студенты поют какие-то новые, таежным отшельникам не известные, песни.

Перелетные ангелы

Песня

Нам ночами июльскими не спать на сене,

Не крутить нам по комнатам сладкий дым папирос.

Перелетные ангелы летят на север,

И их нежные крылья обжигает мороз.

Опускаются ангелы на крыши зданий,

И на храмах покинутых ночуют они,

А наутро снимаются в поход свой дальний,

Потому что коротки весенние дни.

И когда ветры теплые в лицо подуют

И от лени последней ты свой выронишь лом,

Это значит – навек твою башку седую

Осенит избавление лебединым крылом.

Вы не плачьте, братишечки, по давним семьям,

Вы не врите, братишечки, про утраченный юг, —

Перелетные ангелы летят на север,

И тяжелые крылья над тундрой поют.

Парни в ковбойках и геологических куртках-энцефалитках, с ними две девушки. Модные, одеты и выглядят соответственно времени. Короткие стрижки с челками, в обтяжку свитера, кеды и брючки. Романтики и бродяги. Бригантина поднимает паруса. Им надоело говорить и спорить и любить усталые глаза. Шестидесятники.

Песню «Перелетные ангелы» Городницкий написал в 1964-м.

Песня посвящалась узникам ГУЛАГа.

Парни и девушки только что одолели на байдарках порожистую речку Тырму. И теперь они идут к Талаканскому створу.

Ищут остатки сталинских лагерей.

А чего их искать?! И на Тырме, и на Ургале лагерные вышки еще стоят. На тоннеле бараки до сих пор не сгнили! Хоть сейчас заходи, растапливай печку и вари картошку… На карте-двухкилометровке, куда ни глянешь, везде пометка «бар». То есть бараки. Вот, посмотрите.

Костя сбивчиво рассказывает парням, но совершенно ясно, что он хочет заинтересовать девушек:

– Я знаю одно место на трассе. Там тачки на деревьях выросли. У Дуссе-Алиньского тоннеля. Тоннель долбили зэки. С одной стороны женщины, а навстречу им – мужики!

Дядя Коля Бородин шепчет Косте Яркову: «Ты поаккуратнее со своими рассказами. Кому они теперь нужны?» Отец Климент, высохший уже совсем, в черном подряснике и в шапочке-скуфейке, приносит в чайнике чай, заваренный морошкой, молча разливает по кружкам.

– Ой, морошка! – удивляется одна из девушек, миловидная, с подведенными губами. – Откуда она?!

– Ледник у нас есть, – скупо поясняет Климент, – тут же кругом вечная мерзлота. Свежую ягоду с лета морозим, до весны потом хранится.

От морошки девушка переходит к непонятному для них:

– А как это на деревьях выросли тачки?!

Костя поворачивается к ней:

– Когда лагерь закрывали – амнистия вышла, зэки побросали все. Чашки, матрацы, инструмент рабочий. Толпами уходили из лагерей. А тут как раз из Свободного, городок такой, подвезли новую партию тачек. Штук шестьсот, наверное. Их свалили прямо на поляне, у предзонника. Деревья здесь растут быстро. Они корнями стелются по вечной мерзлоте. Вот и проросли, считай, за десять лет. Стволами и ветками тачки подняло в небо.

– Ой, как интересно! – девушка придвигается ближе к Косте, – предзонник…

Что это такое, предзонник? А вы, извините, тоже сидели? Вы – зэк?!

Все уже крепко выпили. У туристов с собой разведенный спирт.

Костя раскраснелся и на вопрос не отвечает. Он и сам уже не знает толком. То ли он сам сидел, как зэк, то ли охранял сидельцев. Он порывается рассказать в подробностях, как бабы долбили скалу навстречу мужикам.

Парни не верят, смеются. Старик ведь уже почти, дядька, обросший седыми волосами до плеч, рассказывает зэковские легенды.

А девушки, похоже, верят.

Гитарист Леша, он у них командир, крепкий паренек-физкультурник, в свитере с оленями на груди и в туристических ботинках, переходит, не останавливаясь, на шуточную песню:

Сидели, дым колечками пускали,

Травя за анекдотом анекдот…

Все дружно подхватывают:

А в это время женщины копали

И продвигались женщины вперед!

Которая Косте особенно нравится – Лена. Он оказывает ей особые знаки внимания. То чайку горячего подольет. То конфетку в желто-зеленой обертке подсунет. Конфетка называется «Ласточка». Дядя Коля расщедрился ради гостей. Достал из припасов. Лена закидывает милую головку, хохочет. Вдвоем, с напарницей, они особенно громко выкрикивают слова «А в это время женщины копали и продвигались женщины вперед!»

Давно Костя Ярков не ухаживал за молодыми женщинами. Ох, давно…

История песни про два монастыря туманна.

Вроде бы ее написали то ли Львович, то ли Муравьев. Оба жили в Казани. Стихи Ларина, Бориса. Шли годы, и песня становилась народной.

Особенно ее полюбили почему-то археологи и художники.

Вон с каким азартом исполняют ее сейчас хабаровские студенты!

В песне средневековая тайна двух монастырей, женского и мужского.

Два монастыря[3]

Песня

Легенду услыхав в далеком детстве,

Не все я понял, честно говоря,

Давным-давно стояли по соседству

Мужской и женский – два монастыря.

Монахам без уходу было туго,

Жизнь у монашек тоже – не сироп.

И вот однажды друг навстречу другу

Они подземный начали подкоп.

Был труден путь до встречи на рассвете,

И грустно мне – но как тут не грустить! —

Ведь прокопали женщины две трети,

Мужчины – только треть того пути.

Дальше там было про то, как монахи, параллельно, копали еще под винный погреб, глотали крепленое вино. Ведь не пьют только совы.

Совещались и намечали планы, брали обязательства на год…

Правда, смешная песня. Средневековая.

Мужчины прокопали лишь треть тоннеля.

А разве не так было?!

Девушки опять пристают с расспросами к Яркову. Он им кажется каким-то романтичным бродягой-отшельником.

Из темноты неслышно появляется Климент. Тихо говорит про Костю:

– Он сам в лагере не сидел. Завтра он все вам расскажет. А сейчас ему нужно молиться. Мы на ночь вместе молимся. В свою избушку пойдем.

Костя неохотно поднимается от костра.

Дядя Коля Бородин уже улегся.

Компания провожает Климента и Костю удивленными взглядами.

Флешбэк

Осень 1956 года. Буреинский водомерный пост

Костя пришел на водомерный пост в конце лета. Оборванный, обросший и грязный. С голодным блеском в глазах. Сплавлялся по диким речкам, пробирался таежными тропами. В поселки не заходил. Питался дичью и рыбой. Кучум приносил рябчиков. Собака не бросила хозяина.

Делила с ним тяготы пути.

От людей убегал потому, что боялся ареста.

Дядя Коля встретил его не очень приветливо:

– Откуда бежишь, разбойник?

– С Дуссе-Алиня.

– Там же не пробраться?!

– По Ингагли верховья перешел вброд. Дубликан остался справа, слева – Сидорго… Потом Суширь. Вышел на Кывыты. У меня с собою карта была, двухкилометровка. До Гуджала по старому зимнику, зэковскому, топал. Лежневка почти вся в болото ушла. Но тропа еще осталась. Я давно когда-то охотился за Кывытами. В верховьях Гуджала, на зимовье, у меня ветка лежала, припрятанная. Чуть рассохлось дно. Пришлось смолить. В Тырме мелкашку обменял на мешок сухарей и пачку соли.

Ленка ловил и хариусов.

– А бурлило, порог?

– Разбило лодку на камнях. Еле выплыл. Последние двадцать километров полз по берегу. Чуть не сдох. Собака спасла.

– Как зверь по тайге рыскаешь… От людей бегаешь? Натворил, небось, чего?!

Костя, обессиленный, упал Бородину в ноги:

– Разреши перезимовать… Христа ради! Я ушел с тоннеля. Меня, наверное, уже ищут.

И рассказал все, как было.

Показал пистолет со сбившимся рычажком предохранителя.

Дядя Коля пожевал губами. Был он уже совершенно лысый. Зимой и летом ходил в меховой безрукавке и в валенках с обрезанными голяшками.

– А меня потом вместе с тобой прихватят. Как пособника убийцы!

– Не убивал я, пойми! Я любил ее.

– Коль любил, чего не уберег?!

