Александр Иванович Куприянов

Жук золотой

Роман

Золотой жук на дебаркадере Страны Советов

Прочитав роман Александра Куприянова «Жук золотой», классик русской литературы Виктор Астафьев не только посоветовал молодому журналисту серьёзно заняться прозой, но и оставил на полях рукописи немало ценных замечаний и пометок. Этот эпизод описан в романе.

Мало кто из начинающих авторов удостаивался подобного внимания со стороны известного и признанного писателя. Но всё объясняется просто. Дело в том, что по своей художественной стилистике и литературному исполнению «Жук золотой» перекликается с шедевром Астафьева «Царь-рыба». Чувствуете, даже в названии произведений есть некий общий посыл. Если рыба, то царь! Если жук, то золотой! И это при том, что содержание двух произведений, естественно, совершенно разное. Но метод – один!

Я бы определил его, как внутренний монолог на тему жизни и смерти, детства и отрочества, первой любви и первых сердечных ран, верности и предательства, мужества и трусости, достоинства и покорностью перед волей обстоятельств, как пишут в казённых бумагах, непреодолимой силы. Одним словом, всего того, о чём не устаёт заинтересованно размышлять постигающий основы бытия взрослеющий человек. Известный японский писатель Дзюэнтай Гомикава, кстати, так и назвал свой лучший, сделанный в схожей манере роман – «Условия человеческого существования».

Александр Куприянов при этом соединяет в органичное целое формируемые окружающей средой мировоззренческие ценности подростка с иронией и житейским опытом взрослого человека. Он не прощается с детскими комплексами, но продолжает с ними жить, понимая, что в том далёком времени спрятан шифр, с помощью которого человек может не только объяснить то, что происходит с ним в данный момент, но и заглянуть в будущее.

Метод диктует форму. Куприянов в «Жуке золотом», как и Астафьев в «Царь-рыбе», пластает эпоху, в какой выпало жить. Вычленяет из неё сочный шмат, бросает читателю: у меня в то время было так! А как у тебя?

Образ автора при этом играет роль компаса, которому читатель может верить, а может и не верить. Как хочет. Автор не настаивает, не идеализирует себя. Он растворён в бедах (их больше) и радостях (их меньше) своего времени. Одновременно его роман – фрагмент исторической эпохи преобразованной в СССР тысячелетней России. Автор сам вместе со своими героями – суровой баптистской бабушкой Матрёной Максимовной; податливой к отчиму, безропотной под его тяжёлой пьяной рукой матерью; ушедшим из семьи отцом; разноплемёнными друзьями дальневосточного детства и юности – живой атом этой эпохи. В романе она олицетворяется дебаркадером «Страна Советов». Им заведует местный Дон Жуан с весёлым именем Адольф Лупейкин, доводящий представительниц местного и приезжего женского контингента «до стона».

«Жук золотой» – авторская версия истории страны, написанная трудом, слезами, житейскими воззрениями, тяжёлыми и лёгкими делами и мыслями людей, которым выпало жить в нелёгкое (легких в России не бывает), но относительно спокойное и по-своему даже счастливое время – от смерти Сталина до начала «застоя». То есть от начала пятидесятых до середины семидесятых годов.

Не всё было плохо на дебаркадере «Страна Советов». Не было нищеты и издевательского социального неравенства. Не было безработицы. Не было голода, хотя и не всегда ели досыта, не часто баловались деликатесами, если не считать привычную и повсеместную для Дальнего Востока красную икру. Зато была взаимовыручка. Было ощущение равенства в житейских делах. Была общая нелюбовь к начальству и (по умолчанию) сплочённость в этой нелюбви. Была дружба народов, которую никто не удостаивал этими величественными словами. Она была естественной и простой, как общий (для всех) быт без излишеств. Общий (суровый, но не всегда, опять же по умолчанию, исполняемый) закон. Общая (для всех) страна, где хочешь-не хочешь, чтобы нормально жить, надо терпеть и уважать соседей. Летало, летало над дебаркадером золотое солнечное насекомое, обещающее советскому народу если и не сильно счастливую, то спокойную, минимально обеспеченную жизнь.

«Жук золотой» – гимн советскому Дальнему Востоку, его простым людям, его неповторимой природе. Это рассказ о постигающем жизнь, взрослеющем человеке, выстраивающем сначала в детском, а потом в юношеском сознании баланс добра и зла, правды и лжи, чести и бесчестья, обмана и справедливости. Усваиваемые героем романа на примере повседневной жизни близких и окружающих людей истины тяжелы и иногда болезненны. Но это фундамент, с которого растёт личность, тот самый волшебный золотой жук, который подобно талисману хранит и оберегает человека в плавании по житейскому морю, подобно маяку высвечивает путь среди бьющих в борта корабля злых волн.

Александр Куприянов – автор многих книг, лауреат литературных премий. Его романы «Надея», «Таймери», «Истопник», «Лазарь», сборники повестей и рассказов (некоторые изданы под псевдонимом Купер) – заметное явление в современной российской литературе. Убедительная сила его произведений в том, что автор пишет только о том, что сам пережил, осмыслил и досконально изучил. Примером может служить роман «Истопник», где описывается конкретный драматический эпизод в истории «мужского» и «женского» лагерей ГУЛАГа, пробивающих с двух концов в горах навстречу друг другу туннель. За досрочное окончание работы им была обещана начальством «ночь любви»…

Искренность и достоверность – «гвозди», которыми писатель «сколачивает» свою прозу. Она, как добротная, сделанная уверенными руками мастера мебель, служит долго.

Куприянов в своём творчестве отталкивается от глубинного понимания «нутра» народной жизни и – одновременно – от обширных, местами энциклопедических знаний, приобретённых им, как интеллигентом в первом поколении. Такие люди не устают учиться и много читать всю жизнь, потому что как бы навёрстывают то, к чему стремились, но не успели их предки. Скажу больше, именно интеллигенты первого поколения – надёжное звено в преемственности времён. Их неподдельный интерес и живое восприятие минувшего помогает хранить, обогащать и преумножать нашу общую память о том, как жил, о чём думал и мечтал, чего хотел, что после себя оставил народ и как мы – потомки – распорядились оставленным.

Александр Куприянов – опытный и профессиональный журналист, прошедший путь от корреспондента дальневосточной «Тихоокеанской звезды» до высоких должностей в самых известных центральных изданиях: «Комсомольской правде», «Известиях», «Российской газете». На излёте СССР работал собственным корреспондентом «Комсомолки» в Лондоне. По возвращении – создатель первого в новейшей российской истории таблоида «Экспресс-газеты», активный и деятельный участник различных журналистских проектов. В своём деле он признанный профессионал высочайшего уровня, легендарная личность, уважаемая всеми поколениями российских медийных людей.

Сегодня Александр Куприянов возглавляет крупнейшую в стране по общему тиражу газету «Вечерняя Москва». Она была такой отнюдь не всегда. Новый главный редактор принял «Вечёрку» на последнем издыхании, но за несколько лет вдохнул в неё жизнь, сделал популярной и любимой у избалованного и капризного столичного читателя. Современная «Вечерняя Москва» – это огромный издательский холдинг с собственными интернет-ресурсами и онлайновым сетевым вещанием на всю страну.

Когда человек талантлив, он талантлив во всём. Роман «Жук золотой» читается на одном дыхании, слова бьются, царапают бумагу, как пойманные, брошенные на берег рыбы. Но, в отличие от рыб, они не засыпают на песке, а продолжают жить в сознании и памяти читателя. Пережитые и описанные автором события становятся не личным, но, скажем так, обобщённо-личностным опытом читателя, острой, необычной, но уместной и желанной добавкой к его жизни. Благословивший на писательский труд Александра Куприянова Виктор Астафьев увидел в молодом тогда авторе главное – живую ищущую душу, чувство слова, талант сближения и естественную, как сама природа, любовь к людям и стране (как бы она ни называлась), где они живут.

Я завидую тем, кто держит в руках эту книгу. Им ещё только предстоит её прочитать, а значит – пережить новую, интересную и захватывающую жизнь. Писатель не вцепился в своего «Жука золотого» жадными руками. Напротив, дарит его читателям. Берите, мне не жалко! У каждого в душе должен быть свой «Жук золотой». На этой нематериальной основе стоят и жизнь, и литература.

Юрий Козлов,

писатель, главный редактор журнала «Роман-газета»

От автора

Мне хотелось бы предупредить читателя повести «Жук золотой» о единственном. Вспоминая свое детство с подлинными именами и точными названиями географических мест, я оставлял за собой право видеть детство глазами человека взрослого. Иногда мне приходилось домысливать забытые детали и восстанавливать ситуации, вспоминать цвет и запахи, речь героев… Часто, особенно во второй части повести, я старательно прокладывал мостки между прошлым и настоящим. Разумеется, все это – достаточно субъективно. Но таким было мое детство. Именно так я его вспомнил. Есть забавная игрушка – детский калейдоскоп. Ты поворачиваешь трубочку, и всякий раз мозаика меняется, не повторяя предыдущего узора. Самое главное – она остается волшебной. Мое детство не всегда было радостным и праздничным. Но именно в детстве люди учили меня, может быть, самому главному – доброте. Я благодарен им за уроки.

Повесть была написана 30 лет назад, но однажды рукопись оказалась безвозвратно потерянной. Она была моим первым литературным опытом. С «Жуком», в свое время, ознакомился Виктор Астафьев. Он сделал свои замечания. Я старался их учесть.

Часть первая

Цабэрябый не вернется

Пролог

Я всегда знал, что мой отец был капитаном.

Я хорошо представлял его. В черном мундире с желтыми шевронами и такими же, цвета тусклого золота, погонами на плечах. Погоны с аксельбантами. Как у адмирала Невельского. Разумеется, кортик у бедра. И, конечно, усы и кашне, фуражка с «капустой». Такая морская кокарда.

От него вкусно пахнет одеколоном и табаком дорогих папирос. Может, он курит трубку. Да. Так даже вернее. Трубка и белые перчатки.

Он стоит на открытом всем ветрам мостике, смотрит вдаль и командует: «Пять румбов влево! Так держать!» Или: «Полундра! Свистать всех наверх!» В зависимости от силы шторма, сотрясающего корабль от клотика до киля.

Вот именно, что от клотика. И до киля. Не говоря уже о том, что такой человек регулярно посылает вахтенного матроса отбивать склянки на корабельной рынде.

Все-таки романтизм во мне уже тогда сочетался с реализмом.

Посмотрите на фотографию моего отца. Вы же видите – я не ошибся. Ну разве чуточку приукрасил. Аксельбантов, кажется, во флоте уже почти не осталось.

А на скалистом утесе, каменной грудью встречающем волны Амурского лимана, его ждет прекрасная женщина в крепдешиновом, василькового цвета, платье.

Или платье было из креп-жоржета? А васильковой была тесемка, которой мама перевязала шкатулку со старыми, уже пожелтевшими письмами.

Она, молодая и красивая, с томиком стихов в руках. «Увозят милых корабли, уводит их дорога белая… И стон стоит вдоль всей земли: мой милый, что тебе я сделала?!»

Неужели не помните пронзительных строчек?! И женщину не видите?!

Это моя мама. Она ждет своего капитана. И косынкою машет ему с обрыва.

Сейчас я помогу вам представить картинку воочию.

Шлюпка несется к стоящему на рейде кораблю. Он черно-золотой. Он цвета мундира капитана. Борта, окантовка палубы и капитанского мостика, двери кубриков и отсеков судна очерчены ярко-желтой линией. И даже на огромной трубе корабля, как на обшлагах рукавов мундира, сияют три золотые нашивки.

В шлюпке сидят гребцы – матросы. Они в белых форменках с синими, в полоску, отложными воротниками. Настоящие матросы. По команде отца «Р-раз, р-раз!» они, раскачиваясь вперед-назад, напрягают мускулистые спины, и узкие лопасти их длинных весел гонят шлюпку по волнам.

Корабль приближается.

Шлюпка плавно, бортом, прижимается к судну. Звучит команда: «Подать шторм-трап!» Повизгивая от страха, я лезу вверх по шатким, на толстых канатах, ступеням. Сильные руки вахтенного подхватывают меня. Я гляжу вниз с высоты. Между черным бортом корабля и белым бортом шлюпки закипает свинцового цвета крутая волна. Отец, сняв фуражку, одобрительно смотрит на меня. Мама, прижав руки к груди, что-то строго говорит ему. Отчим из шлюпки весело делает ручкой. Он как бы поощряет мою мечту.

Мне семь лет. И я люблю их всех. И матросов, и отчима, и пузатого – тоже усача – дядьку, которого здесь все называют боцманом.

И все они еще живы.

Отец поставил меня у штурвала, а сам встал за моей спиной. Он положил свои ладони на мои вцепившиеся в поручни штурвала ручонки. Я ухватился за колесо так, что, кажется, даже побелели костяшки пальцев. Он скомандовал: «Поднять якоря!»

Загрохотали цепи. У носа корабля закипели буруны, и двумя полосами вдоль рубки, в которой мы стояли, полетели брызги. Они становились все шире и шире, сверкающие полосы. У корабля на наших глазах вырастали крылья. Они были пронизаны солнечным светом, бьющим нам прямо в лицо.

Мой Жук Золотой!

Мы уплываем туда, где небо сходится с морем!

Там далеко впереди, по воображаемой линии, шел кораблик. Маленький, почти игрушечный.

«Это – горизонт, – строго сказал отец. – Нельзя достичь горизонта». – «А этот?!» – удивился я, ткнув пальцем в далекий кораблик. Отец засмеялся: «Хочешь попробовать?»

От охватившего меня восторга я уже не мог вымолвить и слова. Конечно, я хотел.

Он сделал шаг назад, убрав свои руки со штурвала, и я остался один на один с кораблем.

Теперь мне предстояло отдавать команду «Поднять паруса!» Курить трубку. Обнимать женщину в крепдешиновом платье. Объяснять сыну, как проводить судно в фиордах лимана. По огонькам бакенов, зажигающихся на фарватере, по огням высоких вышек, стоящих на берегах, наконец, по лучу маяка.

Вести судно в створ. Вот как это называлось.

Чтобы не сесть на мель и не разбить свой корабль на подводных скалах…

Я никогда не носил кортика, и у меня не было аксельбантов. И на рукавах моего мундира нет золотых нашивок. Я не стал капитаном. Может быть, это самая тайная моя печаль. Разделите сегодня ее со мной. Взрослые люди склонны забывать детские мечты, заменяя пустоту в сердце суррогатом будней. А кораблика, который идет по горизонту, я забыть не смог. Заменить его, оказалось, нечем.

Зэк

Он явился к нам во двор весенним майским днем.

Мама с новым мужем Иосифом и соседями Мангаевыми сидели за праздничным столом, пили вино за советский праздник солидарности трудящихся и закусывали пирогами с-картошкой-толченкой-рыбой-кетой. Так называлась начинка популярного в нашей деревне пирога. В одно, практически, слово.

Можно было зайти в любой дом, и вас угостили бы именно таким блюдом. На Нижнем Амуре красная рыба – главная. И, разумеется, икра. Тоже – красная. Икру солили, добывая из горбуши, летней и осенней кеты – серебристых лососей-красавцев, идущих в низовья Амура, на нерест.

Так придумано не человеком – природой.

Еще никто не узнал, каким образом мальки, скатившись в океан, через много лет возвращаются именно в те места, где они родились. По существу, они возвращаются, чтобы продолжить свой род и умереть.

Родовой инстинкт роднит лососей с людьми…

Еще на том первомайском столе был первый дикий лук. Ранней весной он пробивался через расщелины скал. Мы, пацаны, собирали его пучками. Хорошо щедро намазать ломоть хлеба красной икрой и сверху присыпать диким луком. Называлось – для хруста.

Красная икра в нашей деревне не считалась деликатесом. Если ты прибегал летом домой с улицы и мама совала тебе бутерброд с икрой, то ты имел полное право заканючить: «Опять с икрой… Хочу с хлебом-маслом-сахаром!»

«С-хлебом-маслом-сахаром» произносилось так же, как «с-картошкой-толченкой-рыбой-кетой».

Конечно же, за столом пели песни.

Ой, рябина кудрявая – белые цветы… Вот кто-то с горочки спустился… Сегодня мы не на параде… И – грудь его в медалях, ленты – в якорях… И – возле нашего крыльца…

По соседству, как известно, рядом, там бились чьи-то жаркие сердца. И на побывку все ехал и ехал молодой моряк.

А может, последняя песня, про молодого моряка, появилась позже времени, о котором я вспоминаю? Она просто сместилась в моем детском сознании.

Он вошел во двор с полупоклоном и, обращаясь почему-то сразу к маме – он сразу признал в ней хозяйку, – попросил:

– Возвращаюсь из заключения – освобожден по амнистии. Помогите, чем можете. С миру по нитке – голому рубаха.

Из дальневосточных лагерей в то время хлынул поток заключенных, досрочно освобожденных и амнистированных. Мама засуетилась, стала собирать узелок со старыми рубашками Иосифа. Сунула туда пригоршню конфет-подушечек и пяток наших пирогов. Высокий и сутулый зэк-старик, кажется, он был плешивый и рябой – не помню точно его лица, заросшего неряшливой и какой-то клочковатой бородой, все это время смиренно стоял в сторонке от праздничного стола, накрытого под голубым, в тот день высоким и чистым, небом.

С миру по нитке – голому рубаха.

Старик напоминал мне кого-то, но я никак не мог вспомнить – кого?

Был он явно голоден, потому что старательно отводил взгляд от стола и мял в руках потертую зимнюю шапчонку. За плечами вольного человека висел походный сидор – тощий мешок, с лямками из толстой веревки.

Мой отчим – он работал киномехаником и потому считал себя человеком интеллигентным – при явлении незваного гостя слегка набычился и с явным неодобрением наблюдал за маминой суетой. Иосиф был из семьи сосланных на Дальний Восток то ли польских, то ли белорусских кулаков-мельников и нрав имел куражистый, особенно по пьяному делу.

Сейчас отношение к кулакам у нас в стране изменилось.

Считается, что они спасали Россию, хозяйствовали крепко, а остальные крестьяне в деревнях были рвань, пьянь и голь перекатная. Только и ждали, как бы подпалить помещичьи усадьбы да отобрать у кулаков хлеб…

Не знаю. Может, так оно и было.

На Дальнем Востоке я встречал много ссыльных с Украины. Бывших полицаев, бандеровцев и в том числе семьи раскулаченных еще до войны хохлов. Все они, поселенцы и расконвоированные, а потом уже и их дети, на новых местах устраивались надежно, хозяйствовали крепко и основательно. В суровых краях смогли выжить и закалиться самые стойкие. Но часто среди них встречались люди угрюмые и нахрапистые. Уважающие только силу. Если мне не изменяет память, кулаков называли «мироедами». Может быть, жизнь в суровых краях сделала их такими. Мой отчим, казалось мне, был законченным мироедом. Я не вкладывал тогда в это слово классового понятия… Что было взять с меня, несмышленого. Имя и фамилию одного из коммунистических идолов – Карла Маркса – я долго писал через черточку: «Карл-Маркс».

Я был уверен, что так правильно. Иисус-Христос, Карабас-Барабас… Ну, стало быть, и Карл-Маркс.

Желваки уже ходили по красивому, нос с горбинкой, лицу Иосифа. Он щедро намазал кусок хлеба красной икрой и протянул гостю:

– Попробуй нашего амурского угощенья!

Старик бережно, придерживая бутерброд двумя руками, – он думал, что икра посыплется с хлеба, – принял кусок.

– А что это? Ягода какая-то…

Отчим засмеялся:

– Вот тундра! Красная икра. Слышал про такую?

Зэк надкусил кусок хлеба и чуть не выплюнул его, поперхнувшись:

– Соленая…

Иосиф плеснул в чистый стакан водки. Протянул гостю:

– Выпей за наш советский Первомай!

– Благодарствуйте, кормилец, – отвечал старик, – мне никак нельзя: организм подорван. Болен я. Умирать иду.

– А куда идешь-то?

– На Тамбовщину. Да не знаю, остался ли кто в живых из родни.

– А за что срок тянул?

– За поджог колхозного сена, – буднично пояснил зэк. – Весной пускали пал – жгли прошлогоднюю траву, да неправильно, по ветру, пустили. Пара прошлогодних стожков и занялась… Двадцать пять дали, с поражением в правах. За вредительство колхозному строю. Двадцать оттянул, а потом амнистия вышла. Иосиф-то, Сталина, уж тогда сковырнули… Да пока суд-пересуд, пока документ выправили…

Говорил он, слегка пришамкивая. Во рту не хватало зубов.

В слове «документ» он делал ударение на «у».

Мама протянула сверток с едой и одеждой. Старый зэк принялся аккуратно укладывать подаяние в мешок.

Он возвращался домой, где, может быть, его уже не ждали. Жизнь унесла старика от насиженных мест, как река уносит мальков в океан. Но судьба, как последнюю милостыню, подарила ему дорогу назад, к дому. Он был простым человеком. И, кажется, он об этом не думал. Он просто шел умирать на свою Тамбовщину.

– Да не оскудеет рука дающего.

Зэк низко поклонился всем сидящим за столом.

– И блажен будет тот, кто делился с убогими, когда предстанет он пред Его Престолом…

Кажется, он знал Ветхий Завет.

В то время моя бабка Матрена уже заставляла меня учить молитвы, выдавая тяжелую, в кожаном переплете, старинную Библию с черно-белыми иллюстрациями-гравюрами. По слогу, на который перешел зэк, я понял, что кто-то и его учил молиться.

Но перед каким Престолом может предстать мой отчим Иосиф, я тогда не понял. Слова зэка поразили меня.

Отчима словно подбросило со стула:

– Перед престолом, говоришь?! Не строй из себя святого! И не ври – «амнистия вышла»! Она уже сколько лет назад как вышла! Знаю вас, юродивых. Сбежал с лесоповала?! А теперь, как волк, по тайге рыщешь! Икра ему не нравится! За наш советский праздник он выпить не может! «С миру по нитке»… Я сейчас тебе покажу «голому – рубаха!» Они колхозы жгли, антоновцы, а невинных людей на Колыму ссылали!

Себя он имел в виду, что ли? Тогда почему на Колыму, а не на Амур? Да и насчет антоновцев… Антоновский мятеж на Тамбовщине случился в другие годы. Иосиф просто искал причину, по которой ему нужно было на старика обидеться. А может, подумал я, его оскорбило то, что зэк назвал имя Сталина – Иосиф. Отчима, похоже, назвали в честь великого вождя. Правда, и это не помогло. Семью выслали. Но пришелец не мог знать, что хозяина дома, где его приняли, зовут так же, как звали Сталина. Поэтому так непочтительно отозвался об отце народов – «сковырнули»…

Зэк суетливо полез во внутренний карман телогрейки, достал какую-то бумажку, наверное, тот самый документ – справку о досрочном освобождении. Все никак не мог развернуть ее дрожащими руками. Мама испуганно замахала на него. Старик заспешил со двора.

Уходил он, пятясь, лицом к столу и униженно кланяясь. Наконец повернулся и побежал. Но было поздно. Иосиф, как яростный зверь, в два прыжка догнал зэка и прыгнул ему на спину, ухватившись за воротник штопанной, изрядно уже потраченной в тайге, телогрейки.

А может, не телогрейка была – рубище?!

Был мой отчим в те годы мужиком еще не испитым, а мускулистым и жилистым. Одним ударом он повалил врага колхозного строя на обочину. Мощным рывком располосовал телогрейку от воротника до поясницы.

Под ватником у старика ничего не было. Даже нательного белья. Голое тело с какой-то размытой, но огромной, во всю спину, татуировкой. На веревочном шнурке висел крестик.

– Поджигатель колхозного строя! – орал Иосиф.

И втаптывал, втаптывал незваного пришельца в майскую грязь, с подтаявшим поутру тонким ледком:

– Урка недоделанный, богоискатель! У параши гнил, а туда же – в борцы с Иосифом!

Я видел, что потертая на сгибах бумажонка выпала из рук старика. Фиолетовый, похожий на татуировку, штамп справки расплывался в луже.

К Иосифу уже бежали отец и братья Мангаевы, Усман с Резваном, заламывали ему руки, вязали полотенцем. Мама рыдала, упав ничком. Она первой пыталась оттащить озверевшего мужа от несчастного старика, но отчим ударил ее ладонью по лицу. Коротко и сильно. В уголках губ Иосифа закипала слюна.

Зэк, с разбитым в кровь лицом, нехорошо оскалился и выхватил из-за голенища сапога самодельный нож-финку. Одной рукой он держал за горловину походный мешок с подарками моей мамы, другой – свое оружие. Тонкое и узкое лезвие бликовало на солнце. Он отступал к близкому лесу, сплевывая сукровицу под ноги. Наконец он понял, что преследовать его больше некому. Иосиф, грязно матерясь и пуская пену, корчился, связанный полотенцем. «Простите меня, кормильцы!», – прохрипел старик и, тяжко чавкая разбитыми сапогами по жирной грязи, побежал в сторону леса.

На бегу он, это мы, Господи! Ел мамины пироги. Он их заталкивал в рот целиком, давился, глотая. Крошки сыпались на дорогу. Может быть, он думал, что сейчас его догонят и отберут мешок с подаянием.

И тут я понял, на кого похож старик.

Он был похож на человека из бабушкиной Библии. Одна из гравюр изображала нищих, слепых и калек, пришедших слушать Христа. Все происходило на берегу какой-то реки. Наверное, они пришли, чтобы избавиться от болезней и страданий. И странник, нарисованный крупно, на переднем плане, с котомкой в руках, был похож на зэка, пришедшего к нам во двор. Он был как бы старшим среди нищих. А может, он действительно был учеником Христа. Его апостолом. И он привел заблудших к своему пастырю.

Я не знаю, кто рисовал гравюры в той книге.

Библия бабушки Матрены не сохранилась.

Так он и бежал. В одной руке котомка с волочащейся по грязи веревкой развязанных лямок, в другой – пирожок. Он бежал голый, разорванная телогрейка валялась на дороге, втоптанная, как и документ о досрочном освобождении, в грязь.

Резван Мангаев подобрал ватник зэка и долго рассматривал полустертый белый знак на спине. Знак мишени.

Дед Мангаевых Айтык, сахалинский каторжник. Впрочем, как и мой дед – Кирилл Ершов. Вместе они сбежали с острова. По талому льду Татарского пролива дошли до материка. И здесь, в километрах сорока от портового городишки-поселения Николаевска-на-Амуре, заложили русскую деревню Иннокентьевку.

Айтык Мангаев был чеченцем. Его жена Зуйнаб – татарка. Строго говоря, я вырос во дворе и в доме Абдурахмана Мангаева, сына Айтыка.

У Мангаевых было шестеро или семеро братьев и две сестры. Их звали Соня и Фариза. Всех мангаевских ребятишек, они рождались погодками, друг за другом, учила моя мама. Хусаинка Мангаев, средний из братьев, был моим лучшим другом детства.

Старик, пришедший из тайги, нас нисколько не напугал. Мы были готовы принять его, даже беглого. Мы сами были внуками беглых зэков. Только тогда они назывались по-другому – каторжниками. Или по-партийному – каторжанами.

Мальчишки пошли в тайгу за диким луком, растущим по весне в расщелинах каменных полок амурских скал, и обнаружили страшного, почерневшего человека. Он повесился на лиственнице, такой же корявой и старой, каким был сам. Лиственница зацепилась корнями почти на самом обрыве каменного утеса, известного в нашей деревне под названием Шпиль.

В округе все знали корявую лиственницу. По набитой тропке сюда приходили влюбленные парочки, мы, пацанва, забивали здесь свои бескомпромиссные «стрелки» и отливали из свинца свои первые кастеты. «Встретимся на Шпиле, у лиственницы» – пароль моего детства.

Человека сняли с дерева, положили на телегу и привезли в деревню.

– Мама, – спросил я, – это тот старик, который приходил к нам за пирогами?

Мама, не отрывая взгляда от свернувшейся змеей в углу телеги веревки, строго ответила:

– Нет! Это другой человек. Тот старик сел на пароход и уплыл. Я помогла ему. Он обязательно вернется на родину. Пойдем отсюда.

Краем глаза, уходя, я увидел, как с человека сдернули одеяло. Он лежал лицом вниз, голый по пояс. Его спину украшала уродливая, фиолетового цвета, татуировка. На шее висел крестик.

Но ведь они все там делали себе наколки?

Они там все уверовали в Бога?

Я заплакал.

Мама не утешала меня.

Она даже не вытирала мне слезы.

Так я и стою, у обочины той дороги, по которой зэк убегает в тайгу. Я очень хочу, чтобы он обернулся. Мне нужно зачем-то запомнить его лицо. Но старик не оборачивается. Он бежит и на ходу давится мамиными пирогами.

Я никогда не узнаю, за что он просил у нас прощения.

Матрена

Мою бабушку Матрену Максимовну и отчима Иосифа примиряли только грибы. Сама бабка в лес не ходила, а Иосиф грибы таскал домой ведрами. Часто использовал майку вместо корзины. Для того, чтобы и туда набрать пузатеньких боровиков. Просто завязывал узлом лямки, и получалась кошелка.

Отчим знал самые заветные поляны в тайге вокруг деревни. Все, кто пытался вычислить его тайные плантации, очень скоро теряли следопыта из виду. А когда возвращались к общему месту сбора, Иосиф уже спал под кустом, прикрыв глаза капроновой шляпой в сеточку. Рядом стояла полная корзина. И майка в придачу. Причем – особый шик – одних шляпок!

Они садились вдвоем с Матреной на крыльце, бок о бок, ставили перед собой тазик и ведро. И грибы чистили. Да и что там их было чистить! Белый гриб червивым не бывает. Одно удовольствие.

Они сидели и мирно беседовали. Казалось, что в нашей семье наконец-то воцарился мир. Но это только казалось.

Отчим Иосиф взглядом останавливал злобных собак.

Бабка Матрена взглядом останавливала пьяного Иосифа.

Она ему ничего не говорила. Только поджимала губы, превратив их в две тонкие бритвочки, как будто могла поранить в кровь своего ерепенистого зятя. И Иосиф как-то стихал. Он ник под взглядом Матрены.

На одном глазу у бабки Матрены было бельмо. Происхождение его осталось для меня загадкой. Иногда Матрена надевала очки с дымчатыми стеклами. По тем временам это было круто. Высокая костистая старуха в темных очках. Иосиф, даже пьяненький, шептал, чтобы Матрена не услышала: «Баптистка одноглазая!»

Действительно, Матрена Максимовна была большой активисткой в секте амурских баптистов. Бабка заговаривала кровь. Называлось затворяла, и могла унять зубную боль. Последнему умению она научила и меня. Я хочу успеть передать этот секрет внучкам Юле и Нине. Может, он им тоже пригодится.

Бабка была властной, но справедливой. Она часто говорила: «У каждого свой крест!» Я был еще совсем маленький, и я не понимал. Ну вот где он, мой крест?! Вот этот самый, что болтается у меня на шее на обыкновенном шнурочке?

Я показывал свой крестик. Бабка сердилась ужасно. Я не понимал, почему? Лишь много лет спустя я узнал, что баптисты детей не крестили. По их учению, только осознанное отношение к вере приводило к обряду крещения. А с ребенка какой спрос? Какое у него осознанное отношение к вере?

Вопрос остается открытым: кто же повесил крестик мне на шею? Не мама же – комсомолка и учительница, и не бабка-сектантка, про которую в Большой Советской Энциклопедии было написано: «Царское правительство и Синод жестоко преследовали баптистов. Великую Октябрьскую социалистическую революцию и Советскую власть баптисты в значительной своей части встретили враждебно». Разумеется, энциклопедию я тоже прочитал гораздо позже. Но интуитивно я понимал, что моя бабка как раз и относится к той самой значительной части баптистов, которые не сильно обрадовались советской власти. Зато мой дед, в противоположность Матрене, был настоящим революционером. Он сбежал со знаменитой сахалинской каторги.

К моему пионерскому галстуку Матрена относилась так же, как и к крестику на шее. Смутно помню короткую, но яростную дискуссию по поводу моего пионерского галстука мамы и бабушки. Мама рекомендовала Матрене Максимовне более не касаться практики обрядовости детской коммунистической организации.

Мы оставались дома одни. Мама уходила на занятия в школу, а отчим – к любимому месту сборища всех деревенских мужиков: на дебаркадер-баржу, где то ли сторожем, то ли матросом служил человек с редким в деревне именем Адольф и с такой же редкой фамилией Лупейкин. На дебаркадере Лупейкина был организован своеобразный мужской клуб. Разбирали сети, чинили моторы, к обеду разливали по первой и закусывали копченой кетой, соленой черемшой с хлебом. У них, как и во всяком клубе, была своя обрядовость. Сельпо, где продавец дядя Ваня Злепкин продавал водку в розлив, стояло на взгорке, недалеко от дебаркадера-баржи. На борту огромной баржи-железяки было написано название. «Страна Советов». Вот как назывался дебаркадер Лупейкина.

Поскольку Иосиф крутил кино по вечерам, он был активным членом клуба «Страны Советов».

Матрена заставляла меня учить молитвы – я убегал на улицу. Бабка возвращала меня, ставила на колени, в угол. Называлось «на горох». Сначала ничего особенного, а потом от гороха на коленках образовывались вмятины, почти дырки. Казалось, что до костей. Однажды отчим неожиданно вернулся к обеду и застал меня на горохе.

– Да ты Салтычиха, Матрена Максимовна! – удовлетворенно сказал Иосиф и с прищуром посмотрел на бабку.

– Отзынь, Сигизмунд Пилсудский! – презрительно отвечала бабка. Она знала русскую историю, не любила католичества и рассказывала мне, как поляки во все времена хотели захватить трон русского царя. Именно бабка Матрена первой поведала мне про подвиг Сусанина, утопившего поляков в болоте. Фамилия Иосифа была не Пилсудский, но Троецкий, его предками были, кажется, поляки. Во всяком случае, он сам на это намекал.

Бабушка показывала мне старинные фотографии своей молодости. На фотографиях она выглядела учительницей-курсисткой, очень часто с книгой в руках. И в очках с затемненными стеклами. Для меня осталось большой загадкой, как она – видимо, образованная для своего времени девица – обратилась в сектантскую веру и с течением времени стала Старшей Сестрой нижнеамурских баптистов. Очень часто она ходила по дому в длинном, до пят, черном платье и в такой же косынке цвета вороньего крыла. Однажды она взяла меня с собою в недалекий городишко Николаевск, и там мы пришли в длинный и очень страшный дом. В доме тоже жили баптисты. Как ни странно, дом этот стоит до сих пор. Другие бараки, стоявшие рядом, уже давно посносили, а дом баптистов, издалека похожий на пиратскую шхуну, все так же плывет в тумане, наползающем на город из близкого лимана. Словно Матренины единоверцы совершают свой последний исход.

Думаю, что определенная образованность моих деда и бабки отличали их от других поселенцев и ссыльных, осевших в нашей деревне. И сыграли заметную роль в нашей семье. Они отправили мою маму учиться, и она закончила Учительский институт. По-моему, мама в те времена была единственной в нашей деревне девушкой с таким образованием. В педагогическом пришлось учиться и мне, и детям моей старшей сестры Галины. И дочь моя Татьяна заканчивала Хабаровский педагогический университет. Думаю, что основу нашему учительскому клану заложила бабка Матрена.

К Матрене приезжали братья и сестры по вере. Такие же немногословные люди в черной одежде. Они запирались во второй половине дома, доставали толстые книги с медными застежками и по два-три часа кряду бубнили псалмы. В некоторых книгах были интересные картины, настоящие гравюры. Но на иконы баптисты не молились. Не знаю, почему бабку не замели органы. НКВД и КГБ во все времена боролись с сектантами. Ссылали их на Север, сажали в лагеря. В Магаданской области я встречал староверов, адвентистов седьмого дня, свидетелей Иеговы и баптистов. Строгие были люди, но опрятные.

Помолившись, сектанты выходили обедать. Мама кормила их. Наевшись, братья и сестры благодарили Создателя:

– Слава Богу, накормил!

И так же незаметно, как и появились, исчезали со двора. Мама сердилась:

– Не бог их накормил, а я!

Она была комсомолкой и атеисткой. Бабушка Матрена назидательно возражала дочери:

– У каждого свой крест!

Мне всегда казалось, что бабка Матрена больше любила моего дружка Женю-жопика, нежели меня.

Первое Женькино прозвище было печенье. Второе – жопик. То есть жадный. Обе клички связаны между собой. Появившись на улице с пачкой печенья в руках, он тут же орал: «Сорок один – ем один!» Потому что, если кто-то из нас успевал раньше прокричать «Сорок семь – дели всем!», Женька должен был разделить пачку на всю ораву.

Женя отличался большой сосредоточенностью и учился на отлично. Он был на два года старше нас с Хусаинкой. Когда он приходил в наш дом, бабушка давала ему толстый том-талмуд, и Женька, поправляя очочки на глазах, вслух читал ей какие-то то ли молитвы, то ли священные песни. Матрена сидела торжественная, глаз ее лучился, и после читки она кормила Женьку брусничным киселем и ржаными пряниками, облитыми глазурью. Мне от их сектантского пиршества тоже обламывался кусочек. Матрена гладила Женю по голове и наставительно говорила мне:

– Вот будешь, как Евген, тогда…

Что тогда?!

Евген-очкарик поглядывал на меня с превосходством. Он действительно был пацан послушный и талантливый. Хотя и жадный. Но кто же знал тогда, что из законченного ботаника он очень скоро превратится в жигана и городского фраера?

Я ел пряники, запивая киселем, не очень аккуратно. В отличие от Жени.

– Блюди себя! – строго говорила бабушка.

– Как это – блюди? – дерзил я.

Матрена серчала.

– Не чавкай, не кроши пряником, полоротый! Не сучи под столом ногами!

Я никогда в жизни и ни от кого больше не слышал такого точного определения – полоротый.

Наверное, Матрена чувствовала суть людей.

Про меня она говорила: «Шебутной! Будешь всю жизнь, как твой папаня, плясать под гармонь и за девками бегать!» Мой отец прекрасно танцевал и даже исполнял в художественной самодеятельности танец-чечетку на сцене. Я сам не видел, но мама рассказывала. Что интересно, в десятом классе бить степ научился и я.

Ревностно относясь к вопросам веры, про другого моего дружка, Хусаинку, то ли чеченца, то ли татарина, она говорила с теплотой в голосе: «Басурманин востроглазый! Одно слово – татарва».

Думаю, Матрена вспоминала те два медовых месяца, проведенных на заимке с моим дедом. Именно дед Хусаинки Айтык Мангаев помог своему дружку Кириллке украсть невесту из богатой семьи баптистов. Украсть, потому что кто же отдаст свою дочку за беглого каторжника, промышляющего извозом и продажей дров? Матрена получила свое женское счастье в лице моего деда, шебутного революционера, командира партизанской баржи. Они плавали по Амуру и постреливали в японских милитаристов-захватчиков. А потом, на пару с тем же Айтычкой, создали рыболовецкую артель «Буря». Хусаинкиного деда Айтыка местные жители, нивхи, звали на свой лад – Айтычка Бангаев.

А может быть, Матрена, принимая семью Мангаевых как некую родню и в то же время строго отмежевываясь от их мусульманской веры – «басурмане!», несла в себе историческую память русского народа, прожившего триста лет бок о бок с татарами? Еще в школе, наверное, где-то в классе восьмом, я засомневался в правдивости версии монголо-татарского ига. Мне показалось, что все было не совсем так, как написано в советских учебниках. Но это отдельная тема.

Чеченцами-полутатарами Мангаевы считались потому, что мать Хусаинки, тетя Зина, была татаркой. И вообще-то ее звали не Зиной, а Зойнаб. Что интересно, родом Зойнаб оказалась тоже из знатного и богатого татарского клана Керимовых. Кирилл Ершов и Айтык Мангаев, кажется, были еще теми революционерами! За классовую справедливость и новую жизнь они, конечно, боролись. Но невест себе нашли богатеньких.

Из детских воспоминаний со временем у меня сложился образ моей бабушки Матрены Максимовны, которая, заставляя меня учить молитвы с помощью постановки на горох, вложила в мое сознание точные истины об ответственности человека.

Столкнувшись с заповедями «не убий», «полюби ближнего», «прощай врага твоего», «не укради» не на страницах Священного Писания, а в жизни, я вспоминал не отца с матерью, а именно свою бабушку, зловредную баптистку Матрену.

Оказалось, что не так-то просто прощать врага твоего и любить ближнего. Не говоря уже о таких практически невыполнимых заповедях, как «не прелюбодействуй».

Я развернулся на дорожном круге – по-английски это называется «round about» – и выехал на мост через Темзу. Вот здесь-то я и увидел его. Огромного и красивого негра с почти фиолетовым лицом и вывернутыми наизнанку розовыми губами.

С Темзы несло утренней моросью. Было всего шесть утра. Может быть, шесть-пятнадцать. До назначенной встречи с беглым советским шпионом-предателем из ГРУ Виктором Суворовым оставалось пятнадцать минут.

Негр шагал по колено в тумане. Он был одет в дорогое кашемировое пальто. Длиннополое, нараспашку. Воротник белоснежной сорочки сбился, и шелковый ярко-красный галстук развевался за спиной негра, как маленькое и отчаянное знамя. Оно трепетало на ветру. Отчаянное потому, что негр размахивал крупными, сильными руками, сжатыми в кулаки, что-то кричал, обращаясь к кому-то, оставленному в Лондоне, на правом берегу Темзы. Он яростно жестикулировал. И он плакал, размазывая слезы по лицу кулаками. Он словно договаривал то, что не успел сказать.

По нынешним временам негра нужно было бы называть афроангличанином. Поскольку уже есть афроамериканцы, то почему бы не быть афроангличанам?

Но тогда мы этого еще не знали. И негров называли неграми. Ничего обидного. Тогда еще толерантность не сильно овладела нами.

Особенно на берегах Нижнего Амура.

Адольф Лупейкин, мастер нашего деревенского дебаркадера, вообще именовал их непочтительно. Не стану повторять. Здесь вообще это будет выглядеть не просто неполиткорректно, но даже и не по-человечески. В школе нас постоянно учили любить негров. Но я их почему-то не очень-то любил. Может, благодаря антипропаганде Лупейкина.

А этого, на мосту, полюбил сразу. Я медленно ехал негру навстречу и раздумывал: остановиться, подойти и спросить: «Can I help you, sir?» Не могу ли я вам чем-то помочь, сэр? Или проехать мимо? Вдруг наркоман? Или просто сильно пьяный. А во внутреннем кармане пальто у него нож-выкидуха.

Проехать мимо.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Туман покрывал пешеходную дорожку вдоль моста, и негр, как цапля, высоко поднимая ноги, ступал, казалось, по волнам тумана.

В последний момент мне даже показалось, что и негр посмотрел в мою сторону. Но, честно, я даже не притормаживал. Негр пропал. Он растворился в тумане.

Я припарковал свою «Хонду-Аккорд» у паба с названием «Якорь». Наверное, то был единственный паб в Лондоне, который открывался в шесть утра. Ты идешь по туману, и ты упираешься прямиком в пивнушку, которая открыта с утра пораньше. И ты думаешь, ну что, парень, пришло время и тебе бросить свой якорь.

Именно здесь большой оригинал Виктор Суворов, в недалеком прошлом Владимир Резун, назначил мне свидание.

Суворов-Резун боялся, что я, коварный кагэбэшник из СВР (служба внешней разведки), приехал в Великую Британию для того, чтобы привести приговор в исполнение. На нашей не менее великой, чем Британия, родине Суворова приговорили к высшей мере наказания. За то, что он, кадровый разведчик из Главного Разведывательного Управления (ГРУ), переметнулся к врагу. И якобы сдал всю нелегальную сеть советских шпионов в Европе ловким паренькам из МI 5. Для незнающих поясню: MI 5 – National Security Division of Military Intelligence. Отдел государственной безопасности военной разведки.

Не знаю, так ли это было на самом деле. Но позже, за пинтой пива или стаканом виски, Суворов не раз говорил мне, что готов приехать на открытый суд в Россию и доказать, что никого он не предавал. По-моему, его так и не позвали на советский суд. Как известно, самый справедливый суд в мире.

А тогда, перед нашим знакомством, Суворов-Резун был уверен, что я – палач.

– Ну вот как я приведу приговор в исполнение? Как ты себе это представляешь? – часто, напившись английского эля, спрашивал я Суворова.

– Ткнешь меня зонтиком. Или подсыплешь в стакан какой-нибудь гадости, – задумчиво отвечал Суворов, больше похожий на бухгалтера старательской артели, нежели на коварного резака.