Ближе к зиме, сразу после ледостава, на собачьей упряжке приехал отец Климент. Тоже ушел от людей.

– Я в лагере стукачом не был, а теперь уж и подавно не буду… Недолго мне осталось. Под старость дьяволу служить? Они хотят, чтобы я им исповеди пересказывал. Желательно в письменном виде.

Кому «им» – все и так понимали. Без подсказки.

Апостол рассказал Косте, что Сталина выжила. Мужик ее, Кауфман, слышал выстрел и прибежал в домик истопника. Пуля прошла выше сердца, навылет. Это ее и спасло. Кауфман в то утро ждал дрезину. Все сложилось удачно, и в Ургале ей сделали операцию. Костю, конечно, тут же взялись искать. Ему грозил арест. Если и не за попытку убийства, то за незаконное хранение оружия и халатное с ним обращение. В районе о случившемся на Дуссе-Алине много судачили. По одной из версий, Сталина решила вернуться к мужу. А Костя не пускал. Хотел припугнуть, а пистолет как-то сам выстрелил. А может, и не сам…

Потом все поутихло. Ни Сталина, ни муж ее заявления в органы подавать не стали. Они перехали в Чегдомын. Через некоторое время, говорили, Кауфмана забрали в Дальневосточное отделение Академии наук и перевели во Владивосток. Их вроде бы даже освободили от судимости, но пока еще не реабилитировали.

К тому времени массовое возвращение зэков на волю уже началось.

На Дуссе-Алинь новых мерзловедов не послали. Тоннель теперь никто не отапливал. Он стал не нужен. Строй-ка-500 зарастала лесом, а в тоннеле образовались наледи. Порталы заколотили толстыми щитами.

– Везучий ты, Костя, – сказал отец Климент, – но лучше не высовывайся. Скоро совсем все забудется.

Голубые когда-то глаза Апостола совсем уж выцвели.

– Вы вот что, мужики, – сказал дядя Коля, – мутные вы какие-то оба. Ты – поп-расстрига, а ты – беглый убивец! Выгнать я вас не могу. Но и на киче париться под старость не светит. Получится, что я блатхату организовал… Тут неподалеку есть распадочек, скрытый. Не сразу и найдешь. У меня там лабаз стоит. Вы рядом избенку срубите, у ручья. А я буду на стреме стоять. Как замаячат красные погоны, вы скорехонько в распадок. А моя хата с краю. Ничего не знаю.

Так и зажили, втроем.

Костя охотился. Апостол рыбачил. Осенью брали на мыша стокилограммового тайменя. Солили на зиму. Был небольшой огородик. Картошка, капуста, репа. Апостол замечательно парил репу с лосятиной. Костя обязательно под осень валил быка. Выносили мясо в рюкзаках.

Почти не ссорились. Только Костя иногда впадал в беспокойство. Замыкался и все бегал по ручьям. Строил планы своего перехода на богатый Йорик. Туда зимой на собачьей упряжке, по замерзшей Бурее, всего ничего – километров триста. У Кости теперь появилась цель. Добыть золота.

Отец Климент его увещевал:

– Оставайся с нами. Тут ты под моим присмотром. Золото до добра не доведет. Зачем тебе золото?

Костя тоскливо смотрел в речную даль.

– Сам не знаю – зачем…

Лукавил, конечно. Он не хотел признаваться Апостолу в том, что по ночам его мучила шальная мысль. Сверлила сердце. Вернуться к Сталине, доказать… Что доказать?

Одно дело вернуться нищим и оборванным, другое – с золотом.

К утру мысль проходила. Он понимал, что вернуться невозможно. Может, только для того, чтобы спросить: неужели она считает, что пистолет в нее выстрелил не случайно?

Костер гас.

Вот и угли замерцали.

Бесконечно долго можно смотреть на мерцающие угли. Костя за Апостолом в избушку не пошел. Присел один на бережку. Идти молиться не хотелось. Хотелось доспорить, договорить с парнями и девушками. Прошло ведь каких-то десять лет со сталинских времен. А они уже ничего не знают и не помнят. Просто поют песни и хохочут. Дети оттепели. Что же будет потом, когда не станет Кости Яркова, Апостола и дяди Коли Бородина?!

Костя услышал за спиной шаги. Подошла Лена.

– У вас закурить не найдется?

Костя заторопился.

– У меня папиросы… Правда крепкие, фабрики Урицкого.

– Ничего, сойдет. Я в мундштук ватку засуну.

«А я тебе… Тоже засуну. Только не ватку», – подумал, как только может думать последний урка, Ярков.

Повалил Лену на теплый песок.

Она не сопротивлялась.

Как изголодавшийся пес, Костя набросился на девушку. Горячая и упругая плоть поддавалась сама. Лена притянула его за шею. Успела пошептать: «Не торопись, предзонник…»

Кто-то схватил его за ворот телогрейки и поставил на ноги. Костя тут же получил прямой удар в челюсть. А потом еще и еще. Его бил Леша. Он оказался не только гитарист хороший, но и боксер отменный. Учился на факультете физического воспитания и спорта. Это Костя позже узнал.

– Ты, дяхан, свои зэковские замашки брось! – сказал Леша. – Я тебя уделаю, как Бог уделал черепаху. У меня КМС. Если не знаешь, что такое КМС, объясняю. Кандидат в мастера спорта по боксу.

Костя схватился за нож, висящий на поясе.

Сука! Не дал кончить!

Но КМС Леша снова его сбил с ног. Глаз заплыл сразу.

Костя позорно бросился к себе в распадок. Штаны на ходу пришлось поддерживать двумя руками за пояс. Стал искать под крышей зимовухи спрятанный парабеллум. Да чуть с лестницы не свалился. Апостол, услышав шум, вышел из избушки, смотрел, как Костя достает из брезента пистолет, ищет патроны, набивает обойму.

– Фраерок штопаный, фофан быстрокрылый, – бормотал Костя, – сейчас посмотрим, кто кого уделает.

Он хорошо представил себе, как Лена будет валяться у него в ногах, умоляя не убивать боксера Лешу.

Апостол подошел и отобрал пистолет.

– Она сама полезла! Я не звал ее!

– На чужой каравай рот не разевай.

Костя присел на последнюю ступеньку лестницы, ведущей на чердак, и уронил голову в ладони. Лицо саднило.

– Господи! За что ты меня так?!

Апостол заметил:

– Это не Бог тебя так, а ты сам себя. Скажи спасибо, что Бог тебя еще хранит. Но совсем скоро он тебя беречь перестанет. Костя, Костя! Когда же ты уймешь свою гордыню?!

Костя знал, что гордыня самый тяжкий грех человека. Так в Библии было написано. Наутро он не вышел из избушки и туристов не провожал. Было стыдно показаться с разбитым лицом. Он не знал, что Лена все оглядывалась на тропку, ведущую в распадок. А боксер Леша в свитерке с оленями на груди был хмур и неразговорчив. Лена не села с ним в байдарку, а поменялась местами с подружкой. Ушли романтики.

Ушли на Талакан.

Зарядил мелкий дождь.

В тот день вода стремительно начала подниматься. В Бурее она вообще поднимается за считанные часы. С берегов капризной Тырмы смывало огромные куски льда, выброшенные весенним паводком.

Льдины быстро несло в Бурею.

Апостол поглядывал на реку:

– Хоть дошли бы ребятки… Не затерло бы льдами.

Дядя Коля предположил:

– А они на льдину выбросятся, байдарки закрепят – так и дойдут.

Именно так и случится. Дядя Коля окажется прав.

Костя не выходил из зимовья три дня. Лежал на нарах, отвернувшись к стене.

Потом немного отошел. Сказал Апостолу:

– Зимой уйду на Йорик. Дашь упряжку?

– А мы с чем останемся?

– Тогда пешком уйду!

К зиме он прикупил четыре собаки у эвенков-оленеводов, две ему выделил отец Климент. Старенький уже Кучум, совсем поседевший в холке – собаки тоже седеют, у них тоже есть трудные времена, повел упряжку вверх по Бурее. Там за Ниманом справа впадал Йорик.

На несколько дней, тайком, остановился в родном Ургале. Старожилов никого почти и не осталось. Костю не узнавали в худом и мосластом, волосы до плеч, старике. Не выдержал все-таки – погнал упряжку на Дуссе-Алинь. Дошел с одной ночевкой. Домик истопника стоял нетронутый. Только крыльцо подгнило и завалилось. Блесны на подоконнике заржавели, рыжие пыжи… От патронов из его, Костиного, карабина. Из сундука он достал тяжелую книгу в кожаном переплете. Отряхнул пыль… Та самая, подарок Френкеля. Книгу спрятал в непромокаемый олений мешок с поклажей.