Резак на сленге разведчиков это резидент, руководитель шпионской сети. Между тем к тому времени Резун стал писателем с мировым именем. Внешне – никогда не скажешь. Витя был небольшого роста, лысый, с огромной головой, которую всегда хотелось назвать башкой.

Чтобы замести следы и многократно проверить меня, Резун бесконечно назначал мне свидания в пабах и гостиницах, потом, через портье и официантов, переносил их в другие места. А сам, по всей вероятности, кружил за мной по городу, чтобы проверить: нет ли «хвоста»?

Убивать Резуна мне никакого резона не было. И задания такого я не получал. То есть ни специального зонтика, ни яда у меня в наличии не имелось. Моя миссия была гораздо скромнее: выманить для публикации в «Комсомольской правде» главы из скандальной книги Суворова «Ледокол». Перестройка уже началась, по Горби, но она еще недостаточно углубилась. Поэтому некоторая стремность в редакционном поручении была. Забегая вперед, могу сказать, что с заданием я успешно справился. Я вообще любил успешно справляться с заданиями.

В пабе никого не было. Вышла хозяйка, рыжая, вся в веснушках, молодая женщина. Кажется, она была шотландкой. Шотландцы любят русских. Потому что схожи характерами. А еще она была похожа на Зинку-геологиню, мою безответную любовь в шестнадцать лет.

Я сразу уловил сходство. И тут же, про себя, окрестил хозяйку Веснушкой.

Веснушка, позевывая, сообщила мне: только что звонил тот сэр, который назначил столь раннее свидание, и попросил меня вернуться назад, в Лондон, на улицу Цветущего Сада. В известный мне бар, принадлежащий одному из солистов легендарной группы «Роллинг Стоунз».

Понятно. Резун, с его комплексами невинной жертвы тоталитарного режима. И шпионскими играми в «кто кого выследит первым».

А улица с таким названием в том городе действительно была. Ведь мы и приехали тогда с моей любимой женщиной, которую я еще не называл Фиалкой своей жизни, в далекий город на Темзе не для того, чтобы выполнять сомнительные поручения партии и правительства. С использованием отравленного зонтика.

Просто уже тогда мы грустно искали тропинку в распадок Вечной весны. Где растет багульник. Если вам неизвестно слово распадок, назовите его долиной.

Я раскурил трубку с вишневым табаком. Я знал, что женщинам нравится этот запах. Я хотел понравиться Веснушке, у которой с утра пораньше в пабе вкусно пахнет кофе и табаком. И заказал чашку кофе по-американски.

И тут под окнами паба, на автомобильной стоянке, что-то заулюлюкало и заверещало. Мелькнули проблески «люстры» полицейской машины. В пивной зал вошли двое полицейских, типичные английские Бобби, и еще один – в штатском, с незапоминающимся лицом. Они прямиком направились ко мне. Я не сжался и не побежал в туалет. Но трубку аккуратно притушил. А вдруг у них нельзя курить трубки в пабах в половине седьмого утра. Еще я плохо подумал о Викторе Суворове. Неужели, подумал я, он кинул мне подлянку? Сейчас они подхватят меня под белы рученьки. Или – подбросят пакетик с наркотиками?

Гражданский тусклым голосом поздоровался со мной и спросил:

– Вы не видели тут высокого черного человека, он минут двадцать назад шел по мосту в сторону города?

Отрицать было глупо. Хотя по инструкции, кто не знает, чаще всего надо отрицать. Вдруг они придумали версию о том, что негр, курьер коммунистической партии Великобритании, шел на встречу с русским разведчиком, чтобы получить очередной транш из денег КПСС? Тех самых пресловутых денег партии, которые тогда еще не начали искать всем миром. Или – какое-либо секретное задание. Типа уколоть премьер-министра Англии зонтиком.

Премьер-министром Великой Британии была тогда Маргарет Тэтчер. Между нами говоря, я ее сильно уважал. Хотя из рядов КПСС я тогда еще не вышел.

– Да, я его видел. А в чем, собственно говоря, дело?!

В подобных ситуациях важно перехватывать инициативу и переходить в наступление. Вплоть до радикального: «Я являюсь подданным иностранного государства и прошу пригласить моего адвоката!» Еще лучше – консула.

Но безликий человек в сером плаще и с вялым голосом, по всей вероятности, тоже изучал тонкости ведения специальных бесед.

«Ми-пятые, – думал я про себя, – заходят на цель».

Агент явно заинтересовался моим произношением английского. Его родного языка. Подозреваю, он догадался о предстоящей возможности общения с русским консулом в прибрежной пивнушке под названием «Якорь».

– Дело, собственно говоря, в том, что мы из полиции, – сказал тусклый.

– Вы знаете, очень трудно догадаться, – парировал я.

Тусклый сунул мне под нос какой-то бейджик. Удостоверение личности.

Из-за стойки бара, вытирая руки о передник, вышла моя несравненная. Моя рыжая. Моя Веснушка. Мой подсолнух.

– Этот мистер сидит у нас полчаса. Ему назначил свидание другой джентльмен. Он только что звонил. Он подъедет. А что случилось с тем черным человеком?

Моя солнечная. Моя золотистая. Как поляна из моего юношеского сна. Мне кажется, она ничего не знала о статье Уголовного кодекса, которая на всех языках мира звучит примерно одинаково. «Дача заведомо ложных показаний» – вот как она звучит. Все-таки вишневый табак – сильная штука.

Тусклый спрятал ксиву.

– Тот негр (black man) спрыгнул с моста. Разбился, конечно, насмерть. Он ударился о бетонный выступ опоры. Может быть, кто-то помог ему спрыгнуть? Вы не видели – он шел один или с ним был кто-то еще?

– Он шел один. Совершенно один… Но он сильно плакал.

– Вы не пробовали остановиться и переговорить? Может, предложить помощь…

– Нет. Я боялся опоздать. Я спешил на встречу.

Это я, Господи!

Веснушка выразительно посмотрела на меня. В советских школах нас учили: в капиталистическом мире нет милосердия, там человек человеку не друг и не брат, а – волк.

Под взглядом Веснушки я заскучал.

В дальнем углу паба возникла бабка Матрена в черном, до пят, платье. Она поджимала свои губы. Делала их бритвочкой.

Она не могла не появиться здесь. Каждый день, посещая библиотеку русского департамента Лондонского университета, я узнал среди прочего, что первая община баптистов была основана в Англии в 1633 году. А уж потом они расползлись по всему миру.

И старый зэк с огромной наколкой на спине, с простеньким крестиком на груди, тоже сидел за соседним столиком. Прихлебывал темное пиво Гиннес. И Матрена Максимовна, и старый зэк, так и не дошедший до своей Тамбовщины, не укоряли меня. Они просто пришли меня проведать.

Подъехала машина «Скорой помощи». Из приоткрытой дверки торчали босые черные ноги. Негр был таким высоким, что тело его не помещалось в кабине. А босым он был потому, что при сильном ударе человека, упавшего с большой высоты на землю, обувь слетает с ног.

Тусклый и полицейские заспешили на улицу. Но мой телефон и адрес на всякий случай записали. Позже меня пригласили в полицейский участок, я расписался в бумагах и осторожно выяснил, что же случилось в то туманное утро с красивым негром. Все оказалось до жути просто. Измена любимой. Предательство друга. Растраченные деньги на музыкальный проект. Негр был известным джазовым продюсером и саксофонистом. И о нем написали в таблоидах.

А если бы я пригласил его в паб и предложил выпить по сто грамм виски в розлив? Даже без положенной в таких случаях конфеты «Ласточка» на закуску?

У каждого свой крест.

Забыть историю с негром, случившуюся в шесть часов пятнадцать минут утра по-лондонскому времени, я не смог. Хотя и пробовал. А как?

Бóльшего креста, чем ты вынесешь, Бог не дает.

Бабка Матрена чуть было не сгорела заживо.

Мама и Иосиф ушли в баню. Не в общую – деревенскую, а кто-то из соседей пригласил. В покосившуюся избушку на курьих ножках, которая обычно топилась по-черному. Но зато своя. Без опостылевшего коллективизма.

Мы остались с бабушкой вдвоем. Я не помню, сколько лет мне тогда было. Я даже не помню, ходил ли я в школу. Но все случившееся тем вечером помню отчетливо.

Красная раскаленная плита печи. Была зима, на улице мороз за тридцать, и печи топили так, что чугунина раскалялась до малинового жара. Бабушка подошла к печи, наклонилась, что-то помешивая в кастрюле. Или она хотела снять закипевший чайник.

Длинные концы черного платка коснулись раскаленной плиты и вспыхнули. Волосы затрещали на голове Матрены. Потом занялись рукава платья. Потом, мне показалось, она вспыхнула вся, как факел, и повалилась на пол.

Это мы, Господи!

Позже врачи сказали маме, что, если бы мальчик не стал поливать Матрену водой, ни о какой пересадке кожи не могло быть и речи. Бабушка бы просто умерла от ожогов, не совместимых с жизнью. Я запомнил страшное выражение «не совместимые с жизнью».

Тем мальчиком, который поливал Матрену водой, был я.

Бочка с водой стояла в сенях, я распахнул настежь дверь кухни и сначала ковшом, а потом уже и ведром стал заливать мою несчастную бабушку.

Почему я говорю, что отчетливо помню случившееся?

Потому, например, что бочка с водой была высокой, и чтобы зачерпнуть из нее ведром, мне пришлось карабкаться на табуретку. Я был реально маленький ростом. До десятого класса на уроках физры стоял в строю последним. Потом меня сменил на этом посту Гена Касаткин. Говоря по-морскому, мы стояли на шкентеле. Часто меня называли Шкет.

И я не знаю, кто надоумил меня поливать Матрену водой.

Вернулись родители. Мама запричитала. Бабка Матрена сидела, опустив красные руки в ведро с водой. Смотрела прямо перед собой. Лоскуты кожи свисали с ее лица. Матрена сурово посмотрела на мать: «Не голоси! У каждого свой крест… Больше, чем надо, Бог не дает. Достань пузырек с медвежьим жиром!»

После случившегося баптисты говорили: Старшая Сестра прошла испытание огнем и окрепла в вере. Закалилась и возвысилась. Победила смерть.

Бабка Матрена уже не вставала с постели. К приезду единоверцев она просила маму повязать ее голову свежим платочком и подложить под спину побольше подушек. Так и сидела. С просветленным лицом, с единственным глазом, наполненным непонятной мне глубиной. Опять читали свои талмуды с медными пряжками. Потом обедали рыбой с картошкой.

Как всякая больная, прикованная к постели, бабушка часто вредничала. «Клаша, – просила она маму, – налей-ка чаю!» Мама наливала. Матрена серчала: «Налила, как украла! На самом донышке». Мама покорно доливала кружку. Бабка сердилась еще больше: «Больно много налила! Губами не притронешьсси…»

Уже в раннем детстве я узнал, что такое пролежни. Мама прибегала из школы и тут же меняла простыни, переворачивала Матрену с боку на бок. А еще – обтирания марганцевым раствором, вместо душа, смена марлевых повязок с вонючей мазью. Наконец, утка.

После утки бабушка беззвучно плакала, отвернувшись к стене. Ей было стыдно. Мама утешала ее: «Что вы так расстраиваетесь. Я же вам дочь, а не посторонний человек!»

Мама звала бабушку Матрену на «вы» до самой смерти. Так было принято в наших деревенских семьях. И я свою маму долго называл на «вы». И отчима. До самого института.

Я помню и тот май, когда Матрена позвала отчима и приказала: «Ёзеф! Завтра вынесешь меня на улицу!»

Никаких инвалидных колясок в нашей деревне и в помине не было. Мама предложила позвать на помощь Мангаевых. Бабушка Матрена была старухой статной. Болезнь нисколько ее не иссушила, а даже и наоборот. Тело Матрены расплылось, сделалось рыхлым. Но тут завредничал Ёзеф. Он поджал губы. Не хуже, чем Матрена, и сказал: «Сами справимся!»

Он как-то очень ловко подложил под бабку одеяло и подхватил ее на руки. Матрена, в свою очередь, цепко ухватилась за шею нелюбимого зятя. Мама поддерживала один край одеяла, я другой.

Так и вынесли.

Бабку усадили на крыльце, ноги укрыли шерстяным платком. По такому случаю мама принарядила Матрену не в черный, а в цветной платочек. И платье в тот день, и теплая кофта на плечах бабушки были тоже праздничными. Родители, наверное, догадались, что Матрена прощалась. С первой зеленой травой, голубым небом и проталинами на Амуре, все еще закованном ледяным панцирем, но уже с проплешинами во льду – майнами.

Приходили соседи, кланялись Матрене, и все, как один, говорили: «Ну, Максимовна, раз на солнышко выползла – дело на поправку пойдет! Выздоравливай!»

Матрена Максимовна в ответ царственно наклоняла голову, благодарила соседей и просветленно щурилась на солнце. И розовые после пересадки, почти младенческие, лоскуты кожи светились на ее скулах и под глазами. Темные очки бабка не забыла надеть и на этот раз. Она блюла себя.

В тот день она попросила почитать для нее молитвы не моего дружка Женьку, а меня. Теперь, конечно, я вижу в этом особенный смысл. А тогда, не вредничая, просто согласился. Понимал, что так надо. Мама принесла маленькую скамеечку, я присел у ног Матрены, читал, а она гладила меня по голове. Конечно, я не понимал и уж тем более не запомнил того, что читал вслух. И только одно имя из прочитанного врезалось тогда в память.

Варвара.

В молитве часто упоминалось имя Варвары. А запомнилось, наверное, по непонятной мне близости к другому имени – имени моей бабушки. Матрены.

Пришло время, и я отыскал молитву, которую читал на прощание своей бабушке. В содержании «Молитвенного щита» она значилась в главе «Молитва о больном, которому нет надежды на выздоровление, который мучится и мучит других, скорее был призван к Богу». Именно такова редакция названия молитвы в молитвеннике. Я проверил не один раз.

Молитва называлась «Великомученице Варваре».

«К тебе… святая дево Варваро… аз немощный, припадая, молюсь… Глава твоя, мечу преклоненная, да даст главе моей воду чистительных грехов. Власи твои… да привяжут мя к любви Божией. Устне твои да заградят уста мои от празднословия… Очи твои… Сосца твоя…Раны твоя… Смерть твоя…»

Даст главе моей воду чистительных грехов.

Баптисты, помимо отрицания таинств и обрядовости христианской церкви, предоставляют всем членам своих общин право свободного толкования священных книг. А в смерть они, конечно же, не верят. И Матрена Максимовна не верила тоже.

Я не стал баптистом. И вообще я в церкви, к стыду своему, бываю редко. Была бы жива бабка Матрена, уж она-то точно главе моей, мечу преклоненной, дала бы воду чистительных грехов.

В деревне задумали сносить старое кладбище. Там были похоронены первые, кто основал Иннокентьевку-на-Амуре. Мои дед и бабка Ершовы тоже были похоронены на старом кладбище.

Я уже работал в краевой газете, в Хабаровске. Мама телефонировала мне. Я приехал, пришел к Поликутину, бывшему моему преподавателю. Он учил нас беззаветной любви к неграм. Иван Маркович к тому времени стал секретарем колхозного парткома. Сидел в отдельном кабинете.

– Что будем делать, Иван Маркович? – спросил я.

Поликутин, казалось мне, совсем не постарел. Только пряди волос, распадавшиеся, как у Максима Горького, посередине головы, стали седыми.

Иван Маркович достал из шкафчика поллитровку коньяка и план электростанции, которую колхоз-миллионер наметил строить на месте старого кладбища.

– Я уже и в горкоме был… Ты когда сам последний раз на кладбище ходил? Могилы брошены, затоптаны скотом, оградки все поломаны и кресты снесены. Уже и не разобрать, кто где лежит. Мы сами виноваты, Саня. Лучше поговори с матерью – нужно найти новое место для кладбища. Чтобы потом никто не тронул. А кости перенесем.

Мы выпили по рюмке. Поликутин был воинствующим трезвенником во все времена. Бутылку, как я понял, он держал для гостей. А тут не выдержал. Приложился вместе со мной. Важный вопрос решали.

Возразить Ивану Марковичу мне было нечего. Сами виноваты.

Мама, тогда уже председатель Иннокентьевского сельского совета, выбрала место для нового кладбища. Место называлось гектар. Огромное поле, по краю лес, в котором росли белые грибы. Именно здесь и находились тайные плантации известных деревенских грибников Адольфа Лупейкина и моего отчима, Иосифа Троецкого.

Там они и лежат теперь. Все вместе. Отчим, Лупейкин, Хусаинка, Женька-жопик, моя мама и Поликутин Иван Маркович.

Снести кладбище на гектаре я уже не позволю никому. Даже если нынешний Восточный рыбокомбинат, образовавшийся в деревне вместо рыболовецкого колхоза «Ленинец», надумает строить атомную станцию.

Кресты, ограды и памятники – все на месте.

А белые грибы в том лесу растут по-прежнему.

Я проверяю каждый год.

Я сажусь на крыльце дома Славы Мангаева – сына Хусаинки, ставлю перед собой ведро и чищу белые.

Да их и чистить-то по большому счету незачем.

Боровик к боровику – без червоточинки.

Чистейшие грибы.

Не знаю, растут ли где-то еще такие.

Отчим

Мой отчим Иосиф Троецкий был человеком с большими причудами.

У него, как говорят сегодня, сносило крышу. Когда он не пил, он так же, запоем, читал книги, знал и пересказывал наизусть лучшие фильмы, был отменным грибником, соперничая по этой части лишь с одним мужиком в нашей деревне – человеком с выразительной фамилией Лупейкин. И не менее выразительным именем Адольф.

Нетрудно догадаться, какие клички давали в нашей деревне Лупейкину.

Еще мой отчим обладал удивительной способностью. Он не боялся собак. Взглядом останавливал самую злобную. И собаки как бы признавали его за вожака своей стаи. Отчим, особенно когда был трезвым, обещал научить меня умению не бояться собак. Но все ему было как-то недосуг.

Теперь, вспоминая его, я думаю о том, что Иосифу не хватало в жизни радости. А кому ее тогда хватало?

Однажды Иосиф стал позиционировать себя охотником.

Ближе к вечеру он опоясывался патронташем, перекидывал через плечо двустволку – очередной дробосрал, который он выменивал на пару бутылок водки, а на голову водружал шляпу с узкими полями и перышком. Я не знаю, откуда в нашей деревне могла взяться шляпа тирольского стрелка.

В таком виде он шел на заболоченную марь, расположенную между берегом реки и сопкой, на которой раскинулась наша деревенька. Прямо за домом Мангаевых. Там он сооружал засидку в камышах. Мама посылала меня звать отчима на ужин. Я возвращался один.

– Ну, что? – спрашивала мама. – Сидит?

– Сидит, – отвечал я.

– Комары жрут?

– Жрут!

– А что говорит?

– Говорит, что он какой-то Тартарен из какой-то Тарасконы.

Мама хохотала.

Она давала читать Иосифу книги больших писателей. С мировыми именами. Мама повышала начитанность своего нового мужа. По всей вероятности, Альфонс Доде и его бессмертный «Тартарен из Тараскона» входили в обязательный курс повышения интеллигентности. Позже, учась на филфаке, я прочитал роман и понял творческий замысел Альфонса. Отчим меня шокировал. Неужели Иосиф сам над собой иронизировал? Может, он просто не понял романа? Ведь образ Тартарена, враля и бездельника, сатирический!

Деревенские мужики относились к промыслу вообще и к охоте на водоплавающую птицу в частности, как к занятию серьезному. И, конечно, они, занятые уходом за скотиной, сенокосом, рыбалкой, заготовкой дров – в зависимости от сезона, не могли позволить себе каждый вечер сидеть в камышах у деревни, слушать кваканье лягушек и подливать в оловянный стаканчик из солдатской фляжки.

Стаканчик был очень ловкий, фляжка – пузатая, а кроме лягушек, на этом болоте ничего не водилось.

Такую вольность в занятиях мог себе позволить только киномеханик. Иосиф считал себя гуманитарием. Ни поросенка, ни овцы, ни коня, ни другой живности, кроме куриц, на нашем дворе я не припомню. Только однажды, кажется, мы держали корову и поросенка, которого звали, конечно, Борька.

Наутро в заводи у дебаркадера «Страна Советов», где шла подготовка к кетовой путине, – перебирались сети, проверялись моторы, мужики осторожно интересовались:

– Ну что, Ёська, добыл вчера утку?

Осторожно, потому что знали нрав моего отчима. Заподозрит насмешку – может и драться полезть. Характер Иосиф имел непредсказуемый. Особенно по пьяному делу или когда маялся с похмелья.

Но вопрос отчиму нравился. Он с важным видом отвечал:

– Подстрелил двух крякашей! Ушли подранками. Собака нужна – лягавая…

В нашем доме жила овчарка по кличке Клык.

Пограничники с Нижнеамурской заставы заехали как-то на своем катерке в деревню. За мылом, хлебом, пряниками, тушенкой и конфетами-подушечками. Других товаров в сельпо не водилось. Еще были шоколадные – «Ласточка».

Зато всегда стояла большая бочка водки в розлив, из которой продавец дядя Ваня Злепкин поил всех жаждущих. Для похмельных мужиков существовала отдельная очередь. Водку разливали по стаканам специальным черпачком, на длинной ручке. Сто грамм и «Ласточка». Вот вам и радость.

Погранцы отстояли очередь к бочке, быстро отоварились и легли обратным курсом. То есть обратным курсом лег их катерок. А погранцы, как всегда, высматривали в окуляры бинокля нарушителей границы. Где они их видели, я не знаю. Китай и Япония от нас далековато.

Каким-то образом их щенок (молодая овчарка) выпрыгнул за борт и приплыл на берег. Видимо, пограничники вовремя не спохватились, а потом не стали возвращаться. Подобрал щенка мой отчим.

Кобелька, за мощные лапы и широкую грудь, за торчащие уши и благородный палевый цвет, он назвал Клыком, в духе джек-лондоновских рассказов. Все-таки литература играла заметную роль в жизни Иосифа. Альфонса Доде со счетов тоже не сбросишь.

Говорят, что со временем собаки становятся похожими на своих хозяев. Но овчарка не повторила дурного характера киномеханика.

Клык был собакой доброй и отзывчивой. Шел к любому человеку. За что и поплатился. Пьяные нивхи, местная народность Нижнего Амура – мы их тогда называли гиляками – подманили красивого пса, убили. А из мяса сварили похлебку. В те времена аборигены-нивхи еще ели собачье мясо, оно входило в их традиционный рацион и не вызывало особенных вопросов русских пришельцев, завоевателей Нижнего Амура. Не знаю, как сейчас.

Иосиф очень горевал, когда узнал о гибели нашего пса. Горевал он привычным для него способом – пил. Понять его было можно. Верность овчарки была потрясающей. Когда отчим пьяный валялся на диване, Клык ложился в ногах и грозным рыком предупреждал каждого, кто пытался приблизиться. Иосифу совсем не обязательно было для охраны собственного тела втыкать нож-финку в табуретку. Или метать ее в бревенчатую стену. Тем не менее, он это делал регулярно. В смысле, экспериментировал с финкой.

Клык охранял его везде, где бы отчим ни упал, устав от алкоголя. А падал он не только на диван в доме, но часто и просто на галечный берег. Он также любил засыпать в трюмах старых кунгасов и под перевернутыми кверху днищами лодками. Хотя морского волка, в отличие, скажем, от того же охотника, он из себя никогда не изображал.

Мне казалось, что Иосиф вообще моряков недолюбливал. В частности, моего папашу, капитана. В свое время отец ушел от нас в другую семью. Я всегда от кого-то знал (наверное, от Лупейкина), что в порту Маго-Рейд, в нескольких километрах от нашей деревни, у меня есть сестренка по имени Людка. Сестренка по отцу. Матери – разные.

Итак, Тартарену потребовалась собака-охотник. Очень скоро она появилась. Иосиф привел на поводке крупного щенка, месяцев трех или четырех, неизвестной породы. Щенок был очень смешной. Во-первых, он был рябой. То есть его туповатую по-бульдожьи мордочку украшали пятнышки рыжего цвета. При желании их можно было бы назвать веснушками, но не уверен, что сравнение собачьей морды с человеческим лицом будет корректным. Сам сóбак (его все время хотелось называть не собакой, но сóбаком) был серо-пепельной масти.

Во-вторых, по первой же команде он с готовностью садился, поджимая хвост, склонял голову и внимательно смотрел на того, кто ему команды отдавал. Одно ухо щенка торчало вверх, как у летучей мыши, другое просто болталось. А хвост, в желании немедленно исполнить волю хозяина, начинал неистово колотиться о крашеный пол или о галечный берег. В зависимости от места, где Иосиф ставил свои кинологические опыты. У него даже появилась книга-учебник по кинологии – науке дрессировать собак.

Насколько я помню, ни одной команды щенок выполнить не мог. Или не хотел? Он тыкался в ноги и руки своего дрессировщика, вилял хвостом и умильно улыбался.

Вот именно что улыбался.

Опять некорректно.

Но что иное, если не улыбку, изображал мой щенок, сузив глаза, растянув мордочку и прижав уши к голове?

Мы никогда не можем сказать про кошку, что она улыбается. Ластится – да. Но улыбается?! Зато собаки улыбаться умеют. Я редко встречал собак неулыбчивых. Даже бультерьер-убийца изображал некое подобие улыбки на своей безобразно-розовой морде, когда к нему приближался человек с ошейником, унизанным шипами. Я видел это сам.

Очень скоро стало ясно, что щенок совершенно бестолковый и не расположен к тренировкам. Когда же он ни с того ни с сего вдруг радостно задрал ногу и помочился на полуботинки Иосифа, отчим презрительно пнул его и сказал:

– Какой-то он… Цабэрябый! Не будет толку. Обмочил все мои баретки.

Мужские туфли тогда называли баретками. Но вот почему отчим назвал щенка Цабэрябым, понять трудно до сих пор. «Рябый», наверное, все-таки от того, что мордочку щенка украшали то ли оспинки, то ли веснушки, из которых росли мягкие и длинные волосины. Со временем на нижней челюсти мордочки Цабэрябого отросла бородка. Приставка «цабэ», по всей вероятности, обозначала уровень презрения Иосифа к незадачливому кобельку. Позже я узнал, что существует такая фамилия – Цабэрябый. Такая же, как Иванов и Сидоров. Ничего специального или особенного.

Сам отчим стал называть щенка Ссыкуней. На коленях, с тряпкой в руках, я ползал по всему дому перед приходом Иосифа. Но он все равно находил следы буйного характера щенка, оправдывающего свою неблагозвучную кличку.

Отчим оставил всякие попытки превратить Цабэрябого в Лягавую. Иосиф стал равнодушен к щенку.

Целыми днями Цабэрябый гонял с нашей ватагой по улицам, задирался на ленивых летом гиляцких нартовых собак, охотно бежал по тропинке к Шпилю, у подножья которого мы ловили касаток и жгли свои костры. С радостным лаем он бросался за мной в воду. И очень скоро я заметил особенность в характере пса. Из воды он пытался вытолкать меня на берег. Он как будто чувствовал опасность быстрого течения у отвесной скалы и всякий раз хотел спасти меня от гибели. Он царапался, толкался лобастой головой и отчаянно лаял.

Цабэрябый выбрал для себя вожака. Вожаком для него стал я.

Очень скоро мы стали называть его Цапкой. Нападая на мальчишек, щенок мог цапнуть за ногу или за руку, но делал он это, как бы намечая укус и не стараясь прокусить тело до крови.

Летом я спал на сеновале, под крышей дома, оборудовав там постель и то, что пацаны всего мира называют штабом. Моим штабом было некое подобие морского кубрика. Ведь я мечтал стать моряком. Отчетливо помню, что я не хотел идти в киномеханики. Хотя отчим достаточно часто брал меня с собой в кинобудку и учил запускать установку «Украина». Нужно было крутануть ручку, лента начинала трещать, и на белом полотне экрана двигались, целовались, стреляли друг в друга фигурки человечков.

В моем штабе висела карта речных лоций Амурского лимана, найденная в бумагах, оставшихся после ухода отца. Имелся настоящий штурвал с потрескавшимися, но отлично отлакированными ручками, для того чтобы перехватывать колесо, когда звучит команда «Лево на борт!». Или наоборот – «Право руля!» Штурвал крепился к рулевой колонке, ее заменял обыкновенный брус, прибитый к стропилам крыши. Вообще же стропила, облепленные паутиной, почерневшие от времени – избу срубил еще мой дед, могли при достаточном воображении сойти за шпангоуты пиратской шхуны. Мы таким воображением обладали.

Команду в штабе-кубрике мне мог отдавать только один человек – Хусаинка, дружок-чеченец. Мы оба имели наколки маленького якоря на правой руке. Наколки нам делал Адольф Лупейкин. Штурвал для нас тоже добыл он. Штурвал был скручен со старого (рваная пробоина в днище) колхозного катерка с непонятным названием «Квадратура». «Квадратура» доживала свой век на косе, недалеко от болотца, куда Иосиф ходил охотиться.

Теперь – Лупейкин.

Адольф имел два прозвища. Одно, разумеется, Гитлер, а второе – Залупейкин. Последнее касалось не только его фамилии. Адольф Пантелеевич портил деревенских девок и был грибником-асом. В тайге и на дебаркадере все и происходило. Он как бы совмещал полезное с приятным.

Адольф Лупейкин, выпив бутылку дешевого вина, рассказывал, как он в молодости служил матросом на парусно-моторной шхуне «Товарищ» вместе с моим отцом и как нужно обращаться с женщиной, когда остаешься с ней один на один.

Со временем в моем штабе появился настоящий компас. На тумбочке лежала фуражка с морским «крабом» и дубовыми ветками, которые назывались «капустой», часы «Мир» – золотые, на браслете, и кортик с туповатым лезвием. Вещи остались от моего отца-капитана.

К тому времени, когда создавался штаб на чердаке, отца уже не было в живых. Он неожиданно умер в море, неподалеку от порта Де-Кастри. Он умер на судне, которое называлось «Шторм». Его вещи передала мне по наследству отцовская вдова. Его вторая жена, которую я до сих пор, теперь уже в воспоминаниях, называю мамой Диной. Я уже знал тогда совершенно точно, что взрослые мужики уходят к чужим тетенькам. А случается и наоборот: мамы выходят замуж за чужих дяденек.

На крышу нашего штаба вела достаточно крутая лестница, которую мы с Хусаинкой называли штормтрапом. А как еще по-другому могли мы ее называть?! Цапка непременно хотел быть третьим участником игрищ на чердаке. Он бегал вокруг дома, прыгал на стены и звонко лаял. Наконец, визжа от страха и дрожа всем телом, песик забирался по узкой лестнице на сеновал. Назад его приходилось спускать на руках. Потому что собаки могут спускаться по лестницам только мордой вперед. И вот здесь он бы точно кубарем сыпанулся вниз.

Цапка быстро подрастал и превращался в упитанную собаку-подростка. Спускаться с ним по лестнице было тяжело. Но он покорно затихал на руках, понимая важность операции.

Очень скоро пришли беды. Цабэрябый раздражал Иосифа своим бесконечным, отчим считал – не мотивированным, лаем. По поводу и без повода. Подрастающий щенок приобрел дурную привычку писать на обувь и вещи Иосифа. Мама говорила отчиму:

– Ты бьешь его, а он тебе мстит. Он ссыт в твои ботинки.

Наверное, мама говорила как-то по-другому.

Она никогда не то что не материлась, но даже и не произносила обиходных в деревне слов. Мама не пила вина и водки. Матрена Максимовна строго воспитала свою дочь.

Еще до революции родители и родственники Матрены, всем своим сектантским кагалом, сбежали на Дальний Восток. Они хотели молиться не доскам с намалеванными ликами, а Богу, который был у них у каждого в душе.

Ведь Бог должен быть в душе у каждого? И посредники в золоченых рясах истинному верующему не нужны. Вот как ставила вопрос моя бабка Матрена, Старшая в вере Сестра.

Я знаю точно, что моя мама баптисткой не была. Но она и не вступала в ряды коммунистов. Даже когда стала председателем сельского совета.

Просто баптисты, кажется, умели воспитывать своих детей в опрятной строгости. Идеологическая разборчивость в вопросах веры, как мы помним, отличала этих людей со времен «проклятого царизма». Так говорил нам в школе Иван Маркович Поликутин на уроках начавшейся еще в пятом классе истории – «проклятый царизм». Мне становилось сразу непонятно, почему царизм должен быть обязательно проклят? Кем? Пролетариатом и трудовым крестьянством? А некоторые, что тоже стало ясно из истории, царизм любили. Например, те же кулаки и белогвардейцы. Или адмирал Невельской, мой кумир, вместе с адмиралом же Колчаком. Не говоря об антоновцах, поднявших крестьянский мятеж. Но я остерегался так остро ставить вопрос о царизме перед Поликутиным. Потому что, во-первых, он был директором школы. И я его побаивался. Во-вторых, вы помните, Карл Маркс я писал тогда через черточку. В-третьих, у меня уже был пример подобной – острой, в свое время – постановки вопроса бабкой Матреной. И чем все у них там закончилось, мы хорошо помним. Пришлось убегать к черту на кулички. На край, по существу, земли. Мне убегать было просто некуда. Только разве что на Сахалин.

Вообще конек Ивана Марковича – тема рабов и их угнетателей. От него я узнал о борьбе американских индейцев с испанскими захватчиками. С воодушевлением романтические рассказы об ирокезах и апачах я передавал Адольфу Лупейкину. Лупейкин ехидно улыбался и подбивал нас с Хусаинкой задать Поликутину вопрос о местных аборигенах-нивхах. И русских во главе с моим героем капитаном Невельским, захвативших Амур и поработивших малые народы, заселявшие берега великой реки. Лупейкин заявлял, что у гиляков и их собратьев – американских индейцев – судьба одна и та же. Я не верил. Но задавать вопрос Поликутину остерегался по той же причине, по какой не спрашивал о проклятом царизме.

Иосиф отвечал маме в ярости:

– Сначала он мочится, а уж потом я его луплю!

Получался замкнутый круг. Драма нарастала.

Иосиф лупил щенка нещадно. Хватал за плотный загривок и на весу хлестал толстой веревкой по спине и по заднице. Прижимал коленом к полу и охаживал ремнем. Цапка отчаянно визжал, плакал и поджимал лапы. Я не мог понять, за что отчим бьет мою собаку? Ведь Клыка он любил?! И овчарка его признавала. Не могут плохого человека любить собаки.

Я умолял, рыдал, наконец, с маленькой чугунной гантелей наперевес бросался на отчима. Мама оттаскивала меня. Отчим, брызгая слюной, орал: «Щенок! Весь в папашу!»

Мне бы догадаться тогда, что выражение «Весь в папашу!» было ключевым в нарастающей трагедии. Но понять все до конца я еще не мог. Отчим убегал из дома и с тем же остервенением, с каким бил мою собачонку, предавался пьянке. Заслышав шараханья возвращающегося Иосифа, Цапка забивался под крыльцо и сидел там до тех пор, пока отчим не затихал на своем диване.

Наконец драма достигла своего апогея. Она и не могла его не достигнуть.

Иосиф насолил горбушиной икры.

Для людей, не знающих толка в красной икре, это ничего не значит. Красная она и в Африке красная. Если она, конечно, там есть, на пробудившемся континенте. Так мы, все на тех же уроках истории, называли материк чернокожих. Мы любили Африку всегда, сколько я себя помню. Оставалось непонятным – за что их надо было любить, этих «черно… мазеньких», как называл их Лупейкин. Иногда – и того хуже. Не будем повторяться.

Суждения Лупейкина об Африке и об американских индейцах явно расходились с рассказами Ивана Марковича Поликутина о борьбе гордых людей за свободу.

Вернемся, однако же, к цвету икры, красному.

Для человека, родившегося и выросшего на Амуре, название икра горбушиная скажет о многом.

Первой из лососевых на икромет в Амур идет горбуша. Филе горбуши суховато, из горбуши хорошо делать котлеты, подмешивая в фарш свиное сало, также пропущенное через мясорубку. Но зато икра…

Пожалуй, самая лучшая. Если иметь в виду кету летнюю и осеннюю, из которых тоже извлекается и солится красная икра.

Горбушиная икра мелкая, зернистая, икринка к икринке, и очень жирная. Не обязательно намазывать на хлеб сливочное масло. Она, в отличие от кетовой, чисто обрабатывается, почти не давится, но, к сожалению, и долго не хранится. Если кетовую икру можно заготовить на зиму – даже бочонок или несколько трехлитровых банок, то горбушиной икры много не бывает. И съедать ее нужно быстро. Иначе может испортиться.

Отчим насолил горбушиной икры целый таз. Литров восемь. А может, и десять. Было начало лета. Думаю, что Иосиф собирался реализовать икру речникам судов и суденышек, проходящих, а иногда и швартующихся у нашего дебаркадера. Лупейкин в таких ситуациях обычно бывал в доле.

Литровая банка горбушиной икры в начале 60-х стоила не меньше десяти рублей. Если учесть, что зарплата сельского киномеханика была не больше рублей семидесяти, то в тазике плавал месячный оклад жалованья отчима.

Тазик с икрой Иосиф прикрыл чистой марлевой тряпочкой от мух и поставил отстояться в коридоре. Точнее, в полутемных сенях, потому что в деревенских домах коридоров не бывает.

Цапка лапами залез в тазик, извозюкался сам, извозюкал все полы в сенях и стены. Но самое главное, он от пуза нажрался икры, думаю, не самой пригодной для щенков пищи. Неизбежные при обжорстве отходы собачьего пиршества кучками украсили крыльцо дома и тротуар во дворе. На мордочке Цабэрябого висели гроздья засохшего деликатеса.

Щенок не потерял присущего ему оптимизма. При виде подходящего к дому Иосифа он не побежал прятаться под крыльцо, а наоборот, радостно бросился к нему навстречу. По характеру шагов Главной Собаки в доме (Цапка, думаю, все-таки представлял Иосифа вожаком нашей стаи) он определял состояние Иосифа. В этот раз отчим возвращался трезвым. И потому Цабэрябый был уверен, что его не станут мутузить. Не за что. Обмочить баретки Иосифа в тот день он не успел.

Щенок радостно уткнулся в колени Вожака. Пятнышки икры маленькими красными точками расплылись на светлых брюках Иосифа.

Был отчим в те годы к тому же еще и деревенским щеголем – любил принарядиться. Одна шляпа тирольского стрелка чего стоила! А возвращался в тот день трезвым потому, что отчитывался по продаже кинобилетов перед начальством районного проката в недалеком Николаевске.

Отчитался. Выпить не успел.

Иосиф оторопел, глядя на расползающиеся по брючинам розовые сопли. Потом он быстро прошел в сени. И только тут оценил размеры нанесенного собакой ущерба. Цапка крутился рядом, явно гордясь проделанной работой.

Иосиф от души, с выдыхом-гхэканьем, пнул щенка. Не удержавшись, поскользнулся на дурно пахнущих кучках и упал, все в тех же габардиновых брюках, на дощатый тротуар.

В «Судовом журнале» нашего штаба-кубрика осталась запись: «Иосиф упал в дерьмо и блевотину Цабэрябого». И – точная дата. Все-таки мы с Хусаинкой основательно готовились к морской службе.

Цапка отлетел к забору и горестно взвыл.

Иосиф схватил двустволку, висящую на стене в сенцах, переломил ее и начал лихорадочно искать жаканы – патроны с пулями, рассчитанными не на утку, а на крупного зверя: лося, волка, медведя.

Цабэрябый метался по двору, прячась от наведенных на него стволов. Наконец щенок по лестнице стремглав взлетел на чердак, в наш с Хусаинкой штаб. Стремглав, потому что к тому времени он научился подниматься достаточно быстро. Иосиф, матерясь, полез следом.

Страшный грохот, визг Цапки и крики отчима. Крыша, казалось, ходила ходуном, потолок трясся, я дрожал, мама прижимала меня к себе… Наконец все стихло.

Иосиф спускался с чердака. Ружье висело за его спиной. В одной руке отчим держал щенка – за загривок, собака в таком положении становится безвольной. Другую руку он держал на отлете. Из ладони капала кровь. Цабэрябый, защищаясь, цапнул его за мякоть. То есть на этот раз он не справился со своим звериным инстинктом и укус не только обозначил.

У меня все екнуло внутри. И заколотилось сердце.

Я знал закон наших суровых мест: собаку, напавшую на своего хозяина, нужно убить немедленно. Никому не позволено кусать руку, дающую тебе хлеб.

У Иосифа было верное алиби, и он демонстрировал его собравшимся на шум и крики соседям. Пришли Мангаевы, Поликутин Иван Маркович, директор школы, в которой работала мама, его жена – завуч Глафира Ивановна, она маму почему-то недолюбливала, дядя Илья Мартынов – лесник… Все они осуждающе покачивали головами и уговаривали Иосифа пристрелить Цапку не здесь, прямо во дворе, а увести подальше в лес.

Никто не хотел спасать моего сóбака!

И мама ничего не говорила. Она лишь молча смотрела на Иосифа. Ее голубые глаза наливались темнотой, знакомой мне и Иосифу. Синева маминых глаз не предвещала ничего доброго. Она предвещала грозу.

Гроза и случилась. Ночью она пришла с юга.

Это была та самая гроза, которая случается в жизни каждого нормального пацана. Думаю, я был пацаном нормальным.

Единственная гроза в твоей жизни – с бабаханьем грома над домом, с адскими молниями, попадающими в крышу твоего кубрика. Гроза, которую ты не забудешь. Она приходит, когда начинается другая жизнь. Только ты этого пока не понимаешь.

Я лежал на чердаке разгромленного штаба и смотрел в пугающую темноту. Я лежал, сжавшись и подтянув коленки к самому горлу. Много лет спустя, в книге хорошего писателя Александра Кабакова, я прочел, что такова поза эмбриона. Она принимается в страхе. В ту грозовую ночь я на время вновь стал эмбрионом. Чтобы потом распрямиться и уже никогда ничего не бояться…

Я даже не стал прибираться в штабе.

Рулевая колонка со штурвалом была свернута набок, морская фуражка отца втоптана в пыль. Я только подобрал часы «Мир», чудом уцелевшие, и теперь держал их в кулаке. Стрелки и циферблат светились. Или мне только казалось, что они светятся?! Молнии залетали ко мне на чердак.

Я никак не мог уснуть. Все картины случившегося я прокручивал заново. Как из кинобудки Иосифа, я видел их на белом экране.

Вот Иосиф, не глядя маме в глаза, протягивает прокушенную руку:

– Перевяжи!

Вот из бельевой веревки он сооружает подобие поводка. Ошейника у Цабэрябого никогда не было. Отчим не дает щенку убежать, прижимая его коленом. Мама – моя мама! – укоряет его:

– Ведь брюки испортишь, Иосиф!

Иосиф зло отвечает:

– Они уже и так испорчены!

Цапка упирается всеми четырьмя лапами, воет, хрипит и бьется. Я бьюсь в руках мамы…

Сон сморил меня под утро, когда гроза ушла, и в мире остался один дождь, мерно шуршащий по крыше.

Я проснулся внезапно. Кто-то, мокрый и с грязными лапами, навалился на меня, повизгивая от счастья и пытаясь лизнуть меня в лицо. Цапка! На шее его болтался обрывок веревки. Веревка была чужой – какой-то замусоленной и волокнистой.

Отчим не стал убивать щенка, а отвел его в соседнее с нашей деревней нивхское стойбище Вайда. Обменял, кажется, на пару свежих горбуш-икрянок или на бутылку все того же «сучка». Водку называли «сучок», потому что тогда ее гнали из древесных опилок. Не знаю, как сейчас.

Гиляки не стали варить из Цапки суп. Решили повременить. Все-таки он был упитанным псом и имел тенденцию к дальнейшему набору веса.

Ночью Цапка перегрыз веревку и прибежал домой.

Иосиф покрутил в руках обрывок, который я ему с гордостью продемонстрировал утром, хмыкнул, но от дальнейшей эскалации насилия (континент чернокожих не сдавался!) отказался. Все-таки ночью многое видится по-другому. И ночью между взрослыми можно решить то, что не удается решить днем.

К тому времени я уже кое-что знал о ночных отношениях взрослых. Адольф Лупейкин был достойным консультантом. Вальку-отличницу – пшеничные косы и грудка двумя упругими холмиками, с которыми я в то лето слегка поэкспериментировал на сеновале, тоже со счетов не сбросить.

Валька учила меня целоваться.