Портал тоннеля был забит щитами. Костя отодрал один. Из тоннеля дохнуло холодом. Длинный язык льда, как у задохнувшегося человека, высовывался из горла тоннеля.

Флешбэк

Апрель 1977 года. Дуссе-Алиньский тоннель

Скорее это не флешбэк, а флешфьючер.

Возвращение в будущее.

Back to the Future.

Уже не раз в киноромане применялся такой прием.

Сейчас Костя Ярков бежит по темному тоннелю. Помните, после коварного выстрела?!

И вдруг, словно открывается занавес. И Костя оказывается на перроне.

Яркий свет прожекторов, оркестр и наш, уже неизменный, хор.

На этот раз солдатский.

А сколько народу собралось на праздник!

Костя попадает в апрель 1977-го.

На перроне выстроились доблестные воины бригады железнодорожных войск под командованием полковника Курочкина. Не очень геройская, прямо скажем, фамилия. Но Курочкин и его солдаты настоящие герои нашего времени. Они строят восточный участок БАМа. Восстанавливают Дуссе-Алиньский тоннель. Вынули из чрева горы 33 тысячи кубометров льда. Вот они стоят, в строю. Парни из взвода лейтенанта Б. Соловьева. Ю. Михеев, В. Мишулин, Р. Карпов, Р. Голеев. Проходчиков повел на линзу отчаянный парень, младший сержант Марийченко. Линза – образовавшаяся во льду пробка с ледяной водой. Ее нельзя было растопить потоками горячего воздуха, который подавали в тоннель теплогенераторами. История сохранила для нас фамилии и имена героев. Автору киноромана, в то время собственному корреспонденту Хабаровской краевой газеты «Тихоокеанская звезда» на строительстве восточного участка БАМа, посчастливилось встретиться с проходчиками на праздничном митинге, посвященном освобождению тоннеля от ледового плена.

Но все же предоставим слово бесстрастному историку. Пишет В. Ф. Зуев, в сборнике «Ургальский характер»:

«Бери добровольцев, – сказали сержанту Марийченко, – и ползите, сколько можно, с отбойными молотками. С большим трудом они добрались до ледяной стены. Застучали молотками. Отколовшиеся куски льда сами уползали вниз. Последний ледяной брус словно бы вытолкнули с той стороны, и сразу же из отверстия рванулась вода.

Обратно солдаты, можно сказать, выплыли».

Историк-краевед Зуев все описал правильно.

Но он не знал одну деталь, которую автору рассказали сами очевидцы.

А полковник Курочкин подтвердил их рассказ.

Когда в пробитое отверстие из линзы заструилась вода, Марийченко навалился на ледяную стену грудью. Упал, как на амбразуру. Он крикнул ребятам: «Уходите! Сейчас рванет вода!» На какие-то секунды ему удалось уменьшить силу потока. Кто-то из проходчиков успел спрятаться в штольне.

А потом их всех вынесло к порталу ледяной волной.

Всех ли?!

Говорили, что один солдатик погиб в стволе тоннеля. Но не удалось найти подтверждение трагическому факту. Хотя, как известно, смерть всегда ходит рядом с отвагой. Цензура в те годы была такова, что на стройке века не могло быть смертей. Да и про массовую гибель зэков в лагерях, на стройке-500, тогда тоже ничего не писали. А ведь со сталинских времен прошло каких-то двадцать пять лет. Четверть века. Для человека значительный срок. Треть жизни. Для истории – мелкий осколок. Льдинка-хрусталик в сумерках двухкилометрового тоннеля. Отлетела под отбойным молотком, когда вскрывали многотонную линзу.

На перроне играет оркестр.

Это не тот джаз-оркестр «Дальстроя», который играл на известном нам митинге. Когда Костя Ярков с орденом на груди и с аккордеоном под мышкой возвращался в родные края после войны.

Помните, «Сиреневый туман над нами проплывает»?

С этой песни началась любовь Говердовской и Яркова. Играет военный оркестр. Трубы, валторны, флейты и огромная барабанная установка. Чего в ней только нет! Большие барабаны и малые барабанчики, похожие на пионерские, литавры и тарелки. На заднем плане какие-то барабаны-бочата, на которых играет – руками! – второй музыкант. А сам ударник просто черт какой-то! Он успевает играть на всех барабанах, выбивая дробь и запуская почти автоматные очереди. И при этом он подбрасывает палочки в воздух и успевает их поймать!

Что же играют музыканты и о чем поет хор?

Утро красит нежным цветом

Стены древнего Кремля.

Просыпается с рассветом

Вся советская земля!

Солист Иосиф Кобзон.

Его всегда зовут на такие праздники.

Иосиф Давыдович и на стройках поет, и в цехах заводов, и в Кремле.

Если на сцену выходит Кобзон, значит концерт государственного значения.

Что же, столько времени прошло, а ничего лучше «Кипучей и могучей» не придумали?! Прав был Сталин?

И да, и – нет.

Слышишь, время гудит – БАМ!

На просторах крутых – БАМ!

И большая тайга покоряется нам… —

выводит вторую песню Кобзон. Он вообще может и любит петь долго. Хор школьников детскими голосами, звонкими и чистыми, подхватывает: «Это колокол наших сердец молодых!»

Ишь ты… Колокол их сердец молодых. Какие слова занятные.

Костя уже ничего не боится и выходит из-за спин солдат. Он не ищет ответа на вопрос: а как он здесь оказался? Как-как! Неужели не ясно?

Он здесь просто необходим.

А вот и лирическая пошла:

Парень взял аккордеон,

От души играет.

Так берет аккорды он – сердце замирает!

Бамовский вальс. Слова Пляцковского. Музыка, совершенно верно, Туликова. Был в то время такой популярный композитор. Хор подхватывает:

Пусть плывет смолистый дым

Сквозь густые ветки,

Будет самым молодым

Этот вальс навеки…

Вот оно, самое главное сейчас для Кости.

Быть вечно молодым!

Он смущенно оглядывает себя.

Костя уже не в замызганной телогрейке. И не с седыми космами по плечи. Он в прекрасной гимнастерке – ч/ш. В той же, в той же! Хромовые сапоги, синие галифе, портупея вкусно похрустывает.

На груди трофейный аккордеон «Кох».

Кобзон ему машет со сцены. Коли взял в руки аккордеон, играй от души!

Костя поднимается на сцену и умело подыгрывает оркестру.

Что интересно, мелодия его аккордеона, как и тридцать лет назад, не пропадает среди флейт, барабанов и валторн.

Она звучит как бы отдельно, сольной партией.

Искры пляшут на ветру,

Вьются над палаткой.

Танцплощадка поутру

Станет стройплощадкой.

Не беда, что сапоги

Выглядят не модно,

Но зато среди тайги

Танцевать в них можно.

На разъезд Дуссе-Алинь прибывает с Ургала праздничный поезд. Западный портал. Бывший женский лагпункт, где командовала сначала Мария Ивановна Гладышевская, – она погибла в тоннеле, если помните. Сбитая, как и наши солдатики-герои, потоком воды, хлынувшим из штольни. А потом командиром здесь была старший лейтенант НКВД Сталина Говердовская, главная героиня нашего киноромана.

Даже не сомневайтесь! Совершенно неслучайно их фамилии похожи. Гладышевская и Говердовская. Все рифмуется во времени. С первых строк читатель предупрежден об этом.

Вот и поезд, прибывающий сейчас на перрон, словно скопирован с того состава 46 года, украшенного кумачом, тяжелым лапником ургальских пихт и портретом Сталина. Только теперь на рыльце локомотива другой портрет. Генерального секретаря ЦК КПСС, дорогого и всеми нами любимого товарища Леонида Ильича Брежнева. Он считается отцом БАМа, автором возрождения грандиозного проекта строительства магистрали века.

А никакой не Сталин. И уж тем более не царь Александр Третий.

Слышишь, время гудит – БАМ!..

Костя слышит.

Но Костя ведь ничего не знает про Брежнева. Он только видит на тепловозе портрет мужика с лохматыми бровями и пятью, что ли, звездами Героя на лацкане пиджака. Как только уместились?! А вот уже бровастый мужик, окруженный людьми в серых плащах и в фетровых шляпах, поднимается на свежерубленную, из желтых досок цвета маргарина, трибуну.