Три дня счастья, когда Цапка, прощенный всеми, не прятался под крыльцом и носился со мной по улице, как угорелый, миновали быстро. Как выяснилось позже, счастье вообще долгим не бывает. Оно коротко и ярко, как молния грозы, уходящей на север.

То ли в порыве благодарности за отпущение грехов, то ли демонстрируя не до конца потерянные собачьи инстинкты, Цапка загрыз курицу-наседку у Поликутиных. А вместе с курицей и весь выводок цыплят. Двенадцать желтых комочков лежали на крыльце нашего дома. Рядом весело скакал Цапка. Морда в пуху несчастных убиенных.

Что любопытно, добычей он не воспользовался. Как настоящий пес-охотник, он приволок птицу хозяину. Мол, знай наших! Напрасно ты хотел увести меня в темный лес, привязать толстой веревкой к дереву, а потом пальнуть из двух стволов, размозжив мою умную голову…

Скандал поднялся грандиозный.

Глафира Поликутина, властная завучиха – руки в боки, голосила не своим голосом. Припомнила все. И как мы с Хусаинкой воровали теплые огурцы из ее единственной в деревне теплицы, сооруженной по всем правилам агрокультуры. У всех в деревне росли огурцы с горькими жопками. Огурцы Глафиры Ивановны были сладкими. Об этом знал каждый третьеклассник нашей школы. На бескомпромиссной стрелке, забитой у скалы Шпиль, пацаны нашей улицы договорились об очередности лазанья в теплицу Поликутиных и о квотах забора огурцов, чтобы не вызывать подозрения хозяев.

Я воровать огурцы Глафиры перестал, поскольку был пойман мамой с охапкой пупырчатых плодов за пазухой и немедленно отхлестан той самой бельевой веревкой, на которой позже хрипела моя несчастная собака. Я пробовал соврать, дескать, огурцы из нашего огорода. Но мама тут же надкусила огурец и сняла со стенки веревку. Я искренне удивился: неужели мама тоже лазала в теплицу за поликутинскими огурцами?!

Глафира продолжала кричать.

И про то, что «некоторые» по пьянке выломали ей калитку и вытоптали цветы-лютики вдоль забора. И про то, что другие «некоторые» так и норовят захапать побольше часов и тем самым отбирают законный хлеб у коллег…

Иосиф лупил задушенной курицей Цапку по голове и по морде – перья летели во все стороны. Я метался по двору, стараясь убрать с глаз долой загубленных цыплят. Мама рыдала в доме.

Последнее, насчет «захапать», было неправдой и относилось к ее непростым отношениям с завучихой, которая распределяла часы нагрузки между учителями. Никогда моя мама не отличалась жлобством, а скорее, наоборот – могла отдать последнее. В деревне даже самые горькие пропойцы приходили к моей маме за рублем на опохмелку. Они уважительно называли ее Кирилловной.

Явился и сам Иван Маркович Поликутин, человек степенный и уважаемый в деревне. Иван Маркович недолюбливал меня.

Дочка Поликутиных Ленка сидела со мной за одной партой. Ленка до круглых пятерок не дотягивала. Она была твердой «хорошисткой». Иван Маркович и его жена Глафира Ивановна считали, что учителя сознательно занижают оценки их дочери. А кому-то завышают – например, мне… И моему дружку Женьке Розову.

Иван Маркович часто подменял заболевших педагогов. Вообще-то он был математиком, но мог заменить даже историка. Историю, кстати, он очень любил и вдохновенно рассказывал нам про царизм и про континент чернокожих, проснувшийся под рокот тамтамов. И про остров Свободы – Кубу он тоже любил рассказывать. «Куба – любовь моя! Остров зари багровой…»

Да вы, конечно, помните первый рэп советских интернационалистов!

Когда Поликутин приходил в наш класс, все знали: сейчас начнется маленькое шоу. Иван Маркович долго, словно сомневаясь, смотрел в классный журнал и произносил:

– А к доске у нас пойдет… Вот кто у нас сейчас пойдет к доске?! А?

И класс радостно орал:

– Шурик!

Это было все равно, что спросить, куда впадает у нас Волга?

Волга у нас впадала в Каспийское море.

Радостно класс орал потому, что Иван Маркович мог мучить меня вопросами у доски по полчаса, а то и минут по сорок. Времени на других учеников не оставалось. В конце урока Иван Маркович, с характерным прищуром, говорил:

– Ну что, Шурик?! До «круглого» ты не дотягиваешь! Сегодня поставим тебе маленькую «четверочку»…

На что я отвечал:

– Иван Маркович! Лучше поставьте мне большую «троечку»!

Класс прижимал уши. От моей наглости. Дерзить самому директору школы! Сейчас начнется…

Но Иван Маркович был опытным педагогом. Он лишь укоризненно качал головой, отбрасывая с лица длинную прядь волос – у него была прическа интеллигента-разночинца. Как у молодого Горького. Волосы распадались на два крыла посередине головы.

Таким же образом он тренировал Женьку. Женя был сыном учителя пения и труда Георгия Ефимовича Розова и учился на два класса старше нас.

На самом деле, спустя многие годы, ничего, кроме благодарности, к Ивану Марковичу я не испытываю. Он научил меня готовиться к любым экзаменам так, как будто вот сейчас, сию минуту, откроется дверь и войдет… он сам, Поликутин! Строгий и требовательный.

В эпизоде с маленькой «четверочкой» для меня были оскорбительны две вещи. Во-первых, Шурик. Будущего капитана даже в пятом классе нельзя называть Шуриком. Ну разве что маме. Мое домашнее имя стало достоянием широкой дворовой и школьной общественности благодаря Ивану Марковичу. Разумеется, пацаны дразнили меня – Шурик-ханурик. И еще одним нецензурным словом, в рифму. Хотя настоящее мое прозвище было Куприк. А еще – Кубрик. Последнее мне очень нравилось. Потому что морское.

Купером меня стали называть позднее.

Во-вторых, Иван Маркович как бы давал понять, что я каким-то неведомым для окружающих образом заставляю учителей ставить себе завышенные оценки. А вот он, Иван Маркович, мои поверхностные знания разоблачает. Его-то, директора Поликутина, никому не удастся обвести вокруг пальца! Ни Шурикам, ни ханурикам, ни еба…

Иван Маркович оглядел поле битвы, не задержав взгляда на окровавленной курице, встряхнул своими прядями разночинца и сказал. Он сказал, обращаясь к Иосифу:

– Иосиф Тимофеевич! Каким-то образом его нужно ставить на место! Не все же время ему гонять на велосипеде. Вам нужно что-то делать с вашим пасынком.

Так и сказал – пасынком.

Я чуть не задохнулся!

А при чем здесь, спрашивается, я?! Я что ли душил желтых цыпляток и рвал в клочья горло несчастной курицы? Я обжирался горбушиной икрой и бесчинствовал на крыльце, уделав светлые штаны Иосифа?! Я перегрыз веревку и сбежал от гиляков?

Иосиф подошел ко мне и, погладив мою стриженную под ноль голову, сказал:

– Ты ведь совсем большой, Шурка! Ты все понимаешь…

Мама ему не возражала. Моя мама, которую я любил больше всех на свете. Даже больше Вальки-отличницы, научившей меня целоваться.

До позднего вечера я сидел у большого камня на косе, рядом с доживающей свой век «Квадратурой». Камень был теплый, я прижимался к нему спиной. И даже набегающий с реки холодный ветер не мог заставить меня вернуться домой.

Из белых и черных камешков амурской гальки я выкладывал на песке картинки. Домики, взбегающие по склону на сопку, – наша деревня. Корабль на реке – я уплываю из дома. Навсегда. А вот утес – скала Шпиль, на котором стоит девочка с косами. Валька, она машет мне с утеса рукой. И она уже никогда не дождется меня. Портфель из школы ей будет носить Хусаинка…

Девочку из камешков было выкладывать всего труднее – у кораблей и домиков четкие линии, а попробуй из камня выложить фигурку девчонки с косой!

Рядом на песке возился Цапка. Сначала он задирался, хватал меня за штаны. Тогда я последнее лето носил еще постыдные пацанячьи штанишки – с помочью через плечо и короткими брючинами, чуть ниже колен.

Цапка не понимал, почему мы не бегаем друг за другом по берегу, не идем к Шпилю, не лезем купаться в омут у скалы. Потом притих, лег у моих ног, положив голову на передние лапы. Он внимательно, одними глазами, следил за каждым моим движением.

Я думал.

К тому времени я стал часто ловить себя за новым занятием.

Я сосредоточенно думал. Какие-то люди, знакомые и незнакомые, приходили ко мне в голову. Как-то они все там размещались. Они начинали бегать, кричать, иногда – плакать. Они стреляли из винтовок, уплывали на катерах, размахивали руками и создавали в моей башке ужасный бедлам. Я даже неожиданно для окружающих вскакивал и начинал бить себя по голове. Многие думали, что я – ребенок с придурью. Так и говорили: «У Кирилловны пацан – с придурью». Кое-что и похлеще говорили. Они не знали, что именно так, единственным доступным мне способом, я пытался все происходящее в моей голове расставить по порядку и понять, чего же от меня хотят все эти люди?

В моей голове директор Иван Маркович гнался за курицей, Цапка кусал за пятки Глафиру, а мама с недоумением поднимала из пыли фуражку и кортик отца. Иосиф гладил меня по голове и приговаривал: «И правда – ты очень умный! Ты сам обо всем уже догадался. Ты должен так сделать. Ты только боишься признаться себе в этом…»

В чем – в этом? Сделать – что?!

Наконец в моей голове все сложилось.

Было похоже на то, как много лет спустя моя внучка Юля собирала пазлы. Не получается, не получается… Вдруг она находит одну, с виду не очень приметную, деталь и – сразу вся картинка проясняется!

Разница лишь только в том, что в нашем детстве пазлов не было. Мы складывали деревянные кубики с сюжетами из русских народных сказок. Сестрица Аленушка и братец Иванушка… Не пей из копытца – козленочком станешь!

Козленочком. Стану.

Значит, так.

Поликутин считал, что родители – мама и отчим – потакают моим прихотям. Захотел велосипед «Школьник» – получи! А все пацаны тем временем с начала лета устроились к леснику дяде Илье – чистить лес вдоль дороги на Николаевск. Зарабатывают деньги. Шурик же без дела носится целый день по улицам или сидит с удочками на дебаркадере Лупейкина. А теперь еще ужасный Цапка! Щенок понимает, что ему, как и хозяину, все дозволено. Поликутин и забыл, наверное, что деньги на велосипед я заработал сам, перебирая старые мешки на колхозном складе.

Наконец злобный окрик отчима: «Щенок! Весь в папашку!»

Значит, что все мы – одного поля ягодка: и я, и мой отец, и моя собака.

Это и был тот главный кубик, который позволил мне сложить разбросанные пазлы в одну картину. Они считают, что я науськал щенка на несчастную курицу. Я заставил его испачкать брюки Иосифа и сожрать икру. Потому что им кажется, что я ненавижу своего отчима… Но ведь все не так! Просто я недостаточно сильно его люблю. Потому что сильнее всех я люблю свою маму. И отца, ушедшего от нас. И уже умершего.

Теперь они хотят возмездия. Наказания за грехи. Они хотят, чтобы я куда-то дел своего Цапку. Куда?! Я понял – они хотят, чтобы я утопил собаку.

И еще я догадался: дело не столько в моем щенке. Дело во мне самом.

И теперь я знал, как мне отомстить им, всем сразу…

Вечерело. Ветер на Амуре крепчал. И он уже погнал волны, свинцовые барашки с белой пеной по гребням.

Я проверил нашу лодку – деревянную плоскодонку, лежащую кверху дном на косе. Весла, грубые и шероховатые, но с отполированными ручками для гребли, лежали под лодкой. Лодка была тяжелой, и мне никак не удавалось перевернуть ее. Звать Хусаинку я не хотел. И уже не мог.

Я стал подкладывать под борт лодки весла, укрепляя их на плоских камнях. По сантиметру мне удалось приподнять лодку на нужную высоту и перевернуть ее. Цапка с интересом наблюдал за мной. Веревкой, которая лежала в носу лодки и предназначалась для якоря, я привязал Цапку к сиденью-перекладине. Цапка мог помешать мне незаметно пробраться в дом. В дом мне надо было попасть непременно. Мне нужно было переодеться. Нельзя было сделать то, что я задумал, в коротких штанишках с лямкой-помочью через плечо и в ситцевой рубашонке в горошек.

На чердак я поднялся незамеченным. Быстро переоделся в брюки, в короткие, по колено, но ладные сапоги и брезентовую штормовку с капюшоном, почти геологическую куртку. На зависть всем пацанам мама купила мне ее в городе.

В мешок из-под соли, грубый и стоящий колом, я бросил два мотка тонкой, но прочной веревки. Нож – складной, с выкидным лезвием, уже лежал у меня в боковом кармане. Зачем-то я бросил в мешок и свинцовый кастет. Мой первый боевой кастет. Мы их отлили с Хусаинкой у Шпиля, расплавив свинец в баночке над костром и залив в форму из глины. Не знаю, зачем я прихватил с собой кастет. Наверное, для твердости духа. Для укрепления веры в то, что я задумал.

В полутемных сенцах, стараясь не брякать крышкой, я взял из сковороды и завернул в газетный лист четыре холодные колеты из свежей горбуши. Мама приготовила их на ужин, и два куска хлеба.

Никто моих приготовлений не заметил. Ни мамы, ни отчима дома не было. Сеанс кино для взрослых начинался в деревенском клубе в 8.30 вечера.

Цапка смирно лежал в лодке. Он знал, что я вернусь обязательно.

Я столкнул лодку на воду и укрепил весла в уключинах. В мешок я положил большой камень, заменяющий якорь, взвесил мешок в руке и добавил еще несколько камней. Горловину мешка затянул тонкой бечевкой. Толстая не годилась. Она могла соскользнуть с грубоватой горловины мешка.

Также быстро я приладил к шее Цапки ошейник. Он не сопротивлялся. Ошейник соединил все той же веревкой с мешком-грузом. Второй моток веревки я припас для себя.

Тут Цапка напрягся, испуганно посмотрел на меня и заупирался так, что сдвинул мешок с места. Тогда я добавил в мешок еще камней – по самую горловину. Потом я достал свой нож – мне подарил его на день рождения Иосиф, и наточил лезвие. Я почему-то знал точно: нож надо наточить.

Он скоро понадобится.

Мелкая дрожь уже начинала колотить меня.

В носовом бардачке лодки, где лежали топорик, котелок для ухи и пара солдатских алюминиевых кружек, я нашел заначку Иосифа – сигареты «Прима» и спички. Я закурил, чтобы унять дрожь в руках. И вдруг я понял, что первый раз курю по-взрослому. У меня не першит в горле, я не сплевываю беспрерывно между ног длинную и тягучую слюну, как делают все мальчишки, когда курят. Я затягивался коротко и сильно, пряча огонек сигареты в кулаке.

Потом я накормил Цапку.

Он съел три котлеты, четвертую лишь лизнул, а к хлебу не притронулся. По обыкновению склонив голову набок и свесив ухо, он вглядывался в мое лицо, старался поймать взгляд. Он тыкался ко мне в грудь и пытался лизнуть в лицо. Может, он просто не понимал, почему я не ем такую вкусную котлету?

Я пересилил себя и сжевал котлету с сухим хлебом, запив водой из Амура.

Тогда еще можно было пить речную воду, зачерпывая ее кружкой прямо с борта.

Уже совсем стемнело, когда я оттолкнулся от берега.

Я совсем не думал о том, что мир наполнен киномеханиками, директорами школ, Глафирами и прочими предателями. Мир наполнен несправедливостью. Для меня такое понимание мира стало ясным именно в тот вечер. Про маму я старался не думать. Не могла она быть с ними заодно…

Я греб и греб, стараясь равномерно опускать весла в набегающую вдоль борта тяжелую волну. Сначала плоскости весел цепляли длинные водоросли кувшинок, росших у берега. Затем вода зажурчала по бортам. Значит, я выгреб на течение. Здесь штормило. И я не заметил, как наступила ночь.

Лодку швыряло с гребня на гребень. Я оглянулся. Линия огоньков нашей деревни пропала. И я понял – наконец-то мы с Цапкой на фарватере.

Пес заскулил. Наверное, от страха. Он никогда не плавал в лодке по штормовому Амуру. Цапка стал тыкаться ко мне в ноги, стараясь заползти под скамейку. Спрятаться ему мешал мешок с камнями, к которому он был привязан.

Ногою я почувствовал, что Цапке передалась моя дрожь.

Я оставил весла и схватился за горловину мешка.

Это я, Господи!..

Я решил, что утоплюсь вместе со своей собакой.

Второй моток веревки я взял, чтобы привязать к тяжелому мешку с камнями еще и себя. Тянул до последнего – трусил. Не мог представить маминого лица, залитого слезами. Когда нас с Цапкой найдут у Вайдинской косы.

«Просто ухвачусь за Цапку и утонем вместе!» – решил в последний момент.

Быстро перебросить мешок с камнями через борт мешала качка.

Цапка завыл. Потом он зарычал на меня. Он рычал глухо, с перерывами. Лапами он упирался в борт лодки. Наконец мешок все-таки перевалился через борт!

Цапка уже хрипел. Голова его неестественно вывернулась.

Меня трясло так, что я никак не мог нажать кнопку ножа-выкидухи.

Наконец, мне удалось нажать кнопку. Все смешалось в голове.

Я бросился к борту и черканул лезвием по натянутой веревке.

В ту же секунду раздался глухой удар. Лодку перевернуло.

По гребням волн заплясал узкий и длинный луч прожектора.

Наша лодка попала под борт шедшей по фарватеру баржи-самоходки.

Меня накрыло волной.

Я открыл глаза и увидел столбы мелких пузырьков. Я знал, что я тону.

Совсем маленький – пяти или шести лет, я тонул в первый раз. Пришлый пьяный мужик столкнул меня неожиданно с дебаркадера. Помню, как сразу перед глазами возникли мириады пузырьков. Они поднимались вверх, пробивая толщу воды, а я вертикально уходил на дно. Плавал я тогда еле-еле – по-собачьи. Меня спас старший брат Хусаинки Мангаева – Шамиль. Скинув тельняшку, он бросился в воду. Я вцепился в его тело так, что на спине и плечах Шамиля остались следы от моих ногтей.

К пятому классу я уже плавал отлично. На спор с Хусаинкой я вразмашку огибал скалу у Шпиля по стремительному течению.

Сейчас я тонул потому, что меня захлестывало тяжелой волной.

В очередной раз выскочив, как пробка, на поверхность, я увидел Цапку. Он кружил возле.

Прожектор с баржи-самоходки удерживал нас в ярком, слепящем глаза луче. Я рванулся к собаке. Мы, уже вместе, вновь пошли ко дну. Обеими руками я прижимал к себе тело пса. Цапка отбивался от меня лапами так, что теперь уже на моем лице и руках оставались глубокие царапины.

Я отпустил Цапку. Я понял, что вместе мы утонем. Утопим друг друга.

Но Цапка не уплывал к берегу, а кружил рядом и лаял. Он спасал меня. Как «спасал» много раз, когда мы купались у Шпиля.

Я подплыл к собаке как можно ближе и попытался ухватиться за конец веревки, болтавшейся на шее щенка. Со второй или третьей попытки удалось. Веревка натянулась. Цапка заколотил лапами по воде и еще выше задрал морду. Нас сносило. Но теперь меня уже не накрывало с головой волнами.

Самоходка развернулась против течения. Она работала на заднем ходу. У рубки суетились люди. Они спускали на воду шлюпку. Распластавшись по воде, одной рукой я держался за веревку, другой подгребал, стараясь помочь Цапке.

Что же случилось раньше?

Сначала я решил исправить свою страшную ошибку и бросился с ножом, чтобы перерезать веревку и спасти Цапку? И тут мы зачерпнули штормовой воды полным бортом… А уж потом лодка, оставшаяся без весел – их вывернуло из уключин, налетела на самоходку, мы перевернулись и стали тонуть?

Или я перерезал веревку уже в воде, когда мы со щенком шли ко дну с тяжелым мешком, заполненным камнями? Кажется, даже бечевка запуталась в ногах, и мне пришлось сбрасывать сапоги…

Когда нас подняли на борт, стало ясно, что веревку я так и не перерезал.

Ее просто сдернуло с горловины мешка. На конце бельевой веревки болталась бечевка, которой я завязывал мешок. То есть камни вывалились и сами пошли ко дну.

Как же так?! Ведь я же бросился с ножом и обрезал веревку!

И я спас! Спас свою собаку!..

Не мог я тогда знать, что безалаберный и радостный щенок, как и негр, шагающий в тумане, и старый зэк, станут, непрошеными, являться в мои сны. Стоит мне устроиться на сеновале, смежить глаза, как они тут же приходят. Бородатый странник в рубище и с котомкой за плечами, похожий на сборщика податей Матфея Ливия. На спине у него мишень – абрис прицела. Как его нынче рисуют на обложках книг про ментов и бандитов. Высокий и босой негр. Во сне он приходит с саксофоном. Вислоухая рыжая собака с обрывком веревки на шее. А позади живописной троицы шествует старуха в темных очках и с толстой книжкой в руках. Моя бабка Матрена Максимовна.

И они куда-то зовут меня.

И мне хорошо и радостно шагать с ними по берегу.

И любоваться лунной дорожкой на глади Амура.

Я просыпаюсь от шелеста дождя по крыше.

Переворачиваю подушку. Наволочка – мокрая.

Может, от дождинок, задуваемых порывами ветра в маленькое оконце на чердаке?

С той страшной ночи во мне появилась способность не бояться собак. Даже – волкодавов. Она возникла во мне безо всяких тренировок и объяснений со стороны Иосифа. Я входил в вольер к лохматым кавказцам. Они терлись мордами о мои колени и ложились у ног. На меня натравливали пограничную овчарку-захватчицу. Не добежав двух метров, черно-палевая овчарка тормозила и виновато опускала морду. Тот самый английский буль-убийца улыбался именно мне, когда я на глазах потрясенного хозяина почесывал собаку-монстра за ухом.

Мой маленький немецкий шпиц по кличке Веселый Гном Яхонт за час до моего приезда садится у ворот дома и ждет меня. Сейчас, когда я пишу эти строки, он лежит у меня в ногах и предупреждает каждого, кто пытается приблизиться ко мне. Он грозно рычит, этот Веселый Гном Яхонт. Хотя финку в стоящий рядом табурет я не втыкаю.

Он верит, что я – вожак его стаи?!

Или он знает, что я его никогда не предам?

Уже не сумею.

Утром капитан судоходки – оказалось, он знавал моего отца, показал мне обрывок бельевой веревки, снятый с шеи Цапки.

– Так ты – что? Хотел его утопить?! Вот засранец! Я отцу-то расскажу – он тебя накажет!

– У меня уже нет отца, – угрюмо ответил я, – он умер. У меня отчим.

Капитан сердито посмотрел на меня и на обрывок веревки. Он пошел звонить в сельсовет, чтобы о случившемся передали моей маме. В деревне был один телефон…

Вскоре на моторке-колымаге – мотор Л-6 (шесть лошадиных сил) пришлепал в порт Иосиф. Был он трезв и молчалив.

Отчим усадил меня на корме, закутав в брезентовый плащ-дождевик. После ночного шторма ветер утих, но небо было затянуто, моросил дождь.

Иосиф и капитан отошли от причала, где пришвартовалась самоходка, о чем-то долго говорили.

Курили, пряча папиросы в кулак.

Цапку решили оставить экипажу самоходки.

Он прибежал на берег, к моторке. По своему обыкновению, уселся, склонив голову набок и свесив левое ухо. Когда он попытался залезть к нам в лодку, капитан прихватил его все за тот же веревочный ошейник. Цапка не сопротивлялся. Он нашел другого вожака.

А может, он не простил мне измену.

Моторку потряхивало на мелких волнах. Мы пробирались вдоль песчаных кос, заросших кувшинками. На фарватер с мотором «Л-6» выходить рискованно. Может захлестнуть волной.

Иосиф обнимал меня, одной рукой прижимая к себе. Другой он управлял моторкой. Я все никак не мог согреться. После купания в холодной воде у меня поднялась температура.

Иосиф, стараясь перекричать монотонный стукоток мотора, кричал мне на ухо:

– Ничего, Шурка! Вот подожди, скоро я возьму тебя с собой на охоту и научу стрелять из двустволки.

– И я буду как Тартарен из Тараскона, – отвечал я шепотом, улыбаясь.

Меня охватывал жар, тепло простуды блаженно разливалось по всему телу.

– Да, как Тартарен! – Иосиф, обрадованный, что я не молчу, еще крепче прижимал меня к себе, – а собаку мы найдем другую. Ты даже и не сомневайся.

А я и не сомневался.

По щекам Иосифа текли крупные капли.

Могло показаться, что это капли дождя.

Но я-то видел, что текут слезы.

Отец

Лупейкин на своем дебаркадере напился в зюзю, что с ним случалось редко. Мучительно икая, он сообщил мне, что на самом-то деле мой отец, капитан морского тягача, в просторечье именуемого «жуком», был такой же горький пьяница, как и киномеханик Иосиф, и как все они остальные – Лупейкины. И что умер он в море только от того, что на судне с яростным названием «Шторм» капитану не нашлось чем опохмелиться. Даже кружки браги не нашлось. А по-медицински это, конечно, называется красиво «сердечная недостаточность». И все кортики, взятые вместе с морскими фуражками, компасами и штурвалами, украденными с колхозного катера «Квадратура», есть не что иное, как плод начитавшегося гриновской фигни пацана. То есть меня. Вместо «фигни» он сказал другое слово. Сегодня совершено не цензурное, но не потерявшее своей сути.

– Его же списали к тому времени со всех судов, – злобно откровенничал Лупейкин, – за пьянство. Ему оставалось одно: таскать бревна по морю… Ну ты знаешь: водили плоты из Де-Кастринского леспромхоза в Маго. Для японцев. Сбитый летчик – вот кто был твой папашка!

Я задохнулся. И чуть не заплакал от обиды. При чем здесь сбитый летчик? Мой отец был капитаном!

Я сидел с укутанным горлом на корме дебаркадера и удил чебаков. После ночного купания с Цапкой в холодном Амуре я заболел ангиной. И она никак не проходила. А между тем уже вовсю наступило лето. И мама отпускала меня из дома только на дебаркадер. Под присмотр, как ей казалось, благонадежного Лупейкина.

– Сам ты… Жучара!

Хусаинка вытер мокрые руки о штаны и сжал кулаки. Неподалеку от дебаркадера он ставил проволочный перемет. Рыбалку на удочку Хусаинка не признавал. Впрочем, как и большинство пацанов в нашей деревне. Не говоря о мужиках. Рыбачили на сети, невода и переметы.

Хусаинка присутствовал при россказнях Лупейкина и готов был встать на защиту меня, своего кунака. Кунак – по их чеченским обычаям – больше, чем друг. Почти родственник. Кунаками мы стали, когда кололи якоря. Маленькие татуировки между большим и указательным пальцами. Хусаинка предложил мне смешать кровь, выступающую под иголкой. То есть закрепить нашу дружбу до гробовой доски. Что мы и сделали.

А Лупейкин Адольф и правда был похож на жука.

Чернявый, низкорослый и с кривоватыми ногами, он, по непонятным пока для нас причинам, вызывал жгучие симпатии молодых бабенок и девушек. Даже городских. Правда, лысый Лупейкин имел шикарные усы. Таких не было ни у одного мужика в деревне. Усы были по-чапаевски бравыми и сходство Адольфа с жуком усиливали. Иногда, словно дразня всю деревню, Лупейкин усы укорачивал и оставлял под носом лишь щеточку, что полностью оправдывало его кличку Гитлер.

Стоит отдельно сказать про тельняшку, которая выглядывала из-под воротничка неизменно чистой и отглаженной рубашки Лупейкина.

Адольф Лупейкин был обыкновенным матросом-сторожем на барже «Страна Советов», но выглядел по тем временам весьма элегантно. Начищенные до сияющего блеска хромовые сапоги, полувоенные брюки-галифе и умопомрачительная, потертая на локтях рукавов летная куртка. Тоже хромовая, с застежками-молниями на карманах. Неизвестно было, где он ее добыл. В летной куртке, похожий на пилота-инструктора, Лупейкин ходил зимой и летом. Иногда, при особо важных свиданиях, он надевал на шею кашне из белого шелка и облачался в светлые габардиновые брюки. Лупейкин говорил, забрасывая конец шарфика за плечо: «Европа! Класс А!»

Себя сбитым летчиком Лупейкин, разумеется, не считал. Он всегда считал себя асом. Знакомясь с женщинами и стараясь сразу же поразить их наповал, он протягивал руку и говорил:

– Дебаркэйдэр-майстер Лупейкин. Адольф!

По-моему, он слегка коверкал язык, путая немецкое и английское произношения.

Мастер дебаркадера выбирал для себя очередную жертву. Какую-нибудь племянницу председателя нашего колхоза, приехавшую на лето из города в деревню. И кружил над нею ястребком до тех пор, пока белокурая жертва не оказывалась в конуре его дебаркадера. Конуру он называл каютой. «Отбомбился!» – говорил Лупейкин, выходя из каюты и поправляя пояс галифе. И добавлял: «На стон пошла!» Пошла на стон – любимое выражение Адольфа, обозначающее ее восхищение и высшую степень его собственного достижения.

Можно было понять, что всю свою сознательную жизнь Адольф Лупейкин чувствовал себя летчиком-асом. Но служить ему пришлось палубным матросом на дебаркадере, принимая концы-канаты изредка чалящихся у нашей деревни суденышек. Так грубые реалии жизни расходятся с нашими светлыми представлениями о ней. Или – с нашими розовыми мечтами.

Похоже, именно в то лето жизнь впервые открылась для меня своей взрослой, часто не радостной, правдой. Капитан в черно-золотом мундире с аксельбантами и в белых перчатках был вовсе и не капитаном, а забулдыгой-рулевым. Обыкновенным старшиной на прокопченном суденышке-«жуке», который тянул из Де-Кастри в Маго неуклюжий плот сырых лиственниц.

И собачонка-проказница из доброго щенка превращалась в монстра, готового загрызть любую курицу до смерти…

А потом в такого же монстра превращался ты сам.

Были и другие шокирующие открытия.

Валька-отличница, желтая и пушистая, та самая, что без запинки цитировала формулу опыления пестиков, с большим интересом раскрыла твой собственный пестик. С алым бутончиком на стебельке. Все случилось в штабе, на сеновале. И ничем по-настоящему взрослым не закончилось. Хотя Лупейкин авторитетно заявлял: «Само получится!»

И мама – совсем не сельская учительница в платье василькового цвета и с томиком стихов в руках. И никакого капитана она уже давно не ждет на скалистом берегу. Она – взрослая, мало улыбающаяся тетенька, которая противно стонет и охает по ночам. Рядом с недостаточно любимым тобой папой-отчимом.

Потомком ссыльных кулаков…

А ты, между прочим, внук большевика-партизана, пионер, командир звена-пятерки, неустанно собираешь золу для удобрения колхозных полей, сдаешь макулатуру и зарабатываешь характеристику для вступления в ряды ВЛКСМ.

Я узнал правду. И я задохнулся. Вкус настоящей правды оказался горьким. Горше раствора йода, которым мама смазывала мне горло.

А безжалостный Лупейкин продолжал свой страшный рассказ про моего отца. Мне хотелось заткнуть уши. Умереть. Мне хотелось, чтобы гланды разорвали мое горло.

Мне предстояло переболеть какой-то другой тяжелейшей болезнью, не ангиной. Я не знал ее название. Переболеть, чтобы не потерять своего горизонта.

Уже тогда я знал, что горизонт – воображаемая линия, где небо сходится с землей. А лучше – с морем…

Образ отца-капитана во мне жил всегда.

Все началось с вырванного зуба, лимонада и вельветового костюма.

Мама и отчим повезли меня в город – выдернуть больной зуб. Передний. Через час я, уже щербатый, сидел в городском парке, ел докторскую колбасу с белым батоном и запивал шипучим лимонадом. Зуб, завернутый в марлечку, лежал в кармане брючат. Врачиха сказала, чтобы я взял его на память. А лимонад тогда был неслыханной шипучести и сладости и, кажется, я пил его впервые в своей жизни. Тем летом мне исполнилось семь лет, и осенью я должен был пойти в первый класс.

Мама ушла на базар. Он располагался прямо на берегу Амура, напротив парка, где продавали мороженое и лимонад. Мороженое мне не купили. Ограничились лимонадом. Счастья не должно быть много. Достаточно было того, что зуб-гнилушка больше не болел, зеленоватый напиток казался мне божественным, а вареную колбасу мы вообще ели по большим праздникам. Чаще все-таки мы ели рыбу с картошкой.

Над крышей рынка кружили чайки. Лодки с рыбой приставали прямо к пирсу базара. Амурский лиман и Татарский пролив были рядом.

По деревянной лестнице, ведущей в парк с берега, поднималась группа моряков. Я сразу понял, что они моряки. У них были синие кители, черные брюки-клеши и фуражки с золотистой «капустой» – якорек, окруженный дубовыми листьями. И шел среди них один, в кителе белом. Я почему-то сразу понял, что идет мой отец. Он шел прямо ко мне.

– А где мама? – спросил он меня.

– Она пошла на бажар – лук продавать, – прошамкал я.

И добавил:

– А мне жуб вырвали.

И протянул отцу тряпочку, в которой был завернут вырванный зуб.

Отец понимающе хмыкнул и подхватил меня на руки. Кажется, он даже подкинул меня в небо и ловко поймал. Ощущение полного счастья, не сравнимого в жизни дальнейшей ни с чем – не только с лимонадом, но и другими прекрасными напитками, охватило все мое существо.

– Знакомьтесь, товарищи моряки! – сказал отец, обращаясь к своим матросам. – Мой сын – Александр.

И каждый пожал мне руку.

Наверное, все-таки это были не матросы, а комсостав корабля-гидрографа, на котором еще ходил тогда капитаном мой отец. Матросы – они в бескозырках и бушлатах. А пришедшие были в кителях. Их ботинки и козырьки фуражек сияли на солнце. Но я тогда думал, что если мой отец – капитан, то все остальные – его матросы.

Немедленно был послан гонец на рынок, чтобы предупредить маму. Мы с отцом направлялись обедать в ресторан «Амур». В то время «Амур» единственный ресторан в Николаевске. Все моряки, приходящие из рейса, считали своим долгом отметиться в ресторане. Сейчас в том доме обыкновенный хлебный магазин. Когда я приезжаю в Николаевск, считаю своим долгом постоять у бывшего ресторана «Амур».

Вареная колбаса – жалкое ничтожество по сравнению с котлетой «Пожарской» и борщом по-флотски, которые немедленно принесла в тарелках и поставила передо мной на стол официантка с кружевной наколкой в волосах. К борщу подали маленькие пирожки, которые сами таяли во рту, и сметану. Поразительно было то, что сметану официантка принесла в кувшинчике из фаянса.

Вместо лимонада отец заказал голубичный морс. В нем плавали кусочки льда и фиолетовая ягода. Оказывается, так тоже было положено. Морс был налит в глубокую чашку с крышкой – почти тазик, только не железный, а тоже фаянсовый. По стаканам официантка разливала его поварешкой. Почти крюшон. Много лет спустя я пил такой в Париже, на плац Пигаль.

Сами флотоводцы предпочитали коньяк, пахучую жидкость золотистого цвета. Армянский коньяк «Три звездочки». Я принюхивался к нему с подозрением. Мне всегда казалось, что коньяк пахнет клопами.

– Какие планы на будущее, сын? – спросил отец после обеда, вытирая губы небрежно скомканной белоснежной салфеткой.

Ловко зацепленная за стоячий воротник его кителя, холстяная салфетка надежно укрывала грудь отца от красно-оранжевых, фактически огненных капелек борща. Мне, как я ни старался, так и не удалось зацепить салфетку за воротничок моей рубашонки. Несколько жирных пятен предательски расплывались на пузе. Я понимал, что вид у меня нехороший. Белый китель отца оставался чистым.

Зато я не чавкал и старался не хлебать борщ громко, с деревенским хлюпаньем. Хотя он и был горячим. Не чавкать за столом меня учила бабка Матрена. И крошки хлеба я старательно сметал со стола в ладонь и отправлял в рот. Мне казалось, что моряки по достоинству оценили мое тактичное поведение за столом.

– Собираюсь в первый класс, – как можно солиднее отвечал я.

Отец, как мне показалось, уже заметил оранжевые пятна на моей рубашке.

– Ну что ж – хорошее дело! – одобрил он. – Займемся обмундированием.

На автобусе мы приехали в магазин «Детские товары». Четыре остановки от набережной до угла улицы Лиманской.

– Принесите нам, пожалуйста, школьную форму, вельветовый костюм, два ремня и две пары бареток. Коричневые и черные. Да, захватите еще пару белых сорочек!

Он сказал именно так: бареток и сорочек!

То есть обыкновенные рубахи моряки называли сорочками.

Отец казался мне человеком из другого мира. А баретки вкусно пахли кожей, вельветовый пиджачок плотно лег на плечи и брюки – без лямки через плечо! – струились от бедра. Европа, класс А! Как говорил наш Лупейкин.

Продавщица, молодая женщина в кудряшках, все выкладывала и выкладывала перед нами на прилавок горы прекрасных и мною невиданных вещей. Мне кажется, она заигрывала с отцом – высоким и чернобровым, в отглаженном кителе. И в ресторане официантка с кружевной наколкой в волосах тоже делала глазки отцу. Я заметил.

– А все это, – отец указал на мои стоптанные сандалии, рубашку с пятнами и штаны с лямкой-помочью, – заверните, пожалуйста, в пакет!

На крыльце магазина отец придирчиво осмотрел меня, поправил отложной воротничок белой рубашки.

– Запомни, Саня, – вздохнул отец, – у настоящего моряка всегда начищены баретки, а на кителе – свежий подворотничок! Тогда и все остальное будет в порядке.

Через много лет я понял, что значит «все остальное».

Всякий раз, когда я прихожу в магазин за новым костюмом или туфлями, я как можно небрежнее киваю на вещи, в которых пришел: «А все это заверните в пакет!»

Тут очень важна одна деталь. Подберите все по размеру. Без подшивания, зауживания, заглаживания или, не дай бог, укорачивания.

Потрясающий эффект заворачивания старых вещей может быть смазан, если, предположим, брюки вашего нового костюма не струятся водопадом, а ложатся гармошкой на баретки.

Скажу вам больше. Немедленно подбирайте другие брюки!

В «Детских товарах» были куплены: школьная форма – ворсистая фланель мышиного цвета, гимнастерка – под ремень, на фуражке – кокарда (гимназисты отдыхают!); вельветовый костюм с симпатичными клапанами на карманах – в новом костюме я и явился под очи встревоженной мамы и отчима; а также – два ремня, один – почти морской, с желтой бляхой; куртка-бобка с вельветовыми же вставками на спине; три отличные рубашки; туфли – полуботинки, они же баретки. И – самое главное – китайские синие кеды! Те самые «кеты» с ребристым носком и резиновой вставкой-кругляшом на косточке, которые во время игры в футбол оберегали тебя от подлого удара по ноге. Удар назывался «подковать». Кеты – мечта любого мальчишки нашей деревни. Они стоили три рубля восемьдесят копеек и никогда не бывали нужного размера. В тот день подходящих тоже не оказалось. Но я упросил отца взять на два размера больше. В купленных кетах я играл в футбол до четвертого класса, а в носок подкладывал вату…

Отец уговорил маму и отчима посетить его судно, когда мы с покупками вернулись в парк. На уговоры, как ни странно, мои родители поддались охотно, поскольку отец пообещал утром доставить наше маленькое семейство в родную деревню. Гидрограф шел мимо, в порт Маго. Порт приписки его судна. Немаловажная деталь – отец пообещал Иосифу корабельный душ и хороший коньяк.

Мои быстро повзрослевшие внучки Юля и Нина спросят меня: «А вот откуда ты помнишь, что пуговички на кителе твоего отца-капитана были латунными, а в прическе официантки торчала кружевная заколка… И почему твоя мама продавала лук? И вообще – разве есть черные корабли с золотой каемкой? Ведь тебе было всего семь лет! Как ты мог так хорошо запомнить?!»

Действительно, как?!

Я не помню тип военно-транспортного самолета, из которого мне предстояло прыгнуть, правда – с парашютом, в ночное небо, насквозь простреливаемое ракетами афганских душманов. Я не помню цвета платья английской королевы на приеме в честь представительств иностранных государств, а также ее прическу… Я не помню названия ресторана, в котором я поздно ночью брал интервью у будущего президента Чехии Вацлава Гавела. Но я совершенно точно помню, что у продавщицы в магазине «Детские товары» была шестимесячная завивка, которую называли «химка», или «перманент».

Легче всего ответить на вопрос – «Почему твоя мама продавала лук?»

Она его продавала потому, что в доме не хватало денег.

Может быть, я помню отчетливо все детали потому, что в тот день состоялся мой жизненный выбор? Он определил мой взгляд на людей и события, которые еще должны были встретиться и случиться в моей дальнейшей жизни. В моем взгляде на жизнь не могли соединиться горькие рассказы Лупейкина о последних днях жизни моего отца с моими собственными воспоминаниями семилетнего мальчика, однажды и на всю жизнь полюбившего своего отца – красавца флотоводца. Человека, который показал тебе горизонт.

Благородство и маргинальность несоединимы. Так стакан золотистого коньяка нельзя смешать с кружкой деревенской браги. Хотя, как известно, употреблять можно и то, и другое. Эффект почти одинаков. Похмелье – разное.

Я не помню разговора в капитанской каюте под зеленой лампой абажура между тремя взрослыми людьми – моей мамой, отчимом и отцом. Потому что я уже засыпал на постели капитана, в соседнем маленьком отсеке. Откидная полка-кровать с бортиками темно-вишневой полировки. Но я совершенно отчетливо помню, как мы втроем – отец, Иосиф и я – плескались в корабельном душе. Мужики все время хохотали, брызгались водой и травили анекдоты. По очереди они терли друг другу спины жесткой мочалкой, свитой из нитей судового каната. Жесткой – я ощутил это на своей спине, потому что спину надраивали и мне. Надраивать – тоже морской термин. Надраивают палубу и флотские ботинки. Отец прижимал меня к себе одной рукой, а другой тер спину и все время спрашивал: «Тебе не больно?»

Было больно, но я не сознавался. Я чувствовал на себе руки отца. Еще я запомнил, что волосы у моего отца росли не только на руках и груди, но и на спине – тоже. Меня такая подробность неприятно удивила. Я бы сказал даже, покоробила. У других мужиков я подобной волосатости не видел. Никакого душа в нашей деревне не было. Один раз в неделю, по субботам, все ходили в общую баню, разделенную на две половинки – мужскую и женскую.

Я хорошо помню, что разговор в каюте звучал мирно. И Иосиф с удовольствием чокался своим стаканом со стаканом моего отца, оставаясь вполне добродушным человеком. Наверное, потом он стал ревновать мою маму к ее прошлому. А точнее – к образу жизни моего отца. Который он случайно, вместе со мной, подсмотрел.

Отчим не выигрывал в сравнении. Он был человеком неглупым и понимал увиденное верно.

Повторюсь: у отца к тому времени уже была другая семья. Сквозь сон я слышал голос отца: «Дина… Дочка Людочка… Пусть Санька приезжает в гости…»

Утром все та же шлюпка летела к берегу. «Р-раз, р-раз, р-раз!»

Корабль на рейде на моих глазах становился маленьким. Отец стоял на капитанском мостике. Он был строг и не улыбался. Мама на корабль ни разу не оглянулась. А по лицу Иосифа уже катались знакомые мне желваки. Ничего доброго они не предвещали. Как будто они не терли спины друг другу в душе, не хохотали и не брызгались водой, не травили анекдоты и не сдвигали стаканы с золотистой жидкостью под мягким светом лампы с зеленым абажуром.

Через несколько лет отца не стало. Он умер – тут Лупейкин был прав – в море, неподалеку от порта с нерусским названием Де-Кастри. На капитанском дипломе № 190, выданном в марте 53-го года, рукою безвестного кадровика написано: «Умер 4 сентября 1964 года на катере „Шторм“». Диплом гражданского судоводителя отец получил после окончания службы на флоте военном.

Он не дожил десяти дней до своего тридцатисемилетия. Получалось, что на капитанском мостике гидрографа я его видел в последний раз. Со стаканом бражки в руке представить отца я не могу до сих пор.

А матроса по фамилии Лупейкин на том прекрасном гидрографе никогда не было. Его там просто быть не могло.