И опять пахнет багульником, опилками, стружкой и тяжелым креозотом. Так пахнут шпалы, недавно уложенные передовыми бригадами комсомольцев – победителей социалистического соревнования. Помните, как с гиканьем и прибаутками, обнаженные по пояс и мускулистые, первые бамовцы забивали костыли-путеукладчики на разъезде Кузнецовском? Ну они еще курили табак «Дюбек», доставляемый к месту стыковки рельс органами политуправления .

То были зэки, уважаемые читатели.

А теперь вместо зэков комсомольцы-добровольцы.

Леонид Ильич поднимается на трибуну.

Строго говоря, Брежнева на Дуссе-Алине никогда не было.

Да ведь и герои романа никогда не путешествовали с нами в кабине машиниста по Восточному кольцу. Доберетесь до эпилога, узнаете подробности. Герои будущего романа просто тревожили наше с Егором Коцем, таким же репортером, каким автор был в 77-м году, сознание.

В тоннеле и не такое могло произойти.

С бамовцами Брежнев встретился на платформе станции Сковородино 2 апреля 1978 года. Встречался всего минут двадцать. Больше охрана не позволила. Но встреча очень быстро обросла подробностями. Какому-то ветерану Брежнев тут же разрешил выкупить старый «Газик». Молодухе каменщице Васиной генсек пожаловался: «Как бы я хотел побывать в Тынде!» Васина не растерялась и запросто предложила: «А что, Леонид Ильич, поехали!» Начальство переполошилось. Тында не была готова к приему высокого гостя. Правда, и Леонид Ильич тут же пустил петуха. Пошел на попятную. Предложил просто сфотографироваться на память.

Так что пусть плывет смолистый дым сквозь густые ветки!

Кому там не хочется быть вечно молодым?!

Пусть себя потешит дряхлеющий генсек и хоть в нашем киноромане сполна вкусит бамовских почестей. А они уже начались.

При виде Брежнева ушастый пионер в красной пилотке начинает громко декламировать:

Все выше и выше Ленина знамя.

Мы слышим истории призывный клич.

Мы рады жить в одно время с вами,

Дорогой Леонид Ильич!

Собравшиеся бурно аплодируют.

А вот это нам уже знакомо… Не правда ли?!

Теорию про двадцатилетний цикл помните?

Сталин ее высказал во время первой массовки киноромана.

Когда открывали рабочее движение через тоннель.

Ведущий церемонии голосом теледиктора Игоря Кириллова объявляет:

– Для избрания Почетного Президиума нашего митинга слово предоставляется собственному корреспонденту на строительстве БАМа краевой партийной газеты «Тихоокеанская звезда» товарищу…

Да, да, читатель! Ему самому. Певцу застоя и будущему разоблачителю репрессий. Как миленький автор выскакивает на трибуну и взволнованным голосом, с особой интонацией повышения смысловой фразы, по мере произносимых слов, кричит: «Предлагаю избрать Почетный Президиум нашего митинга в составе Ленинского Политбюро ЦК КПСС во главе с Генеральным секретарем, дорогим товарищем Леонидом Ильичом Брежневым!» Последние слова тонут в громе оваций.

Никто и не заметил, что на последнем эмоциональном всплеске исполнитель заученной здравицы (или советской молитвы – как ее точнее назвать?) отчетливо дал петуха. То есть слова «Во главе с дорогим товарищем Леонидом Ильичом Брежневым» прокричал фальцетом.

Скажу вам больше.

Автору довелось получать медаль из рук Брежнева в Кремлевском дворце съездов на слете студентов-отличников.

А внизу, под трибуной, в толпе репортеров стоит молодая журналистка из Москвы. Это Зоя Анатольевна Кудря. Будущий, между прочим, лауреат Государственной премии и профессор ВГИКа. Лучшая сценаристка страны. Она приехала в командировку на БАМ из Москвы по спецзаданию.

И теперь легко и свободно чирикает в блокнотике.

Успевая зафиксировать все слова и краски митинга.

Подумалось, а чем мы с Зоей Кудрей тогда, у Дуссе-Алиньского тоннеля, отличались от Пастернака и Чуковского?! Разумеется, кроме талантов, почестей и орденов… Помните, какими взволнованными Боря и Чука возвращались после встречи со Сталиным на комсомольском съезде?

Они были полны счастья от лицезрения вождя.

Гуманисты двадцатого века.

И что же изменилось?!

Правда, мы не боимся ареста и не ждем по ночам тяжелых шагов чекистов.

Ты не вейся, д-черный ворон…

Не знаю, как Зоя, а я долго гордился тем, что получил медаль из рук Брежнева. Хотя ведь Зоя, по правде говоря, никогда БАМ не строила и не ездила к тоннелю. А появилась она здесь от охватившего всех восторга и гармонии момента.

Уж очень торжественный митинг!

Дух захватывает.

Вот автора и понесло.

Кириллов приглашает на трибуну ветеранов стройки.

Костя Ярков не верит своим глазам.

Поднимаются Летёха, седой и обрюзгший полкаш-отставник; интендант Савёнков. Этот, наоборот, высох как щепка, левая щека и веко дергаются; дядя Коля Бородин – дуссе-алиньский почтарь. Дальше начинается вообще невообразимое для Кости. Вместе с Луночкиным Владимиром Ивановичем, первым секретарем Верхнебуреинского райкома партии, и Анатолием Шафиром, комсомольским вожаком района, на трибуну зовут… Говердовскую и Кауфмана! Оказывается, доктора наук из Владивостока и знатного мерзлотоведа! Или мерзлотника? Как правильно?!

Но как же это, как?!

Костя начинает понимать, что ему снится сон.

Какая-то прямо-таки оторопь берет.

Он же сам видел, как Сталина упала лицом вперед, сбитая случайной пулей?! А потом ее несли на носилках. И в то же время он слышит реплику Летёхи: «Без Кауфманов, Шафиров и Говердовских нам даже БАМ не построить».

Значит, Сталину видит не он один.

Не может такого быть, чтобы всем снился одинаковый сон.

Следом выкрикивают фамилию Яркова.

На негнущихся ногах Костя поднимается на трибуну и хочет встать где-то сзади, за спинами. Но оказывается рядом со Сталиной.

На шее у нее он видит бусы из желтого янтаря.

Сталина тихо говорит Косте:

– Не переживай… Меня только ранило. Пуля не задела сердце.

Огромное счастье заполняет Костю. Теснит его грудь. Словно гора с плеч свалилась. Кауфман пожимает Косте руку и смущенно протирает очки. Они все те же, несмотря на солидные усы и дорогую шляпу.

Оправа из железной проволочки, дужки сзади скреплены веревочкой.

А еще профессор…

Рядом со Сталиной и Кауфманом их дети. Девушка-студентка, Настенька, в руках она держит скрипку в футляре. И молодой мужик лет тридцати, напоминающий нам Костю Яркова в тот момент, когда он возвращался с фронта. Это Егор, сын Сталины и Кости.

Он геолог.

И он – чалдон.

Сталина говорит:

– Познакомься, Егор! Это твой отец. Я тебе рассказывала о нем.

Егор протягивает руку.

Костя бросается обнимать сына, что-то сбивчиво говорит ему.

Мы слышим: «Прости, сынок! Так получилось…»

Как получилось?

Разве только рок управляет жизнью человека?

А мы сами не творцы собственной судьбы?

– Отец, – говорит Егор, – я стал геологом.

– Что же ты ищешь, сынок?

– Я ищу молибден и золото.

– У нас тут много золота! Я тоже ищу золото. Ты весь в меня. Мы будем вместе искать золото!

Сталина строго шикает на них. Мешают выступающим. Кауфман, отвернувшись от жены, вытирает носовым платком слезы, набежавшие на глаза. Леонид Ильич уже поприветствовал солдат-железнодорожников и бамовцев, прошамкал про экономику, которая должна быть экономной. Кириллов объявляет:

– Слово предоставляется специальному гостю нашего митинга – Гостю из Великого Прошлого!

На перроне воцаряется тишина. Прямо какая-то мертвая тишина.

Скрип ступеней. Сталин тяжело поднимается по лестнице на трибуну, обитую красным бархатом. Громко говорит в микрофон:

– Здравствуйте, товарищи!

Площадь взрывается аплодисментами. Солдаты, по команде, кричат:

– Здра-жла, т-рищ Верхо-гавно-мандующий! Ур-р-ра!

Леонид Ильич, со слезами на глазах, подходит к Сталину, целует его в губы. Он привык так целоваться.

– Ты даже не представляешь, Иосиф, как я рад тебя видеть!

Сталин, достаточно брезгливо, вытирает носовым платком усы.

– Не слюнявься, Леня… Люди смотрят! Мы же с тобой не пидоры какие-нибудь.

– О чем ты говоришь, Иосиф! Хочу предупредить тебя. Запад начинает обвинять нас в отсутствии толерантности! А уже не только в тота-литаризме.

Слово «тоталитаризм» дается Брежневу с трудом.

Он произносит его с третьей попытки.

Сталин слушает Брежнева внимательно.

– Мне кажется, что русским, если и надо чего-то бояться в будущем, так это потери собственных яиц! У тебя есть яйца, Леня?!

Довольный своей солдатской шуткой, Сталин смеется и продолжает:

– У нас с тобой сегодня еще куча дел. Хочу обсудить вопросы целинных земель, добычи нефти и взаимоотношения с Америкой. Китай ты уже просрал. Успеть бы не проморгать Украину и Северную Корею.

Леонид Ильич, он сам днепропетровский, удивленно вскидывает мохнатые брови. Как это он Украину просерет?!

Их разговор, усиленный микрофоном, слышит весь перрон.

Сталин наконец обращается к бамовцам:

– Ну что, дорогие братья и сестры?!

Вот мы строили-строили и наконец построили!

Люди, довольные, смеются. В рядах на перроне оживление. Сталин шутит. Зоя Анатольевна Кудря помечает в своем блокнотике: «Вождь шутит по-доброму!»

А по-злому шутить можно?

Конечно. Например, сказать: «Сегодня на банкете после митинга вам дадут не акулье мясо и вареную хамсу с гнилой капустой, а настоящие котлеты с жаренной на сале картошкой! Это большое достижение советской демократии».

И люди будут смеяться.

Кто осмелиться сказать, что картошка на сале – вовсе не достижение демократии? Если помните, бандеровец Мыкола и врач Лазарь Ефимович Ревзин именно так и считали.

Сталин продолжает:

– Я знал, что вы продолжите наше дело и справитесь с поставленной задачей! Победы не бывают легкими. Они приходят трудными дорогами потерь и трагедий. Жертвенность русского народа велика. Но избранность его – величественней! Мы не станем просить прощения у истории.

Потому что мы выстрадали правду.

Здесь уместно вспомнить слова Сталина про ветер Истории: «Я знаю, что после смерти на мою могилу нанесут кучу мусора. Но ветер Истории безжалостно развеет ее». Некоторые историки ссылаются на воспоминания В. М. Молотова и маршала авиации А. Е. Голованова. Вроде бы они слышали такую сентенцию Иосифа Виссарионовича. Причем Молотова записывал известный сталинист Феликс Чуев.

Неправда.

Другие историки доказали, что слов таких Сталин не произносил. Да и не мог произнести. Он ведь считал себя Богом. А боги, как известно, не умирают.

На экран наплывают строчки из книги, которую Френкель подарил Сталину и Косте Яркову: «Отдельные, наиболее крупные объекты – мосты и тоннели, должны являться выдающимися произведениями железнодорожного строительства».

Оркестр начинает играть сквозную мелодию киноромана.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст…

На авансцену перед оркестром выходит Настя Кауфман. В руках у нее скрипка. Тонко и печально Настя подхватывает музыкальную тему и придает ей на немыслимую пронзительность звучания. Вступает мировая звезда, юная скрипачка Лея Чжу. Великая скорбь и великое торжество правды соединятся в музыкальной теме фильма.

Автор спешит закончить кинороман!

Сталина берет Костю за руку, и они уходят по тропинке.

Идут мимо зоны, мимо бараков и кладбища.

Мимо домика мерзлотной станции.

Вся массовка остается на перроне.

Сталина и Костя подходят к березняку.

На фоне синего неба десятки тачек парят в воздухе.

Деревья проросли сквозь привезенные из города Свободного и брошенные за ненадобностью тачки. Словно само время вырастило лес зэковских тачек.

И он стал вечным. Дуссе-Алиньский лес.

Костя падает на землю, обхватив голову руками.

Сталина садится рядом и гладит его по голове.

Рядом стоит Настя. Она играет на скрипке. Мелодия, конечно, печальная. Кажется, что она вплетается в кроны берез и поднимается над скалами.

Костя очнулся.

Ни Сталины нет рядом, ни оркестра, ни строя железнодорожных войск.

Он лежит на снегу один, в березовой роще.

Над головою у него парят в воздухе тачки. Костя прыгает в нарты и погоняет Кучума.

Ему надо срочно уходить отсюда.

На ручей Большой Йорик.

Много лет спустя

Верховье ручья Большой Йорик

Снега по колено,

А вглубь еще выше.

Я в гости к Богу еду —

Один он только слышит.

Снега да бураны,

Морозы да метели.

Не поздно и не рано,

Но к друг другу мы не успели…

Тайга да километры,

Звезда еле светит.

Сибирь. Кто ответит

Тебе коли крикнешь?

Не Сибирь – Дальний Восток. Но тоже тайга да километры.

Наш кинороман непременно должен закончиться песней.

Только хор теперь не зэковский. Современный.

Исполняет песню Елена Ваенга, популярная певица.

Отряд геологов, человек шесть, бредет по мари. Выходят к галечникам-косам в истоках Большого Йорика. Стоит жара. Разгар лета. Над островками иван-чая гудят шмели.

Мужики разделись по пояс. Плещутся в ручье.

Пьют воду, зачерпывая кружкой. Вода чистая. Она с гор.

Где-то здесь, отмеченный на карте, есть барак.

Вот и он. Одно крыло барака почти завалилось, просела крыша.

Посланный на разведку опытный рабочий, Кириллыч, выскакивает с перекошенным лицом.

– Начальник! Егор Константинович! – кричит он начальнику партии. – Там этот… Там человек сидит!

Кириллыч, чувствуется, бывалый.

На плече наколка – «Раб СССР». На пальцах татуированные перстни и какие-то кресты. Сухопарый и резкий в движениях. Ходит как-то своеобразно.

Вприсядку.

Начальник партии Егор Констатинович – высокий, черные волосы с проседью, входит в барак. За кургузым столом, откинув голову к стене, сидит человек. У него длинные, до плеч, волосы. Вместо глаз уже впадины, кожа, тонкая, как пергамент, обтягивает выпирающие скулы.

Паутина-плесень расползлась по столу, по одежде. Тронула лицо.

– Умер несколько лет назад. Наверное, старатель. Здесь их много было, – говорит Егор Константинович.

У входа в барак они заметили висящие на привязи лохмотья алыков.

Собаки перегрызли упряжь, ушли от голода в тайгу. Рабочие осматривают окрестности барака и в кустах находят обгрызанный мелким зверьем скелет собаки. Валяется широкий ошейник, сделанный из офицерского ремня. На ремне прикреплены три уже выцветших кубаря. Словно у собаки было звание – старший лейтенант.

На столе, перед мумией, лежат карта, тетрадь в коленкоровом переплете, на тряпочке – горстка золота и небольшой самородок. Керосиновая лампа треснула, фитиль засох и съежился. Одна рука старателя безвольно, плетью, повисла вдоль тела. Рядом, под лавкой, валяется заржавевший пистолет.

Как будто он выпал из руки стрелявшего.

Начальник партии ножом выковыривает обойму.

Одного патрона в обойме нет.

Нет его и в стволе.

– Немецкий парабеллум… Предохранитель сбит.

Егор Константинович рассматривает тряпочку, на которой лежит золото. Когда-то это была вышитая салфетка – морской парусник. Нитки уже выцвели, но паруса и мачты корабля угадываются. Не совсем истлели.

Работяга, с наколкой «Раб СССР», возбужденно кричит:

– Начальник! Здесь, в кладовке, много мешочков… Все – тяжеленькие. Рыжьё, Егор Константинович! И книжка какая-то толстая. Называется «БАМ-НКВД»!

Рыжье, по-воровски, золото.

Бывший вор-рецидивист Кириллыч прикидывает, сколько можно гулять на найденное и проданное барыгам, даже в полцены, золото. Начать можно в ресторане «Золотой Рог» во Владивостоке. Эх, Светлановская, какие были ночи! Полные задора и огня. Да что там…

Вот он, фарт! Судьба – индейка.