Поздней весной, когда майны и проталины разъели ледяной покров Амура, когда не то что на «газике», а даже и пешком ступать на ноздреватый лед стало опасно, у меня воспалился аппендицит. Диагноз поставила тетя Лиза Акташева, деревенский фельдшер-акушер. Нужна была срочная операция. Потому что началось нагноение. Сквозь жар я слышал незнакомое слово «перитонит».

Мне хотелось исправить тетю Лизу и произнести слово правильно. С ударением на «то». Хотя, если разобраться, и такого слова быть тоже не могло.

Как это – перетóнет?

Понятно – перепрыгнет, переболеет, перегонит… А перетонет? То есть победит в соревновании тонущих?! Утонет быстрее всех?!

Абсурд. Я просто бредил.

Играть в слова мне нравилось. С двенадцати лет я публиковал в районной газете свои стихи, где «дожди» рифмовались со словом «жди». Заведующий отделом районной газеты Рутен Аешин, сам – детский поэт, считал такую рифму удачной. Не будет преувеличением сказать, что на некоторое время я стал деревенской знаменитостью. Почти как Лупейкин. А тут – аппендицит. С пугающим своими последствиями перитонитом.

Иосиф, мама, тетя Лиза Акташева и директор нашей школы Иван Маркович Поликутин пришли к Адольфу Лупейкину. Поликутин был взят для авторитета.

Только такой отчаянный смельчак и ас, каким, несомненно, являлся мастер баржи «Страна Советов» Адольф Лупейкин, мог решиться на санный перевоз больного подростка по талому льду в Магинскую портовую больницу. Там работал молодой, но уже почитаемый в нашей округе хирург по фамилии Киселев. Он-то и приказал немедленно доставить меня в операционную. Консультировались с тетей Лизой по телефону.

После правдивого рассказа пьяного Лупейкина про отца прошел почти год. Мы с Адольфом рассорились крепко. Мне казалось, навсегда. Хотя он и предпринимал попытки примирения. Но зимой на железной, промерзшей, казалось, до самых шпангоутов барже делать нам было нечего. Своего обещания Хусаинка не выполнил. И морду Лупейкину никто не набил. Однако при виде братьев Мангаевых, забияк и драчунов, Адольф сворачивал в переулок.

Меня завернули в овчинный тулуп и уложили в сани-розвальни. В сани запрягли старую, но выносливую кобылу по кличке Кормилица, из колхозной конюшни. Холодный весенний ветер взбодрил меня, и я слышал, как Иосиф спросил Лупейкина:

– Может, саданешь на дорожку? Для храбрости… У меня есть с собой!

Лупейкин ничего не ответил. Он вообще во время сборов больше помалкивал, только усы воинственно топорщились в разные стороны. Честно говоря, мне казалось, что Лупейкин если и не боится, то слегка побаивается предстоящего ледового похода. А может, и побоища. Если учитывать вероятность провала и купания в студеной воде.

А кто бы не боялся? Я сам? Хусаинка? Иван Маркович, деревенский интеллигент с горьковской прической пролетарского писателя, при взгляде на которую мне всегда приходили на ум дурацкие строчки «Глупый пи́нгвин робко прячет тело жирное в утесах…» И дальше чего-то там про Буревестника, который гордо реет, яркой молнии подобен… Я не знаю, почему я вспоминал горьковского пи́нгвина. Ни в грузности, ни тем более в глупости Ивана Марковича, даже при самой разнузданной критике, обвинить было нельзя. Скорее, он все-таки тянул на Буревестника.

И что – Буревестник пойдет по талому санному следу, загребая сапогами-болотниками ледяную кашу шуги?! Буревестник он же ведь не бредет понуро, как кобыла Кормилица, он всегда ре-ет! Гордо.

Моего отчима, тирольского стрелка, ни разу в жизни не запрягавшего лошадь, тоже трудно было представить в роли Данко, бесстрашно шагающего среди речных проталин. Он в ситуациях и менее рискованных давал слабину, хотя по пьянке хорохорился и задирался. Оставались еще Мангаята, старшие братья Хусаинки. Те не боялись ни черта, ни дьявола. Но в тот момент их, видимо, не оказалось дома. То ли за сеном уехали к дальним стогам, то ли ушли на рыбалку в верховья речки Иски. Ранней весной там ловились и таймень, и зубатка.

Я вообще-то заметил, что деревенские люди в подобных ситуациях отличаются точностью выбора своих героев. И вот спрашивается, кого они могли выбрать на роль Данко? Правильно – Лупейкина! Жигана и авантюриста.

Ни о каком санитарном вертолете в те годы речи не велось. И самолету «Аннушке» на талый лед тоже было никак не сесть.

На предложение «садануть для храбрости» Лупейкин категорически замотал головой. Летчицкую куртку он сменил на видавший виды кожушок, на ноги надел высокие сапоги-болотники. Удивляло другое. Шею Лупейкин замотал своим шелковым кашне. Позже я понял, почему он так сделал. Белое кашне было знаком его мужской отваги и доблести. И надевалось оно в самые ответственные моменты. Которые, как в песне про крейсер «Варяг», назывались последним парадом. И у Александра Розенбаума в одной из замечательных его песен есть строчка: «Положено в чистом на дно уходить морякам!» Такая форма одежды на флоте называется «Одеться по первому сроку».

Лупейкин оделся по первому сроку.

– Тогда… Это! – Иосиф заговорщицки подмигнул. – как Ёмскую бухту пройдете, справа на релке поленница дров. Мы недавно там швырок заготавливали… В первом ряду «Перцовка» припрятана, ближе к берегу. Если что – найдешь! Вдруг пригодится?!

Как в воду глядел.

В бухте реки Ём мы и ушли под лед.

Ну, то есть как ушли? Не с-ручками-с-головками, как говорили у нас пацаны в деревне про внезапную глубину. Но все-таки провалились.

От Иннокентьевки до Маго не больше двенадцати километров.

Проход Лупейкин организовал хитро. Как настоящий следопыт. Он то пускал старую и опытную кобылу Кормилицу вперед самостоятельно, то есть не управлял вожжами. Коняга интуитивно выбирала безопасный путь между промоинами. А то сам шел впереди, ощупывая лед длинным шестом. Так добрались до Сахаровки. Соседняя деревня. А за ней начиналась Ёмская бухта. Отсюда до Магинской косы, чтобы двигаться уже посуху, рукой подать. Мы были уверены, что прошли!

До коренного берега оставалось метров, наверное, сто. Не больше. Лупейкин с шестом-щупом наперевес двигался впереди сам. Вдруг Кормилица захрапела, замотала мордой из стороны в сторону, поднимаясь на дыбы. Лед под нею хрустнул и побежал трещинами. Кормилица жалобно заржала, забила копытами по обламывающейся кромке. Задние ноги лошади медленно уходили в вязкое крошево шуги и снега. Боль в боку не позволила мне резко выкатиться из саней, я приподнялся, опершись на руки. Казалось, еще немного, и мы уйдем под воду. Лупейкин, сделав какой-то по-пиратски отчаянный выпад, бросился к лошади и обрезал постромки. Раздувая ноздри, Кормилица, освобожденная от пут и тяжести саней, выскочила на лед. Грудью она сбила Лупейкина. Повалила его в талый, вперемешку с водой, снег. Сани вместе со мной остались на полурасколовшейся льдине, в промоине. Лишь один бок тулупа основательно подмочило.

Лупейкин мгновенно вскочил, подтянул розвальни – они как бы пристали к краю полыньи, и тут же шестом промерил дно. Оказалось, что в опасном месте оно не очень-то и глубокое. Честно говоря, мелкое дно. Когда все случилось, мы и не подозревали, что промоина безопасна.

У страха глаза велики.

Нам казалось, что мы провалились чуть ли не на середине Амура, в водоворот или даже в омут. Иное дело, если бы напуганная лошадь начала биться в упряжи и перевернула бы сани. Неизвестно, как бы выбирался я.

– А сани могли утонуть? – безразлично спросил я Лупейкина.

– Башка твоя стоеросовая! – кричал возбужденный победой Адольф. – Сам подумай, как они утонут! Сани-то, ёпта, деревянные!

Лупейкин бегал вокруг Кормилицы, выливал воду из сапог, бил себя по ляжкам и кричал: «Перетонул! Перетонул! Вот умора-то…»

Перетонул. Где-то я уже слышал это слово… Перитонит. А, пере-тóнет!

Ничего, наверное, так просто не бывает. А может, просто совпало.

Адольф хотел сказать, что я сильно постарался и – вот, пожалуйста, цел и невредим! Не ушел ко дну. Перетонул, по ходу дела.

На самом-то деле героем был он сам, Лупейкин. Он все понимал. И радовался тому, что земляков не подвел. И не уронил марку бесстрашного проходимца. И не надо теперь будет прятаться по переулкам от братьев Мангаевых. Вон он, Санька Куприк – живой! Через каких-то полчаса ему Киселев все кишки промоет…

Лупейкин так и орал, суетясь возле саней с упряжью: «Он кишки-то тебе сейчас промоет! За милую нашу душу промоет… Ты даже не надейся!»

Дескать, никаких теперь тебе от хирурга Киселева поблажек не будет. Он успокаивал меня, как мог. Да и себя, наверное, тоже.

Лупейкин сбегал от саней к поленнице. К тем дровам, о которых ему рассказал отчим. Мы провалились в весеннюю майну прямо напротив впадения речки Ём в Амур. Здесь Иосиф и заготавливал швырок, здесь и припрятал заветную поллитровку.

Я почти не промок в полынье, водой прихватило только ноги и бок. В животе уже не болело. Просто какая-то огромная тяжесть сосредоточилась там, в низу живота.

Лупейкин подскочил ко мне. Усы и белый шарф на шее Лупейкина обледенели. Он сунул мне под нос «Перцовую»:

– Хватани! Хуже не будет. У тебя там сейчас все кишки с гноем переболтало…

Лупейкин он и есть Лупейкин. Одно ему название – Гитлер.

Я зажмурился. И хватанул.

Лупейкин наклонился надо мной, протягивая кусочек хлеба с салом:

– Ты, это… Про отца-то не обижайся! По пьяни я… Он знаешь, какой у тебя мужик был?! О-го-го! Как чечеточку с выходом делал! На стон шел, бабы сознание теряли… Ты, это… Глаз-то не закрывай! Не закрывай глаз, кому говорю, Куприк!

Внутри меня всего обожгло. Стало хорошо-хорошо. Я увидел девочку с пшеничной косой и в васильковом платье, корабль на горизонте – Жук золотой, отца на капитанском мостике. И рядом с ним себя. Оказывается, мне махала Валя косынкой с утеса. А я на корабле уже шел по горизонту.

Я потерял сознание.

Я очнулся в светлой комнате на высокой кровати, укрытой очень белой простынею. Две симпатичные девушки, тоже в белых халатиках, стояли возле меня и хихикали. Одеяло с меня сдернули. Я лежал голый. Одна спрашивала: «Сколько ему лет?» Другая – посерьезнее, взбивала мыльную пену и отвечала: «Совсем еще мальчишка, в восьмом, что ли, классе, а поди ж ты…»

Я догадался. Практикантки из медучилища готовили меня к операции. Они должны были побрить меня внизу живота. И удивлялись. Да, да, я не мог ошибаться – чему-то удивлялись! Хотя, по моим представлениям, особо удивляться там было нечему. Но практиканткам виднее. Добавлю только одно: после медицинского бритья у меня по-настоящему в паху закурчавилось. Но на спине, в отличие от отца, волосы у меня не выросли. Может, и неплохо. Не обезьяна же.

Операция длилась четыре часа. Практикантки мне потом рассказали. Из операционной хирург Киселев сам меня отнес на руках в палату.

На следующий день лед на Амуре взломало, и начался ледоход. В наших местах ледоход – эпохальное событие. По значимости сравнимое с праздником 1 Мая или с приездом в сельский клуб странствующей цирковой бригады. Ну вы, наверное, помните: женщина-змея, два лилипута – он и она, оба уже морщинистые, куплеты слегка нетрезвых клоунов под игрушечную гармошку и глотание горящих клинков.

В отдельных местах, в бухтах и на скальных прижимах Амура, нагромождения льда возникали такие, что заторы приходилось взрывать. Люди помогали реке освободиться от зимнего панциря.

Лупейкин приходил ко мне каждый день, приносил сухой кисель в брикетиках по 17 копеек – наше любимое в детстве лакомство, и рассказывал, что в Ёмской бухте, там, где мы с ним потерпели крушение и чуть не утонули, льда набило столько, что принято решение бомбить затор с воздуха, авиацией. Не знаю – врал или говорил правду.

Лупейкин в больнице чувствовал себя неплохо. Даже несмотря на отсутствие хромовых сапогов-жимов и летчицкой потертой куртки. Кашне-то оставалось при нем!

Назад, в деревню, он вернуться не мог. Путь по реке до поры до времени был отрезан. Хирург Киселев, оказавшийся по совместительству главным врачом больницы, выделил Лупейкину каморку под лестницей. В соседней деревне Гырман раздобыли телегу, Кормилицу перепрягли, и Лупейкин стал возить в больницу продукты. Все чаще из каморки Лупейкина раздавался смех практиканток. Я к тому времени, держась рукою за бок, уже шаркал по коридорам больницы. Киселев заставил меня встать на второй день после операции.

А ледоход мог длиться полмесяца.

Наконец Адольф пришел ко мне озабоченный и сказал, что будет пробираться в деревню тайгою, по тропе. Кормилицу поведет в поводу.

– Главное Ём пройти, – делился Лупейкин, – а от Сахаровки по тропе, вдоль столбов телеграфных. Ну, да ты, Саня, сам знаешь…

Я выразился в том смысле, что к чему такая спешка? Скоро лед пройдет, откроется навигация. Доплывем вместе на рейсовом катерке, который назывался ОМ-5.

Лупейкин сказал, что звонил в деревню, и ему сообщили, что баржу «Страна Советов» затирает льдами. Лупейкин чувствовал свою ответственность за судьбу дебаркадера. По-моему, он в глубине души – про себя, конечно, считал свой дебаркадер кораблем. Он точно знал, что с его возвращением льды отступят.

Адольф Степанович Лупейкин был настоящим дебаркадер-мастером.

Королева

Мои родители хотели назвать меня Адамом. Наверное, начитались Библии.

Библией и другими староцерковными книгами владела наша бабка, Матрена Максимовна.

Бабке Матрене казалось: Адам Иванович – звучит гордо. Круто – как сказали бы по нынешним временам. Практически – жесть…

По-моему, хуже звучало только Адольф Пантелеевич Лупейкин.

Слава богу, у меня был еще дед, Кирилл Ершов.

Каторжанин, большевик, партизан, председатель рыболовецкой артели «Буря». В конце тридцатых он оказался «анархистом», «троцкистом» и «прислужником японского милитаризма». Все – в исторической последовательности. Кстати говоря, с приамурскими партизанами историки действительно до сих пор не разобрались. То ли за красных дед воевал, то ли хотел установить на Нижнем Амуре анархию – мать порядка? Яков Тряпицын и его партизаны на Нижнем Амуре до сих пор мало изучены.

Дед запретил бабке и родителям называть меня поповским, как он считал, именем Адам. Он как раз вернулся все с того же Сахалина, куда первый раз попал по приговору царского суда. А потом по приговору суда советского.

Как ни странно, заединщики-коммунары его не расстреляли. Дед не признался в шпионской деятельности в пользу Страны восходящего солнца. Поскольку дело происходило в самом устье Амура, дальше Сахалина его сослать не могли. Дальше находилась та самая страна, куда он якобы вместе с бочками красной икры отправлял секретную информацию. Интересно, конечно, о чем вчерашние каторжники могли информировать японских милитаристов?! Японцев тогда так называли – милитаристы.

О глубине фарватера и силе течения реки, на берегах которой они решили построить свою новую, разумеется – светлую, жизнь? О весе рыбы-матицы, которую они ловили в Амурском лимане специальной сетью-оханом? О наших отношениях с японскими моряками в конце 60-х годов я еще как-нибудь расскажу. Мы у них меняли икру и черный хлеб на газовые косынки и рубашки. Попросту говоря, фарцевали. Что из этого вышло, вы еще узнаете.

А пока про деда и про поповское имя Адам.

Из ссылки дед, больной туберкулезом, вернулся в 51-м.

Ну а тут, в июле, как раз родился я. Дед был атеистом. Но зато, как и всякий революционер, романтиком. В доме жила устойчивая легенда о том, что на каторгу Кирилл Ершов попал дуэлянтом. Он был младшим офицером в гусарском полку и смертельно ранил в поединке своего соперника. Дрались якобы из-за женщины.

Свою невесту Матрену (в то время девицу на выданье) он, однажды увидев на крыльце богатого дома сектантов-баптистов в городе Николаевске, выкрал. Что подтверждало его дуэлянтскую легенду. Поступок с умыканием невесты, как ни крути, гусарский. До родительского прощения дед жил с Матреной два месяца на таежной заимке. Ловко обтяпать любовное дельце ему помог дружок по каторге Айтык Мангаев. На двор баптистов, с тяжелыми тесовыми воротами, они привезли подводу дров.

В соседнем проулке стояла вторая лошадка, запряженная в легкие санки. В санках лежала медвежья полость…

Вопрос в другом: как за считанные минуты удалось договориться с богобоязненной Матреной Максимовной?! Только настоящий гусар мог решиться на такой поступок.

Итак, меня назвали Санькой. По уличному – Шуркой.

В честь любимого маминого писателя Александра Грина.

Моя мама учила нивхских ребятишек русскому языку и литературе, а отец был судоводителем. Все сходилось.

Алые паруса, таежная заимка и матрос Залупейкин, который объяснял нам, деревенским пацанам, первые секреты настоящей любви на палой листве. Или – в душных от дурманящего запаха багульника распадках.

Багульник на Амуре цветет нежным фиолетом. Лупейкин сказал, что нет ничего прекраснее на свете, чем любить женщину в зарослях багульника. Или на горячем речном песке. Позже я проверил. Адольф оказался прав.

В тот день, когда мне исполнялось 16 лет, я принимал женские роды в деревянной моторке, посередине Амура. У песчаной косы, заросшей желтыми кувшинками.

Ну, то есть как принимал?

Расскажу все по порядку.

Роженица – гилячка Татьяна Лотак, повариха в геологическом отряде, рожала четвертого ребенка. Начальником в отряде был Николай Иванович Пузыревский. Когда-то он работал с моей мамой на Севере, в поселке Ковылькан, потом в Аяне, на берегу Охотского моря. Говорили, что по молодости у них случился роман. Оба увлекались стихами. Но мама вышла замуж за моего отца, тогда еще не капитана, а простого мичмана на парусно-моторной шхуне «Товарищ».

Очень важно, что шхуна, кроме мотора, была оснащена настоящими парусами.

Отец приплывал из Николаевска-на-Амуре в Аян.

Вы, конечно, помните про девушку Ассоль из «Алых парусов». Про города Зурбаган и Гель-Гью. Там, в парусах и на бригантинах, описывалось сплошное беганье по волнам.

Несколько позже, учась на филфаке, я прочел в Большой Советской Энциклопедии: «В произведениях послеоктябрьского периода Грин противопоставляет реальной советской действительности некую „страну-мечту“ – своего рода вненациональный космополитический рай. Воспевая „сверхчеловека“ ницшеанского типа, Грин тенденциозно противопоставляет своих героев – „аристократов духа“, людей без родины – народу, который предстает в его произведениях в виде темной, тупой и жестокой массы…»

М-да. Думаю, мой дед-революционер, если бы он прочитал энциклопедические строки про Грина, ни в коем случае не разрешил бы называть меня в честь писателя-ницшеанца. Ему бы не понравилось изображение Грином народа в виде «тупой и жестокой массы».

Но том Энциклопедии на букву «гэ» вышел именно в год возвращения деда с острова. До нашей, затерянной на краю земли деревеньки книга дойти не успела.

Так я был назван Санькой.

Жизнь богаче любых энциклопедий.

Отца не стало в сентябре, когда я пошел в пятый класс.

Мама вышла замуж за сельского киномеханика, сына ссыльных мироедов. И очень скоро алые паруса ее бригантины были порваны в клочья.

Пьяный Иосиф гонялся за нами по всей деревне. Кажется, в его сознании я был символом романтического прошлого, с которым никак не хотела расставаться моя мама. Говоря по-деревенски, он ее ревновал к умершему капитану.

Два раза с моим другом Хусаинкой мы, обнаружив пьяного отчима, жестоко его избивали. Последний раз дело дошло до милиции… Орудием мести мы выбрали маленькие, но тяжелые гантели. Чугунные.

Очень скоро я был отправлен из деревни продолжать учебу в школу-интернат. Он располагался в поселке Маго-Рейд. Маго был последним портом приписки моего отца – судоводителя. В интернат собирали с Нижнего Амура детей, у которых не было родителей, и детей, чьих родителей лишили прав. Мою маму и отчима родительских прав не лишали. Нашу с Хусаинкой хулиганку замяли. Отчим простил нас. Но меня от греха подальше отправили в интернат.

Интернатовские дети очень быстро превращались в хулиганов. Нас тогда называли «трудными подростками». В то же время мы не теряли талантов прирожденных. Мы с упоением занимались спортом, играли в драмкружке и даже создали свой школьный вокально-инструментальный ансамбль. Он назывался «Секстет 4К – 2Б». Две фамилии музыкантов в секстете начинались на «бэ»: Богданов и Бурыхин. Четыре – на «ка»: Кияшко, Касаткин, Колчин и Куприк. Понятно?

Именно в музыкальном нашем секстете, выступая на концертах по деревням вместе со взрослыми участниками художественной самодеятельности, я впервые познал женщину. До такого основополагающего события в жизни шестнадцатилетнего юноши должны были еще пройти долгие и мучительные месяцы. Мучительные – другого слова я здесь не подберу. В шестнадцать лет ты думаешь о запрещенном постоянно. Не верьте россказням о мечтах в 16 лет выучить наизусть, например, всего «Евгения Онегина». Или совершить партизанский подвиг во имя Отчизны.

Ты просыпаешься утром в интернатовской спальне на восемь пацанов и ты видишь, как у тебя между ног простыня… вздымается! Тебе становится неловко. Ведь надо вставать. И тут ты замечаешь, что простыня вздымается не только у тебя. И вы начинаете меряться…

Любому пацану ясно, чем вы начинаете меряться. Не силой же любви к родине.

Я уже печатал стихи в районной газете. И к шестнадцати годам мечтал о любви настоящей. Как и моя мама, и дед, своровавший невесту, лицо которой он ровно тридцать секунд наблюдал на крыльце сектантского гнездовья, и даже наш деревенский Казанова – Лупейкин. Ведь во все времена люди мечтают о любви настоящей. Так они устроены. Если они люди настоящие, а не какое-то зверье, волокущее наивных девушек на сеновалы и в сомнительные каюты-берлоги на дебаркадерах.

Разумеется, еще я мечтал стать капитаном. Черный мундир – золотые погоны. Корабль тоже черно-золотой. Такой жук-плавунец на глади синего моря. Во снах я крутил штурвал. Я был в белых перчатках.

Реалии жизни и романтические представления о ней часто не сходились. Примерно, как два имени – книжно-библейское Адам и просторечно-уличное – Шурка.

Меня, хулиганистого подростка-фраера, Пузыревский взял в свой отряд на время летних каникул, после окончания 9-го класса. Якобы для перевоспитания. Не знаю, каким образом он собирался меня перевоспитывать. В его отряде на шурфах работали бывшие зэки с Колымы и с Сахалина, каждый из которых оттянул не меньше чирикастого. То есть десяти лет. Думаю, для любого в стране, где половина населения отсидела в лагерях, а вторая половина их охраняла, понятен термин «оттянул».

Я был взят рабочим кухни.

Помогал той самой гилячке, которой потом приспичило рожать. Колол дрова, потрошил рыбу-кету, чистил картошку. Иногда Пузыревский бросал меня на маршрут. Я носил рюкзак с пробирками. Мы брали пробы на золото из таежных ручьев.

Когда повариха Таня сказала, что сегодня, однако, ей хочется рожать, начальник партии отправил меня сопровождающим. До Магинской больницы доехать мы не успели.

Мальчик выходил из утробы шустро.

Ну, конечно, я принимал роды – сказано слишком смело. В лодке присутствовал третий – геолог-практикант Димон, лохматый романтик-бродяга (опять – романтик!) в очках с толстой роговой оправой – по моде тех лет, в брезентовой штормовке и в ковбойке. Именно за ним я носил пробирки по ручьям.

Такие парни, настоящие лирики, если помните, любили петь у костра про бригантину и про лыжи, которые у печки стоят.

Они всегда пили разведенный спирт. За яростных и непокорных, за презревших грошевой уют. Александра Грина они тоже любили и цитировали наизусть. Вслед за своим кумиром они без устали бегали по волнам. Они были неутомимы – романтики шестидесятых. Физики и лирики. Димон был ярко выраженным шестидесятником.

И еще у них у всех были классные свитера, какие-то волосатые, и ботинки – геологические, на толстой рифленой подошве, с железными усиками для шнурков.

До Иркутского геологоразведочного техникума, который он уже заканчивал и находился в нашем отряде на преддипломной практике, Дима отслужил три года на флоте. Непонятно, что он там делал. Он был законченным очкариком. Ботаником, как говорят сейчас. Но ботинки у него были. Я с ума сходил от геологических ботинок. Но если бы только от них…

С геологом-студентом приехала та самая Ассоль, которая снится потом всю жизнь.

Ее звали Зина.

В нашей лодке-гилячке – длинной и узкой, но приспособленной для подвесного руль-мотора, роды фактически принимал Дима. Очкастый романтик страшно кричал на меня и матерился. Он кричал: «Отвернись! Не надо тебе смотреть!»

Но я смотрел. Не отрываясь. Мне зачем-то надо было смотреть.

Повариха Таня родила легко.

Димон, отирая локтем пот со лба, пробормотал: «Выскочил… Как пробка из бутылки. Головкой шел».

Пуповину уже перерезали и перевязали, мальчонку (конечно, родился мальчик!) обмыли амурской водой. Зачерпнули прямо за бортом и закутали в мою байковую рубашку. Должен же я был принять хоть какое-то участие в родах?!

Повариха засмеялась, ткнула ребенку желтый сосок маленькой груди, набила табаком трубочку и приказала возвращаться назад, в геологоотряд.

Все дети у нее были от разных мужей. Старшие учились в том же интернате, где воспитывался я.

В отряде нас ждали. Но, конечно, не с младенцем. Пузыревский не растерялся, объявил выходной и приказал накрывать стол.

Из летней кеты, провернутой в мясорубке, быстро нажарили котлет размером… Ну, вот какой у них был размер?! На сковородке с трудом умещалось две.

Спирта не было. Того самого, который пьют за яростных и непокорных. Водки – тем более. В геологических партиях действовал сухой закон, а ближайший магазин находился километрах в ста ниже по Амуру. В том самом порту Маго, куда мы не довезли Татьяну.

Жора-трубач, бывший лабух и вор-карманник из Одессы, принес припрятанный урками ящик одеколона «Тройного». Пузыревский промолчал. Люди моего поколения должны помнить тот мерзкий напиток мутно-белого цвета, который получается из «Тройного», если одеколон разбавить водой.

А кому легко?!

Мне налили полкружки разведенного одеколона, и начальник партии произнес речь. Он сказал, что сегодня, 31 июля, родились два могучих мужика. Одному исполнилось шестнадцать лет и, значит, он получит паспорт и автоматически станет гражданином СССР. Великой державы, чей золотой запас они пополняют в таежной глубинке. Другой – тоже гражданин, но пока еще совсем маленький, и он, Пузыревский, начальник геологической партии, которая ведет разведку полезных ископаемых на краю земли, а также и вверенный ему коллектив, выражают надежду, что мальчик вырастет достойным сыном своей великой родины.

За столом, сколоченным из ящиков, сидели тоже достойные сыны своей родины. Елизарыч, бригадир шурфовиков, худой и жилистый старикан, бывший врач-вредитель. Ему давали 25 лет, отсидел двадцать. За отравление начальника районного отдела МГБ, своего приятеля-якута, по фамилии Трофимов. По версии Елизарыча, он просто не дал ему утром спирта – опохмелиться. Елизарыч, тогда молодой ординатор из Хабаровского мединститута, назначенный главным врачом районной больнички, с Трофимовым дружил. Интеллигенции на Севере было немного: учителя, врачи, геологи. Накануне вечером выпивали вместе. А утром Елизарыч уперся: спирту не дам – каждый грамм на учете! И Трофимов пустил пузыри.

Елизарыч хорошо играл на гитаре и знал стихи Пастернака. Он пел «Свеча горела на столе, свеча горела…» и утверждал, что именно в год написания этих стихов его посадили. Стихи про свечу Пастернак написал в 1946 году. Я проверил позже. Опять все сходилось.

Рядом с Елизарычем сидели Упырь и Феникс.

Феникс получил свое погоняло за то, что в любых условиях мог за тридцать секунд развести костерок. Для демонстрации способностей он падал ничком в сырую траву, и тут же из-под его живота начинал струиться дымок, и выбивались язычки пламени. Феникс, как и все остальные шурфовики, чифирил. Да и сам Пузыревский любил прихлебнуть из кружки страшно горького напитка, в тайге заменяющего эфедрин. Надеюсь, вы помните – «Легкий и бодрящий?! Это – „Эфедрин!“»

Чифир – эфедрин зэков великой Страны Советов. Мама мне рассказывала, что дед тоже чифирил.

Для приготовления чифира, чая высочайшей крепости – пачка «индийца» на кружку, требовался огонь. Феникс его добывал мгновенно.

Упырь по глубокой пьяни убил свою четырехлетнюю дочку. Он был модельным сапожником и, получив очередной расчет, упивался в лоскуты. Спал, свалившись, на полу, а девочка, желая вернуть любимого папку к жизни правильной, принесла чугунную лапу – специальную подставку, на которой подбивают обувь. Лапа была тяжеленной, выскользнула из рук ребенка и упала на голову отца. Упырь, не разобравшись с пьяных глаз, схватил лапу и…

Ни в лагере – на зоне, ни в нашем отряде Упыря не любили.

Еще за тем столом сидели Жора-чертежник, шулер, наперсточник, карманный вор и бог игры на трубе, Адик, Инженер, Марцефаль и Шаха. Тому, кто знаком с феней – жаргоном урок и блатных, их клички скажут больше, чем легенды о судьбах, рассказанные ими самими у ночных костров. К тому времени я уже кое-что познал из того мира, куда попал. Например, про то, что сами урки в свои легенды искренне верят. И по фене я уже ботал.

Адик – Адольф, авторитетный вор, лидер группировки. Инженер – взломщик сейфов. Марцефаль – наркотик, конкретно – эфедрин. Шаха – шестерка, прислужник авторитета на зоне. Да и «чертежник» на языке бродяг, как звали себя уголовники, совсем не специалист по картам и схемам, а вор-карманник, который бритвой взрезает карманы и сумки жертв при краже.

Да, был еще Аид – еврей Рабинович, редкий человек в уголовном мире и тем более на шурфах. Уважаемый вор, авторитет, он всю жизнь сидел за мошенничество. Он и в отряде Пузыревского занимался бухгалтерией… Авторитет Аида был непререкаем.

Впрочем, мои коллеги мало тогда интересовали меня.

Зинаида – вожделенный плод моей мечты, муза моих стихов, предмет моих прыщавых терзаний и сосредоточенного сопения в кустах. Так сказать, Ассоль.

Она королевой, в обтягивающем свитерке и в брюках цвета хаки, восседала рядом со своим Димой-очкариком. С ума сойти! Студентка, приехавшая на практику в геологический отряд Пузыревского вместе с женихом.

О, Зинка! В стихах «геологиня» могла рифмоваться только с одним словом – «богиня».

Рыжая – нет, золотая! – девушка, виновница моих невидимых миру слез. Она была вся в веснушках. Не только лицо и руки, но и плечи, грудь усыпали рыжие – для меня золотые – звездочки. Я подглядел, как она купалась в омуте протоки, уходя из лагеря вверх по течению. Тот заветный треугольник тоже был рыжим.

Елизарыч, взявший надо мной негласное шефство, спросил: «Любишь Зинку?» Я утвердительно мотнул головой. Елизарыч пожевал губами. Зубов у него почти не было, челюсть-присоска лежала в банке с водой. И прошамкал: «А сможешь ее поцеловать после того, как увидишь Зинку на очке? Ну, когда она?!..»

Я схватил лопату, подвернувшуюся под руку, и чуть не убил Елизарыча. Он заметил, как ночами я нарезаю круги возле палатки, откуда раздаются смешки, охи, характерные постанывания и шепот.

Зинка была официальной невестой Димы-очкарика. После преддипломной практики они должны были расписаться. Пузыревский разрешил поставить им отдельную палатку. Палатка стояла в неглубоком распадке, укутанном фиолетовым облаком цветущего багульника. Елизарыч иронично называл их предсвадебное место «райскими кущами». Лупейкин тоже говорил мне нечто прекрасное о зарослях багульника…

Много лет спустя я понял мудрость Елизарыча, спрятанную в намеренно циничном вопросе о неприглядной, но вполне естественной стороне жизни моей любимой. Есть алые паруса бригантины, но есть и вонючий кубрик с дыркой в палубе, куда вся команда, включая капитана, бегает по нужде. Есть отец – в черно-золотом мундире, белых перчатках и с кортиком у бедра. Но есть и отчим, втыкающий нож-финку в табуретку у дивана, где он валяется невменяемым – не подходить, прирежу!

Старый зэк спросил меня про любовь, способную нести крест, лишения, муку. И прощать бытовые подробности, пороки, недостатки – может, даже и физические – любимой женщины.

Елизарыч спросил меня про любовь не книжную, но настоящую, которую тогда, по младости лет, я не мог еще познать.

Зинка галопом скакала на жеребце по кличке Воронок. Неожиданно, словно по команде, вздымала его уздечкой. Ставила на дыбы. На спор, из двустволки, сбивала спичечный коробок, установленный на носу оморочки. Борт лодчонки из тонкой доски оставался целым! Пластичный Жора (он единственный в отряде по утрам плавал в протоке, демонстрируя на плече фиолетовую наколку «Раб СССР») попытался прижать Зинку за палаткой, в кустах.

У Зинаиды была грудь не меньше четвертого размера. Она носила обтягивающие свитера. Сосок проступал и торчал сквозь тонкую шерсть ягодкой-морошкой. Или она носила ковбойки, расстегнутые до пупа. Причем тогда еще никакой моды на раскрепощенную грудь не существовало. Зинка сама диктовала моду. Она предпочитала ходить без лифчика.

Рыжая и вкусная, как новогодний апельсин, Зинка не была красавицей в общепринятом смысле этого слова. Она была то, что сейчас называют «секси». Море секси! Целый океан. В походке от бедра, в глазах, казалось, все время тебя зовущих – именно тебя, а никого другого, в покачивании крутых бедер, в улыбке и в каких-то невыразимо покатых плечах. В их оплавленности. Как у свечи.

Я продолжал писать стихи. И все время искал образы-сравнения.

Нагловатый одессит Жора немедленно получил прямой в зубы. И рухнул в те самые райские кущи. И выплюнул фиксу желтого металла на зеленый мох. Только-только отцвела морошка.

«Спокуха, хрящ, без пены! – сказала Зинаида. – я думала, что ты человек!»

Она была права. Наше странное сообщество в скалах, на берегу протоки Сусанинской, с натяжкой подходило к определению «коллектив людей». Зэки и бичи (бич – бывший человек), романтики с большой дороги. Пузыревский называл Зинку королевой бродяг. Шурфовики между собой нарекли ее Линдой. На воровском жаргоне Линда – девушка-красавица. А Рабинович-Аид обращался к Зинке исключительно на «вы» и по имени-отчеству: Зинаида Георгиевна…

Вот какую девушку я полюбил в шестнадцать лет!

И вот на кого я украдкой поглядывал за столом.

Зинка ловила мои взгляды. Она догадывалась о моем чувстве к ней. Но виду не подавала и никогда не шутила по моему поводу.

Между тем банкет на берегу Сусанинской протоки, впадающей в Амур, продолжался. И как всякий банкет он потребовал культурной программы.

Упырь показывал фокусы с картами. Касьян Касьяном, то есть лох и мужик, а научился на зоне картечить. Якобсоновские карты (колода с подобранным рисунком на рубашке) пташками порхали в его руках. Аид – и тот заинтересовался.

Елизарыч играл на гитаре и пел. Что интересно: ни «Мурку», ни «Раз пошли на дело я и Рабинович», ни прочую якобы воровскую лабудень он не исполнял. Никто не орал: «Игрило, нашу сбацай!»

«Увозят милых корабли, уводит их дорога белая. И стон стоит вдоль всей земли: мой милый, что тебе я сделала!» Я видел, как в глазах Зинки появлялись слезы от цветаевских строк. Урки тоже слушали молча и сосредоточенно. И романсы слушали. Про чудное мгновение, про калитку. Особенно им нравилось «Умру ли я, и над могилою…»

Наступала моя очередь. Я знал и внутренне волновался.

К тому времени я уже отрастил косую челку, и вместо щербатого впереди зуба Инженер отлил мне в специальном тигельке фиксу. Она была из настоящего, воровского, золота. И она бликовала на солнце. Брюки я носил с напуском. Когда просторные штанины нависают складками над отогнутыми голенищами сапог. Разумеется, пиджак внакидку на плечах и кепарь-восьмиклинка. Таков портрет начинающего поэта, по совместительству – рабочего кухни.

Пузыревский просил: «Саня! Почитай».

Ему нравились мои стихи. Зэкам – тоже.

Они не очень нравились, я прекрасно видел, только одному человеку – Елизарычу. Потому что он знал другие стихи. Тем не менее мои упражнения он поощрял.

Когда я читал с завыванием свои поэтические опусы, то замечал и в глазах рыжей королевы проснувшийся интерес. «Вот чем я тебя возьму!» – думал я.

Косил я, разумеется, под Есенина. Не под Пастернака же мне было косить, про которого я тогда только-только услышал от Елизарыча.

В тот день, за столом, было прочитано стихотворение, специально написанное в честь собственного 16-летия. Вот оно.

Ах, какие, к чертям, нынче стансы!

Мне – шестнадцать. Я нынче влюблюсь.

В клубе сельском играются танцы —

Нетверёзый на танцы явлюсь!

Потому что вчера показалось —

Без вина буду молодо пьян…

Радиола твистеть надорвалась,

И рассыпал «Цыганку» баян.

Не бывал я еще на пирушках,

И «Цыганку» плясать не умел.

Но сегодня расступятся дружки,

И зашепчут вдогон: «Очумел!»

Я по кругу иду, словно кочет,

Эх, умели плясать в старину!

А девчонка напротив – хохочет,

И глазами играет – а ну!..

Синий плат теребит. И подарит

Первый шаг. И посмотрит в глаза.

Помню только, что ночью ударит

Над амурским селеньем гроза.

И поникнут волнистые травы…

Ну, скажи: люб тебе иль – не люб?!

И напьюсь я прозрачной отравы

Из девичьих нетронутых губ.

Знать, не зря на грозу уповали.

В ночь такую находится клад.

На душистом чужом сеновале

Кто-то утром найдет синий плат!

Так ведется в деревне, что люди

Обо всем говорят без прикрас.

Но любовь никогда не осудят

И не скажут плохого про нас.

Мы пройдем на виду у деревни,

Эй, старухи, крестите нас вслед!

Головами склонитесь, деревья —

Нам всего по шестнадцати лет!

Я знал, что стихотворение будет иметь успех.

На самом деле оно плохое. Подражательное, псевдонародное, с его словечками «стансы», «плат» и оборотами типа «люб тебе иль не люб», «радиола твистеть надорвалась», с неточным – для ритма – «Цыганка» вместо «Цыганочка».

Опять же непонятная «прозрачная отрава» – слюна, что ли, прости меня, господи! Которой непременно нужно было напиться. Девичьи «нетронутые губы» – штамп всех поэтов-почвенников. Непонятно откуда взявшийся «кочет»…

Одно словечко «нетверёзый» чего стоило! Ну и так далее.

Правда, моя самокритика – с высоты прожитых после эффектного стихотворения лет. И народ в нем, в отличие от космополитических произведений Грина, не показан темной и тупой массой. Он здесь радостный, народ…

Но тогда я знал, что стих пойдет «на стон». Как определял успех наш деревенский ухарь Лупейкин. По искренности, по лирической интонации, по точности деталей. Например, на плечах Зинаиды часто лежал синий платок. Захватила она его и на мой день рождения. Каждый летний день на Амуре заканчивался грозами. Вот откуда в стихотворении строчки «Помню только, что ночью ударит над амурским селеньем гроза…» Зинаида умела танцевать «Цыганочку» с выходом, как тогда говорили. Ну и так далее. Стих был как бы слегка декорирован самой жизнью. Но, по большому счету, желаемое я выдавал за действительность. Стих-мечта. Стих-аллюзия.

Под одобрительные крики, свист шурфовиков и их аплодисменты я выкрикнул сокровенную коду: «Нам всего по шестнадцати лет!»

Неточность в тот миг моего поэтического триумфа была только одна. Зинке было уже не шестнадцать, а девятнадцать, кажется, лет.

Не дожидаясь приглашения, Зинаида встала, повела плечами, как крылья, расправив по ним концы своего платка, а Елизарыч взял первый аккорд на старенькой гитаре. «Цыганочка».

Как она танцевала!

Девушка, которая двумя ударами весла перегоняла утлую оморочку через бурлящий порог горной реки.

Моя судьба. Мой обморок. Моя ветка рыжей саранки, обрызганная каплями дождя. Как мне тебя еще называть?! Моя богиня. Которую мне уже никогда не вернуть…

На берег той речки, куда никому из нас нет возврата.

Ни Елизарычу, ни Линде, ни Марцефалю с Адиком.

Ни карманному шулеру Жоре. Ни мне самому.

На территорию района, где нам уже никогда не бить скальных шурфов. Пузыревский профессионально пояснял: мы определяем контуры рудного тела. Мне же хотелось тогда определить, хотя бы на ощупь, контуры другого тела. Высокое и низкое во мне соединилось в удивительное ощущение печали и счастья. Никогда в жизни будущей, в той самой жизни, из которой не вычеркнуть и дня, подобного чувства я не испытал. Никогда я не буду рвать по утрам нежно-фиолетовые цветы и тайком складывать их у входа в ее палатку. Именно то место в распадке ниже лагеря, буйно заросшее таежным багульником, Елизарыч и называл райскими кущами.

Еще там струился родник, выбиваясь из скалы. С хрустальной водой, от одного глотка которой ломило зубы.

Не знаю, есть ли в настоящем раю такие родники?

Топал кирзовыми сапожищами Упырь, в такт хлопал Аид – Борис Моисеевич. Его черные, на выкате, глаза становились влажными. Наконец, не выдержав, бухгалтер вступал в круг. «Цыганочка» в его исполнении была похожа на еврейский танец «Семь-сорок». Аид в жару и в холод носил неизменную жилетку. Он полагал, что интеллигентская вещь с атласными вставками на груди выделяет его в толпе зэков, людей приземленных и грубых. Характерным жестом Борис Моисеевич просовывал большие пальцы под атлас жилетки на груди, растопырив пятерню. Отчасти жест Аида напоминал вождя в картине «Ленин в октябре». Фильм, в воспитательных целях, крутили по зонам. Зэки узнавали в Рабиновиче Ленина и, довольные, хохотали. Танцевал Борис Моисеевич по-еврейски – враскачку, с пятки на носок.

Взвизгивал от удовольствия Шаха. Елизарыч все быстрее и быстрее перебирал струны. Жора дергал плечами и хмурил брови. Все-таки он не мог простить Зинке выбитой фиксы.

Стихи и «Цыганочка». О, прозвучал еще не весь набор! Концерт в тайге продолжался. Наступал звездный час Жоры. Правда, его нужно было уговаривать. Упырь что-то жарко шептал на ухо трубачу. Жора деланно кривил губы. Елизарыч просительно касался плеча музыканта и подмигивал. Жора ждал последнего слова Пузыревского. Пузыревский говорил: «Сыграйте, Георгий Дмитриевич!»

Всех своих зэков Пузыревский называл на «вы» и по имени-отчеству. Даже Шаху, который прислуживал Адику, – он стирал ему майки, трусы и портянки. Шаху звали, как и меня, Александр Иванович. Поэтому я запомнил.

Жора между тем доставал из потертого футляра трубу и уходил от стола на близкий пригорок. Он как бы отделялся от нас. Может, и играл он не для нас. Для голубого неба, для тайги, подступившей зеленым занавесом к обрывистому берегу протоки, для выщербленных ветром, дождями и солнцем скал, через уступы которых поблескивал излукой Амур.