Он воровато оглядывается.

Четверо рабочих остались во дворе. Разбивают палатки, ставят лагерь. Начальник партии запретил селиться в бараке. Он вот-вот рухнет.

Егор Константинович листает слипшуюся тетрадь, по краям пробитую зелеными пятнами плесени, рассматривает выцветшую фотокарточку молодой женщины. В солдатском полуистлевшем сидоре находит желтые бусы. Янтарю от времени ничего не сделалось. Даже плесень не тронула.

Камера наплывает, и мы видим на первом листке тетради надпись химическим карандашом: «Истопник. Записки придурка».

Не поворачиваясь к бывшему сидельцу, начальник глухо говорит:

– Кириллыч! Если вы ищете колун, то его здесь нет… А пуля быстрее топора.

Он поправляет свой пистолет, в кобуре на поясе.

Кириллыч делано хмыкает.

– Вам бы все шутить, гражданин начальник.

Кириллыч знает, что следом за ними на Йорик тянут драгу.

Уходить вообще некуда. В натуре.

Кириллыч неловко задевает плечом умершего старателя. Или погибшего?

Высохшая мумия рассыпается в прах.

Рухнул столб позвонка, покатился череп.

Кириллыч отскакивает:

– Ты смотри, падла… Истлел!

Поднимает череп. Во лбу аккуратная дырка. Показывает начальнику.

– Мочнули, кажется. Здесь рыжья килограммов на десять!

– Нет. Золота ведь не тронули. Случайный выстрел из пистолета. А может, и не случайный… Сам застрелился. Кириллыч, взвесьте, пожалуйста, золото и оприходуйте, – говорит начальник, – каждый получит премию. Процент от найденного клада. Золото понесете вы. Отвечаете головой за сохранность. И еще… Выройте могилу на коренном берегу. А я сколочу гроб.

– Да зачем, Егор Константинович?! Тут и хоронить нечего. Кости в яму побросаем…

– Нет. Надо похоронить по-человечески. Как православного. Он был верующим.

Опять наплывает песня.

Я в гости к Богу еду —

Один он только слышит.

Снега да бураны,

Морозы да метели.

Не поздно и не рано,

Но к друг другу мы не успели…

Из кучки на полу Егор Константинович извлекает нательный крестик. Обыкновенный, кажется, на сыромятном ремешке. Забирает тетрадь с расплывшимися буквами. Фотографию девушки в берете. Прячет в свой планшет. С рукоятки пистолета откручивает потемневшую пластинку, на которой с трудом можно разобрать: «За мужество лейтенанту… 1946 г.» Другие слова не читаются. Съела ржа. Из кладовки приносит книгу. Ту самую. Стирает пыль ладонью. Надпись на титульном листе:

«Давайте поработаем вместе. Федор Гвоздевский. 1947 год».

Из барачных досок начальник партии сколачивает неотесанный гроб.

Да и не гроб вовсе. Просто ящик.

Туда они помещают останки старателя.

Кирилл Егорович бросает в ящик парабеллум, осторожно, в изголовье, кладет крестик. Над могилой три раза стреляет из своего пистолета.

Вечером, у костра, Кирилл Егорович достает фляжку со спиртом и плещет всем по кружкам. Работяги рады нечаянному угощению!

В партии сухой закон.

– Давайте помянем, – говорит начальник, – Константина Егоровича Яркова, фронтовика, истопника тоннеля и старателя.

Мужики переглядываются. У начальника фамилия тоже Ярков.

– Так этот… – говорит старшой, Кириллыч, – получается – папашка ваш, что ли?

– Да, отец. Я его никогда не видел.

Работяги примолкли. Все они простые люди. Кто отсидел уже, как Кириллыч, кто приехал из России на Дальний Восток по вербовке, за большими деньгами. Что-то большое и важное стоит за словами Егора Константиновича. Какая-то другая жизнь, им не ведомая.

– Извините, Егор Константинович, – деликатничает Кириллыч, – а как вы узнали, что это ваш отец?

– Немецкий пистолет со сбитым предохранителем и пластинкой. Мне мать рассказывала. Он вернулся с войны в 46-м. Был награжден именным оружием. Служил в Смерше. Потом в Бамлаге. Фотография мамы. Не знаю, как она сохранилась. И бусы. Видели?! Они из янтаря. Отец их подарил маме, потом ее арестовали… Она служила тоже в НКВД. И книжка эта – про БАМ… Долгая история.

Работяги молча слушают Егора Яркова.

Много чего, оказывается, за словами «я его никогда не видел».

– Ошейник, который вы нашли, с кубарями… У него была лайка по кличке Кучум. Помесь собаки и волка. Вернее, чем Кучум, пса не было. Все убежали, а Кучум остался. Он ему такой ошейник сам сделал. Из своего офицерского ремня. И кубари сорвал с петлиц и прикрепил на ошейник.

Кириллыч задумчиво шевелит угли костра.

– Еще раз извиняйте… Так выходит, что золотишко-то – ваше? Наследственное!

Все-таки мысль о кладе не покидает Кириллыча.

– Нет, Кириллыч. Золотишко государственное. И ваше. Вы нашли его, и вы получите свою долю. Я сегодня нашел больше.

Рабочие разошлись по палаткам. Ярков остался один сидеть у костра.

Думал про отца, мать и отчима, воспитавшего и выучившего его.

Зачем жил его отец? Что он нашел в этой жизни? И что потерял…

Если он намыл на Йорике столько золота, то как хотел распорядиться им? Неужели он думал, что у человека бывает вторая жизнь?

Он не написал свою книгу, никогда не видел сына, потерял любимую женщину. Зачем он жил?!

Егор уверен, что жизнь любого человека не проходит напрасно. Теперь у него в наследстве недописанная повесть отца и редкая книга. Всего сто экземпляров. У отца был 24-й. Как он ему достался?

Егору предстоит узнать многое из жизни отца.

Из палатки вылез, покашливая, Кириллыч.

Закурил, подсел к костерку:

– Не спится, начальник?

– Не спится. Знаете, о чем я думаю, Кириллыч… Нам завтра в дорогу, когда еще здесь будем? А крест не поставили. Утром не до того будет.

– Думаешь надо?

– Надо, Кириллыч.

– Ну… Так давай ладить.

Кириллыч взял топор и пошел вырубать крест из лиственницы.

Мы видим издалека, как на высоком берегу два человека ставят крест.

Предрассветный туман наползает от Йорика.

Вместо эпилога

С Егором Коцем, тоже репортером, мы стоим на открытой площадке локомотива. Поезд входит под своды Дуссе-Алиньского тоннеля.

Тяжелые капли падают с гранитного потолка, попадают на наши лица.

С рабочим поездом мы идем до порта Ванино по Восточному кольцу БАМа. Спим валетом на тюфячке, во второй кабине машиниста.

В товарняке больше спать негде. Чумазые уже, как кочегары.

Налетает встречный ветер. Бьет в наши лица.

Тоннель насквозь проходим впервые. И поезд наш – первый.

Сквозняки вечности никогда не дуют в спину. Только в лицо.

В тоннеле возникает гул.

Время, что ли, вырывается из-под колес и накрывает нас долгим эхом.

Локомотив притормаживает на повороте. И к нам на площадку, по ребристым ступенькам, поднимаются Писатель, Зина Семина, Захар, Стоятель путей и Апостол. Оказывается, они живут здесь, в тоннеле…

Вот так поворот винта!

Спрашиваю:

– Вам разве не холодно?

Они становятся рядом.

Писатель кутается в нерусский клетчатый шарф.

Зина Семина наоборот – подставляет ветру лицо.

– Нам не холодно… – за всех отвечает Захар, – мы же погибли. Почти все мы – призраки.

– Апостол не погиб, – я возражаю, – он вернулся в церковь!

– Я скоро умру, – говорит отец Климент, – мы здесь просто тоннель охраняем… Вы Костю Яркова не видели?

– А кто он такой? Костя Ярков…

– Он истопник. Тоннель отапливал. А потом выстрелил ненароком в Сталину. И сбежал в тайгу.

Мы с Коцем переглядываемся.

В нашем репортаже таких фактов нет.

Апостол стягивает с головы скуфейку и крестится.

Смотритель путей спрашивает. Он торопится:

– Скажите, вы ничего не слышали про деревню Шмелевку?

– А что со Шмелевкой?! Мы там картошку и огурцы покупали!