О чем была его музыка?

Я не знаю.

Высокая, как небо, и чистая, как вода в ручьях, по которым я таскал в пробирках пробы золота, мелодия всех нас делала людьми. Как мне казалось.

На самом деле Жора, как всякий ворюга-щипач, был человеком с вертлявым характером. Но за его музыку ему можно было все простить.

Расправлялись складки на угрюмых лицах зэков. Светлели их глаза. Долго, не отрываясь, смотрел вдаль Елизарыч. Что-то он видел там такое, чего мы увидеть не могли.

И плакал от музыки, уронив голову на руки, Димон-ботаник, жених моей рыжей бестии, моей любимой, от одного взгляда которой у меня тряслись колени и возникала тяжесть внизу живота.

Мне кажется, он плакал от счастья. От того, что у него такая невеста. И скоро она станет его женой. Она сводит с ума всех мужчин.

Он плакал от любимого им сейчас окружения. От суровых, но таких прекрасных лиц шурфовиков-зэков. Ведь они настоящие, ведь правда?! Ведь они просты и благородны?!

И от моих стихов, по сути признания в любви его невесте, он, как мне кажется, плакал тоже.

А может, все гораздо проще и низменней.

Он плакал от одеколона-«тройника» и от бражки ядовито-голубого цвета, замешанной на ягоде-голубице. Кружкой бражки его потихоньку ото всех угостила благодарная роженица – Танька-повариха. Ведь он принял ее сына.

Между тем «полировать» одеколон «Тройной» брагой местного розлива, даже если производители целебного напитка большие профессионалы, в нашем обществе бродяг, геологов, пилорамщиков, чокеровщиков, а также и рыбаков с охотниками считалось дурным тоном. Не комильфо. О печальных результатах подобного микса в нашем интернате знали даже пятиклассники. Но Дима не воспитывался в интернате. И его отец, кажется, был профессором в Иркутском университете.

Лично я из кружки, предложенной Елизарычем, одеколона лишь отхлебнул. Ведь я решил сегодня стать взрослым, по-настоящему. Я знал, что мне надо готовиться к вечернему…

Ну, вот к чему «вечернему» мне надо было готовиться?!

Уговорю. Уболтаю стихами. Исцелую допьяна… Ну, не знаю – упою Танькиной фиолетовой бражкой! Я знал, где повариха прячет заветную бадейку. Сегодня, в день шестнадцатилетия, моя любимая станет моей!

И пьяный Димон был мне как бы на руку.

Вот как я думал. Подловато. Но ничего не мог с собою поделать.

А день между тем клонился к закату.

Мы с Зинаидой отвели Диму в палатку и уложили спать.

Зина заботливо сняла очки с толстыми стеклами с его блаженно улыбающегося лица. Вот, спрашивается, за что она любила такого ботаника, не умеющего толком развести костра? Она, одним ударом уложившая Жору в багульник! Она, выстрелом по-македонски – с бедра, из обыкновенной двустволки, дырявившая «влет» кепки и капроновые, в мелкую сеточку, шляпы ее поклонников!

«Чего он так? – шепотом, чтобы не разбудить Дмитрия, спросил я Зину. – Ведь, как-никак, на флоте служил! Мог бы научиться водку пить».

«Они там, в штабе, карты составляли и лоции, – ответили Зина, – моря в глаза не видели!»

Как будто штабисты-картографы не пьют водку и не ласкают женщин. Совершенно некстати мне вспомнилась матерщинная частушка, которую специально для меня пел Упырь. Он знал, что я мечтаю стать моряком: «Не любите, девки, море, а любите моряков! Моряки та-та-та стоя, у скалистых берегов».

Мы выскользнули из палатки, и здесь Зина непроизвольно погладила меня по щеке. «У тебя хорошие стихи, Саня!» – сказала мне моя королева.

А вот так она не должна была делать.

Гладить меня по щеке.

Я обнял ее за плечи и притянул к себе.

Груди Зинки были упругими и большими. Гораздо больше, чем у Вальки-отличницы. Они, словно два облака, обволакивали пространство моего пока еще пацанячьего, а совсем не гибкого и ловкого, как у Жоры, тела.

Но ее груди были созданы для того, чтобы я их ласкал.

Я потянулся к ее губам. Зинка мягко, но настойчиво отстранила меня.

«Не надо, Саня! – попросила она. – У тебя все еще случится…»

Так и сказала – случится.

Однажды, когда отчима и мамы не было дома, я привел на крышу сеновала, в наш с Хусаинкой кубрик, Вальку-отличницу, самую красивую девочку в нашем классе. А может быть, и во всей школе. Валя не возражала. Проинструктированный Лупейкиным, я приступил.

Адольф Лупейкин авторитетно заверял: «Само получится!»

Само не получалось.

Валя была первой блондинкой в моей жизни.

Валя тяжело задышала и притянула меня к себе. На ухо она прошептала: «У нас ничего не получится. Мы еще маленькие. Мне будет больно… Поцелуй меня». Делать ей больно совершенно не входило в мои планы. Мы неумело поцеловались два раза, расплющив губы и стукнувшись зубами. Действительно, дальше – не получалось. Непонятно было – как?

Я старался не смотреть Вальке в глаза. Мы потихоньку спустились с чердака. В то лето мы перешли в восьмой класс. Нам было почти по пятнадцать. Деревенские дети быстро взрослеют. По разным причинам. В том числе и потому, что спят с родителями в одной избе – без перегородок. Да и домашние животные всегда перед глазами.

Валя спросила меня:

– А ты за родителями подглядываешь?

Я засопел и отвернулся. Отвечать не стал. Почему-то я решил, что обсуждать родителей не стоит. Даже с Валькой. Хотя кое-что я видел и слышал. Потому и перебрался летом на чердак.

Мама как-то сказала в ночи: «Он услышит!» Отчим ответил: «Ну и пусть слышит. Они уже с Хусаинкой вовсю!..» И добавил свое гадкое словечко.

Было слышно, как мама шлепнула Иосифа по спине и засмеялась. Чтобы не слышать повизгиваний Иосифа, я накрывал голову подушкой. Мама охала и постанывала тоже достаточно противно. Даже через подушку мне было слышно.

О случившемся у меня с Валькой в штабе я рассказал Хусаинке. Хусаинка был чеченец, кавказский человек. Он дружил с Лариской Тепленькой – дочкой командира воинской части, майора со смешной фамилией Тепленький. Сначала я тоже претендовал на Тепленькую. Но Хусаин отбил ее у меня. Несмотря на присущую горцам самоуверенность и ранний темперамент, опыт Хусаинки не сильно отличался от моего. Он только свирепо вращал глазами и выдвигал челюсть вперед, когда рассказывал, как он обжимал Тепленькую – ну, прямо всю обжимал! – когда они катались на лодке по Амуру.

Хусаинка сказал:

– Врешь, наверно!

– Что вру?

– Что у Вальки волосики растут. Ну… там…

– Правда!

– Под салютом всех вождей?!

– Под салютом всех вождей!

«Под салютом всех вождей» была самая страшная наша клятва.

Сильнее, чем «Гадом буду!»

– Если волосики есть, должно получиться, – задумчиво сказал Хусаинка.

В том-то и дело, что не получилось…

Я круто развернулся, рванул к Тане-гилячке на кухню и налил себе полную кружку синюшной браги.

Работяги разбрелись по кустам и палаткам. Праздник кончился. Кто-то набирал сеть для вечерней рыбалки. Кто-то сел за карты. Пузыревский заперся в своей каморке, сбитой из тех же дощечек, из каких был сбит наш обеденный стол. Недалеко, под тенистой талиной, пристроились Елизарыч и Аид. Они о чем-то степенно беседовали – два пожилых и уважаемых человека, Елизарыч наигрывал на гитаре. Перед ними на фанерке стояли две кружки холодного чифира. Чифир пьют охлажденным. Ни Борис Моисеевич, ни Елизарыч водку не употребляли. Изредка Елизарыч курил высушенную коноплю.

Мне они казались похожими на двух героев моего любимого писателя Флобера. Один – упитанный, торговец товарами Лере. С «жестоким блеском черных глазок», другой – поджарый, сборщик податей Бинэ. «Худощавый профиль Бинэ, склоненного над токарным станком». Что уж было говорить о самой госпоже Бовари! Эммой мне представлялась, конечно, Зинаида…

К тому времени я, помимо фени, старательно изучал классику мировой литературы, скопленную как в сельской, так и в интернатовской библиотеках. К чтению меня подталкивала любимая учительница Тамара Спиридоновна Скворцова. Она была у нас классным руководителем и преподавала русский язык с литературой. Да и Пузыревский был отменным книжником. И о женщинах, жаждущих любви, я знал не понаслышке.

Эмма Бовари, пробирающаяся в комнату Родольфа, и моя Зинаида, скользнувшая к возлюбленному в палатку. Неужели не помните?! В моей памяти с 16 лет: «Словно весеннее утро входило к нему в комнату. Желтые занавески на окнах пропускали мягкий золотистый полусвет. Эмма входила ощупью, щурясь. Капли росы, повисшие на прядях волос, окружали ее лицо нитью топазов. Родольф, смеясь, привлекал ее на грудь, и прижимал к сердцу».

Золотистый полусвет…

А каким же еще он должен был бы быть, если входила солнечная Зинка?

«О, Родольф… – медленно проговорила молодая женщина, склоняясь к его плечу. Сукно ее амазонки приставало к бархату его камзола. Она закинула белую шею, вспухшую от глубокого вздоха, и, изнемогая, в слезах, с долгой дрожью, закрыв лицо, отдалась».

Брага подогрела мое знание классики. Ведь сукно моего праздничного пиджака уже приставало к тонкому брезенту ее ветровки. Но пока она мне еще не отдалась.

По узкой тропе, незаметно, я направился к верхнему омуту. Излюбленное место, где купалась Зинаида. Крутой берег спускался к длинной галечной косе. И там был еще кусочек песчаного пляжа, словно специально намытый рекой для моей королевы.

Когда я подобрался к самому обрыву, кто-то крепко схватил меня за воротник. Купанием рыжей красавицы интересовался не я один. Хорошо замаскированные, в кустах сидели Жора и Упырь. Оба были на сильном взводе. Лицо Жоры, ощерившееся мелкими и редкими зубами, сильно отличалось от лица, с которым он подносил свою трубу к губам.

Довольный, что прихватил меня, он прошипел на ухо: «Ну что, поэт-рифмострадатель! Третьим будешь?!» Намерения их мне стали понятны. Они решили Зинаиду изнасиловать. Меня Жора приглашал в сообщники. И сказано было, конечно, не «рифмострадатель», а другое гаденькое слово.

«Отпусти мальца, – попросил Упырь, – такой сеанс пропадает!»

На языке блатных сеанс – голая женщина. Или наблюдение за сексуальным объектом. В песне Юза Алешковского сеанс – окурочек с женской помадой на снегу…

Меня, конечно, возмутило то, согласимся, точное словечко, которым Жора обзывал меня. Он меня оскорблял. Настоящие урки, а уж тем более авторитеты, не используют в своем жаргоне матерщину… страдатель. Жора был блатным мастёвым, то есть настоящим, почти в законе, но, видимо, по пьянке использовал речь мужиков и лохов.

Я, к тому времени познавший речь и жизнь не только литературную, знал, что мне теперь делать.

Каблуком сапога – Жора стоял чуть сзади – я со всего размаха въехал ему между ног. Жора крякнул и воротник моего пиджака отпустил.

«Храп ты ломовой, – спокойно сказал я Жоре, – иди, играй на дудке начальнику! Зинку нахолить придумал? Давно тебе глину не месили. Я Адику шепну – мы из тебя сегодня всем кублом пеструху делать будем! Подштопаем петушка…»

Жора выпучил глаза. Он не ожидал такой прыти от поэта, пишущего стихи про светлую любовь «на душистом, чужом сеновале».

Именно так, спокойно и взвешенно, Елизарыч учил меня базарить с блатными в нервной обстановке. «Но базар фильтруй, – говорил он, – отвечать придется!» Сейчас «базар» не фильтровался.

Каждое слово в моей короткой речи требует расшифровки для нормального слуха.

«Храп» – наглый вор, отнимающий что-то силой, не по закону. «Ломовой» – имеет несколько значений: применяющий грубую силу при совершении преступления, а также тот, кто ищет защиты у тюремного начальства. Тут я намекал на заискивание Жоры перед Пузыревским. Поэтому далее следует оборот «иди, играй на дудке начальнику». «Играть на дудке» – буквально: заниматься оральным сексом. «Нахолить» – насиловать. «Месить глину» – опускать в камере униженного, делать из него гомика. «Кубло» – шайка, банда, воровское сообщество. «Пеструха» – гомосексуалист. «Шепну Адику» – доложу о случившемся положенцу, смотрящему на зоне за соблюдением воровских законов. В данном случае Адику, разбирающему все споры и вершащему справедливость среди шурфовиков нашего отряда. «Подштопать петушка» – ну здесь, думаю, любому ясно.

Оскорбление речью – едва ли не самое сильное оскорбление в уголовной среде. Я знал, что теперь мне «за базар» придется отвечать. Но я знал и то, что от задуманного Упырь и Жора не отступят. Тоже по закону бродяг. Мне оставалось одно: бежать за Зинкиной двустволкой.

Я рванул по тропе назад, в лагерь. Я не знал тогда, что все оружие, имеющееся на руках в отряде, Пузыревский запирал в длинном железном ящике в своей каморке и каждый день выдавал под расписку.

Двустволки в палатке не было. Дима храпел, неловко откинув голову. На щеке его сидел комар с отвисшим брюшком. Насосался крови. Комара я смахнул неловко. На щеке Дмитрия осталась полоска. Как будто кто-то чиркнул его ножом по лицу.

Елизарыч тревожно вскинулся, когда я бежал обратно.

«Упырь, Жора… Там, на косе… Зинка!» – прохрипел я на бегу.

Аид и Елизарыч были людьми, много повидавшими на своем веку. Им не требовалось особых расшифровок.

«Борис Моисеевич, вы ломик-то прихватите… Прихватите-прихватите – на всякий случай!» – Елизарыч вырвал из чурбака колун, маленький, аккуратный, но с тяжелым лезвием-клином. Топором на кухне я колол дрова.

Елизарыч бежал впереди меня.

Мне стало понятно, что Елизарыч, из семьи потомственных медиков, читающий на память стихи поэтов Серебряного века, знающий французскую поэзию, по жизни тоже – зэк. Зэк и уголовник.

Он бежал по-воровски – на полусогнутых, откинув худое, но жилистое тело назад. Он бежал почти вприсядку.

Топор он держал на отлете, в правой руке, а левую выкинул вперед, как бы отгораживаясь от предполагаемой на тропе встречи с врагом. И еще он постанывал и тонко взвизгивал. Я знал, для чего он так делает. Он распалял себя.

Елизарыч рассказывал мне, что урки, перед тем как ударить обидчика ножом или выстрелить в него из пистолета, разжигают в себе страсть убийства. Они могут истерично кричать, царапать лицо. А были и такие, кто в экзальтации чиркал себя ножом по руке. Вид собственной крови возбуждал и делал их бесстрашными.

Не знаю, как бежал Моисеич-Аид.

Он бежал сзади с коротким ломиком. Такими ломами, не тяжелыми, но острыми, зачищают углы шурфов.

Упырь, с расцарапанным в кровь лицом, захватил Зину сзади за горло и старался прижать ее плечи к песку.

Зинаида, голая, извивалась змеей и делала то, что на школьных уроках по физкультуре называлось упражнением «березка». Когда ты поддерживаешь себя руками под лопатки, а тело и ноги тянешь вверх.

Жора схватил Зинку за лодыжки и старался разодрать ее ноги. Раздвинуть.

Это мы, Господи!

Сколько времени длилась схватка на песчаном пляже у таежной протоки, я не знаю. Но ни Упырь, ни Жора, демонстрирующий по утрам в протоке мускулистость своего тела, ничего не могли поделать с Зиной. Правда, оба были пьяны. Жору мотало из стороны в сторону. Казалось, еще немного, и жертва вырвется из рук насильников. Никто не произносил ни слова. Только мычали и постанывали. Зина знала, что отсюда ей не докричаться, на помощь не звала.

Перекрывая рокот переката, Елизарыч крикнул с берега: «Эй вы, оползни! Колуна хотите?!»

Так же – по-воровски, на полусогнутых, топор на отлете, он пошел на них по центру. Аид, с ломиком наперевес, заходил слева. Я схватил камень-голыш, ничего другого под рукой не оказалось, и наступал справа.

И тут я увидел пустую бутылку. Не знаю, как она оказалась на косе. Может, Димон с Зинкой приходили сюда вдвоем любоваться закатом и баловались вином – бутылка была из-под «Маласовки», так у нас называлось плодово-ягодное дешевое вино. Может, ее принесла протока. Но я отчетливо увидел горлышко, слегка замытое прибрежным илом. Я схватил бутылку и ударил о камень. Теперь в руках у меня было оружие, которое урки называют розочкой. Горлышко бутылки с рваными краями стекла. Розочкой можно «расписать» харю любого уркагана. Я, в точности повторяя позу Елизарыча, присел, откинув тело на полусогнутых и пошел на Жору, обгоняя Елизарыча. Я ощерился и хрипел. Я стал уркой.

Я знал, что сейчас я попишу его.

Жора выхватил Финделя – нож-выкидуху. Он всегда его так называл – Колька Финдель. Такого ножа в отряде не было ни у кого.

Сейчас должно было случиться страшное – то, о чем длинными вечерами рассказывали у костра работяги, прошедшие беспредельные зоны. Были такие лагеря – там не действовали даже воровские законы. Кровавые побоища с ножами и заточками: блатные шли на сук, урки – на вертухаев, и получить колуна мог любой.

Когда Елизарыч прокричал «Колуна хотите?», он обозначил границы предстоящей схватки: не до первой крови, а до смертельного конца. В криминальном мире закон: замахнулся – бей, обнажил ствол – стреляй, выхватил нож – наноси удар. Иначе ты будешь презираем воровским сообществом за «понты». Кто-то из нас должен был остаться на таежной косе навечно. С лицом, пописанным розочкой в кровь. С проломленным колуном черепом. С животом, проткнутым ломиком.

Упырь предал Жору сразу. Дико озираясь по сторонам и вытирая ладони о штаны, он отступал к перекату. Зина – лицо ее было белым, и веснушки проступали отчетливо – судорожно натягивала брюки и свитер. Она не плакала и не кричала, но то ли судороги, то ли рыдания без слез сотрясали ее грудь и тело.

«Сукой буду – попишу!» – я даже не прокричал, я провизжал страшную клятву уголовников. Жора, низко нагнувшись, нырнул головой мне навстречу. Нож он держал у ноги. Он хотел ударить меня снизу.

Он был один против нас троих. Но он нас не боялся.

Жора забыл про Зинку. В последний момент Зина ударила Жору сзади по лодыжкам – поставила подножку. И он рухнул лицом вниз на камни, прямо к нам под ноги. Елизарыч, как-то некрасиво, одной половинкой лица, улыбаясь, замахнулся топором. Скорее, он даже не улыбался. Он осклабился. Сейчас все должно было кончиться на страшной вечерней косе.

Над нашими головами раздался сухой выстрел.

«Всем лечь, руки за голову! Стреляю без предупреждения!» Пузыревский с пистолетом в руке стоял на берегу, в десяти метрах от нас. Тогда я не знал, что начальникам геологических партий положено табельное оружие. Не помню, что у него было в руке – пистолет или наган. Таким, со стволом навскидку, я видел Пузыревского первый и последний раз. Он хранил его в том же ящике, где хранились двустволка Зинаиды и ружья наших охотников.

Елизарыч и Аид рухнули на косу сразу же. Упырь упал почти в воду, на самом краю косы. Жора и так уже валялся на камнях. Остались стоять только мы с Зинкой. Ведь мы еще никогда не сидели в тюрьме и не отбывали срока на зоне. И мы не знали, что гражданин начальник с наганом в руке шутить не любит. С десяти метров и я легко продырявлю шкуру любого уголовника.

Я бросил бутылку. Стекло брякнуло о камни.

Пузыревский быстро спустился с берега. Он сказал Зинке: «А я ведь вас предупреждал, Зинаида Георгиевна! Выставляться не надо. Скромнее надо быть, Зинаида Георгиевна!»

Потом Пузыревский сокрушенно развел руками и обратился к Рабиновичу: «А вы, Борис Моисеевич… Туда же – с ломиком… А ведь интеллигентнейший человек!»

Он достаточно пренебрежительно махнул почему-то в нашу с Зинаидой сторону. Мне показалось, он говорил, обращаясь к бухгалтеру, не только с укором, но даже с какой-то теплотой в голосе. Насколько я знал тогда, последний раз Аид сидел за хищение в особо крупных размерах с конфискацией имущества. На Хабаровском нефтеперегонном заводе он торговал бензином.

Пузыревский подобрал нож-складень, который Жора предусмотрительно отбросил от себя. Поцокал языком, разглядывая знатную самоделку с наборной рукояткой, и резко скомандовал: «Оба! Встать! В лагерь не возвращаться! Никаких вещей не брать! Ксивари заберете в Сусаннино. Для хорошего зэка – сто километров не этап. Кейшер Елизарыч передаст. Вернетесь – девять грамм. Моркаташек им захотелось! Попались с закладом – к Некрасову в гости. И чтобы без шухера у меня!»

Пузыревский выгонял Жору и Упыря из отряда и объяснял им все доходчиво, на доступном обоим языке: «Дойдете до Сусаннино, получите в управлении документы. Мешок с кой-какими продуктами вам передаст Елизарыч (кейшер – продуктовая передача в тюрьме). Если попытаетесь вернуться, получите по пуле. Грудей (моркаташек) им захотелось! Ишь, чего удумали. Попались на преступлении – пойдете на новый срок. И чтобы без разговоров у меня!»

Меня заинтересовала новая фраза в блатном жаргоне «попались с закладом – к Некрасову в гости!» При чем здесь Некрасов? Поэт, что ли? Потом я узнал у Елизарыча, что Некрасов – надзиратель Питерского, до революции, централа. Отличался особой жестокостью. Не было арестанта, которого он не заковал бы в кандалы и не отправил на каторгу.

Жора, с мутными глазами, приподнялся на колени. Голова опущена, руки касаются гальки. Так и попросил, на коленях: «Начальник! Николай Иванович! Инструмент… Разреши забрать? Елизарыч принесет».

Пузыревский проработал с такими, как Жора, всю жизнь. И он знал, как нужно им отвечать.

«Не нужна вам труба, Георгий Дмитриевич. Вот ваш инструмент», – ногой он отбросил Жоре нож: «Забери выкидуху. Голодно будет – Упыря пощекочешь».

«Голодно будет – Упыря пощекочешь» – достаточно мрачная шутка Пузыревского, черный юмор. В долгий и трудный побег, особенно зимой, зэки-отморозки брали с собой неопытного новичка-«чушку». В тяжелый момент убивали, ели человечину.

Пузыревский без обиняков говорил Жоре, что он потерял и человеческое, и воровское достоинство.

Десять лет спустя я встретил Жору на сочинском пляже.

Моя первая в жизни поездка на южный курорт, профсоюзная путевка, честно заработанная на стройке века – БАМе. Лежал на песке, бездумно смотрел в небо, изредка заигрывал с пышнотелыми хохлушками и пил с ними «Изабеллу». Вечером, в тени каштанов и тополей, звенели цикады. Про вечный лед в бамовском Дусе-Алиньском тоннеле, построенном зэками после войны, вспоминать не хотелось. А утром – опять к ласковому морю.

Вижу: идет по пляжу фотограф-старик в жилетке на голое тело. Коричневый череп, редкий тогда «Полароид» на груди, на плече – смешная обезьянка в платьице. Дети курортников очень желали фотографироваться с обезьянкой. Фотография моментальная.

На плече у старика красовалась редкая наколка «Раб СССР».

Я пригляделся. Жора.

Те же редковатые зубы, тот же прищур быстрых глаз, та же вертлявость в движениях. Интересно – неужели работает? Я понаблюдал. Да нет, вроде бы не шарит по карманам. Действительно, снимает.

Тронул сзади за плечо: «Жора?! Георгий Дмитриевич…»

Старик втянул голову в плечи и как-то неловко, всем корпусом обернулся: «Я не Жора… Я – Иннокентий, Кочергин…»

Я помнил, что фамилия у Жоры была другая, какая-то хохлацкая – на «о». Типа – Санько или Малько. Но не Кочергин.

Он долго смотрел мне в лицо: «Поэт?!»

Мы оба расхохотались. Сразу снялась напряженность. Он расправил плечи.

Оба, потому что одновременно вспомнили то словечко, которым Жора охарактеризовал мою влюбленность на берегу протоки Сусанинской. На той самой косе, на которой мы хотели убить друг друга.

Посидели у абхазца-шашлычника на пластиковых стульях, за пластиковым же столом. Я купил – почему-то было в радость встретиться с Жорой – бутылку дорогого коньяка. Он с сожалением и как-то нервно посмотрел на налитых полстакана пахучей жидкости: «Я все поменял… Жизнь, фамилию. Дочке – семь лет. На фотках работаю – хватает… И потом, это… Нельзя мне. В запой ухожу».

Он отодвинул стакан. Помолчали.

«А Упырь тогда вернулся?!» – спросил Жора.

Да, Упырь через неделю вернулся, без зубов, избитый в кровь. С засохшими коростами на лбу и на подбородке. Без денег и документов. Многие зэки, освободившись, не могут жить на свободе. Она их отталкивает. На зоне привычней. Пришел к Пузыревскому проситься обратно, в шурфовики. Пузыревский ответил: «Проси прощения у нее…»

Я видел, как Упырь валялся в ногах у Зинки. Дима-ботаник понять ничего не мог. Наутро мы ведь ему ничего не сказали. И Зинаида молчала.

Зинка простила Упыря. Он остался в отряде.

Именно он стачал мне ловкие хромовые сапоги-жимы, когда Пузыревский отправил меня назад, в интернат. Упырь ведь сначала не был убийцей. Он был модельным сапожником.

«А труба? – спросил я Жору. – Ведь ты – отличный музыкант! Почему ты в оркестре не играешь?»

Жора пристально посмотрел на меня: «Ты разве не помнишь? Он же забрал мой инструмент…»

Вновь помолчали. Как будто нельзя было играть на другой трубе. Но, наверное, для него – нельзя.

Отвернувшись и как бы между прочим, он спросил: «А Зина… Ты ее не встречал?»

Не встречал. Это правда.

Он быстро пододвинул стакан, долил до ободка и залпом выпил: «А… Чего уж там! Такая встреча…»

На следующее утро на пляже я его не встретил. С обезьянкой на плече ходил другой фотограф.

Мне остается рассказать последнее.

Ближе к осени Пузыревский увидел плоды своего «просвещения». Я категорически не хотел возвращаться в десятый, выпускной, класс. Я писал стихи, где были такие строчки: «Я – Колька Финдель за голяшкой сапога, Я – Елизарыч, замерзающий в побеге».

Забегая несколько вперед, должен сказать, что сочинение «Елизарыч», написанное мною на олимпиаде по литературе, в районе заняло чуть ли не первое место. Меня послали в Хабаровск. Там меня приняли в литературное объединение при краевом отделении Союза писателей. И очень скоро меня и еще двух молодых поэтов, очень быстро ставших моими друзьями, назвали будущим Дальневосточной поэзии.

К моему искреннему сожалению, я так и не оправдал высоких авансов поэтической секции хабаровской писательской организации.

Говорили также, что Пузыревский стал начальником Магаданского геологического управления.

Но все случится потом. А пока…

Шурфовики отряда собирали меня «на волю». В интернат. По-нашему, по-блатному, называлось откинуться с кичи.

Хромовые жимы, повторюсь, стачал Упырь. Может, только у Сталина сапожки были лучше.

Из выходного бостонового костюма Рабиновича были перелицованы и подогнаны по росту пенж – пиджак, двубортный обязательно, и брюки. Костюм был неземного цвета – светло-пепельный, с оттенком фиолетового. Таня-повариха каждый шов отпарила чугунным утюгом, который раскалялся углями. Сейчас такие только в музее. «Вы же приличный человек, Шура! – Борис Моисеевич одергивал на мне полы пиджака и поправлял плечи. Они были на ватных подкладках. – Как никак вы – поэт!»

Он значительно поднимал вверх палец. Слово «поэт» он произносил по-еврейски. Буква «э» звучала как «е». Получалось несколько иронично – «поет».

Кепка-восьмиклинка, понятно, габардиновая. Тоже светлая.

Белый шарфик-кашне мне отдал сам Адик. «Я не носил его с 1961 года, – сказал главарь, – смотри, как новенький! Потому что шелковый. Мне его одна маруха подарила».

Маленький нож-выкидуху принес Инженер и велел всегда держать за голяшкой сапога. Даже когда иду на свидание с девушкой. Ножик был не хуже Жориного. Потом у меня прекрасный нож забрал директор интерната Владимир Александрович Маер, милейший человек. Нож с воровской рукояткой лежал у него на столе. Он им карандаши чинил.

Я уезжал погожим сентябрьским днем на кобыле Машке, приторочив к седлу фибровый чемодан. В чемодане – пара белья, морской тельник – подарок Шахи, и тетрадь со стихами. Уже была написана поэма «Багульник», в которой слово «геологиня» рифмовалось, конечно же, с «богиней». Как и обещал.

До Сусанино меня провожал Дима. Потом он должен был доставить меня в Маго на той же моторке, в которой рожала повариха.

Между прочим, новорожденного гилячонка назвали Санькой. Александр Лотак. Хотя тогда, за нашим праздничным столом, случился спор. Зэки предлагали назвать новорожденного Дмитрием. По существу, ведь он принял роды у Татьяны. Но Дима благородно отказался в мою пользу. Мальчишку завернули в мою байковую рубашку. И день шестнадцатилетия был у меня.

Мы уезжали по тропе среди редких здесь, на склоне, берез и лиственниц. В отряде было три лошади. Молодой Воронок, которого бесповоротно оседлала Зинаида, кобыла Машка – на ней я возил продукты и дрова. И старый мерин Гнедик, разъездной конь, на которого неловко взгромоздился Димка.

Вернувшись из Маго, он должен был перегнать лошадей в отряд. Шурфовики работали до первого снега. Потом начиналась камералка. Дима с Зинаидой через месяц уезжали в свой геологический техникум.

Стояла поздняя осень. Яркая и сухая в наших краях.

Оранжевые и желтые подпалины листвы на склонах делали сопки похожими на зверей, пришедших на водопой. Припав на передние лапы и уткнув длинные морды в перекаты, они, как рыжие лисы, пили чистую воду таежных речек.

Мы ехали молча. Каждый думал о своем. Я, конечно, о моей рыжей королеве. Она попрощалась со мной подчеркнуто официально, пожелав здоровья и удачи в творчестве. Но неожиданно, задержав мою руку, Зинка сказала, глядя мне в глаза: «У тебя хорошая ладонь, Саня. Сухая и… тревожная. Такая и должна быть у настоящего мужчины».

Сухая – понятно, значит, не пухлая и не потная. Кому понравится ухажер с липкими ладонями? А тревожная? Что она хотела сказать? Все-таки лучше, наверное, ладонь уверенная.

Гораздо позже, когда мне исполнится, кажется, тридцать лет, я понял: Зинаида была права. Удел женщины – любить. Мужское право – любовь защищать. Расслабляться нельзя. Потому что любовь мятежна. И поэтому мужская рука должна быть всегда начеку. Потому, стало быть, ладонь сухая и тревожная.

Кончился мелкий дождь, неожиданно налетевший вместе с тучей из скального каньона. Вновь светило солнце. И я уезжал.

Тропа, сбежав со склона, тянулась теперь вдоль берега протоки, и уже поблескивал за желтыми, в кувшинках, косами Амур, великая река моего детства.

Неожиданно сзади нас раздался выстрел из ружья и топот копыт.

Зинка. В неожиданном поступке она вся.

Зинаида, обогнав нас, резко развернула Воронка и подъехала ко мне. Мы встали. Стремя в стремя. «Я думала, вы пошли другой тропой, – сказала она, – вынуждена была стрелять».

Переломленная пополам двустволка лежала на седле. Понятно, что Зинка стреляла совсем по иному поводу. Королева оповещала о своем присутствии. Одной рукой она держала поводья. Другой за шею притянула меня к себе.

Дима фальшиво насвистывал, отвернувшись, и отмахивался веточкой от поднявшейся над потными крупами лошадей мошки. Кажется, он даже проехал дальше, за поворот.

Она поцеловала меня в губы.

Мне показалось, что ее губы были в трещинках. И сама она, ее лицо и ее волосы, и ее губы пахли костром, дождем и порохом. Я узнаю теперь ее запах из тысячи.

А чем другим может пахнуть королева бродяг, если она – королева настоящая?

И вот теперь я, седой и морщинистый, узнавший многое, да почти что все, оборачиваюсь.

И я кричу в тот накрытый фиолетовым облаком багульника распадок: «Королева! Вернись, королева…»

Я кричу и сто, и двести, и тысячу лет.

Долгое эхо отвечает мне: «Ева! Ева, Ева…»

Родители хотели назвать меня Адамом.

Учитель

Мой дружок Женька, в отличие от меня, никогда не хотел научиться играть на аккордеоне. Он имел уличное прозвище – Женя-жопик-печенье, и учился не с нами, в интернате, а в городе. Жопиком его звали за детскую жадность. Он никогда не хотел делиться вкусным печеньем, с которым обязательно появлялся на улице. К своим обоим прозвищам Женька привык и не обижался.

Он приехал на зимние каникулы, и мы разинули рты. Он был одет в короткое полупальто с шалевым воротником, которое называлось… Как же оно называлось?

Вспомнил – москвичка.

Нужно добавить к наряду шапку-пирожок (корона), кожаные перчатки и умопомрачительный шарф зеленого цвета. Лупейкин отдыхал со своим все-таки желтеющим от времени шелковым кашне и затертой на сгибах куртке пилота.

Женя был обут не в подшитые валенки, какие носили все деревенские пацаны, а в белые бурки-чесанки, отделанные полосками коричневой кожи.

Город преобразил нашего дружка, превратив его в настоящего фраера. До отъезда на учебу в город Женя Розов отличался фантастическим презрением к вещам. Мать покупала ему какие-то свитера, цигейковые шубки и костюмчики с начесом. Как только он оставался один, Женька немедленно переодевался в кирзовые сапоги и телогрейку. Многие вещи после него донашивал я. Мы дружили домами.

Женя собирал марки, выпиливал лобзиком из фанеры очень красивые шкатулки и был третьим человеком в нашей деревне, кто ловил рыбу на удочку и спиннинг. Первый – директор школы Иван Маркович Поликутин, второй – я, и третий – Женя Розов.

В связи с чем нас считали слегка придурковатыми.

На Амуре рыбу ловят сетями, неводами. В крайнем случае – на перемет.

Иногда по воскресеньям мы собирались на барже «Страна Советов» втроем. Иван Маркович рыбачил на корме, самом выгодном месте, Женька – на носу, а я – посередине. Всех облавливал Женя, я занимал твердую вторую позицию, Иван Маркович плелся в хвосте. Ему как-то не везло. Мы сбегались и пересчитывали рыбу, висящую на куканах. Похоже, директор нам завидовал.

Отец Женьки Георгий Ефимович преподавал пение и труд. Не знаю, есть ли в современных гимназиях с углубленным изучением английского уроки пения? Мы пели песни разные. От патриотической «Катюши» до новомодной тогда «Жил да был черный кот за углом!»

Георгий Ефимович был инвалидом Великой Отечественной войны – ветераном ВОВ, как их начали называть позже. Он ходил на костылях. Правую ногу ему отрезали в госпитале по колено. У него был протез, сделанный самостоятельно, Георгий Ефимович столярничал. В половине домов нашей деревни стояли резные шкафы его работы. И уж деревянную культю-протез с мягкой подушечкой и специальными ремнями-пристежками он себе изготовил талантливо. Он даже отлакировал свой протез вишневым лаком. Проблема была в том, что культя все равно натирала ампутированную ногу. Георгий Ефимович предпочитал ходить на костылях.

До сих пор я вижу, как мой учитель, напоминая большую птицу, ловко скачет по деревенской улице, умело минуя лужи и грязь. Я всегда удивлялся, каким образом на костылях он приходил в школу, и его единственный ботинок оставался чистым. Более того – он сиял, надраенный кремом и бархоткой. Мы же являлись на занятия грязные чуть ли не по колено. И уборщица ставила на крыльце школы таз, чтобы нерадивые ученики мыли свои сапоги и боты. Девочки тогда носили боты – резиновые короткие сапожки с застежкой-кнопочкой на боку.

Но дело, конечно, не в ботах. Дело в том, что Георгий Ефимович доставал из черного футляра аккордеон и быстро забрасывал его ремни за плечи. Обрубок ноги он ловко просовывал в ручку одного костыля, другой костыль просто отставлял в сторону, а пальцы его уже бежали по клавишам… На аккордеоне играют всей пятерней. То есть пятью пальцами.

О! Какой у него был аккордеон! Нежно-перламутровый, горчично-золотой, с двумя или даже четырьмя регистрами. Фашистский трофейный аккордеон. Наш учитель принес его с войны. Про войну он никогда ничего не рассказывал. Вообще я мало помню словоохотливых фронтовиков. Но на День Победы Георгий Ефимович цеплял к пиджаку ордена и медали. Я совершенно точно помню, что у него было три медали «За отвагу» и орден Красной Звезды. Орден висел рядом с гвардейским значком. Значок мне нравился больше ордена и медалей. Став взрослым, я узнал, что три солдатские медали «За отвагу», по негласному рейтингу фронтовиков, приравнивались к званию Героя Советского Союза. Я так и не узнал никогда, в каких войсках, на каком фронте воевал мой учитель.

И какой военный подвиг он совершил.

«Во поле березонька стояла, во поле кудрявая стояла… Лю-ли, лю-ли, стояла…»

Я пиликаю, взгромоздив аккордеон на худые колени. Учу упражнение, заданное мне Георгием Ефимовичем. Научиться играть на волшебном инструменте была моя вторая по значимости, после морской, мечта. Позже обнаружилось, что у меня нет музыкального слуха. Ни одну самую простую песенку я не мог спеть, не фальшивя. Удивительно было другое: я подбирал на аккордеоне мелодии песен самостоятельно. Конечно, я не знал нот. Георгий Ефимович сказал, что я – типичный слухач. У меня был внутренний музыкальный слух.

Таким образом, мечта сбывалась.

Несколько лет спустя я стоял на авансцене, аккордеон – не половинка, как у Георгия Ефимовича, а полный – почти до колен, заставлял меня все время выгибаться назад. Во рту у меня тускло сияла золотая фикса. В отряде шурфовиков мне ее отлили из воровского золота зэки-умельцы, косая челка падала на глаза. Сзади, в глубине сцены, молотил на ударнике Генка Касаткин, одноклассник, и дул в трубу Геннадий Кияшко. Забыл его отчество. Кажется, Андреевич. Наш новый учитель музыки и пения – уже в интернате.

«Опять мы с тобой поссорились, ну, зачем – не пойму…» Называлось – вокально-инструментальный секстет «4К – 2Б». Кияшко – руководитель. Он знает ноты. Ну, а мы – сплошь слухачи.

Мы играем танцы в Доме культуры порта Маго-Рейд. Девчонки смотрят на меня из танцевального зала во все глаза.

Повторюсь – это важно: я – на авансцене, на мне, по тогдашней моде, брюки-клеш с колокольчиками, я исполняю соло на аккордеоне в модном танго.

Но сначала была «Березонька» и парные – двумя клавишами – аккорды. До изнеможения.

Георгий Ефимович работает рядом. В столярном сарайчике-мастерской он выстругивает рубанком дверцы платяного шкафа. Желтые, как сливочное масло, стружки сыплются с верстака. Вкусно пахнет клеем. На керосинке учитель варит из говяжьих костей столярный клей.

Неожиданно Георгий Ефимович тяжело садится на чурбан-колоду, лицо его сереет, он некрасиво жует губами, словно пытается что-то сказать, но никак не может… Я бегу в дом и приношу кружку с водой.

Он никогда не говорил про свои болезни.

Первый раз подобное с ним случилось на уроке. Учитель неожиданно оборвал мелодию, песня сбилась… Он стоял перед классом с пепельным лицом, неловко – с причмокиванием жевал губами. Пацаны начали хихикать. Я выскочил из-за парты и бросился за водой. Каким-то образом я догадался, что у Георгия Ефимовича приступ. Может быть, даже сердечный.

В коридоре школы стоял бачок с питьевой водой. Сначала я хотел зачерпнуть из него. Но кружка была намертво прикована к бачку стальной цепочкой. Как на речном вокзале в городе. Тогда я побежал в учительскую. Шли уроки, и в учительской, за отдельным столом в углу, сидел только Иван Маркович Поликутин, директор школы. Он сразу понял – что-то случилось. И тут же посеменил за мной в класс. Я протянул Георгию Ефимовичу стакан с водой. Но учитель смотрел только на директора. Мне кажется, он его испугался.

Вместе с Иваном Марковичем мы довели учителя пения до дивана в учительской. Георгий Ефимович нашарил в кармане какой-то пузырек и открыл его. Я уловил запах яблок. Я не знал тогда, что корвалол пахнет яблоками. И мокрым снегом.

Женя закадрил мою Вальку. Отличницу.

Еще бы! Устоять против москвички и короны, а также и против корочек – узконосых блестящих бареток, в которых Женька приходил на танцы, не смогла бы даже городская племянница председателя колхоза. Но ее уже ангажировал Лупейкин. «На стон», как он выражался.

Мои отношения с Валей закончились единственной памятной встречей на сеновале и первыми взрослыми откровениями. После того как мы вдоволь наобжимались, мы не стали ближе. Меня сильно смутили недетское знание основ анатомии, которое продемонстрировала тогда отличница с пшеничной косой по пояс. А также ее любопытство и расспросы про мамины с отчимом ночные ухаживания.

Валька же, заподозрив охлаждение моих чувств, в узком кругу подружек выразилась в том смысле, что я – еще совсем слабак.

Так уж и слабак! Если учитывать мнение практиканток из медучилища…

Зимой в десятом классе случилось еще одно событие. Оно сделало меня… Ну вот кем оно меня сделало? Можно сказать, настоящим семнадцатилетним парнем. Я не буду здесь раскрывать подробности моих новых ощущений. Елизарыч строго-настрого запретил мне делать это. Он однажды приказал: «Никогда не рассказывай, даже самому близкому дружку, подробности о своих бабах. Как ты с ними, что… Таким нельзя хвалиться. Потом стыдно будет».

О Вальке-отличнице с пшеничной косой я рассказал только потому, что в том эпизоде мне хвалиться нечем. А сама встреча с девочкой на сеновале была важна для меня. Она обозначила границу, за которой кончались глупые хихихиканья и начинались взрослые воздыхания.

Могу сообщить только то, что ее звали Люба, Любовь. Она исполняла песню «Ой, снег, снежок-снежок, белая метелица! Говорит, что любит, только мне не верится…» Люба красиво поводила бедрами и устраивала на сцене «топотушки» – дробила ногами под переливы аккордеона.

Наш школьный ансамбль был принят во взрослую художественную самодеятельность. Ну, вы помните – аккордеон до колен, фикса из сворованного золота и расклешенные штаны с колокольчиками. «Опять мы с тобой поссорились…»

Заприметила, честно говоря, она меня сама. После концерта в поселке Орель-Чля взрослые артисты устроили вечеринку. Мы, десятиклассники, к тому времени уже знали все о вреде алкоголя. На общем застолье долго не задержались. Я устроился спать за сценой, завернувшись в старый плюшевый занавес. Ночью я проснулся и понял, что меня кто-то… раскатывает! В буквальном смысле слова. Прекрасное лицо Любы-певицы склонилось надо мной. Она улыбнулась, приложила палец к моим губам и сказала: «Тс-с-с… Тихо, Санечка!»

Все – точка. Дальше только «Тс-с-с… Тихо, Санечка!»

У ее мужа, бульдозериста Рейда морской сплотки, были кулаки размером с голову теленка. Все очень быстро вылезло наружу, пошли слухи, и на закрытом педсовете мне пригрозили исключением из интерната. Геологический отряд Пузыревского снова замаячил на горизонте.