В доказательство я разворачиваю пакет.

– Писатель… Что будет с Писателем? – спрашиваю я.

Писатель смотрит на меня и улыбается.

– Я вернусь в Хабаровск. Повесть я оставил на берегу речки Солони. Ее подобрал Костя Ярков. Он не всех нас убил!

Ответить не успеваю.

Просыпаюсь внезапно.

Холодно на тюфячке. Ветер пробирает до костей.

Закуриваю в темноте. Зина Семина… Она такая милая.

Поезд громыхает на стыках. Коц стоит у окошка и тоже курит. У него отец работал начальником депо здесь, неподалеку. Примерно в те же самые годы. Люди хорошо вспоминали его. Я сам слышал.

Так что не обязательно Егору смотреть в темноту и пускать дымок папиросы.

Он говорит мне:

– Дуссе-Алинь проходим… Выпить хочешь?

– Хочу!

Коц плещет по кружкам.

Тянусь за хлебом и картошкой из деревни Шмелевка.

Егор останавливает меня.

– Не закусывай.

– Почему?

– Быстрее торкнет.

Захар Притулов одобрительно смотрит на нас из темноты.

Дуссе-Алиньский зубр, свитый из мышц, как из корней лиственницы.

Таким он приснился.

Надо, чтобы всегда торкало. По жизни.

Коц берет в руки гитару.

Это последняя песня киноромана.

Перевал [4]

Песня

Кто-то песню вдали, не допев, оборвал,

Чьи-то гаснут на склонах костры.

Мы с тобою вдвоем перешли перевал,

И теперь нам спускаться с горы.

Не заметили мы, как дорога крута,

Как гора высока, высока.

А уже и морщинки застыли у рта,

Легкий иней коснулся виска.

Пролетают года, как минутные сны,

Как ромашки на мягком лугу.

Ты не можешь забыть нашей первой весны.

Ты не можешь, и я не могу.

Ничего не копили для черного дня,

Не ловчили, не рвали из рук.

И пред теми, кто знает меня и тебя,

Наша совесть чиста, милый друг.

Где-нибудь у ручья мы устроим привал

И про молодость песню споем.

Мы с тобою вдвоем перешли перевал,

И с горы нам спускаться вдвоем.

Камера поднимается высоко над перевалом.

Мы видим цифры, выбитые на портале: 1947–1953.

И барельеф Ленина – Сталина.

Только что прошла колонна зэков.

Остались на снегу ребристые следы.

Будто огромная машина прокатилась по тайге.

А на уступах – следы-крестики мелких зверьков.

То ли бурундуков, то ли белок.

Налетает ветер.

Снег засыпает следы.

Холодно в тайге и морозно.

Одинокая фигурка человека в телогрейке бредет к тоннелю.

Он – истопник, топит тоннель.

Пламя костра все выше и выше.

Из пламени костра возникают титры.

ТИТРЫ

Костя Ярков – похоронен у истоков горного ручья Йорик.

На могиле лежит камень-валун с надписью «Константин Ярков, фронтовик, лейтенант Смерша». В камне укреплена латунная пластинка с полустертой надписью и сохранившейся датой – апрель, 1946 год.

Сталина Говердовская – живет во Владивостоке. Вышивать уже не может – совсем плохое зрение. Ходит с палочкой. Иногда, правда редко, бывает в бухте Золотой Рог. Встречает корабли.

Герхард Кауфман – похоронен во Владивостоке. До самой смерти был экспертом Дальневосточного отделения Академии наук. У Сталины и Герхарда трое внуков и пять правнуков.

Мыкола-бандеровец, Николай Степанович Гринько – умер в Канаде. Похоронен на кладбище Маунт-Плезант в Торонто.

Писатель Йорик – был консультантом общества «Мемориал».

Отрывки из его записок планирует к изданию журнал «Дальний Восторг». Похоронен в деревне Игнатьевка-на-Амуре.

Апостол – похоронен на церковном погосте бывшего села Пермское, в Комсомольске-на-Амуре.

Егор Ярков – работает начальником Геологоразведочного управления. Один раз в году бывает на горном ручье Большой Йорик.

Анастасия Кауфман (дочь Сталины и Герхарда) – известная скрипачка. Живет в Германии. Гастролирует по всему миру.

Нафталий Френкель – умер в 1960 году своей смертью в Москве. До старости играл в шахматы с пенсионерами на Тверском бульваре. Похоронен на Введенском кладбище.

Иосиф Сталин – умер в марте 1953 года. В ночь с 31 октября на 1 ноября 1961 года тело Сталина было вынесено из Мавзолея и погребено в могиле у Кремлевской стены.

Приложение

Из топонимики

Большой и Малый Йорики. На старых и современных картах встречается название Ёрик. В документах, в том числе в Постановлениях Хабаровского правительства, сохраняется написание Йорик.

Костя Ярков считал, что ручей так назван, потому что в нем водятся большие ленки – по-эвенкийски ёрики. Попадаются ленки весом до 15 килограммов. Автор поймал в Йорике ленка весом десять килограммов.

В словарях русского языка встречается значение слова «ерик», как относительно узкой протоки, соединяющей озера, заливы и рукава речек между собой. В словаре Даля ёрик – речная старица (основное значение). Однако версия происхождения названия ручья, высказанная Сталиной Говердовской, от «шекспировского бедного Йорика», не может нами не учитываться. Человеческие кости и черепа до сих пор находят в окрестностях Большого и Малого Йориков. Фотографии выложены в интернете.

Станция Гладышевская. При сборе досье к роману «Истопник» найдена «Схема работ Нижне-Амурского строительства», выполненная инженерами Бамлага. То есть тоже зэками. По существу, карта лагерных пунктов, которые в схеме названы «городками». Между станцией Трук и станцией Лака – сейчас таких нет на карте – значится станция Гладышевская. Видимо, это сегодняшняя станция Солони, расположенная рядом с Дуссе-Алинем. Или Сулук?! Начальник женского лагпункта, старший лейтенант НКВД Мария Гладышевская погибла при устранении аварии в тоннеле. О ее судьбе рассказано в романе. Мария Гладышевская была строгой, но справедливой начальницей. Ее любили в лагере. Легенды о том, что все начальники лагерей были жестокими садистами, не всегда подтверждаются рассказами самих зэков. Даже о главном командире Бамлага Нафталии Френкеле мнения расходятся. Солженицын назвал его одним из главных подручных Сталина. Что, несомненно, является правдой. Френкель придумал дополнительную пайку хлеба и поощрение за перевыполненную норму. Вместе с тем, некоторые бывшие зэки утверждали, что лагерные реформы Френкеля были направлены на повышение возможности выживания людей, облегчение их существования. Мы не можем не учитывать их взгляда на историю стройки-500 и на самого Френкеля.

В день похорон Гладышевской на проходке тоннеля было выполнено две нормы. Благодарные зэки лагпунктов обратились с письмом в правительство: предложили ближайшую станцию назвать именем Гладышевской.

Конечно, их инициативу оставили без ответа.

Эпизод сбора подписей на прошение в правительство приведен в романе.

На зэковских картах тех лет станция Гладышевская четко обозначена.

Когда еще зэки хотели увековечить имя офицера НКВД?

Река Чёрт. Происхождение названия реки Чёрт достаточно ясно. Местные жители, эвены и эвенки (это разные народы) звали ее Аваха. Что в переводе и означало Чёрт. Речка небольшая, всего каких-то тридцать километров. Но мечется в ущелье, как дикая и необузданная лошадь. На многих картах того времени название речки писалось через «о». Непонятно, почему?

Заглянул в словарь Брокгауза и Эфрона. Есть и «черт» и «чорт».

Черт – современное написание. Чорт – устаревшее.

Глоссарий

Словарь лагерного жаргона

Мы приводим здесь лишь малую часть лексики, иногда используемой нашими героями. Например, в «Словаре тысячелетнего русского арго» М. А. Грачева, изданного «РИПОЛ классик (Москва, 2003 г.), приводится 27 000 тысяч слов и выражений.

Автоматчик – вор в законе, ранее служивший в Советской армии; др. значения: «законник», вызвавшийся идти на фронт; дезертир; картежный шулер.

Аккордеон музыки – плитка чая.

Алюрá – девушка. по словарю: проститутка; алюрка – любовница.

Бабец – барышня, девушка, женщина.

Байкал – слабозаваренный чай.

Бам – железнодорожный вокзал.

Белинский – белый хлеб (Чернышевский – черный хлеб).