Все решилось само собой. Мужа, знатного тракториста и передовика, перевели в дальний леспромхоз – поднимать выработку отстающей бригады. Перевод устроил отец Гены Касаткина – барабанщика из нашего секстета. Он, отец, и был директором того Рейда морской сплотки, где трудился оскорбленный в своих чувствах механизатор. Директор интерната – Владимир Александрович Маер, как я догадался, пришел к Генкиному отцу и рассказал о ситуации. Я уперся рогом и Любу бросить уже не мог. Так и сказал директору на мужской встрече с ним в кабинете, после педсовета, с глазу на глаз. Дело должно было закончиться грандиозным мордобоем…

К весне выпускного класса я изображал из себя разочарованного Печорина, всезнающего и усталого. От любви. Я писал стихи о сломленной ветке черемухи. Девчонкам в классе нравилось. А на самом-то деле после тех плюшевых кулис случилось еще один или два раза…

Правда, часто целовались в кино, на последнем ряду.

Любины знакомые на нас оглядывались. «С пацаном связалась…»

У Валентины с Женей отношения тоже сделались взрослыми. Как сейчас говорят – она стала герл-фрэндом Женьки-жопика.

Как человек уже опытный, я многое видел. Валька налилась, смотрела спокойно, но как-то очень глубоко. Она стала настоящей красавицей. Сплетен не боялась.

Интересно то, что у нас с ней установились очень доверительные отношения – Женька-то был моим дружком! Мы с ней обменивались понимающими взглядами и записками. Я, по мере сил, помогал им устраивать свидания, когда Женька приезжал на выходные. О том, что когда-то было у нас на сеновале, мы оба помалкивали. Ну, было да сплыло. Детские шалости, ха-ха!

Женька к тому времени школу уже закончил и работал в городе. В армию его не взяли по причине плохого зрения. Очки не носил – стеснялся, характерным жестом он оттягивал веки глаз, делая их узкими. Так ему было более-менее видно. Только мы с Валентиной знали о его маленькой тайне. И еще его родители – тетя Тоня и Георгий Ефимович.

Вместе шли на танцы.

Женька вступал в круг в своих узконосых корочках и в кожаных перчатках. Вальке особенно нравилось, что Женька танцует, даже летом, в перчатках. Такие понты. Как и колокольчики у меня на брюках. Время тельников, летчицких потертых курток и габардиновых костюмов с ватными плечами безвозвратно уходило.

Из-за Женькиных понтов все и произошло.

На самом деле, по большому счету, из-за Валентины. Уж очень привлекательной она была. Манкой, как говорили у нас в деревне. Манкой – в смысле манящей.

В начале лета – мы еще готовились к выпускным экзаменам – на танцы явились сейнеристы. Корабельные, как они себя красиво называли. Рыболовецкий сейнер приобрел наш колхоз-миллионер. Все сейнеристы были ребятами пришлыми, и нас они, конечно, считали деревенщиной. Название деревни Иннокентьевка произносилось ими с издевкой – Кентёвка! Уже одно такое название нам категорически не нравилось.

Мореманам же не понравилось, что аппетитная Валька танцует только с одним каким-то фраером, на приглашения моряков не реагирует, а сам фраер – прикинь! – перчаток во время танцев не снимает. Он как бы все время готов драться.

Женю пригласили покурить. Раньше так называлось выяснение мужских отношений. А ну пойдем, дескать, покурим…

Я в тот вечер на танцы припозднился. Когда пришел, на Валентине не было лица. Женька куда-то пропал. Вышел на крыльцо и вот уже нету полчаса. Зато приглашений сейнеристов на танго – не убывает…

Мы нашли Женьку в скверике, возле школы. Избитый в кровь, он не мог подняться на ноги и только мычал.

Валя осталась врачевать раны любимого человека, а я рванул назад, в клуб. Хусаинки не было. Я подошел к Коле Бурмистрову. Сейчас Коля – уважаемый машинист тепловоза. Недавно ему исполнилось 60 лет, и я позвонил ему куда-то в Красноярский край. Поздравил с юбилеем. Колька моему звонку не удивился, но обрадовался. Земеля! А тогда он был ухарем и драчуном не хуже братьев-мангаят. Мангаевых. Тех самых, которые то ли чеченцы, то ли татары и во дворе которых я вырос.

Коле объяснять два раза ничего не надо было. Он подошел к старшому сейнеристов и, в свою очередь, пригласил перекурить его. На крыльцо мы вышли втроем.

Коля и правда закурил. Во время выяснения, куда так неожиданно пропал наш кореш Женя-жопик, да тот самый, в кожаных перчатках, Бурмистров переложил сигарету из правой руки в левую. Такой сигнал для дружков. Сейнерист не мог знать, что сейчас начнется. А я – знал. Щелчком левой Колян отправлял сигарету прямо в лицо обидчику, от неожиданности враг закрывал лицо руками и тут же падал на землю. Валился, как куль. Правый хук Кольки Бурмистрова отразить никакой возможности не было. Насколько я помню, ни один не устоял.

Так же случилось и сейчас.

Привлеченные грохотом и криками, корабельные высыпали из клуба. Естественно, тут же, как по мановению волшебной палочки, возникли братья Мангаевы.

Началось.

Штакетник на клубном заборе выломали за считанные секунды. Сейнеристов гнали по темным улочкам до самого дебаркадера, где стояла шлюпка, на которой команда приплыла в деревню. Сам сейнер стоял на рейде, подойти к берегу он не мог – глубина не позволяла.

Адольф Лупейкин включил прожектор и направил луч на кромку берега, где встали, стенка на стенку, деревенские и сейнеристы.

Для доказательства был приведен Женька. Валя заклеила ему пластырем разбитые брови и губы, он прихрамывал.

Было ясно, что корабельные в шлюпку не сядут и вообще вряд ли доберутся до своего суденышка. Я знал, что у многих из наших в карманах спрятаны свинцовые и плексигласовые кастеты. Был такой и у меня.

Ощущение того, что сейчас может произойти страшное – подобное тому, когда на таежной косе мы с топором и ломиком шли на уголовников, охватило меня. Я бросился к вожаку – Кольке Бурмистрову – и начал что-то сбивчиво пояснять. Коля с прищуром посмотрел на меня:

– Забздел? Отойди в сторону!

Правая рука Коляна была обмотана то ли тряпкой, то ли полотенцем. И я знал, для чего. Чтобы не сбивать в кровь костяшки пальцев при ударе.

Я сжал в кармане свой кастет. Я знал, что отойти в сторону мне никак нельзя. И я знал, что меня сейчас забьют в ночной драке.

В окончательном, для битвы, построении на берегу – сейчас бы сказали стрелка – наступила некая пауза. Затишье перед боем.

В ночном свежем воздухе с Амура я уловил острый запах корвалола! И услышал мелодию. Играл аккордеон.

Я не запомнил звучащую тогда музыку.

По берегу шел Георгий Ефимович. Женькин отец.

Много лет спустя я спросил Хусаинку Мангаева (он стоял рядом) – помнит ли он, что играл наш безногий учитель, проходя сквозь строй приготовившихся к драке парней? Хусаинка тоже не вспомнил.

Ночь, кинжальный свет прожектора, толпа возбужденных и уже достаточно окровавленных людей, готовых поубивать друг друга… И мелодия аккордеона.

Аккордеон нельзя спутать ни с каким другим музыкальным инструментом. Много лет спустя я полез в энциклопедию, чтобы узнать, кто изобрел оригинальную гармонику. Что поделаешь – я был пытлив с детства! В Большой Советской Энциклопедии, в 20-м томе, я обнаружил: «Первым крупным центром производства гармоник (аккордеонов) в России была Тула. В. И. Ленин указывал на гармонный промысел Тулы и ее окрестностей как на чрезвычайно типичный образчик капиталистической мануфактуры…»

От Тулы до Нижнего Амура тысячи километров.

Мне кажется, что Георгий Ефимович играл в ту ночь что-то очень советское. Типа: «Сегодня мы не на параде, а к коммунизму на пути!» Оптимистический марш строителей светлого будущего, думал Георгий Ефимович, может отрезвить бойцов.

Драться уже нельзя было никому. Ни корабельным – а ведь они отчаялись и приготовились к битве насмерть. «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает!» Пощады им, действительно, никто не обещал. Ни нам, деревенским, отстаивающим дедовский принцип «Наших – не замай!»

Георгий Ефимович шел по берегу не на костылях, а пристегнув свою отлакированную культю. На костылях он не смог бы идти по гальке и одновременно играть на аккордеоне.

Культя глубоко проваливалась. Он шагал по самому краешку берега. Подушка, наверное, натирала ему культю. Он все время щурился, луч света с дебаркадера бил ему прямо в глаза. Лицо его было бескровным, а губы исказились в той странной гримасе, которую я помнил с детства. Он некрасиво жевал губами, словно беззвучно повторял слова песни, которую играл.

Колька Бурмистров размотал свою белую тряпку и бросил ее под ноги морячков. Усманка Мангаев свистнул. Словно отдал команду к отступлению.

Корабельные молча сели в шлюпки и уплыли на сейнер.

Танцы в клубе им не понравились.

Когда я поехал поступать в институт, Георгий Ефимович подарил мне свой аккордеон. Нежно-перламутровый, почти золотой. В моей памяти он рифмовался с отцовским кораблем – черным жуком с желтыми крыльями. Все опять сходилось. Кортик, китель, зеленая лампа под абажуром и аккордеон, где клавишей – целая стая… Черно-белых, как морские чайки-бакланы.

На самом деле история с аккордеоном невеселая.

Она просто печальная, история с аккордеоном.

Погиб мой дружок Женька.

К тому времени он уже бросил институт. Он поступил после рабфака на исторический факультет. В то время в Хабаровском пединституте нас училось трое из одной деревни – Володя Олейников, Женя и я. Женя развелся с молодой женой, любовь у них случилась в строительном отряде, и вернулся в деревню. У них уже был маленький ребенок. Сын.

Женька пил страшно. Запирался в доме и пил.

Однажды на спор он выпил из горлышка бутылку «сучка» в туалете. Запрокинул голову и вылил, как в воронку, поллитровку мерзко пахнущей жидкости. Я видел картину сам.

Помочь ему я не мог. По законам того времени в помощи он не нуждался. Выпивание махом бутылки водки приравнивалось к подвигу. И совершить его мог только сильный человек.

Женька утер губы тыльной стороной ладони и попросил закурить.

По какой причине он начал пьянствовать, понять было невозможно. В деревне говорили, что из-за матери. Судачили, что она связалась с капитаном того самого сейнера, команду которого мы прогнали с танцев. Я не знаю, так ли происходило на самом деле.

Георгий Ефимович ушел из семьи. И тоже запил.

Женька погиб на глазах моей мамы.

Купил бутылку водки в сельпо и стал спускаться по крутой лестнице к Амуру. Упал, ударившись головой о бетонные, с выступающей грубой арматурой, ступеньки. Диагноз – перелом основания черепа. Через день он умер в больнице, не приходя в сознание.

Мама прислала мне телеграмму в Хабаровск, и я приехал на похороны.

Любые похороны тогда ассоциировались в моем сознании со смертью отца. Мне – 12 лет. Иосиф, все на той же лодке с мотором Л-6, привез меня в порт Маго. Я иду за гробом, поставленным в кузове грузовика с открытыми бортами. Играет оркестр. Гроб утопает в осенних цветах – георгинах и гладиолусах. Отец умер в начале сентября, не дожив нескольких дней до дня своего рождения.

Он лежит в капитанском мундире. Руки сложены на груди. Желтые шевроны на рукавах. Вереница людей медленно поднимается по дороге в гору. Кладбище в Магинском порту расположено в сопках.

На самой вершине процессия останавливается, оркестр смолкает. И я слышу, как внизу, в изрезанной протоками бухте, начинают гудеть суда. Гудят тягачи-«жуки», маленькие катерки-лоцманы… Гудят даже океанские пузатые корабли – японские лесовозы «мару». Они приходили на Магинский Рейд за русской древесиной и гудели тоже как-то по-иностранному. Мы с Хусаинкой на спор по гудкам определяли тип судна, швартовавшегося в порту.

Корабли и суда прощались с капитаном. Моим отцом.

Могли так печально и грозно прощаться моряки с обыкновенным рулевым, по версии Лупейкина, умершим в море от перепоя?! Наверное, могли.

Потому что ведь все равно он был моряком.

Я наклонился над Женькиной могилой, чтобы бросить горсть земли. Уже стояла осень, день был дождливым, и мои ноги предательски скользнули по краю ямы.

Бабки-плакальщицы, обязательные на всяких похоронах, запричитали: «Ой, Кирилловна, плохая примета! Не жилец твой Санька…»

По деревенским поверьям, человек, неловко поскользнувшийся и упавший на похоронах в могилу, долго не задержится на белом свете.

Уйдет вслед за покойником.

В последний момент чья-то сильная рука ухватила меня за воротник куртки. Я оглянулся. Георгий Ефимович. Мой учитель пения. Женькин отец. Землистое, испитое лицо. И тот же запах яблок и мокрого снега.

Когда я вернулся в институт, меня ждала новость. Меня выгнали из общаги. За аморальное поведение.

Мои дружки-поэты устроили вечеринку, разодрались, как потом доказывали мне, «совершенно не по пьяни», и кто-то наиболее импульсивный метнул в противника тумбочку. Промахнулся, и тумбочка вылетела в окно с пятого этажа, грохнулась под окнами. В тумбочке был спрятан мой аккордеон-половинка, подарок Георгия Ефимовича. В нижнем отделении тумбочки он помещался легко. Желтые планки и белые клавиши разлетелись по асфальту. Ни у кого другого в общежитии такого аккордеона не было.

Я не стал ничего доказывать. Я знал, откуда пришел мне знак…

Я устроился дворником при театре музкомедии, и мне дали комнатуху в полуподвале барака. С первой зарплаты, по-моему, она была рублей шестьдесят, я купил в комиссионном магазине аккордеон. С двумя регистрами. Теперь поэты собирались у меня в коммуналке. Барак мы называли аулом. Или – Вороньей слободой. Там не было вредных бабок-вахтерш, ревностных хранительниц студенческой нравственности, и поэты свободно приводили с собой своих муз. В основном они были светлячками-филологинями.

Но, впрочем, тут начинается уже другая история.

Мне не вспомнить, что играл на аккордеоне Георгий Ефимович той страшной ночью, когда мы шли стенка на стенку.

Но кое-что сделать я еще успею.

Мне нужно найти Женькиного сына. Ему сейчас где-то за тридцать. Найти и подарить свой аккордеон. Такой же желтый и перламутровый, какой был у его деда.

Для меня же аккордеон, как и корабль моего отца, золотой.

Шаманка

– Рыбу с картошкой будешь?

Дед Митяй, шаркая старыми валенками с обрезанными голенищами по полу, принес тарелку с крупно отваренными кусками кеты и дымящейся картошкой, присыпанной сверху зеленым лучком.

Именно такое кушанье могло ждать меня и дома. Но тут был случай особенный. Не часто дед Митяй зовет в гости пацана с улицы.

Я молча принялся за еду.

Дед Исаев был похож на белогвардейского офицера. Высокий и худой, лицо в каких-то благородных то ли морщинах, то ли шрамах. А еще – пробор на голове! Идеальный, как по ниточке. Мама говорила мне, что у деда Митяя особенная судьба. «Может быть, он даже воевал против моего деда?» – думал я, глядя в бесстрастные, голубого цвета, глаза деда Митяя.

Все также пришаркивая, дед принес из комнаты толстые тетради в коричневых дерматиновых обложках. Их было четырнадцать или даже пятнадцать. Целая стопа одинаковых тетрадей. Я заглянул, наугад, в первую попавшуюся и обомлел.

Крупным почерком, не заботясь о запятых, дед Митяй рассказывал, как создавалась деревня Иннокентьевка. То есть он был нашим деревенским Пименом.

Тетради он показал мне потому, что я уже был известным в деревне писателем. Ну, как писателем? Громко, конечно, сказано. Я вовсю печатал не только стихи, но и заметки в районной газете «Ленинское знамя». Мои заметки подписывали «селькор». Дед Исаев, по всей вероятности, рассчитывал на публичность своей работы. С моей помощью.

Забегая вперед, могу сказать, что он ее добился. Спустя всего каких-то десять лет я напечатал о деревенском летописце очерк. И не где-нибудь, а в самой главной газете страны того времени. В «Правде». На последней полосе. Четыре колонки – сверху донизу.

Но – к корням родного гнездовья.

Оказалось, что история деревеньки началась гораздо раньше того замечательного события, когда беглые каторжники вместе с моим дедом Кириллом срубили себе заимки в нескольких километрах от нивхского стойбища Вайда. Позже в научных книгах исследователей Нижнеамурья я прочитал, что на самом деле Вайда – древнейшее поселение нивхов. И называлось оно не Вайда, а Вайды. И нивхов тогда называли гиляками. Хотя такого названия они и не любили. Считали старорежимным, доставшимся в наследство от царизма. Но гиляками их зовут до сих пор.

Слово «гиляки» происходило от тунгусского «киль». Так тунгусы звали своих сородичей с Амура. Ну, а русские позже превратили его в киляки, киляны, киляйцы и, в конце концов, в гиляки. Лично я ничего обидного в слове «гиляки» не видел. Другой вопрос – сам я гиляком не был. И я не знал, что они чувствовали, когда их называли гиляками.

Одним из первых русских, пришедших на Вайду, был православный священник-миссионер Иннокентий. Так писал дед Митяй.

Местный шаман, которого по одной версии звали Фунтиком, по другой – Итызаном, объяснил сородичам, что в пришедшей беде виноват русский поп. Он принес в стойбище белую воду – молоко. А белая вода позвала за собой в гости такой же белый лед…

Тут, как на грех, умер ребенок – маленькая девочка. Шаман объяснил: гилячка-младенец умерла от того, что мать ее поила коровьим молоком. Пить молоко гилякам никакой возможности нет. Они должны пить свежую медвежью кровь, когда убивают молодого медведя на своем весеннем празднике, и есть сырую рыбу. Приправляя ее нерпичьим жиром и посыпая диким луком. Или – черемшой. Лучше всего – без соли.

Все-таки, если верить Митяю, Фунтик не полюбил пришельца в рясе.

Своего конкурента.

Разгневанные нивхи сбросили попа Иннокентия в свинцовые воды Амура с обрыва. Позже мыс назвали мысом Убиенного, а поселение русских – Иннокентьевкой. Шамана, по распоряжению городского урядника, из стойбища Вайды выгнали. Просто отселили в безлюдные места.

Я внимательно изучил лоцию Нижнего Амура, доставшуюся мне в наследство от отца, и у деревни Иннокентьевки обнаружил мыс Убиенного. В школе с нами учился Валерка Фунтик. Он с отцом, стариком нивхом – коса на затылке, жил за Шпилем, той самой скалой, у которой мы жгли костры, купались и ловили касаток.

Все нивхские дети по-прежнему жили на Вайде, или – в интернате, а Фунтики – в трех километрах от людей. Каждый день Валерка ходил на занятия в школу по льду Амура. А осенью и весной по тропе, бегущей со Шпиля в деревню. Получалось, что дед Митяй Исаев знал историческую правду. А отец Валерки был сыном того самого зловредного шамана Фунтика. Или – Итызана?

Я спросил деда Митяя:

– А Фунтик?! Почему именно Фунтик? У нивхов другие фамилии – Лотак, Пензгун, Кевин…

Митяй усмехнулся:

– Фунтик – еще куда ни шло! На Петровской косе, в заливе Счастья, живет гиляк по фамилии Чурка!

– А что он там делает, Чурка?

Дед строго посмотрел на меня:

– Он там охраняет то, что осталось от экспедиции адмирала Невельского!

Я подумал: «Уж не мичманом ли в той экспедиции служил сам дед Митяй?»

Исаевская версия происхождения странных фамилий нивхов была такой. Приехал из Николаевска урядник, с помощником-писарем. Нужно было переписать местное население Иннокентьевки и Вайды. К столу, установленному на галечной косе, один за другим подходили нивхи. Некоторые из них почти не говорили по-русски. Урядник спрашивал: «Как фамилия?» Абориген, сняв шляпу и низко кланяясь, начинал чего-то бормотать. «Да какая у него фамилия, – усмехался похмельный писарь, – чурка – он и есть чурка, ваше высокородие!» «Запиши – Чурка!» – командовал урядник, принимая от пожилого гиляка в дар туесок с красной икрой.

А Фунтик получил фамилию-кличку от своего умения торговаться с местными купцами. В основном торговали тогда китайцы. Развес муки, пшена, табака и сухарей шел на фунты.

Несколько лет спустя я побывал на Петровской косе и с Чуркой познакомился. Он действительно присматривал за тем, что осталось от стоянки знаменитого адмирала и его людей, которые шли встречь солнца. Да почти что ничего уже и не осталось. В памятный знак, установленный на пригорке, пьяные охотники стреляли из ружей. Чурка в одиночку не мог справиться с местными хулиганами, прямыми наследниками исторических завоеваний прославленного амурского адмирала.

С дедом Митяем у нас вышел тогда идеологический спор. Не случайно, оказывается, он строго смотрел на меня своими голубыми, с отблеском стали, глазами. И говорил о том, что Чурка охраняет остатки первой русской экспедиции.

По Исаеву выходило, что с приходом русских на Нижний Амур нивхи ничего, кроме бед, не получили. Повальное пьянство, туберкулез и сифилис. Вместо теплых и привычных шкур для обуви и одежды – резина, телогрейки и брезентуха.

По версии деда Митяя, русские первопроходцы были не благородными путешественниками, принесшими в дикие края свет и разум, а явились они настоящими захватчиками и конкистадорами. Нивхов поработили, развратили и привели к вырождению. Похожую мысль неоднократно в спорах со мной высказывал и Лупейкин. Насколько я помню, с дедом Митяем они не дружили.

Страшных примеров жестокости, грабежа и истребления туземцев, которыми, как известно, отличались испанские захватчики – участники походов XV–XVI веков в Америку, их и называли конкистадорами, с пылу, что называется, с жару дед привести не мог. Не обладал научным методом исторического параллелизма. К тому же американские индейцы, здесь наши мнения сходились, были загнаны в резервации. А нижнеамурские и сахалинские нивхи по-прежнему жили в своих стойбищах, рядом с русскими деревнями. И пользовались общими благами цивилизации. Стойбищами их деревеньки называть уже было нельзя.

Особенно меня впечатлил житейский пример деда Митяя про шкуры, резиновые сапоги и брезентуху.

Маленькие гилячата, привезенные из стойбищ в наш интернат, не могли спать на белых простынях. Ночью они сползали с постелей и, свернувшись калачиком, устраивались под кроватями на телогрейках и пальтишках. Чистая материя пододеяльников и простыней раздражала их кожу. До красной сыпи на животах, до прыщиков на спинах.

Но что такое прыщики по сравнению с аэросанями, гидрокатерами, глиссерами и вездеходами, которыми мы, русские, заменили на Амуре допотопные нартовые упряжки и гиляцких собак?! В начале тридцатых, сообщал дед Митяй в своей рукописи, состоялся партийный пленум Нижнеамурского обкома ВКП(б) – об искоренении собаководства как пережитка царизма. Глиссеры с лопастями на корме бороздили амурские протоки. Вездеходы топтали ржавую весной и осенью тундру.

Я чуть не задохнулся:

– Да мы! Да мы… Да мы их из феодализма – сразу в социализм! Минуя формацию…

Все-таки уроки истории в исполнении Ивана Марковича Поликутина сделали свое дело. К тому же я стал комсомольцем. Я же не знал тогда, что капитализм – не такая уж и плохая формация!

Дед Митяй глянул на меня холодно:

– А ты в деда пошел. Тот еще был, большевичок…

Что-то между ними, однако – любимое нивхами словечко, было, мне не доступное.

Но тетради для ознакомления он оставил мне.

Первой на нерест в Амур идет горбуша.

Фунтик, высокий и сухощавый старик с косой, посадил нас с Валеркой на корму «гилячки» – длинной плоскодонной лодки, предназначенной как для рыбалки, так и для перевозки грузов. Сам сел на весла.

Вышли на первый замет. Чуть ниже скалы Шпиль, где в густых зарослях черемухи стоял домик семьи Фунтиков. Тетрадок деда Митяя к тому времени я уже начитался, потому и спросил Валерку:

– А почему все нивхи живут на Вайде, а вы – за Шпилем?

Валера отмахнулся:

– Не знаю. Спроси у отца!

Фунтик посадил нас на корму, чтобы мы сбрасывали сетку в воду. Балберы-поплавки должны ровным полукружьем выстроиться поперек Амура. Получался такой своеобразный живой серп, который лодка тянула по воде. Почти от середины реки к берегу.

И если сравнивать желто-серые воды Амура с бескрайним полем, на котором колышутся волны созревшего хлеба, то про сеть, как про серп, точнее не скажешь. Идет жатва, потому что хлеб нашей реки – косяки лососей, плывущих на нерест.

С сеткой мы управлялись споро. В четыре руки. С малых лет мы толкались на берегу, среди взрослых, и набрать сетку на корму лодки, чтобы потом, на стремнине, поплавки ровно ушли на гладь Амура, а грузила растянули сеть, не представляло для нас никакого труда.

Валерка отпускал сеть с особым шиком, присущим гилякам – маленькому народу, веками добывающему лососей из реки. Рыба для нивхов не только основной продукт питания. Из рыбьей кожи гиляки шили праздничные халаты, летние торбаса на ноги – обувь наподобие сапог с высокими голенищами. На головки таких бродней шла шкура тайменя, очень древней рыбы. Такой же древней, как племя самих нивхов.

Валерка одними пальцами касался свинцовых грузил, направляя их правильное скольжение в реку, а балберы, вырезанные из пенопласта, сами падали на воду. Сеть расправилась и натянулась.

Сейчас начиналось самое главное для любого амурского рыбака, будь он хоть стариком нивхом, с косой, выглядывающей из-под фетровой шляпы, – нивхи почему-то любили фетровые, – хоть пацаном-подростком, которому поручили ответственное дело.

Верхняя бечева сети, натянутая, как тетива лука, слегка дрожала под рукой. И Валерке, и мне самому хотелось держаться только за «верха», чтобы не пропустить заветного момента.

Фунтик-старик, равномерно опуская весла, внимательно поглядывал на нас. Наконец-то! Есть! Один удар в сеть, другой…

Где-то на глубине фарватера серп начал свою жатву, встретившись с косяком горбуши.

Сеть огрузла, поплавки притонули. Пора выбирать.

Первую же пойманную серебрянку Валерка передал отцу. Фунтик рыбу принял и встал в лодке, широко расставив кривоватые ноги в резиновых сапогах-болотниках. Он поднес бьющуюся в его руках горбушу к самому лицу, шумно – с причмокиванием вдохнул запах свежей рыбы. Самка горбуши, с коротким носом и брюшком, полным икры.

Фунтик впился зубами в горб живой рыбины – у самой головки. Головку лосося как нивхи, так и русские считают самым вкусным. Только русские предпочитают употреблять горбушиные головки в вареном виде.

Не оттирая рыбью кровь с губ, Фунтик протянул рыбину мне:

– Саска! Не зуй – глотай! Ку-у-усно!

Я понимал, что участвую на празднике первой добычи. Мне оказана высокая честь: разделить трапезу с хозяином лодки.

У гиляков нельзя живую рыбу колоть или резать ножом. Будь то сазан, кета или таймень. Нужно сначала успокоить ее, ударив по голове специальной деревянной колотушкой. Усыпить. Чтобы душа рыбы ушла из тела, не мучаясь и без обиды. И передала другим своим сородичам, что гиляк из Вайды, поймавший рыбу, правильный гиляк. Он рыбу не калечит острым железом.

Отказаться уже нельзя: Фунтик-отец и Валерка внимательно наблюдают, что же я буду делать. Я ведь уважаю и люблю гиляков, потому что среди них я вырос. Хутть нерх, хурт ивдь! Что в переводе с нивхского означает – провалиться мне на этом самом месте! Я ведь даже немножко понимаю «по-ихнему». Более того – пристаю к старикам с расспросами и все их сказки-небылицы аккуратно заношу в ученическую тетрадку. Нивхи очень любят тех людей, которые собирают их песни, срисовывают с халатов их старух узоры и расспрашивают о шаманах и нартовых собачках.

«Не блевануть бы…» – успело мелькнуть в голове.

Не «зуя» и не глотая, я припал к темному, словно отлакированному, хрящу возле головы. С отчетливыми дырочками от зубов старика Фунтика. Насчет «ку-у-усно» тоже готов поспорить. Но…

От удовольствия я причмокнул и шумно вдохнул воздух, подражая старику.

– Нас так не подгадит! – удовлетворенно сказал Фунтик.

То есть наш Саска, русский пацанка, сын учительницы – рыу умгу, с большим аппетитом – ишь, причмокивает! – ест сырую рыбу, главную пищу нивхов. Не брезгует. Не подведет. Не подгадит. А между тем некоторые русские из Иннокентьевки по-прежнему считают нивхов дикими и отсталыми людьми. И собачатину, дескать, они жрут, и кровь медвежью пьют. Чего, мол, с них возьмешь, одно им название – «гиляки».

Я степенно обтер губы и передал добычу Валерке. Наследник шамана с урчанием молодого зверька впился в горбушиный загривок.

Фунтик улыбнулся, обнажив розовые десны с маленькими желтыми зубами, набил короткую глиняную трубочку табаком, и вновь на уключинах заскрипели весла.

Тяжело груженная, с притопленными бортами, «гилячка» направилась к берегу. Быстро скрывшись в зарослях душистой черемухи, я опростался от души.

Именно с той поры я могу есть только вареную или копченую рыбу. И вошедшие в моду японские рестораны, где подают сырой лосось с соевым соусом, обхожу стороной.

После работы в Англии я вернулся на родину с коллекцией курительных трубок. Знакомые понимающе улыбались: ну как же, в Англии пожил! Там каждый второй – сэр, и каждый третий трубку курит. И наш туда же, в сэры!

Но в той коллекции была моя первая трубочка – гиляцкая, которую я раскурил еще на берегах Амура, когда ни о какой Англии даже и мечтать не мог.

«Наш так не подгадит!» – вспоминалось мне из детства, когда я видел понимающие улыбки приятелей, с которыми они перебирали мои курительные трубки.

Чем больше я погружался в историю и в фольклор маленького народа, жить с которым рядом мне было уготовлено судьбой, тем отчетливее видел удивительную непохожесть гиляков на другие малые народности, живущие на берегах Амура. Оказалось, что язык нивхов абсолютно изолирован и ни в какие известные языковые группы не попадает. Гиляцкий язык не поддавался классификации.

Я читал у Л. Я. Штернберга, этнографа-лингвиста, первого исследователя гиляков: «Стойкое сохранение гиляцкого языка – поразительно… при ничтожном составе племени…» Штернберг же делал шокирующее предположение об «общности происхождения» гиляков и североамериканских индейцев! Общность касалась не только языка. Традиций, обрядов, религиозных верований и даже шаманизма.

Оказывается, еще в 1904 году Штернберг выпустил на немецком языке книгу «Заметки о связях в морфологии нивхского и американского языков». Исследователь приводил в пример слова, которые почти одинаково звучали на языке нивхов, ацтеков, апачей и индейцев-сиу. Одним из таких слов было слово «кос» – по-нивхски шея. Я был потрясен узнанным!

В тетрадках деда Митяя я читал, как на берега Амура приезжали «бородатые немцы» – Штернберг и Крейнович (еще один исследователь нивхов) и записывали «гиляцкие сказочки».

Насчет бородатых немцев.

Уже учась в институте, я узнал, что Крейновича звали Ерухим Абрамович. Все-таки в труды деда Исаева вкрадывались ошибки.

– Так вы, оказывается, пришли из Северной Америки! Долго, однако, гнали собачек! Получается, Валерка, что вы – никакие не гиляки, а чисто американские индейцы!

– Или наоборот: гиляки через Берингов пролив поднимались из Азии в Америку! Гиляки основали американскую нацию! – перебил меня Хусаинка.

С Валеркой и Хусаинкой мы валялись на песчаной косе, у любимого Шпиля. Впереди – экзамены за восьмой класс и мореходка в Холмске, на Сахалине! Правда, Хусаин и Валерка пока не решили окончательно. Хусаинка хочет стать механиком, но не обязательно на судне. Валера думает про педучилище. Там есть специальное отделение для народов Севера, и поступить ему туда гораздо легче.

Зато мы втроем, с нивхом Колькой Хансиным и якутом Юрой Валиным, видели себя только на капитанском мостике.

Корабль приближался. Он был уже почти рядом, мой черно-золотой жук. К восьмому классу я знал, что у адмирала Невельского был родственник по фамилии Куприянов. А на Охотском побережье, недалеко от Петровской косы, есть мыс и залив Куприянова!

Валера наши дружеские подначки принимал с усмешкой. Он лежал на спине, смотрел в небо, покусывая веточку черемухи.

Той весной за Шпилем буйно цвела черемуха. Так она еще ни разу не цвела. Дурманящий запах, легкий и сладкий, накрывал скалу, домик Фунтиков и косу, на которой мы загорали.

– Да, – отвечал Валера, – мы так долго мчались, что и собачек всех растеряли. Вот вы, русские, нам и помогли. Теперь мы и не индейцы, и не гиляки. И даже не американцы.

Нартовые упряжки в те времена оставались лишь у старика Фунтика да еще у одного степенного нивха с Вайды, дяди Кости Кевина. Собаководство было истреблено новой властью. Почти пятьдесят процентов нивхов переболели туберкулезом, потому что лишились своей естественной одежды, пошитой из природного материала – собачьих и звериных шкур, меха. Зимой морозы на Нижнем Амуре до минус 40 градусов.

В тайге валялись горы ржавых бочек из-под солярки. Колеи от вездеходов рвали рыжую шкуру тундры в клочья, образовывая топи и карстовые озера, которые меняли местный ландшафт. Зверь из тундры уходил в сопки. Не осталось умельцев, плетущих сети и вышивающих национальный орнамент на обуви и халатах. Никто уже не знал, как ставить ловушки на соболя. Амур, весь в радужных пятнах бензина и нефти вдоль берегов, зарастал неизвестно откуда взявшимися косами вязкого ила и мелями. Пойманная рыба припахивала фенолом и еще какой-то гадостью. Сбрасывали в реку отходы своего производства заводы промышленной зоны Комсомольска-на-Амуре. Да и китайцы, по другую сторону великой реки, тоже не отличались экологической дисциплиной.

– Ну да – не гиляки… А собачек по-прежнему с удовольствием жрете! – парировал Хусаинка.

Продолжался тот нескончаемый спор, начатый еще дедом Митяем. Гиляки говорили смешно, коверкая русский язык. Помню, как на берегу, у рыбацких лодок, старый нивх Лотак просит прикурить у Петра Малькова: «Бедро! Писька е – а-а-а?!» Что означает: «Петро! У тебя есть спички, чтобы прикурить?»

Мужики с гоготом отвечают: «У Петьки не писька, а целая оглобля!» Лотак, отходя в сторонку, обидчиво шепчет: «Зацем маленькая народность обизаес?»

Насчет пожирания собак – чистая правда.

В традиционном меню нивхов собачье мясо по-прежнему занимало достойное место. Мы приходили утром в школу и улавливали сладковатый, иногда просто тошнотворный запах варева, который доносился из каморки школьного сторожа, старого гиляка Ковтуна. Вся школа знала, что Ковтун варит собачатину на обед. И учителя знали. И директор Иван Маркович Поликутин. Но с Ковтуном ничего поделать не могли.

– У нас обычай такой, – оправдывал Валерка старика Ковтуна, – ему надо принести в жертву духам собаку. И съесть ее. Иначе какая-нибудь беда приключится.

Атавизм и природные таланты удивительным образом сочетались в характере нивхов.

В студенческом общежитии по соседству со мной жил нивх Костя. Он учился старше на два курса, на историческом факультете. По воскресениям к нему приходил в гости сородич Дима, нанаец, но тоже с берегов Амура. Он учился в медицинском институте. Что любопытно, и Костя-историк, и Димон – будущий хирург были Ленинскими стипендиатами. То есть из года в год они сдавали экзамены на «отлично». В принципе на любой хабаровский вуз приходилось не более одного-двух таких студентов. Они по праву считались гордостью своих вузов.

Мои земляки степенно садились за шахматы, вырезанные из моржовой кости чукчами-косторезами. Как правило, мы, студенты-филологи, больше играли в «покер», в «кинга» и в приблатненную «сику». Даже не в благородный преферанс. Особенно картежная страсть овладевала студенческой общагой в дни подготовки к экзаменам. Не знаю, почему так случалось. Но Ленинские стипендиаты не могли равнять себя с какими-то заурядными преферансистами. Они предпочитали шахматы – игру для интеллектуалов.

Попутно, разумеется, наливали по первой. Здесь высокое звание Ленинских стипендиатов отодвигалось на второй план. Ленин тоже был человеком. Он любил слушать «Аппассионату», пить немецкое темное пиво, заедая его яйцами, сваренными вкрутую. Факты о Ленине сообщал нам Костя-историк.

Я присутствовал на воскресных турнирах третьим, хотя в шахматы до сих пор играть не умею. Помогал, чем мог. Чистил селедку, нарезал колбаску и хлеб, разливал по стаканам. В круг Ленинских стипендиатов я был допущен по единственной причине. Я был их земляком, и у нас оказалось много общих знакомых по интернату в Маго.

Выпивая и ставя друг другу маты, парни начинали, вернее, продолжали свой давний спор. Они дискутировали, ни много ни мало, о создании независимой Республики для народностей Севера на Нижнем Амуре. Новое государство так и называлось – ННР. Независимая Нивхская Республика. Димон, понятно, склонялся к другому названию конструируемого государства – Независимая Нанайская Республика. Компромисс находили в названии Независимая Нижнеамурская Республика.

– Смотри, – говорил Костя, делая ход конем, – у нас на Сахалине есть нефть и уголь…

– В Комсомольске-на-Амуре у нас есть сталь, самолеты и подводные лодки, – отвечал слоном Дмитрий.

Константин вел круги шире – все-таки он был историком:

– Лесом, рыбой, икрой и пушниной мы будем торговать с Японией! Чем плохо? А золото?! Посмотри – сколько у нас золота! Один Сусанинский район чего стоит.

Сусанинский тот самый район, где я в составе геологического отряда Пузыревского таскал по ручьям пробирки, колол дрова на кухне и влюблялся в студентку-геологиню на практике, веснушчатую Зинку, королеву бродяг.

Постепенно Ленинские стипендиаты подбирались к Якутским кимберлитовым трубкам с алмазами на дне, хлебу Амурской области и китайской границе, создавали таможню, пограничные посты и начинали формировать правительство будущего национального государства.

Тут бутылка кончалась, и гонец немедленно посылался за второй. Нетрудно догадаться, что гонцом был я – наследник тех конкистадоров, кто завоевывал гиляков и нанайцев.

Обычная наша стипендия в те годы была 28 рублей. «Трояк» за общагу, 25 – на руки. Гуляй не хочу! Ленинские стипендиаты получали около 100 рублей в месяц.

Когда я возвращался в общежитие, я заставал ужасную картину. Дима сидел верхом на Косте и шахматной ладьей бил его по голове, стараясь угодить в глаз. Уши и нос будущего хирурга, в свою очередь, тоже были окровавлены. Константин в пьяной драке грыз органы слуха и обоняния своего земляка.

Я с трудом растаскивал дерущихся Ленинских стипендиатов. Я один знал, почему они дрались. Каждый претендовал на место президента будущей республики. Костя, имея хорошие знания по истории, философии и марксизму-ленинизму, отводил роль президента себе. Однозначно, как говорит в наши дни другой политик. Он знал закономерности, по которым развивалось общество и государство. Димку же он видел, самое большое, на посту министра здравоохранения.

Утром следующего дня, врачуя земляков единственным мне знакомым способом – наливая из непочатой вчера бутылки, я спрашивал:

– Ну почему? Почему вы грызете друг другу носы и уши?! Почему вы обязательно хотите выбить друг другу глаз?!

Костя, поправляя сбившийся над бровью пластырь, снисходительно объяснял мне:

– Атавизм… Древний охотник старался поразить у врага глаза, нос и уши. Органы, которые необходимы ему для охоты в первую очередь.

Дима как врач добавлял:

– У многих малых народностей Севера в крови отсутствует фермент, расщепляющий алкоголь. Он не выработан на генном уровне.

Отсутствие нужного фермента у гиляков я наблюдал все мое детство.

– Вы же умные люди, – говорил я, – ну какая, к чертям собачьим, Независимая республика?! Вы хотите, чтобы вас замели в КГБ? И меня вместе с вами! Как русского пособника самопровозглашенного государства!

Костя улыбался, сведя в щелочки и без того узкие глазки, заплывшие после драки и попойки:

– А ты что-нибудь слышал про государство великих джурдженей, существовавшее в древности на Амуре? Они воевали с Китаем. Была такая страна – Гилякия!

– Нет! – сжимал руки в кулаки Дмитрий. – Джурдженями были мы – нанайцы!

Я прятал бутылку в тумбочку.

В Англии, коротая время в милых лавчонках на Чаринг Кросс Роуд, среди старинных литографий, открыток и гравюр, я нашел карту, которая называлась «Sibiria and Chinese Tartary». На карте не был обозначен год ее выпуска. Каково же было мое удивление, когда на территории Маньчжурии я нашел отдельное государство, название которого можно было перевести как Гилякия.

По карте Гилякия примыкала к Амуру. Ее площадь была равна примерно двум современным Франциям! На месте стойбища Вайда, деревни Иннокентьевки, порта Маго и города Николаевска я обнаружил незнакомые названия – Оотчан, Гидатка, Килар, Мухуле, Тай…

Другая страна, которую мне уже не суждено было узнать.

Я полез в словари, чтобы точно перевести слово «Tartary». Был перевод слова Tartar – татарин, человек дикого, необузданного нрава. Был перевод слова Tartarus – тартар, преисподняя.

Перевода слова Tartary не было.

Я смело перевел название карты, как Сибирская преисподняя. Вот откуда мы все были родом – и я, и Костя, и Дима. Из Сибирской преисподней.

Димон отличался удивительной способностью. На спор, не отрывая руку от листа бумаги, он проводил две параллельные прямые. Любопытствующие прикрепляли листок на поле чертежного кульмана, проверяли рейсшиной. Параллель была идеальной. Проигравший бежал в магазин за пивом.

Костя подражал щебету птиц и реву зверей. Ставили эксперимент. Тоже на спор. Ночью он выл волком так, что просыпалась комендантша общежития – она жила с семьей в двух комнатах в подвале и имела редкое имечко – Идея. Идея Петровна выходила на улицу с фонариком и всматривалась в темень. Наша новая общага № 5 стояла на краю глубокого, заросшего кустарником оврага между заводом «Энергомаш» и улицей имени Карла Маркса. А как же еще могла называться одна из центральных улиц Хабаровска, если не именем основоположника идеи перехода гиляков и нанайцев из одной формации в другую?! И комендантшу нашу, зловредную Идеюшку, звали соответствующе. Житейских совпадений тут быть не могло.

Идея Петровна полагала, что волки или одичавшие собаки подбираются ко вверенному ей объекту.

Они были детьми природы, брошенными новым временем в города. Они приучили себя спать на белых простынях, но чаще всего им хотелось вернуться в свои стойбища. И там плавать по протокам и озерцам в утлых оморочках. И напевать свои песни – нивх, как и нанаец, поет о том, что видит вокруг. Многие так и делали, возвращаясь домой врачами и учителями, пополняя процент так называемой национальной, возникшей при советской власти интеллигенции. Большинство – спивались среди сородичей, не в силах бороться со средой обитания. Костя стал директором школы в Ульчском районе и там, пьяный, утонул на рыбалке. Следы Димона затерялись. Я знаю одно: он закончил ординатуру и даже защитил кандидатскую.

Мы приставали к Валере: «А шаманить ты умеешь?! Если твой отец – шаман, значит, и ты? Слабо?!» Он шикал, оглядывался по сторонам и махал на нас руками. «Разве можно о таком спрашивать?! Злой кэгн рассердится!»

Кэгн – в нивхской религиозно-обрядовой традиции – дух. Дух может быть добрым помощником нивху, а может быть и злым. Злых кэгн надо все время умиротворять. Давать им выпить и закусить. У многих народностей такая традиция называется «барханить». Пьешь водку и закусываешь салом – обязательно отлей глоток в огонь костерка, отрежь кусочек хлеба с салом. Покорми духа.