БЛК – папиросы «Беломорканал».

Братка – цыган; др. значения: житель Крайнего Севера; браунинг.

Варюха (Варька) – любовница.

Версаль – место встречи гомосексуалистов на вокзале.

Вертухай – охранник, надзиратель.

Гали – брюки галифе.

Гамля – собака.

Гладиатор – наемник, совершающий расправу по заданию воров. др. значения: милиционер; смертник, используемый в качестве живого щита; хулиган, драчун.

Гнат – еврей (а также шмуль, француз, лац, тартар и зяма).

Готовить лыжи – готовиться к побегу.

Два пятнадцать – два работника милиции.

Декабрист – заключенный, отбывающий наказание за мелкое хулиганство.

Дергач – дежурный по бараку; др. значения: грабитель, насильник, шулер, передергивающий карты.

Джага – нож.

Дура – револьвер, пистолет; др. значения: лом, наркотики (дурь), сумка (думка).

Ерик – старик.

Ёжик – стилет, шило, гвоздь, ножик; др. значение: хулиган.

Жена – подушка; др. значения: пассивная лесбиянка, пассивный гомосексуалист, сожительница, помогающая материально.

Живодер – хирург, врач ИТЛ.

Жмудик – жадный; др. значение: не из воровской шайки.

Западло – нарушение воровских законов и понятий; др. значения: лень, неохота.

Золотой дукат – красивая девушка, девственница.

Зоя – растяпа, глупый человек.

Идти на траву – побег из зоны весной или летом.

Индус – штрафник.

Искать хорька – поиск партнера для половой связи.

Каин – осведомитель; др. значения: конокрад; скупщик краденого.

Калики – наркотики в таблетках.

Камелия – проститутка, пользующаяся большой популярностью.

Кандюк – контролер по надзору в ИТЛ.

Кардиф – черный хлеб.

Кассибер – зашифрованное письмо (международный воровской жаргон).

Кобель оперативный – служебно-розыскная собака.

Копна – пожилая воровка.

Ладура – свадьба; др. значение: невеста.

Лепила – медицинский работник в ИТЛ; др. значения: лгун; следователь, приписавший несовершенное преступление.

Литер – лейтенант.

Лукич – лом; др. значение: револьвер.

Мазута – тушь для татуировок.

Максим – камерный шут; добродушный человек; др. значение: сумасшедший.

Мамка – осужденная с младенцем; др. значения: икона с изображением Богородицы; сутенерша, использующая несовершеннолетних.

Маркоташки – женские груди.

Махно – профессиональный преступник, не признающий воровкских законов.

Мозоль – колхозник, сельский житель; др. значение: галстук.

Мукосей – священник.

Накидыш (накидник) – финский нож, кинжал.

Нарядило – нарядчик в ИТЛ.

Незабудка – медвытрезвитель, автомаштина медвытрезвителя; др. значение: пассивный гомосексуалист.

Нина – не был и не буду членом активистом ИТЛ.

Обрыв петрович (обрыв иванович, обрыв) – побег из ИТЛ.

Огрызок – вор, подчиняющийся другому вору.

Осьмак – пачка чая 50 г.

Папа – начальник отряда в ИТК; др. значения: начальник ИТЛ; главарь криминогенной группы; неформальный лидер в местах лишения свободы.

Парижанин – приезжий из сельской местности.

Паруса – трусы.

Патлатый – священник.

Подснежник – труп, обнаруженный под снегом; др. значение: ребенок, родившийся в результате случайной связи.

Полосатик – заключенный колонии особого режима.

Прасковья федоровна (прасковья ивановна) – параша; др. значение: милиция.

Раб – осужденный, хорошо работающий на производстве; др. значение: каторжанин, проигравший в карты свою жизнь.

Редиска – дамская сумка; др. значения: ненадежный, нехороший человек.

Рог – активист из осужденных; др. значения: осужденный, вставший на путь исправления; глупый человек; скотокрад.

Руки в гору – руки вверх!

Рыжьё (рыжуха) – золото.

Сазан – женщина с широкими бедрами; др. значения: богатый человек; жертва; неопытный вор.

Свалёхаться – влюбиться; др. значение: совершить соитие.

Свеча – винтовка, часовой, конвойный.

Святой Павел – валет (карта).

Слушать кукушку – побег весной или летом.

Таганка – нары в камере.

Ташкент – теплое место (печка, костер).

Тете Ханум совсем плохо – наркотик низкого качества.

Тимофей – лицо, приводящее смертный приговор в исполнение.

Тундра – бестолковый, глупый; др. значение: житель Крайнего Севера.

Тюха – хлеб.

Умат – беспорядок.

Участок номер три – кладбище.

Фазан – вор-новичок; др. значения: афера, бесполезное дело; китаец.

Фанич (фаныч) – чайник.

Февраль (фафа) – психически неполноценный, дурак.

Фигаро – тюремный надзиратель; др. значение: парикмахер.

Фофан – запуганный ворами заключенный; др. значения: жертва преступления; дурак; осведомитель.

Фраер на катушках – бойкий человек.

Футцан – интеллигент; честно работающий осужденный.

Хайка – еврейка; др. значение: шум.

Хао – я все сказал.

Хитрый домик (белый дом) – административное здание в ИТЛ; др. значение: карцер.

Цветок жизни – водка.

Цинта – тюрьма.

Цирик – надзиратель; др. значение: бригадир в ИТЛ.

Цыпа – девушка, женщина; др. значения: взятка; стамеска.

Чалкина деревня (чалкинская деревня, деревня) – место лишения свободы.

Чабан – начальник отряда в ИТК.

Чертогон – нательный крестик.

Чита – некрасивая женщина.

Шапиро – адвокат.

Шерсть кисла – конвоир, солдат гарнизона.

Шины – ботинки, калоши.

Штруня (штрундя) – старуха (штрик – старик); др. значение: медсестра.

Эдельвейс – орогенитальный половой акт; др. значение: женский половой орган.

Эйгер – замóк.

Эстрада – унитаз.

Юнчиха – девушка, девчонка.

Юрик – вор.

Юрок – татарин.

Яма – безвыходное положение; др. значения: место лишения свободы; кабинет начальника; воровской притон; опасное место.

Янтарь – вино.

Ясло – ложка.

КОНЕЦ ФИЛЬМА

1977–2017

1

Песня на стихотворение Николая Заболоцкого.

2

Стихотворение З. Вейцмана в переводе Л. Школьника.

3

По одним сведениям, слова Бориса Ларина, по другим – Булата Окуджавы.

4

Автор стихов Александр Никифоров.

Content

А. И. Куприянов
Истопник
Кинороман с курсивом, хором и оркестром

Дед и внук Вступление

Пролог Что поёшь – в то и веришь

Первая серия Ночь любви

Ранняя весна 1956 года Перевал Дуссе-Алинь

Флешбэк Май 1945 года

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Эпизод четвертый

Эпизод пятый

Флешбэк Май 1945 года. Дуссе-Алиньский тоннель

Вторая серия Бедный Йорик

Весна 1956 года Дуссе-Алиньский перевал

Флешбэк Май 1946 года. Дуссе-Алиньский лагерный пункт

Весна 1956 года Перевал Дуссе-Алинь

Флешбэк Май 1946 года. Дуссе-Алиньский лагерный пункт

Весна 1956 года Перевал Дуссе-Алинь

Флешбэк Апрель 1947 года. Стройка-500

Побег Второй Ургальский сюжет из дневника Писателя Йорика

Весна 1956 года Дуссе-Алиньский перевал

Затемнение. Флешбэк 1954 год. Блатхата в Комсомольске

Весна 1956 года Дуссе-Алиньский перевал

Флешбэк Осень 1947 года. Двор собачьего питомника в Дуссе-Алиньском лагерном пункте

Весна 1956 года Дуссе-Алиньский перевал

Затемнение. Флешбэк Лагерный пункт Акур. Весна 1947 года

Подглавка 2 «Содержание детей в тюремных яслях»

Весна 1956 года Мерзлотная станция на перевале Дуссе-Алинь

Прошло 10 лет Весна 1966 года. Буреинский водомерный пост

Флешбэк Осень 1956 года. Буреинский водомерный пост

Флешбэк Апрель 1977 года. Дуссе-Алиньский тоннель

Много лет спустя Верховье ручья Большой Йорик

Вместо эпилога

Приложение

Из топонимики

Глоссарий Словарь лагерного жаргона

1