Я долго расспрашивал Валеру и понял, что шаманами становятся по какому-то не понятному для нас, русских, наследству. Научиться шаманскому делу нельзя никогда. Нужно уметь впадать в экстаз, который можно сравнить с галлюцинациями и эпилепсией. У некоторых шаманов на теле не проходят коросты, похожие на экзему. Были такие нивхи, которые не хотели становиться шаманами. Но приходили духи – кэгн и заставляли потенциальных колдунов брать в руки бубен и колотушку. Лотак-старик, из Вайды, сказал мне: «Кэгн заставляют такого нивха свой закон держать. Теперь они с ним, выбранным, играть будут!»

Мы уговаривали Фунтика пошаманить для нас. Сделать как бы показательное выступление. Валерка хмурил брови и сердился. Как мы понимали, становиться шаманом он не хотел. Он хотел учить гиляцких ребятишек русскому языку.

Наконец он сказал:

– Шамана зовут тогда, когда кто-нибудь сильно заболеет. Он помогает изгнать из тела болезнь.

Никто из нас, как будто назло, тогда не болел. Мне поздней весной вырезали аппендицит в магинской больнице. Я чуть не умер от перитонита.

Валера сказал:

– Вот когда надо было шаманить.

Мы переглянулись.

– Ты хочешь сказать, что спас бы Куприка без хирурга? – спросил Хусаинка.

Валерка выпятил нижнюю губу и наклонил лобастую голову. Что означало высшую степень нивхского упрямства.

Хусаинка предложил срочно заболеть кому-то из нас. Юра Валин и Колька Хансин старательно избегали участия в разговоре о шаманах. Валин был якутом, но и он побаивался нашего странного желания. У якутов тоже есть свои шаманы и шаманки. Короче говоря, и Колян, и Юрка наотрез отказались заболеть специально. Хусаинка и я лазили в студеные протоки, где сквозь ил под ногами проступал лед вечной мерзлоты, или, может, просто еще не растаявших после зимы наледей. Потом сидели, трясясь, у костерка. Болезнь не брала, хоть ты тресни!

Была еще одна преграда – шаманский бубен. Валера сказал, что, если отец Фунтик узнает, что он брал без спроса его религиозный барабан и специальную палку-колотушку, он его просто убьет. Или утопит в Амуре.

Выход предложил я:

– Давайте из кабинета старшей пионервожатки потихоньку, на время, возьмем барабан пионерский. А потом вернем.

Идея понравилась.

Днем мы открыли шпингалет на окне в кабинете Зои Ивановны. Так звали старшую пионерскую вожатую. Полезли поздно вечером, когда взрослые собрались в сельском клубе на вечерний сеанс кино. Полез, как самый смелый, Хусаинка. Мы с Валерой стояли «на васаре». На случай появления сторожа школы, собакопожирателя Ковтуна. Барабан благополучно вынесли.

Когда заворачивали за угол школы – она располагалась рядом с клубом, навстречу нам шел Иван Маркович Поликутин. Он, как всегда, щурился и помахивал прутиком.

Фантастический факт появления директора был покруче зловредности шаманских духов! Мы сами видели, как Поликутин занял свое постоянное место во втором ряду в кинозале. Мы все рассчитали точно: фильм начался – мы полезли за барабаном!

– Зачем вам понадобился барабан? – строго спросил Поликутин. И посмотрел на меня. Все-таки он меня недолюбливал, не без оснований полагая, что все школьные каверзы с битьем стекол, пропажей ключей от раздевалки, подделкой оценок в классных журналах – числился за нами и такой «подвиг», а вот теперь еще и с кражей пионерского барабана, организовываю я.

В то время в школе уже не было занятий, а мы, восьмиклассники, сдавали выпускные экзамены.

Я шагнул вперед, как будто прыгнул в Амур с высокого Шпиля:

– Понимаете, Иван Маркович! Мы хотели пошаманить. Чтобы лучше сдать экзамены!

Иван Маркович усмехнулся:

– Шаманить на пионерском барабане?! Подумай, что ты говоришь! Ты, комсомолец… Может, вам еще дух Крупской вызвать? Пионерские отряды она первой создавала.

Мы оценили юмор Поликутина.

– В общем, так, – Иван Маркович погремел связкой ключей, – Мангаев вернет барабан на место. Через окно – так же, как и взял. Закроет шпингалет и выйдет через двери. Вот ключи. Ты закроешь школу, Шурик.

Он кивнул в мою сторону.

Поликутин всегда звал меня иронично Шурик. Имея в виду, что я, конечно, еще тот ханурик. А может, даже и больше…

– И чтобы завтра, в десять утра, были у меня. С родителями! А Ковтуна завтра уволю. Чтобы не вонял больше собаками в школе.

Директор знал, чем нас добить.

Иван Маркович бросил мне связку ключей, круто развернулся и зашагал назад в клуб. Досматривать фильм.

Мы в кино не пошли. Сидели на берегу Амура, курили «Приму», пряча огоньки в кулаках. Первым молчание нарушил Валерка. Он как будто продолжал начатый с кем-то раньше спор:

– Да и не получилось бы ничего! Шибко он звонкий…

– Кто – звонкий?

– Да барабан ваш, пионерский!.. Для вызова кэгн нужен другой звук.

Он помолчал, словно раздумывая перед принятием решения. Затем решительно встал и затоптал сигарету.

– Значит, так. Сейчас пойдем ко мне домой – возьмем все, что нужно. Отец ушел на Вайду, к Кевину. Утром они собрались за черемшой. Сядем в лодку и поплывем к пещере Медведь. Там шаманить буду.

– Так ведь ночь уже, – забеспокоился я.

– Он мне сказал: Иф урк! Хотя бы ты пришел вечером! Хотя бы ночью.

– Кто он? – я перешел на шепот, понимая, что начинается нечто, совершенно нами неизведанное.

– Мой кэгн, – сумеречно ответил Фунтик, – я с ним советовался. Он уже приходил ко мне.

– Так это… – Хусаинка поскреб пятерней в голове, – у нас ведь так никто и не заболел!

Валерка усмехнулся:

– Камлать буду на удачу. Перед большой рыбалкой на Матицу или перед охотой на сохатого нивхи всегда звали шамана. Чтобы просить удачу!

Мы переглянулись.

– Так мы вроде на охоту не собираемся.

Фунтик раздумчиво, как взрослый, покачал головой:

– Куприк сам сказал Поликутину: нам еще экзамены сдавать, а потом поступать в училища. Большая охота! Только она – другая…

Валера помолчал.

– Вообще-то, надо убить и сварить ритуальную собаку. Желательно – сучку. Так положено по закону. Но…

Он посмотрел на нас.

– Сегодня мы так делать не будем. Вам не понравится.

– Мер ывнь яка? – Валера незаметно для нас перешел на нивхский язык. «Где наши весла?» С нами он уже почти не разговаривал. Он насупился, ушел в себя. И отдавал только команды. Очень короткие и четкие. Что интересно, я понимал почти все, о чем он просил.

В лодку-плоскодонку, кроме весел, о которых спросил Фунтик, мы уложили все необходимое для обряда. Бубен и колотушку, халат с поясом, головной убор шамана – шапку с какими-то деревянными, похожими на летчицкие окуляры, очками, палатку-полог, сшитую из брезентовых кусков и рыбьей кожи, моток крепкой веревки, жерди, котелок, топор, железные миски, ножи и две большие связки юколы.

– А юкола зачем? – тоже перейдя на шепот, спросил меня Хусаин.

– Может, духов кормить? – предположил я.

Как в воду глядел.

Первым делом, как только пристали на галечную косу за мысом Убиенного, у скалы Фувбал, мы развели костер. И Валера мелко-мелко накрошил юколы в чашки, обильно сдобрив их каким-то вонючим жиром. Наверное, нерпичьим. И чашки он расставил по периметру вокруг костра. Потом вырубил четыре молодые ели, ошкурил, оставив лишь несколько веток и зеленый хвостик верхушки. Он воткнул деревца рядом с чашками, неподалеку от костра.

– Инау, – отрывисто бросил он мне, – много инау!

Я быстро показал Хусаинке и Юре Валину, как делать инау – священные стружки. Коля Хансин уже вовсю строгал тальниковые палочки. Коля был нивх, и он знал, что такое инау.

Мы развешивали стружки на ветках елочек, двигаясь тихо и плавно. Стараясь не мешать нашему шаману, сидящему у костра. Попутно я, тоже шепотом, объяснял Хусаинке:

– Он вызовет духов – кэгн. Они прилетят и сядут на взлетно-посадочную полосу аэродрома, который мы готовим. Но для начала они перекусят из плошек, расставленных Валеркой. Инау – опознавательные огни. Фунтик, грубо говоря, диспетчер. Духи будут лететь долго, они устанут и присядут отдохнуть на ветки елок. Им нельзя приземляться на нашу скалу. По земле ходят только нивхгу – люди земли. А духи – бестелесные существа.

– Если они бестелесные, как же они юколу жрать будут? – громко спросил Хусаинка.

Я зашикал на него:

– Иногда они материализуются! Может, мы увидим главного духа – помощника Фунтика.

Хусаинка скептически заметил:

– И откуда ты только все знаешь про шаманов?

Я ехидно ответил:

– Книжки надо читать. И стариков слушать. А не только Тепленькую обжимать в клубе. Во время кино.

Лариска Тепленькая была Хусаинкиной любовью с шестого класса.

Хусаинка промолчал. Сейчас было не до ссоры.

Я прочел ему короткую лекцию про инау – заструганные с одного конца палочки, неизменный атрибут нивхских религиозных обрядов. Всех видов инау было около десятка. Тыф инау – эти стружки гиляки подвешивали у входа в свои жилища. Тыф инау охраняли благополучие и покой в доме. Зиг инау привязывали к левой ноге и левой руке маленького ребенка. Кох инау – вокруг живота. А были еще тот инау, нытьх инау…

Мы же готовили специальные стружки для шамана: чам тенр инау украшали головной убор колдуна, чам ут инау – пояс, чам тымк инау – последними стружками шаман размахивал при камлании.

Пока мы готовили стружки, Валера молча сидел у костра на подогнутых под себя коленях. Можно было подумать, что он молился. Наконец, он спросил меня:

– Урк аидь?

Я подтвердил:

– Да, ночь наступила!

Еще он спросил про ночное небо – урк тлы, и про Полярную звезду, которую нивхи звали Курн Уньгр.

Курн Уньгр уже давно повисла над нашими головами.

– Тигрку ырк уиныдь? – спросил Валера. Что значило – дрова разгораются?

Я вновь подтвердил.

Дрова разгорались, выбрасывая в чернильную ночь столбы искр.

Малиновый жар прогоревшего в основании костра сухого плавника освещал снизу лицо Валерки с глубокими тенями под глазами. Его глаза мне казались страшными впадинами. Такие впадины есть только на черепе человеческого скелета. А, может, я уже подогревал себя страхами, готовясь к неизведанному таинству.

Наступало время готовить шамана к камланию.

Жестом Фунтик подозвал меня и Колю Хансина к себе. Мы должны были помочь ему облачиться в наряд и украсить его шею, пояс, сгибы рук и ног стружкой инау.

Сначала он попросил чам гухт – шаманский халат, затем – чам гак, шапку, и, наконец, чам хас – бубен. Мы молча, на вытянутых руках, подавали все нужные ему вещи. Почему-то мы сами догадались, что подавать надо именно так – почтительно и с поклоном. Я заметил, что лицо Валерки стало бледным, а на его лбу и на шее заблестела испарина.

И шапка, и халат были очень старыми. Обтрепанные полы и рукава халата были обметаны новым сатином. Халат явно пользовался спросом.

Хусаинка и Юра Валин устанавливали палатку. Четыре жерди связали, растянув конусом, а сверху накрыли парусом. Вот и вся палатка. Ее поставили на берегу, оставив свободной узкую полоску между входом и рекой. Так распорядился Валера. Место здесь было тихое – бухта за мысом Убиенного. Даже волна не набегала на берег. В палатку занесли связки юколы, посуду, мелкий сушняк для разведения костра и котелок на треноге.

Мы не знали, зачем ему была нужна палатка на берегу.

Деревянной колотушкой Валера ткнул в сторону палатки:

– Куты ырпть! Заделайте полог!

Тонкой бечевкой я зашнуровал полог. По краю брезента были проделаны специальные отверстия для шнуровки.

Когда застегивали на шамане пояс, оказалось, что мы забыли побрякушки. Кэгн слетаются не только на рокот бубна, песнопение шамана, но и на звон специальных железных или медных кружочков, которые отдаленно напоминают монисто.

Валера еще больше насупился.

Я достал из кармана связку директорских ключей. Как-то вовремя вспомнил.

– Подойдет?

Валера продел кольцо связки в пояс и резко качнул бедрами. Ключи зазвенели.

Фунтик вынул из потаенного кармана халата мешочек и насыпал в железную миску какого-то черно-коричневого порошка. Может, высушенные и перетертые корешки растений, а может, и размельченные почти в пыль грибы.

Он показал мне, где поставить чашку с порошком, когда он начнет шаманить. У самого края костра, на угли. Но ни в коем случае не на огонь. По мере того как порошок будет плавиться, превращаясь в дым, нужно будет понемногу добавлять из мешочка.

Я не удержался и, отвернувшись в ночь, понюхал порошок. Он терпко пах травами. Кажется, мятой, чабрецом и горькой полынью. И еще – коноплей.

Наконец, Фунтик отдал последнее распоряжение.

Когда духи слетятся на приготовленный нами «аэродром», мы должны обвязать шамана веревкой и спустить его с обрыва на небольшой каменный выступ.

Выступ назывался уилаф. Совершенно точно.

Уилаф – вот как назывался священный выступ.

Дело в том, что скала Фувбал, за которой мы пристали в бухточке, имела не только пологий склон со стороны близко подступающей тайги, но и отвесный обрыв со стороны реки. Кажется, именно здесь гиляки сбросили русского попа Иннокентия в Амур.

В скале находилась глубокая пещера. Дальним сводом она выходила к реке. Но тот самый выступ, который назывался уилаф, торчал, недосягаемый, на почти вертикальной стене обрыва.

Валера несколько раз значительно повторил: «Уилаф… Уилаф!»

С нивхского «уилаф» переводится как неприкосновенное, табуированное место.

В свое время мы облазали пещеру вдоль и поперек, подплывая к ней со стороны реки. Несмотря на сильное здесь и какое-то круговое, с воронкой посередине, течение.

В пещере стоял огромный камень-валун, отдаленно напоминающий медвежью голову. Место было очень притягательное для пацанов. Мы жгли там свои костры, прячась от дождя, варили уху и жарили на прутьях пойманную на закидушки касатку. Помню, что никакого страха пещера у нас не вызывала. А на скальный выступ уилаф добраться мы не могли. На него можно было спуститься единственным способом – так, как предложил сделать Валера. То есть по веревке.

Мы сели у костра. Валерка нагрел бубен над огнем. Дымок из чашки с таинственным порошком заструился над нами.

Шаман пошел, покачивая бедрами, вокруг костра, и связка ключей позвякивала на его поясе. Мне показались его движения достаточно забавными. И я не заметил, как стал смеяться. Сначала хихикал, потом захохотал, откинувшись на спину. И я хохотал все громче – до тех пор, пока не увидел, как тысячи искр поднялись из костра в ночное небо. И там они превратились в звезды. И звезды поплыли над моей головой в хороводе. И я закричал, смеясь и плача:

– Псар-псар!

Я подражал звуку гудящего пламенем костра, выбрасывающего искры в небо. А шаман все кружился и кружился, и бубен глухо рокотал в его руках. И белые стружки инау, как маленькие молнии, метались вокруг его головы. И окуляры его деревянных очков тоже смотрели в небо.

И я вновь закричал, вторя дикому песнопению:

– Эзмускир чындох прыныдь! (Мы охотно придем к вам!). Чех-чех. (Подражание звуку ударяемого металла или кремня о кремень.) Чиркайгудь умгу! (Вычеркни женщину.) Чинругудь-чинругудь! (Мучиться, страдать.) Чир! (Гора без растительности.) Прыурлаф мыудь! (Палатка кружится, как шаман, виляя бедрами.) Ледь-ледь, умгу! (Выскочи из воды, женщина!)

Бессвязные вопли человека, находящегося под гипнотическим воздействием шамана. Вместе с тем позже, анализируя происходящее со мной в ту ночь, я обнаружил некую логику в своих выкриках.

Я очнулся, когда увидел над собой склоненное лицо Фунтика. Губы его были покусаны до крови, она запеклась вокруг рта шамана.

Налетевший с реки ветер раскачивал стружки на елочках. Я лежал рядом с чашкой, куда Валера накрошил юколы. Чашка была пуста. Ветки раскачивались. Я понял – кэгн прилетели.

– Ыйка-ыйка! Тымк кодра, – пробормотал шаман, – у меня болит рука – ой, ой!

Он затряс меня:

– Подсыпь в чашку порошка. Обвяжите меня веревкой и спускайте. Уилаф ждать не будет!

Священное действо в ночи продолжалось.

Я насыпал в чашку порошка, мы обвязали шамана веревкой и спустили на скальный выступ. Откуда-то из пугающей темноты донеслось эхом:

– За мной не смотрите! Идите к костру! Ждите утра. Иф ыгрхатин тытке озршадь! Тытке… Он всегда просыпается рано! С раннего утра…

Внизу, в пещере, зарокотал бубен. Звук его становился все глуше и глуше. Шаман продвигался к реке. На какое-то мгновение он затих, но вдруг возник снова. Я не выдержал и подполз к краю утеса.

Лунная дорожка бежала через Амур прямо ко входу в пещеру. В серебристом луче я увидел невероятное! Фунтик камлал в воде… Он заходил все глубже и глубже! Наконец над водой остались видны только бубен, колотушка и руки шамана. Но на этот раз я отчетливо слышал его песню:

Тебя называю женою, Фыйлюк!

Всплыви над горою из дальнего моря!

На отмель песчаную прыгни из пены…

Подобно горе из пучины всплыви

И прыгни на кончик носка моей обуви…

Тебя называю женою морскою,

На отмель багульника веткой склонись,

Ольховою почкой и белою стружкой

Повисни на ветках священных деревьев…

Фыйлюк, о, жена недалекого моря…

Он звал из близкого лимана неведомую нам Фыйлюк. Свою жену. Шаманку.

Мы очнулись под утро, когда из палатки, закрытой наглухо, послышались голоса и звук ножа, секущего рыбу – коф-коф-коф. Низкий женский голос весело произнес:

– Ох, как много юколы! (Утыты, ма лес!)

Шаман Фунтик отвечал:

– Мы никогда подобного не забудем! (Ньын ыгр хагин тыдь ршгырпныдох каудь!)

Уже совсем расцвело. Было, как и обещал Валера, тытке… Очень рано. И только Полярная звезда, Курн уньгр, упрямо висела над скалой Фувбал. Костер догорел, но малиновые угли по-прежнему грели чашку с порошком.

Из-под палатки высунулась маленькая женская рука. Она протягивала миску, наполненную мелко нарубленной юколой.

– Мой лучший друг, Коля-нивх! – гортанно крикнул шаман, – ньурьё нафк!

И Коля Хансин покорно взял чашку с рыбой, почти шепотом произнося гиляцкое приветствие:

– Будь здорова, женщина! Ургур гумья, умгу!

Невидимка ответила:

– Больному лучше. В добрый путь!

И так было всякий раз, пока к палатке подходили Коля, Хусаинка и Юра. Наконец Валерка выкрикнул:

– Мой лучший друг, Санька-нивх!

Как и положено лучшему другу – ньурьё нафку, я подполз к щели в палатке на коленях. Ургур гумья, умгу! Никто не подал мне миску с юколой. Женский голос отчетливо произнес:

– Куда же он пойдет? Свое стойбище грешно покинуть!

Я оттянул край брезентового полотна. Фунтик, развалясь, лежал на подстилке в глубине палатки. Отдыхал, наверное. Прямо на меня, почти в упор, смотрела маленькая и красивая женщина. Она была обнажена по пояс. Черные волосы собраны в пучок на затылке. Запястья рук и щиколотки ног украшали блестящие браслеты. В ушах качались серьги. Но… Невероятно!

Вместо двух у женщины-духа было четыре груди. И она улыбалась мне, показывая, впрочем, не очень красивые зубки – острые и желтые.

Да, единственное, что мне не понравилось в ней сразу, так это ее зубки.

К нам пришла Фыйлюк. Жена его дальних морей, которая прыгнула на носок его обуви. А еще ее звали мотьик ныкр умгу – морской дух. Она взяла меня за руку и отчетливо произнесла три слова.

Вот они, три слова Жены дальних морей:

Умумздь – будь смелым.

Умдилы гыдь – будь незлобивым.

Пилагудь – преумножь.

Что я должен был преумножить, она мне так и не сказала.

Потом она наклонилась и слегка куснула мою руку.

Вот именно что куснула. Мне было совершенно не больно.

Но на кисти правой руки появились три капельки крови.

Двадцать лет спустя я рассказал про шамана Валерку Фунтика в Институте народов Севера. Специалисты по шаманизму глумливо переглянулись: «Порошок в тарелке на огне… Четыре груди… Галлюцинация! Коллективный гипноз!» Тогда я показал им три черточки – три шрамика на кисти своей правой руки: «Следы ее зубов». И уточнил: «Фыйлюк, жены шамана Фунтика». Специалисты по шаманизму – морщинистый и интеллигентный нивх, почти академик, но со следами порока, хорошо известного ему и мне, на лице, и, кажется, с ним была народная поэтесса-чукча, сказительница из совхоза Рыркарпий, что на мысе Шмидта, – внимательно, чуть ли не под лупой, рассмотрели мои шрамы. «Самоистязание?» – утвердительно спросила сказительница. Нивх-академик пожевал губами. Кажется, он знал что-то другое. На то и академик. Он очень внимательно посмотрел мне в глаза. И ничего не ответил. Его звали Чунер.

Иногда, в часы особо жесткой борьбы – неважно, с кем: с собой или с миром, – я думаю: «А может, права была шаманка Фыйлюк, и я зря покинул свое стойбище? Был бы сейчас председателем рыболовецкой артели, как мой дед Кирилл Ершов. И как того хотела моя мама».

Ведь капитаном дальнего плаванья я так и не стал. Отдельная история.

Меня не взяли на судоводительское отделение, а механиком, в промасленный трюм, где гудит машина и море видно только в иллюминатор, я не захотел спускаться. «А как же белые клеши и кортик у бедра?!» – думал тогда я. К тому же меня с треском выгнали из абитуриентов, еще до начала экзаменов, за драку в ресторане, которую устроили взрослые дядьки-матросы с торгового судна. Они пообещали взять меня в плаванье юнгой. Наврали, конечно. Никаких юнг уже и в помине не было. За выбитые в ресторане витрины рассчитывался я. Деньгами на обратный билет. Чтобы добраться до дома, мне пришлось на сухогрузе плыть из Холмска во Владивосток. И здесь состоялось самое страшное крушение, поставившее крест на моей морской карьере. Все пять дней, пока мы шли по морю, я провалялся трупом в кубрике, невыносимо страдая от монотонной качки. Я заблевал, как выразился вахтенный помощник капитана, сухогруз от клотика до киля! До сих пор не знаю, есть ли киль у сухогруза.

Между прочим, преодолеть «неморяцкий» недуг мне так и не удалось.

Моряками стали Коля Хансин и Юра Валин, как и предрекла Фыйлюк, пожелавшая им доброго пути – ургур выя!

И Хусаинка тоже долго бродил по свету. Он ходил на рыболовецких судах механиком. Иногда в моем доме за пять минут до Нового года раздавался телефонный звонок. Он был неповторим. Я точно знал, что сейчас звонит Хусаинка Мангаев. Телефонистка вредным голосом говорила: «Соединяю с Сиднеем!» Без всякого приветствия, как будто мы расстались час назад, Хусаинка говорил: «У тебя есть что выпить? Налей! Давай чокнемся». И мы с ним чокались. В трубке. Звенели бокалами. Телефонистка хихикала. Потом он сразу же делал «пи-пи» – отбой. Однажды он позвонил мне, кажется, из Кореи. Перед тем как чокнуться, я спросил его: «Ты ее видел?» «Кого?» – спросил Хусаин. Я уточнил: «Фыйлюк! Шаманку, у которой четыре груди?!»

Хусаинка ответил сразу. Как будто мы с ним час назад вылезли из той самой пещеры, где посредине застыла каменная башка медведя.

И он ответил: «Я ее видел отчетливо. Так же, как я вижу сейчас тебя…»

Но ведь сейчас он не мог меня видеть?!

В Ассоциации американских редакторов меня спросили: «В какой из штатов Америки ты хотел бы слетать, чтобы познакомиться с издательскими делами штата, а также с нравами и бытом коренного населения?» Последний пункт был включен советской стороной, как непременное условие культурного обмена делегаций журналистов двух великих стран. Был, кажется, 1986 год. Перестройка начиналась. И нас, русских, опять зауважали.

Я смело попросился в Северную Дакоту. И я захотел познакомиться с жизнью и бытом североамериканских индейцев сиу. Они давно интересовали меня. Потому что я хотел проверить: действительно ли нижнеамурские нивхи похожи на сиу? Или существует только красивая, но несостоятельная теория выдумщиков-ученых.

Лидеры Ассоциации, люди немолодые и консервативные, переглянулись, но сказали о’кей! Почти на все наши пожелания они отвечали о’кей. Оказывается, в столице штата, городе Бисмарке, проживает один миллионер. Он очень известный и очень успешный бизнесмен. У него бизоньи ранчо, поля пшеницы, телеканал, две газеты и мега-яхта на озере Лонг-Лейк. Хотя он и немолод – ему за семьдесят. Но самое интересное оказалось в другом. Другое было, похоже, с моей точки зрения, на рояль в кустах.

Владелец заводов, газет, пароходов, пшеницы и бизоньих ферм в каком-то поколении был выходцем из тех самых североамериканских индейцев, которые так интересуют меня! Вот там, оказывается, в чем все дело!

Поверить в то, что индеец в Америке стал миллионером, я не мог. Хотя первые сомнения насчет того, что негров (афроамериканцев) в Америке по-прежнему вешают, а индейцы загибаются от голода в своих резервациях, тогда меня уже посетили.

В Дакоту я прилетел вдвоем с известным журналистом – красавцем и умницей, работавшим ответственным секретарем влиятельнейшей советской газеты. Назовем его Игорем. Нас привезли сначала на виллу, а потом и на мега-яхту миллионера и попросили подождать полчаса. Яхта называлась «Silver Buffalo», что в переводе с американского значило «Бизон Серебристый». Или – Серебряный. Судно действительно с берега напоминало красивого светло-серого быка с мощным загривком, приготовившегося к прыжку. Нам сказали, что яхта названа так в честь хозяина, чьими предками были охотники прерий. Может, подумал я, в Ассоциации нам не наврали? И никакого рояля в кустах нет? Не могут же они за считанные дни раздуть пропагандистскую пургу такой силы?!

Слово «пиар» я тогда еще не знал.

Потомок индейцев задерживался. Он встречал какой-то срочный и важный самолет с побережья. Из памяти вылетело имя миллионера. Но звали его, совершенно точно, не Билл Кровавое Яйцо и не Джон Тетива Тугого Лука, а как-то иначе. Вполне себе не по-индейски.

Я не запомнил его имя по двум причинам. Во-первых, он вошел в кают-компанию для приема гостей, обнимая за талию свою жену. Вот уж ее-то имя я помню совершенно точно. Она затмевала своего мужа. Красавица-индианка новой генерации. Она была с нежно-фиолетовым, почти сиреневым, цветом кожи. Тридцатилетняя Джессика с филологическим, как оказалось позже, образованием и знанием французской песенной поэзии, виреле, XVI века. Филология и поэзия нас как-то сразу сблизили. У нее было открытое на спине, почти до пояса, платье. И почти так же – спереди. Грудь не просто угадывалась. Она открывалась для обзора, как два острова. Вполне себе обитаемых. Позже я узнал, что женские наряды такого покроя называются коктейльными платьями.

В дальнейшем Джессика интересовала меня гораздо более, нежели поголовье бизоньих стад и тиражи издательской империи ее мужа. Да и сами индейцы племени сиу – тоже. Если сказать совсем честно, они меня практически в ту ночь уже не интересовали. При виде Джессики мое врожденное этнографическое любопытство притухло. Точнее, оно перешло в другую плоскость. И даже не плоскость. Скорее – в умопомрачительное наблюдение за островами.

Во-вторых, когда он вошел в достаточно просторный зал-каюту для гостей, я оторопел и чуть не поперхнулся от доброго глотка виски. Несмотря на свой вид – прекрасный джинсовый костюм, голубая шелковая сорочка и узконосые туфли-мокасины, передо мной стоял… старый Фунтик! Шаман и отшельник, живущий в зарослях черемухи. Сходство было ошеломляющим. Несмотря на то что Бизон Серебристый – назовем его так – был стройнее, выше и благороднее амурского аборигена. Усиливала сходство седая коса, выбивающаяся на затылке из-под ковбойской (но – тоже фетровой!) шляпы.

Оказалось, что Бизон в шестидесятые хипповал, и косичка – не только наследственная традиция мужчин из племени сиу, но и дань конопляной молодости.

Мне также показалось, что Джессика похожа на кэгн Фыйлюк – доброго духа шамана Фунтика. Дело, разумеется, не только в том, что, по моим предположениям, ее две колдовские груди могли заменить четыре шаманских из подросткового полусна-полубреда.

Впрочем, наверное, мне просто хотелось, чтобы она была похожа на Фыйлюк. Я уже придумывал новый сюжет для своей поэмы. Я тогда еще писал стихи. Или – для своего нового ожога.

Бизон подвел Джессику ко мне первому. Знакомиться с русскими перестройщиками. Мне кажется, он заметил мою оторопь. Вообще, он был очень внимательным человеком. И в течение дальнейшей встречи, в каком бы уголке кают-компании он ни находился, он зорко вычислял мое приближение к Джессике и мгновенно оказывался рядом. Стройный дедок-миллионер мог вполне носить имя даже не Орлиного Взгляда. А если быть совершенно точным – Ястребиного Когтя.

Бизон делал стойку не зря. Между нами случилось то, что называется ударом тока. Если хотите, назовите случившееся ожогом. Улучив свободную минутку, скорее – даже секунду, она, как бы между прочим, спросила меня: «Ты видел фильм про пилота и дочку миллионера?»

Я молча кивнул головой.

И ее почти синие ноздри дрогнули.

Мы все понимали без слов.

В одном американском фильме, точное название которого подзабыл, но там было слово «лисы», герой, потерпевший катастрофу летчик видит впервые свою любимую, и они тут же лезут под стол – целоваться и обниматься на виду сидящей на пресс-конференции толпы пилотов и журналистов.

Моя карьера тогда была в расцвете. Я был первым заместителем главного редактора самого молодого и самого перестроечного издания в стране. Никакого крушения не предвиделось. Пока. Но в принципе я был готов совершить нечто подобное герою упомянутого фильма. Мне кажется, что и Джессика – тоже. Иначе она не спросила бы меня про фильм.

Такое случается только один раз в жизни. Я не мог упустить своего шанса. Я не хотел думать о последствиях. В Москве меня ждала верная жена. Да и Бизон, понятно, был отнюдь не противен Джессике.

Бизон, помимо прочих достоинств, оказался неплохим этнографом. Он полностью удовлетворил мое любопытство по части индейцев сиу. И тогда я спросил Серебристого: слышал ли он что-либо о нивхах, живущих на Сахалине и в лимане Амура? Бизон, может быть, первый раз за вечер посмотрел на меня не с интересом матерого быка, стерегущего свою бизониху от наскоков беспородного бычка, а с любопытством ученого, рассматривающего под микроскопом незнакомую личинку. Он понял, что о сиу я расспрашивал его не только для того, чтобы побольше узнать о Джессике и потрафить хозяину – человеку с широкими скулами и седой косой на голове.

Бизон Серебристый ответил мне в том смысле, что кто же из стоящих этнографов не знает сахалинских гиляев. Он так сказал – гиляев… Ведь даже главный философ коммунистов Маркс Карл в одной из своих работ писал о нивхах…

Я был нокаутирован вторично. Неужели даже Карл Маркс, написавший толстую книгу «Капитал», знал гиляков?! Делать ему что ли было нечего, кроме как изучать нивхов?!

Бизон ошибался слегка. О нивхах, оказалось, писал Энгельс, ссылаясь на исследования Штернберга. Позже я проверил. Работа Энгельса о групповых браках нивхов (он называл их монголоидами с Сахалина) была опубликована в 1893 году.

Между тем нас пригласили за стол, отобедать. Или отужинать?

Меня посадили между Бизоном и Джессикой.

Кажется, мы с ней действительно были готовы лезть под стол. Нам мешал совершить безрассудство только старый Бизон.

Он встал и произнес речь. Простая речь хозяина о том, какой нас, русских гостей-реформаторов, ждет специальный обед! Оказывается, самолет, который встречал Серебристый со своей женой Джессикой, доставил откуда-то издалека продукт, из которого и приготовили обед. Сейчас нам его принесут специально обученные официанты.

Может, он сказал как-то по-другому. Скажем, не «специально обученные», а какие-то еще – отдрессированные, подготовленные. В общем, даже не совсем официанты, а чуть ли не шоумены.

Вошло не менее трех десятков официантов. По количеству гостей, сидящих за огромным овальным столом. Все они были в белых перчатках и с такими же белыми галстуками-бабочками на шее. Я сам видел в иллюминатор яхты, как их привезли на пристань. Официанты выскакивали из автобуса рядами. Такие ресторанные коммандос. Только одетые не в камуфляж, а в цилиндры и смокинги.

Сначала они прорвались на кухню нашего корабля. А потом заскользили по коридорам. На лицах их не было масок. В руках держали не автоматы, а серебряные блюда, бликовавшие в свете ламп, укрытые такими же серебряными крышками. Все было похоже на американский мюзикл. Играла музыка. По команде режиссера – руководил, конечно, сам хозяин-миллионер – блюда поставили перед каждым из гостей, и по команде же «Р-р-раз!» крышки синхронно сняли. Гости дружно захлопали в ладоши и закричали. В первый раз тогда я услышал знаменитый американский вопль «Вау!» Не думаю, что он похож на боевой клич ирокезов или команчей. Прошло совсем немного времени, и сигнал «вау!» стал опознавательным знаком нового явления на просторах моей родины. Очень быстро американское словечко «вау» вытеснило русское «ура!». Оно обозначало радость и восторг. Гламур и тусовка, пришедшие на смену развитого социализма, поглощали русские города и веси. Вместо «ура» или «ой, как здорово!» все кричали «вау!» Только Черномырдин с Ельциным не кричали… Они понимали: не все в России «вау».

Но вернемся на яхту миллионера.

Приготовленное блюдо пахло знакомо. Я глянул на огромную тарелку, стоящую передо мной. На тарелке лежали два аккуратно обжаренных ломтика красной рыбы – кеты, и четыре картофелины, присыпанные зеленым луком! Бизон Серебристый торжественно объявил, что лосось был специально выловлен то ли в океане, то ли в реках Канады – тут я слегка не понял нашу переводчицу, и доставлен «Боингом» на их озеро. В специальных же емкостях. То есть его привезли живым и сварили пятнадцать минут назад. И поджарили. Ради высоких гостей из России. Цены такому лососю нет!

Вот на что намекал богатый человек с берегов Миссури.

Джессика глядела на меня темными глазами.

Я в восхищении развел руками. Слов нет!

Разумеется, я слегка лукавил. Никакой принципиальной разницы между пафосным американо-канадским лососем и обыкновенной едой в нашей русско-гиляцкой деревне Иннокентьевке я не заметил. Еда, как вы помните, называлась по-простому «рыбой-с-картошкой». Единственное – наши куски кеты были несравнимо краснее и гораздо больше розовых американских кусочков.

Я вспомнил про деда Митяя Исаева и про то, как он накормил меня рыбой с картошкой, перед тем как посвятить в историю нижнеамурского рода. И про семью Фунтиков, призывающих на помощь к себе в пещеру морского духа – шаманку по имени Фыйлюк, я тоже вспомнил.

Забавная, оказалось, женщина.

Эпилог

Джессика позвала меня на верхнюю палубу судна.

Дело в том, что яхта, по программе, уходила на вечернюю прогулку по озеру. В Северной Дакоте у них много озер. И Джессика сама захотела показать мне, как будут отдавать швартовы и как нужно стоять у штурвала, чтобы точно выйти из гавани на простор. Ее Бизон о чем-то увлеченно спорил с моим именитым коллегой. Кажется, о Раисе Горбачевой.

В капитанской рубке было еще темно. Прерывистые вспышки далеких огней, больше похожие на всполохи, очертили ночную линию горизонта. Из темной рубки незнакомый мне горизонт был хорошо виден. Он дрожал и слегка качался в моих глазах. Может, от выпитого. Или – от близости Джессики?

Джессика встала у штурвала. Я подошел сзади. Так, что ее черные волосы коснулись моего лица. Мое бесконечное уважение к стареющим индейцам из племени дакота-сиу, равно, как и к ирокезам, команчам и к их далеким братьям – нивхам с Нижнего Амура, боролось во мне с закипающей страстью захватчика, доставшейся мне в наследство, может быть, от самого адмирала Невельского. А может, и от моего отца. Не успевшего, как известно, состариться капитана. Великолепно танцующего чечетку. На стон.

Я не собирался разочаровывать прекрасную американку. И я, конечно, всегда помнил про то, что отец говорил мне про белые подворотнички и про опрятную обувь настоящего моряка. Насколько я помнил, вопрос там заключался не только в порядке одежды. В частности – ее и моей.

Но и в чистоте наших помыслов тоже.

Не говоря уже о поступках.

Ступени лестницы, ведущей в рубку, заскрипели. Совсем не трудно было догадаться, что Серебристый Бизон беспокоился о своем присутствии в полутемной рубке. Не исключаю того, что он тоже восхищался горизонтом.

Все-таки он был настоящим капитаном. Он не стал нас тревожить и предоставил право выбора самим. Громким голосом он отдавал нужные распоряжения.

Зажглись огни. Сотни огней на всем корабле.

Они отдавали золотистым цветом и, разумеется, бликовали на загорелых плечах моей спутницы. Я сжал пальцы Джессики, лежащие на штурвале.

Яхта уплывала. В нежно-фиолетовую ночь.

Я давно понял, что настоящая мечта – почти всегда недосягаема. Как горизонт.

Если она настоящая мечта. Но от своей недостижимости она не становится менее желанной.

Как женщина по имени Джессика у штурвала Золотого Жука. Или Серебристого Бизона.

Впрочем, последнее название корабля в данном случае не имело никакого значения. Назовите его, как вам больше нравится.

31 декабря 2008 г. Грас, Австрия

От автора

Вторая часть повести «Жук золотой» не является документальным описанием. Я могу ошибаться, путать даты и нарушать хронологию, что-то видеть под другим углом зрения, как в детском калейдоскопе. Я уже упоминал об этом.

Не забудьте и о том, что в любой повести есть свой лирический герой. И он не всегда автор. Вместе с тем, мой взгляд – не растерянно блуждающий луч в сумраке прошлого. Он часто прицельно сфокусирован. При всей реалистичности того, что случалось со мной, я не хотел бы кого-то обидеть или разоблачить, тем паче с кем-то свести счеты. До сих пор считаю, что литературы мщения не бывает, даже если ты пишешь простое сочинение на тему «как ты провел этим летом». С кем сводить счеты? Кого винить в ошибках? Кроме себя, некого.

Да! Еще об одном…

Первая и вторая части повести написаны с интервалом почти в десять лет, но впервые публикуются вместе. Они написаны по-разному. Я же менялся. Вторая часть, например, явно тяготеет к современности. Такой прием только поначалу кажется простоватым.

Ну, вот, наверное, и все!

Фамилии героев и названия географических мест по-прежнему подлинные.

Январь 2016 г.

Пушкинские горы

Часть вторая

Хочется домой

И ежели в нашей братье найдется один из ста,

Который пошлет проклятье войне пера и листа,

И выскочит вон из круга в разомкнутый мир живой —

Его обниму, как друга, к плечу припав головой.

Дмитрий Быков, русский поэт XXI века

Здесь я в море брошу наконец

Бурями истрепанную шляпу,

Рваные сандалии мои.

Мацуо Басё, японский поэт XVII века

Мила нам добра весть о нашей стороне:

Отечества и дым нам сладок и приятен.

Гаврила Державин, русский поэт XIII века

На самом деле

Хочется начать как-то пузыристо…

Например. Кудрявенький Никитка в кромешной ночи (почему-то, кстати, не Шурик) пробегает анфиладой комнат. Он босенький и заплаканный. Усатые дядьки-мичмана с дудками кутают его в грубые одеяла. А он все бежит и бежит мимо хлопающих дверей туда, где о нос корабля разбиваются в пыль соленые брызги океана. Наконец его ловит боцман Забелин. Боцман Забелин в матросских бязевых кальсонах. Он громко орет: «А ну, в спальню! Бегом, еще бегомеее! Утром кантики отбивать!»

Н-да… Пузыристо.

Заплаканный Никитка… Обязательно кудрявый. Хлопающие двери кают. У нас в интернате слова-то такого не знали – анфилада… Барак обыкновенный. С продувным холодным коридором. А поди ж ты – мальчик рвется на волю!

Правда вся в том, что тут-то и начиналось настоящее. С крыльца интерната пахло морем. Гниловатыми водорослями и пеньковым канатом. Вот откуда они взялись, дядьки-мичманы с дудками. Свистать всех наверх!

Прежде чем писать вторую часть повести, я решил посоветоваться с Юлией:

– Как ты думаешь, внучка, о чем мне написать?

Юлия, взрослая, первую книжку «Жука» читала.

– Ты написал про то, как не стал моряком. А как ты стал поэтом?!

Я напрягся.

– И еще мне интересно, каким ты видишь наше поколение.

– Темы не очень рифмуются.

– Что тут непонятного?! Отцы и дети. Лишние люди.

В общем, Тургенев и Обломов! Все дела…

Она засмеялась. И показала пальцами в воздухе кавычки.

Они сейчас все показывают в воздухе кавычки.

Обломов – не Тургенев. У Тургенева Базаров. Хотя сам термин «лишние люди» придумал действительно Иван Тургенев. А про Обломова написал Гончаров.

Такие дела.

А поэт… Какой из меня «поэт»? Ставлю кавычки.

Кудрявенький Никитка, бегущий коридорами шхуны.

Пользуясь возможностью начала, хочу сразу поблагодарить поэта Олега Митяева. Два простых и ясных слова из его песни послужили названием второй части моей повести. Всего два слова. Митяев поэт настоящий. Не хуже тех, чьи строки я вынес в эпиграф.

Ну, ты и сравнил!.. (цензура) с пальцем. Образ Никитки сразу меркнет, не развитый автором. Воскликнул бы деревенский острослов Адольф Лупейкин, мой неизменный ви-за-ви. А вслед за ним и читатель просвещенный, слегка оскорбившись уличным сравнением. Они еще встретятся – такие словечки. Автор вырос не в семье лингвистов-языкознанцев. А в интернате.

Да что там автор?!

Пушкин с детства, еще в лицее, отчаянно пользовался дворовой лексикой. Хотя, в отличие от автора, он воспитывался в элитном заведении. Не верите, что ругался? Читайте Ариадну Тыркову-Вильямс. Некогда цитировать.

Посмотрим, какие знания обнаружит автор-интернатовец.

Кроме запрещенной нынче лексики. Не хитрая, прямо скажем, наука. А сравниваться с Пушкиным по части лексики-табу… Да Боже ты мой! Сегодня любого россиянина позови! Хоть шестиклассника Вовочку из Братеевского коррекционного интерната, хоть известного издателя Габрелянова, а хоть и моего дружка Орлушу, сетевого поэта, прославившегося стихотворением «Отчего у человека грустное… (цензура)».

Но не лицо.

Итак, сравнил кое-что – с пальцем… Сказал бы Лупейкин, ухарь.

То есть его реплику можно перевести так: где классик Басё и где бард Митяев?!

К слову сказать, Лупейкин поэзию любил.

А уж как он любил Японию! Скоро узнаете – как.

Так что не торопитесь.

Все поэты, с которых я начал, разумеется, разные. И жанры у каждого свои. Времена опять же… Но все они поэты настоящие.

Очень важно сейчас меня услышать, чтобы понять, почему я кавычу слово поэт применительно к себе. О своем сочинительстве я невысокого мнения. Просто я был упорен и пытлив.

Однажды на концерте Олег Митяев исполнил, по моей просьбе, песню «Чужая война». Я ему послал записку. Из вороха заявок он отобрал именно мою. И я понимаю – почему.

В песне есть такой куплет:

«А на Цейлоне-острове пленные матросы

Из тягучих сумерек горький пьют настой.

Снится им смородина, речки да откосы,

И до помешательства хочется домой».

Я один из них. Из тех матросов, кого взяли в плен. Только не на острове Цейлоне. В детство я не устаю возвращаться. Говорят, что если человек начинает часто вспоминать детство, он, интуитивно, готовится к уходу в мир иной. Не знаю… Пусть даже и так. В юности, например, я часто представлял себя стариком. Готовился долго жить. Надеюсь, поживу еще. Но мне, как героям «Чужой войны», до помешательства хочется домой. А маленькие дети и старики до сих пор любимы мной особой любовью. Искренние очень люди, старики и дети. Писать о них – одно удовольствие.

А если внучка завернет покруче?!

Ну, например, скажет: «Расскажи-ка лучше, дед, как ты жил».

Как, как… Браконьерствовал и графоманил, сволочь такая!

Спасибо несравненному Нагибину за подсказку оригинальной формулировки итогов жизни. Про себя Юрий Маркович воскликнул в знаменитом «Дневнике»: «Размашисто жил, сволочь такая!»

Графоманил – надеюсь, понятно. Стихи я писал до 30 лет. Дошел до сборника в престижном издательстве «Молодая гвардия». Браконьерствовал – ловил огромных рыбищ, тайменей, в горных речках на блесну. Почти 40 лет ловил.

Кто отважится ответить на вопрос, как он стал поэтом или писателем? Только надутый индюк или павлин, вообразивший о себе, что он – Хемингуэй. Таково мое личное мнение. Может, еще Быков отважится. Он вообще смелый. Хотя ни на индюка, ни на павлина не похож. Дима Быков похож на перманентно поддатого Бальзака. У Басё и у Державина тоже не получится объясниться с моей внучкой. Разминулись в сквозняках вечности.

Время определит, стал ли ты писателем. Вон они, на верхней полке стоят. Гончаров, Тургенев… Нагибин, Астафьев, Воробьев… Последний – один из лучших, на мой взгляд, прозаиков прошлого века. Хотя и не громкий. Я знаю всего лишь нескольких людей, которые читали «Крик» и «Великана» Константина Воробьева.

А мы в молодости, на филфаке, «Великаном» зачитывались.

Вот вам сразу – отцы и дети.

Что они сейчас читают?

Мураками? Вряд ли Нагибина с Астафьевым. И Гоголя с Белинским с базара не несут.

А лишних людей, думаю, просто не бывает.

Что значит «лишние»? Никчемные? Надо их сортировать?

Кто ты такой, чтобы выбраковывать людей?

Вопросы.

Как говорит мой любимый критик Катя: и-и-и?.. Она очень обижается, когда я ее речевые шедевры использую в своих сочинениях без ссылки. Вот – ссылаюсь.

Писатель ежеминутно на стреме. Он караулит речь своих героев.

«И-и-и?» подразумевает: а что там дальше-то?

А дальше вот что.

Полное название повести Воробьева не «Великан». А «Вот пришел великан». Незаслуженно забытая повесть.

О чем написал Воробьев? О любви.

И тоже о поколении.

А о чем еще писать?

Когда я разговариваю с Юлией, я думаю: «Не все потеряно!» Имею в виду представителей нынешнего поколения ИБД. Имитаторов бурной деятельности. Аббревиатурой их удобнее называть. Но даже и они не лишние. Для чего-то же мы их родили?

Создают презентации, квесты, коворкинги, инсталляции… И ремейки. Песен, фильмов, книг.

А еще – кейсы. Они так говорят.

Не «рассмотрим случай», а «рассмотрим кейс». Я заинтересовался и кое-что узнал. Кейс, в более современном значении, не просто модный чемоданчик для переноса денег или пистолета – в кино показывают. Я сам пистолетов в кейсах не носил. Деньги – случалось. Но, к сожалению, редко. Однажды в таком чемоданчике я перевозил свою первую повесть с правкой великого Астафьева. Кудрявенький Никитка пробегает анфиладой комнат… Мичманы его ловят. Забыл повесть в такси. Рукопись была безвозвратно потеряна. Называлась она «Золотой Жук». Сейчас, спустя тридцать лет, называется «Жук Золотой».

Почему так случилось?

Интрига.

А пистолет удобнее носить в кобуре под мышкой.

Быстрее достанешь.

На самом деле, кейс – случай из практики, который наглядно демонстрирует какую-либо теорию. Рассмотрение и изучение кейсов входит в программу обучения практически по всем современным академическим дисциплинам. Особенно важно изучение кейсов в маркетинге, юриспруденции и медицине… Кейс-метод, кейс-стади. Сегодня, например, изучаем кейс «Пролапс митрального клапана души»! Есть такой – нет ли?

Мне ставили диагноз «Пролапс митрального клапана сердца» в ранней юности.

Потом он не подтвердился.

ИБД не прилетели к нам с Луны. Они не марсиане, а наши дети. А мы их родители. Мы их сами породили и воспитали. А не Обама с Госдепом. Прости меня, Господи! И не Израильская разведка МАССАД нам их подсунула. Кого винить в своих ошибках?

Правда, детство у них было другое. Они сейчас повсеместно приходят в управление. Меняют «красных директоров». Хорошо бы дожить и посмотреть: что у них получится?! Еще интересно узнать, а что они-то думают о нашем поколении? Что-то типа «Оборотни советские, пóжили! Пьянствовали и застой воспевали…»

Большие умельцы управления в удаленном доступе. Знаю одного такого. Мой ИБД в большой должности. Управленец. Возит жену на служебной машине в рабочее время по магазинам, парикмахерским и фитнес-центрам. Как закрыть его кейс «беззастенчивого использования служебного положения в личных целях»? Возит, конечно, не он сам, а шофер.

Стоп! А в брежневское, горбачевское или ельциновское, более близкое нам время, начальники не возили своих жен на черных «Волгах» по рынкам и салонам красоты?!

Яблочко от яблони падает недалеко.

Возвращаясь к литераторству вообще и к поэзии – в частности.

Гении формулировали просто. Пастернак сказал про поэзию, что она в траве. Нужно только нагнуться и распутать. Ну что-то типа этого. Ниже процитирую точнее. Писать про труд сочинителя и не цитировать других авторов никак не получится. Привыкайте! Борис Леонидович выступал в Париже, на Всемирном конгрессе писателей в защиту культуры. На самом деле он не знал, что говорить. Выступить его заставили руководители советской делегации. Шел 1935 год. Машина репрессий была уже запущена. Выписывались ордера на обыски и аресты. Но тотально сажать начали в 37-м. Борис Леонидович вышел на трибуну и, кажется, от волнения, произнес первое, что на ум пришло: «Поэзия… Ее ищут повсюду. А находят в траве…» Зал устроил овацию. Хлопали чуть ли не стоя.

Вспоминают, что на обратном пути, на пароходе, Пастернак беззастенчиво и глупо восхвалял Сталина… Испугался собственных речей? Воспоминания приводит в своей последней книге Женя Сидоров, министр культуры при Ельцине и хороший критик. Книга называется «Записки из-под полы» (Худлит, 2012 г.).

Я вот думаю, по какой причине роман про взволнованного Никитку мне хочется начать обязательно с разлетающихся от шквала морского ветра занавесок в каютах? Наверное, по той же, по какой Пастернак неожиданно стал славить тирана. Чтобы никто не заподозрил меня в отсутствии верности тирану моего детства – романтизму…

Мои первые опусы, написанные лет в восемь, были вороватыми. В буквальном смысле слова. То есть заимствованными, но с вкраплениями собственных строк. Прочитал про первые опыты Пушкина у Брокгауза: «Полудетские песни на чужой голос».

Больше никто в деревне Иннокентьевке стихов не писал! Своих Пушкиных просто не было. Быстро пришла популярность. Что-то вроде славы деревенского дурачка. Взрослые мужики называли меня пацаном с придурью. Я уже писал об этом. А еще – по деревенски – с припиздью. Здесь обойдусь без цензуры. Точнее про начинающего поэта не скажешь.

Подражал Есенину, немного Маяковскому, потом сильно Пастернаку…

Недавно поймал себя на мысли, что они мне все больше нравятся. ИБД. Какие-то они безутешные. Их все чаще называют инфантилами. Не хотят взрослеть, задерживаются в детстве.

Вот что меня с ними роднит!

Они не хотят покидать детства, а я туда не устаю возвращаться.

Кажется, Юрий Кукин спел: «Ну, а в семьдесят так же, как в десять».

Мутируют. У всех длинные, как у пианистов, пальцы. Один профессор объяснил мне: у них другая моторика. Эсмээски бьют, не глядя, с обеих рук. В 12 дня ИБД проводят первые офисные планерки. В час идут пить кофе: «Ка-пучину ха-чу!» В их речевой манере «капучина» звучит как имя прелестницы, ждущей своего заветного часа на пересечении МКАДа и Ярославки. В два заказывают пиццу. Пиццу обязательно! Иначе ты не хипстер. Или роллы, японскую подделку с рисом и бледно-розовыми, словно подкрашенными, лепестками лосося. Я однажды попробовал. До конца дня маялся животом. Даже Ихтиандра звал… Тоже термин из моего дворового детства.

Конечно, не все такие. Но исключение подтверждает правило. Интеллект невысокий. Зато IQ впечатляет. Заработанный где-то в Оксфорде. Одна такая на мой вопрос «Кто такой Калинин?» снисходительно ответила: «Охранник Берии!»

Мой коварный вопрос прозвучал на совещании.

В присутствии многих людей.

Снисходительность обязательна. Тоже кейс. Кейс прощения нас, не видящих толку в татуировках и пирсинге. Помню, как мы кололи друг другу якорьки между большим и средним пальцем. А кое-кто отваживался и на змею, обвивающую кинжал.

Или Маринку – в анфас.

В общем, не забуду мать родную.

Ровно в четыре вечера они гуртом собираются на презентацию. Обсуждать новый маркетинговый ход. Будут там пить розовое винцо, напоминающее брусничный морс с ошметками на дне – нифелями. Теперь уже из пластиковых стаканчиков. И закусывать канапе. Канапе – такие маленькие хлебно-колбасные, сырно-галетные и огуречно-креветочные говняшки на пластиковой шпажке.

Рифма здесь ни при чем. Она случайна.

Мы в свое время пили портвейн «Три семерки» и «Агдам». Однажды на дне бутылки «Агдама» обнаружили таракана. А в булке хлеба, принесенного в редакцию газеты «Молодой дальневосточник», запеченный окурок. Мы тогда там работали целым табуном. Резвились, как молодые жеребята. Потом многие в Москву перебрались. Шли размашистым наметом, а кое-кто и на рысь переходил. Сильно хотелось в столицу.

Никто не задумался – зачем?!

А закусывали мы плавленым сырком «Лето». Про канапе вообще ничего не знали. Сейчас закусываем салатом из сырого тунца и фуа-гра. Деликатес такой французский, из печени гуся. Но не из лягушки.

Лук у поколения ИБД современный. Лук значит вид. Паучьи брючата, словно вцепившиеся мятой пятерней в пах. Наблюдаю с тревогой. Трет ведь! Если там осталось что еще тереть. Пирсинг в бровях. В крайнем случае серьга в ухе. Небрежная и скудная растительность на лице, которую автор недавно, фальшиво сконфузившись, публично назвал, пардон, дрисней. Рабочий день ИБД прошел. Он был наполнен квестами, щебетом юзерского сленга и троллингом друг друга в сети, под никами. Троллинг – форма социальной провокации в интернате. Говоря точнее: оскорбление на грани с подлостью. Дать по морде или вызвать на дуэль некого.

Под «ником» значит инкогнито.

Хочу воскликнуть. Прошу вас, господа! Подписывайтесь своими фамилиями. Никогда не пейте вина с нифелями, да еще из пластиковых стаканчиков!

Не проводите трудовых планерок в двенадцать дня.

Не возите баб-трутней на служебных «Ауди».

Но, может, уже поздно? А?!

Не хочется прослыть замшелым консерватором. Сгущающим краски. Да и от параллелей некуда деваться. Мой друг Женька Розов, первый деревенский стиляга, кок на голове мазал бриолином. 60-е годы прошлого столетия. Штаны-дудочки натягивал чуть ли не с мылом. Сам я, немного позже, пришивал колокольчики к брюкам-клеш. Летом все бросались отращивать моряцкие бороденки. А патлы по плечи, у некоторых со звездочками перхоти на пиджаках, разве лучше оранжево-синих ирокезов?!

Чуть не забыл. Ибэдэшники любят вставлять в речь фразу «на самом деле». Речь выдает нас. Одно время мы, тоже кстати и некстати, вставляли «в натуре». Все опять закосили под уголовников. Шли лихие 90-е.

Сначала я думал, что во мне говорит старческое брюзжание. Знаете ли, обязательное в России, после пятидесяти лет, занятие. Но однажды коллега и друг Гаяз Алимов произнес вслух то, о чем многие боятся даже подумать. В том числе и я. Гаяз сказал: «В 90-е годы прошлого века в стране произошел чудовищный разрыв поколений на ментальном уровне. С каждым годом он увеличивается и грозит стать пропастью. Абсолютно новое явление…

Совсем не изученное».

Произошло то, что они интуитивно назвали кейсом.

А Гаяза недавно не стало…

Все меньше тех, кто мог бы изучать кейсы поколений.

Впрочем, зачем мне замахиваться на глобальный портрет?!

Пусть социологи изучают.

И Общественная палата при Президенте России.

Возьму то, что ближе и что, несомненно, дороже.

Никакой пропасти между нами нет. Моя старшая внучка Юлия не хипстер. И уж ни в коей мере не лишний человек. Она заканчивает Академию печати. Уже работает в дизайнерском агентстве. Получила грант, съездила на стажировку в Германию. Все сама. Я пальцем не пошевелил, чтобы куда-то ее пристроить по блату. Надеюсь, что я имею отношение к формированию ее личности. Кавычки в воздухе, между прочим, тоже ставит. Но в них ли суть?!

Создала, среди прочих, замечательную работу про художника Сальвадора Дали. Его полное имя Сальвадор Доменик Филип Жасинт Дали и Доменек, маркиз де Дали де Пуболь. Попробуйте повторить с первого раза, не глядя в подсказку. Попробовали?! Зато стиль остроусого художника Дали хорошо известен без запоминания.

Текущие стрелки на часах. Слон на тоненьких ножках. Сюрреализм. Все дела…

Текущее время на часах. Из прошлого в настоящее.

Вот главный вектор моего нынешнего сочинения.

Внучка подсказала мне код.

Ответить на ее вопрос, как становятся писателями и поэтами, я, пожалуй, не решусь. Но попытаюсь вспомнить эпизоды из детства, когда мне захотелось что-то выкрикнуть. Или прошептать.

Иногда шепот важнее крика. И может, то, как росли мы, заинтересует тех, кто боится взрослеть. Моих милых ИБД.

Решено!

Если книжка выйдет, обязательно подарю ее любителям кейсов и кавычек. С бриллиантиками в пупке. Ядро целевой аудитории, куда хочется попасть. Делаю посвящение: «Любителям кейсов».

Всего два слова.

Япона-мать

В порт Маго заходили корабли,

Большие корабли из океана…

Две строчки перекочевали в мои детские стихи из популярной песенки про Одессу. Плагиат, конечно. Но тогда такого слова я еще не знал. Всякий раз именно они, две строчки, возвращают меня в интернат № 5 порта Маго-Рейд на Нижнем Амуре. «Май мэймэрикамин бэк», – сказал мне пожилой моряк-японец с огромного судна-лесовоза. Там он работал чифом. Что-то вроде нашего завхоза. Он заведовал хозяйством японского судна. «Моя память возвращается». Вот как переводится фраза японца. И она здесь не случайна.

Моя память сейчас возвращается.

Как возвращается в отчий дом уставший и продрогший в дороге путник. Он долго шел по каменистому ущелью. Или по пустыне. И ветер дул ему в лицо. Ветер памяти никогда не дует в спину. Иногда он дует особенно яростно. И тогда он становится сквозняком вечности. От ветра и солнца, и, конечно, от времени, лицо покрывается морщинами. Которые быстро превращаются в шрамы. Утром, когда я бреюсь, смотрю на себя в зеркало. Вижу лицо человека, почти незнакомого мне. Говорят, что лицо – записная книжка. И только глаза выдают того, кого я сейчас вспоминаю. Все младенцы на фотографиях похожи друг на друга. Милые существа. Почему же потом мы становимся монстрами с брежневской монобровью и тяжелыми подглазьями? С нефиксированным взглядом и дрожащими пальцами. С дряблой кожей и неблагородными патлами желтоватых седин…

Ни ирокез, ни пирсинг не помогут. И даже пластиковая хирургия.

Может, только сейчас мы становимся похожими на себя, настоящих?!

Путник в холщовом рубище, с посохом и нищенским мешком за плечами. Может, он возвращается с каторги. А может, с войны. На которой он никого не победил. Даже себя. Или он только что вырвался из плена. А пряников, как всегда, не хватило на всех. Так возвращался из дальневосточного лагеря на Тамбовщину старый зек, которого я не смог позабыть.

Порт Маго расположен на Пальвинской протоке. В самом низовье великой реки. Мы уже тогда, во времена застоя, вовсю торговали с Японией лесом. Правда о том, что страна живет в глубоком застое, мы узнали позже. И летом, во время навигации, на рейд порта Маго заходили на погрузку японские суда-лесовозы. Все названия тяжелых, как утюги, посудин заканчивались на слово «мару». Огромные и рыжие корабли, похожие на монстров. Их борта покрывались ржавчиной от штормов, морской соли и ветра. Краска облупалась и висела клочьями. Во время стоянок в порту Маго матросы опускали люльки и заново красили борта своих кораблей.

Мой новый знакомец из страны восходящего солнца, так называли тогда Японию в газетах, жил когда-то на Сахалине. И, кажется, он даже воевал с нами. Японию тогда еще обзывали «культиватором милитаризма». Для многих стран в советской прессе были свои определения. Я их хорошо помню. Америка – страна желтого дьявола. Англия – страна туманного Альбиона, Израиль – пульсирующая матка сионизма. Ну а Япония, стало быть, теплица милитаризма.

Чиф-завхоз, когда-то нами плененный, строил дома в Хабаровске. Они все были желтого цвета. Дома, а не японцы. Такими и стоят до сих пор. С японцем у меня был ченьджь. То есть обмен. Так у нас в интернате называлась фарцовка. Я и мои дружки учились в девятом классе. Старшеклассники. Считалось, что мы уже взрослые.

Мы, комсомольцы, и пионеры тоже – на подхвате, тайно носили японским морякам красную икру, черный хлеб и желтое сливочное масло. В обмен получали газовые косынки, мужские галстуки, жевательную резинку чуин-гам и модные рубашки-батники. Первые оборотни советского режима.

Пограничники и кагэбэшники нас ловили.

Вот вам поколение будущих строителей коммунизма.

Которое кого воспитало?! Правильно! ИБД.

Волга всегда впадает в Каспийское море.

А Амур – в Татарский пролив.

В тот раз я предложил пожилому завхозу несколько небольших баночек красной икры. Рассказ о махинациях с баночками, обернувшихся для нашей интернатовской банды чуть ли не уголовным делом, впереди. И еще я показал ему набор открыток о Сахалине. Дешевые глянцевые картинки. Рыжие сопки, распадки с фиолетовым багульником, речки и прыгающий на перекатах лосось. Была уже осень, и нерестовые речки побережья кипели от рунного хода кеты, рыбы, приносящей в наши края несметные богатства.

Японец от икры отказался. Взял только открытки. Он сказал, что на Сахалине у него осталась женщина по имени Галина. Как и большинство японцев, букву «эл» он не выговаривал. Получалось Сахарин и Гарина. Его меймори оказалась сильнее мирового деликатеса. Кетовой икры у нас в деревне всегда было много. Хочется написать – как грязи. Но такое сравнение для икры будет обидным. Рыжеватая, прозрачная… Тысячи маленьких мандаринов, заряженных энергией великой реки, океана и солнца!

Вот какова наша нижнеамурская икра…

Не стесняйтесь, пробуйте… Набирайте прямо ложкой!

Итак, в порт Маго заходили корабли, большие корабли из океана. Дальше там, в моем поэтическом опусе, что-то таяло, разумеется, в дали – для рифмы, и выплывало. Из тумана.

Тоже для рифмы.

Но в принципе я почти не врал. Разве лишь насчет океана. Правдивей было бы написать море. Однако же к «морю» сама собой просилась рифма «горе». Что напрочь сбивало романтический ветерок, который наполнял парус моего поэтического кораблика.

Поэтому, стало быть, океан.

Я был начинающим поэтом, пионером, внуком большевика и фарцовщиком. Одновременно. Так бывает. В дальнейшем жизнь многократно подтвердила мой оксюморон – соединение, казалось бы, несоединимого.

Не поленюсь и приведу отрывок из беседы с недавно открытым мною писателем Нагибиным. Не поленитесь и вы прочитать: «Двойственность была жуткая. Помню, художник Осьмеркин, художник талантливый, но забитый, затертый. И Кожебаткин – это был издатель, о нем много пишет Андрей Белый, он с ним дружил, такой старик с красным носом… Была чудесная осень, мы поехали в Сокольники, набрали охапки листьев – красных, желтых, мраморных… Я зашел в комнату, а мама, Осьмеркин и Кожебаткин сидят, пьют водочку. Осьмеркин украсил комнату листьями, я даже остолбенел от такой красоты. Кожебаткин, уже пьяненький, говорит матери: „Ксения, Ксения, зачем им (то есть большевикам) эта осень, это золото? Они сделали свое грязное дело слякотной порой. Ксения…“

Они рыдали и пили. Я в это время уже начал кое-что смекать. Мне было 14 лет. Я свернул ватман трубкой, зашел в церковь, истово помолился за маму, за бедного Кожебаткина, за Осьмеркина. Помолился и пошел на совет отряда утверждать номер „Воинствующего безбожника“, редактором, художником, издателем и единственным читателем которого был я. И в моей душе был полный покой. Я не мучился. Сейчас я никак не могу этого понять…»

Прошу прощения за длинную цитату.

Никакой двойственности не чувствовал и я.

Мне, правда, уже было 16 лет.

И смекал я не кое-что, а многое.

А стал я популярен, вне всякого сомнения, еще раньше, в шестом классе. И в деревне Иннокентьевке, и в Магинском интернате. Сообщаю об этом как о данности. Безо всякой рисовки. Детский поэт Рутен Аешин, сотрудник районной газеты, приглашал меня на семинары в недалекий от Маго районный городишко Николаевск-на-Амуре. Пройдут каких-то четыре года, и меня, вместе с моими новыми дружками Леней Школьником и Сашей Урванцевым, назовут надеждой дальневосточной поэзии. Хотя сегодня звучит грустновато. Остаться несбывшейся надеждой… Чувствуете печаль? Как сейчас говорят мои воспитанники, юные корреспонденты, печалька.

С юнкорами я занимаюсь в студии «Новый фейерверк».

Учу их профессии репортера.

«Новым фейерверком» назывался рукописный журнал, который мы выпускали с Леней и Сашей на первом курсе филфака. Только что советские танки вошли в Чехословакию. Мы выражали свое несогласие и печатали сомнительные анекдоты. Позже, после нашего разоблачения, их назовут антисоветскими. Не верьте тому, что всего лишь несколько человек, меньше десяти, вышли на Красную площадь с протестом против танков. По стране их было сотни. Если не тысячи. Главного редактора «НФ» Володю Сополева исключили сначала из комсомола, потом из института. Он ушел служить в армию. Меня тоже исключали. Но я восстанавливался. Апелляцию подавал даже в ЦК ВЛКСМ. В апелляции я писал, что хочу быть в первых рядах советской молодежи. Передовой и смелой, лучшей части нашего общества. И что я, внук партизана и большевика, выступаю за социализм с человеческим лицом. Без комсомола мне никак нельзя. Я никогда не был диссидентом. И в социализм с человеческим лицом верил.

Интересно, что никого не посадили. Последний вердикт, записанный у меня в учетной карточке члена комсомола: «Объявить строгий выговор за политическую близорукость и беспринципность».

В свое время моего деда Кирилла, как троцкиста и пособника японского милитаризма, ссылали на Сахалин. Вместе с его дружком Айтыком Мангаевым. Откуда сбежали – туда и вернулись.

Социализма с человеческим лицом не получилось.

Что мы строим сейчас – никто не знает.

Вот китайцы знают, а мы – нет!

Мне кажется, что даже Путин не знает.

Хотя он очень целеустремленный человек.

Леня стал известным израильским журналистом, живет в Иерусалиме. Выпускает интернет-газету «Мы здесь». Пять лет был главным редактором старейшей еврейской газеты «Форвертс» в Америке. Я к нему ездил. И в Балтимор, и в Иерусалим. Мы не потеряли друг друга. Саша Урванцев на даче под Хабаровском выращивает саженцы деревьев и цветы. Неплохое занятие для поэтов. И императоров. Правда, Римский император Гай Аврелий Валерий Диоклетиан, что было известно в наши годы любому восьмикласснику, выращивал капусту.

Кажется, не многие юнкоры знают про Гая Аврелия Диоклетиана.

Не думаю, что для них такой пробел в знаниях удручающ.

В дальнейшей моей жизни никто и никогда так не бегал за мной по коридорам, как бегали третьеклашки школы вместе с моей младшей сестренкой Людкой. Младшей, по отцу. Мамы у нас были у каждого своя. А отец один. И никто с таким восторгом не шептал мне в спину: «Во-он он! Шурка… Тот самый. Он печатает стихи в газете!»

В детстве меня звали Шуркой. Никитка – просто слащавый поэтический образ, навеянный графом Толстым.

Газета называлась «Ленинское знамя».

Никто и никогда так не бегал за мной…

Позже я прошел по другим коридорам. Даже и царскими палатами хаживал. Не говоря о сенате США или о том же парламенте Великой Британии. Тогда меня уже звали Алексом. От Шурки до Алекса очень длинный путь. «Не реальный!» – говорит Юлия, подсказавшая тему моего нынешнего сочинения «Как я провел этим летом». Только, наверное, точнее будет не «этим летом», а «этой жизнью». Здесь я использую грамматически неправильное согласование слов. Прием называется, как вы сами догадались, анаколуф. К анаколуфу близок эрратив – систематическое нарушение синтаксиса. Проще говоря, заумь. Впрочем, к теме лишних людей и «потерянного» поколения обозначенные приемы никакого отношения не имеют.

Разве что к писательству.

Иногда мне кажется, что тот путь прошел какой-то другой человек.

А вовсе не я.

Лицо в утреннем зеркале подтверждает мою догадку.

Принцесса Тайланда однажды царственно протянула мне руку. Ладонью вниз. Следуя строгому королевскому протоколу, я полз к ней на коленях примерно метров десять, елозя черными, к смокингу, брюками с лампасами по ворсистому белому ковру. Приложился к узкой, блистательной ладони. И никто, включая тайскую принцессу и нескольких премьер-министров, и даже двух президентов, Израильского и Чешского, никто не закатывал в восторге глаза и не приходили в экстаз от того, что я печатаю свои стихи, очерки и рассказы.

Уже не только в районных и окружных газетах.

Детская слава несравнима даже со всенародным обожанием. Например, Аллы Пугачевой. Или «всесоюзного кирпича» Стасика Садальского. Одно время мы с ним дружили. По улице с Садальским пройти было невозможно. Выстраивалась очередь за автографами. Ко мне не выстраивалась. В отсутствие листочка бумаги или открытки, просили расписаться даже на денежке. Купюре в десять или больше рублей. Стасик, конечно, расписывался. Даже на рыжем рубле. Не брезговал. Угощал поклонников шампанским у ночных ларьков. Так назывались в 90-е годы прошлого века торговые ларьки многочисленных шанхаев, раскинувшихся у станций метро в Москве. Но свою роль Кирпича, карманника из говорухинского фильма «Место встречи изменить нельзя», Садальский ненавидел. Сам мне рассказывал. Сдружились мы с ним еще и потому, что Стас тоже был воспитанником интерната. Его обижал отец, меня отчим. Многое в нашем детстве совпадало. До сих пор жалею, что наши дорожки как-то разошлись. В отличие от Садальского, я свою роль начинающего поэта люблю до сих пор. Иногда я думаю, что ничего более значимого в моей жизни не было. Лучше быть Наполеоном в деревне, чем никем в Париже. Все знают.

Те, кому по ночам не дают спать маленькие и, подозреваю, злобные пульсики тщеславия, в детстве не получили искомого. Меня они не тревожат. Потому что я получил свое еще в шестом классе. А в десятом я уже играл Паратова в школьном драматическом кружке. Не «кирпич» Садальского, конечно. Не так пронзительно. Но некоторые полногрудые крановщицы в зале плакали. «Так не доставайся же ты никому…» Ба-бах! Помните?! Лариса Гузеева, исполнительница главной роли в фильме Михалкова, снопом валится на палубу корабля. И закатывает глазки.

А с Никитой у нас оказались похожи тембры голосов.

Многие замечали. Больше ничего. Кудрявый Никитка все еще бегал за мной следом по коридорам интерната и будил меня по ночам своими сладкими грезами.

Скажу вам больше. Детская слава бессмертна. Старые, седые и лысоватые, мы сидим с Леней Школьником в пригородном ресторанчике Иерусалима. Наливая мне рюмку прекрасного порто, густого и тяжелого, как кровь португальских пиратов, он говорит: «А помнишь как ты, завывая, читал свои стихи на нашем первом поэтическом вечере? Кажется, девятый класс? Или восьмой? А ведь ты тогда про Бродского еще ничего не знал».

Я, не зная стихов Бродского и ни разу не слыша Иосифа, подражал его манере декламировать строки. Завывал, стонал и почти пел. Где Иосиф Бродский, нобелевский лауреат, и где Шурка Куприк, доморощенный поэт с берегов Амура? Рифма «корабли – в дали»… Про Бродского мне вообще-то сам Ленька и рассказал. Подарив маленькую книжку поэта. Как-то странно, впрочем, изданный сборник. В виде перекидного блокнотика, стихи набраны мелким шрифтом. Чуть ли не нонпарелью.

Сравниться со мной популярностью в детские годы могли разве только рыжий Серега Бурыхин по прозвищу Бурыха и усатенький Хусаинка Мангаев. Мои дружки и односельчане.

Хусаинка, по кличке Пыжик, бил чечетку. Позже мы узнали, что все культурологи чечетку называют степом. Но мы культурологами не были. А Серега в схватках портовских бригад, когда Магинские шли на Рейдовских, применял бойцовский прием, который назывался «брать на калган». Дрались отчаянно. Неожиданным ударом своей головы он валил на землю даже взрослых парней-мореманов, если те обижали нас, интернатовских. Степист, калганщик и поэт. Мы были звездами Амурского лимана. Ну… Давайте скажем скромнее и современнее: мы так сами себя позиционировали. А кто в юном возрасте не грезит о пьедесталах?! Одна молодая женщина, художник Настя, признавалась мне в том, что все детство мечтала быть чемпионкой… по спринту! Ревущий стадион, гаревая дорожка, команды спортсменов изо всех стран мира. Есть и чернокожие. Как известно, лучшие в мире бегуны. И вот финал! На финише она обходит всех. И прибегает первой, держа в руках флаг России.

Или тогда еще алое полотнище СССР, со звездой?

Победа снилось девочке почти каждую ночь. Сейчас Настя рисует акварели. К сожалению, не все их увидели и купили. И один раз в неделю она ходит на фитнес с толстыми тетками. Самое тяжелое упражнение у них называется «планочка». Надо беспрерывно и методично отрывать жопку от коврика на вытянутых руках. Некоторые отрывают уже «булки». Но ведь мечта-то осталась?! И уже никакая другая мечта, понурая как кляча, не заменит прекрасную, детскую. Почему понурая, как кляча? Вспомните, о чем мы мечтаем в жизни взрослой. Домик на испанском взморье, серебристый «мерседес», счет в банке… Разве может такой «суповой набор» сравниться с тем, когда вы на финише, в последнем прыжке, рвете, как тузик тряпку, негров!

И американцев тоже.

Ну, хорошо – афроамериканцев. Чтобы не быть обвиненным в отсутствии политкорректности.

Но девочка мечтала именно так.

Она обходит на финише негров!

И – знамя над головой…

Мы не давали друг друга в обиду. Могу уточнить лишь одно: в портовских боях признанная слава стихотворца и чечеточника никакого значения не имела. Другое дело калганщик! Мы вставали равнобедренным треугольником, спиной друг к другу, отбиваясь, как могли, но именно Серегин прием обеспечивал нам победу. Внесу лишь скромную ремарку.

Однажды я вихрем налетел на приблатненного урку, замахнувшегося ножом на Бурыху, и столкнул противника с обрыва.

Я был самый маленький в классе, щуплый и пронырливый.

Шкет. И я заслуженно носил кличку Куприк.

Острословы в деревне не переводились.

Адольф Лупейкин авторитетно заявлял, что «мару», с японского, море. Лупейкину надо было верить. Он ходил в хромовых сапогах, в габардиновых, цвета «тухлая сирень», брюках с напуском, в тельняшке и кожаной куртке. С напуском особый вид: брючины не просто заправлены, а с некоторым наплывом, волной ниспадают на голенища блестящих сапог. Адольф работал на дебаркадере старшим матросом. Напомню здесь вкратце. Знакомясь с симпатичными городскими девахами, он небрежно представлялся: «Лупейкин Адольф – дебаркэйдер-мэйстер!»

Он думал, что так звучит иностранней.

Дебаркэйдер Адольфа Лупейкина – облезлая и ржавая баржа, которая называлась «Страна Советов», стоял, навечно пришвартованный к берегу. Лупейкин был настоящим мастером! По женской части. Он и жил на дебаркадере, в тесной каморке, куда в итоге попадали на рандеву все, или почти все, залетные городские девахи. Лупейкин, конечно, тяготел к морскому делу. Рандеву – специальный морской термин, означающий заранее назначенное место встречи или соединения. От французского rendes-vous. Красивым словом рандеву Лупейкин называл то, что происходило в его каюте и что слегка описано автором в первой части «Жука» под кодовым названием «на стон пошла». Распаренный Лупейкин выскакивал из своей пиратской каюты, заправляя рубаху в брюки, и трагическим шепотом объявлял притихшим Бурыхе, Пыжику и Куприку, ожидающим его на корме: «На стон пошла!» Мы тогда уже примерно догадывались, что происходило в берлоге Адольфа, но нисколько не осуждали его очередную зазнобу, появляющуюся чуть позже Лупейкина на палубе «Страны Советов». И смущенно оправляющую летний сарафанчик. Лупейкин по-доброму шутил: «А ты боялась… Даже платье не помялось!» О мужских подвигах Лупейкина ходили легенды. Адольф был неоднократно бит уязвленными мужьями-рогоносцами. В деревне измену, грех и позор скрыть практически невозможно.

У них, стало быть, «мару», а у нас «Страна Советов» под командой усатого красавца Лупейкина. Позже, в жизни взрослой, я неоднократно убеждался в том, что красивые женщины предпочитают усатых мужчин. И еще почему-то лысых.

Лупейкин в полной мере отвечал их параметрам.

Впрочем, обладая, видимо, и другими, нам пока не ведомыми, достоинствами.

Хусаинка Мангаев, получеченец-полутатарин по национальности, уже к седьмому классу имел отчетливые усики, пробивающиеся над верхней губой. Что послужило решающим фактором.

Самая красивая девочка нашего класса по фамилии Тепленькая. Новенькая. Она выбрала Пыжика. Ее отца, майора Тепленького, перевели из города в нашу деревню охранять огромные нефтеналивные баки.

Самая красивая по моей, конечно, версии. Ее звали Лариса.

Тоже неслабо – да?! Лариса – еще и Тепленькая!

Мы сидим на причале, пахнущем смолой, пеньковым канатом и йодом. Так пахнут морские водоросли. Уже вечереет, пробивается закатное солнце, и чайки белым крылом, косо, падают в свинцовую гладь Амура. И мы смотрим, как в узкую Пальвинскую протоку, похожую на фиорд, вползает, словно монстр, очередной японский «мару».

О!

Он просто прекрасен, наш корабль-мечта в ржавой чешуе, с огромными якорями на скуле – ударение на последнем слоге. Так моряки называют нос судна, омытый солеными водами и обласканный ветрами всех широт. Он мог прийти в наш порт только из океана! Разумеется, каждый видит себя на капитанском мостике, у штурвала. «Доставай!» – командует Пыжик. Из школьного ранца я достаю тушь и иголки.

Сейчас мы будем колоть друг другу якорьки во впадинке между большим и указательным пальцем. Придет Лупейкин и покажет, как правильно делать татуировку: змея, обвитая вокруг стилета. Стилет – обоюдоострый кинжал. Мы говорили – кенжик.

Много лет спустя после описываемых событий я разговорился в Токийском университете с лингвисткой, уважаемым профессором Херуми-сан. К тому времени я уже кое-что знал про Японию. Древняя культура, конфуцианство, глубокие иероглифы, хокку, Мацуо Басё… То да се. В общем, все дела! Как говорит Юлия. К примеру, я знал, что добавка к японскому имени суффикса «сан» всего лишь нейтрально-вежливое обращение, сродни русскому «вы». А вот «тян» совсем другое дело!

Другой коленкор, как говорил Лупейкин. Лупейкина, кстати, хотелось бы здесь, в возникающем контексте, называть сансэем. Сансэй – уважительное обращение к учителю. Сейчас еще появилось словечко коуч. Адольф Лупейкин, коуч… Как-то не очень. Пузыристо.

Хотя кто же он был, если не сансэй, наш наставник Лупейкин?! В кружке юных корреспондентов я запрещаю называть меня коучем. Но сансэем меня не называют. Просто не знают японской эстетики. Надо учить…

Ну а «тян» – японский уменьшительно-ласкательный суффикс, применяемый в близких отношениях, Что-то сродни нашим Катюша, Настенька, Валечка. Херуми, несмотря на толстые очки в роговой оправе, мне сразу понравилась. Она была молодой, стильной и очень женственной. Отдаленно она мне напомнила Тепленькую. Не столько внешностью, сколько притягательным образом. Таких называют манкими. Хоть в России, а хоть и в Японии. Тепленькая, та, конечно, была блондинкой. Не блондинку полюбить в юном возрасте просто нереально. Не знаю, как сейчас.

А Херуми была с черными, блестящими волосами.

В свойственной не только мне, но и всем воспитанникам сансэя Лупейкина манере, я с ходу перешел на «тян». Херуми, к слову, и не возражала против такой фамильярности. Только заразительно хохотала, когда я называл ее с приставкой «тян». То есть по-русски такая вольность звучала бы, как Херуша, Херушечка, Херустенька…

Примерно, конечно.

Херушечкой вслух я ее ни разу не назвал.

Херуми-тян была слависткой и неплохо говорила по-русски. Я тут же рассказал ей историю про японца, который долго жил в России, стал у нас славянофилом. Чуть ли не старовером. Потом вернулся в Японию и на первой публичной лекции перед студентами-филологами произнес по-русски замечательную речь. Понятно, что он произнес ее с неподражаемым японским акцентом: «Я очень дорго жир в России. Десять рет. И я там выучир десять тысяч сров! Теперь они все здесь…» Он помолчал, припоминая – где? Потом ткнул себя пальцем в голову и пояснил: «В (цензура)!»

В одном мягком месте.

То есть, возвращаясь к терминологии Лупейкина, японец-языкознанец пошел на стон. Херуша хохотала так, что мы оба чуть с дивана не свалились. Сама она буквы «эл» и «эр» не путала, но слегка картавила. Мы сидели на деревянном диване в милом садике университетской библиотеки с карликовыми деревьями в кадках – искусство бонсай, и песочком в специальных лотках, который надо было разравнивать деревянными грабельками. Успокаивает. Я давно также заметил, что умным и красивым женщинам некоторая нагловатость в мужском поведении нравится больше, нежели чопорная вежливость, стерильная застенчивость, или, не дай бог, глупый пафос. И, что совсем безнадежно, тупое самолюбование.

Главное, конечно, не перебирать. В наглости. Чтобы подойти к последнему этапу мускулистым и бескомпромиссным.

Лупейкин никогда не перебирал. И нас учил тому же.

Желая блеснуть оперением перед маленьким, но чертовски симпатичным профессором, я небрежно обмолвился, что «мару» с японского, конечно же, «море». Уж не припомню сейчас, почему мы с Херуми так быстро перешли с узкофилологического на романтически-возвышенное. С тем легким бризом, который наполняет паруса твоего кораблика упругим ветром надежды. Может быть, только потому, что сам я всю жизнь мечтал стал моряком. Да хоть бы и старшим матросом на дебаркадере, стоящем на берегу Амурского лимана, перед входом в Японское море.

Но Херуми вдруг построжала и, поправив очки, достаточно строго сказала, что «мару» в японском переводе имеет очень много значений. Ласковая добавка к имени мальчика – например, Алекс-мару. Зáмок – в смысле старинный замок. И горшок. И даже, простите, экскременты. То есть, говоря по-ленински, гоуно. Тут она как-то, сама того не ведая, подопустила мой романтизм на землю. Парус мокрой тряпкой обвис на мачте, а оперение на глазах поблекло. Правда, Херуми поспешила добавить, что у японцев есть божество Hakudou-maru, которое опустилось с неба и научило японцев строить корабли. Может быть, поэтому и «мару»? И еще есть значение слова – глаз. Видел ли Алекс-сан нарисованный глаз на борту тех японских судов, которые он встречал в своем детстве в порту Магау?! Да-да, я ошиблась, то есть – Маго.

Алекс-сан такой глаз видел. На острых, как скулы, корабельных носах судов, бросающих свои разлапистые якоря на Рейде морской сплотки. Так назывались грузовые причалы, куда из ближайших нижнеамурских леспромхозов приводили рекой и морем длинные плоты бревен. Плоты тянули трудяги-«Жуки». Так их все называли. Жуки. Маленькие, но сильные суденышки черного цвета, с золотыми отводами по бортам и на капитанской рубке. На одном из таких суденышек ходил капитаном мой отец Иван. Моя младшая сестренка Людка родилась в его новой семье.

Глаз на носу судна нам был совершенно непонятен!

Впрочем, как и многое в поведении японских моряков.

Тут необходимо сделать небольшое пояснение, чтобы не запутать читателя. Деревня Иннокентьевка, где я родился и где находилась штаб-квартира Лупейкина – дебаркадер «Страна Советов», географически отдалена от порта Маго-Рейд на несколько километров. Совсем недалеко, но разница огромная. Как, предположим, между Москвой и моим нынче любимым городком Ростовым, что на Золотом Кольце. В Иннокентьевке рыболовецкий колхоз, просмоленные кунгасы, несколько улиц, скала Шпиль и ржавая баржа «Страна Советов», имевшая прочную славу мужского клуба. А Маго-Рейд – портовый поселок с пограничниками, которые досматривали японские суда, со стационарной больничкой, несколькими школами, нашим интернатом № 5, причалами для сухогрузов, кранами, похожими на цапель, Домом культуры, в котором два раза в неделю мы играли на танцах. И, наконец, с Клубом интернациональной дружбы.

Куда и направляются сейчас японские моряки, отпущенные чифом-капитаном на берег со своих многотонных мару. Кроме капитана, чифом на японских судах называли распорядителей судового хозяйства. По-нашему говоря, завхозов. Уточнение имеет важный смысл. Обмен икры на японские ручки, косынки и кофточки мы налаживали через чифов-завхозов.

Капитаны не опускались до фарцовки. А может, у них действовала коррупционная схема: чиф-капитан – чиф-завхоз.

Картинка перед глазами.

Они идут по портовому поселку в Клуб интернациональной дружбы. Слегка кривоногой толпой, низкорослые, прищуренные, с жесткими черными волосами на голове – все прекрасно одетые! Снежно-ослепительные водолазки, синие джинсы, туфли-лодочки. Не трудно догадаться, что на выпускной вечер в десятом классе мы – все шестеро пацанов, музыкантов самодеятельного секстета – были одеты в белые японские водолазки, в битловки – такие литые костюмы, где пиджаки без воротников, по моде, введенной легендарными битлами, и в лаковые штиблеты, которые мы уже перестали называть по-иннокентьевски баретками, а называли, как истинные магинцы, корочками! Хочу только заметить, что на дворе 1968 год. Московским стилягам и модникам такие наряды и во сне не могли присниться! При этом, где Москва с Меккой всех фарцовщиков – гостиницей «Националь», и где порт Маго, с его КИДом?! Нас разделяли тысячи километров. Чудаковатые иностранцы из знаменитой страны восходящего солнца вошли в наше, по-нищенски опрятное, детство, как нож входит в желтое сливочное масло. Сравнение, без натяжки, вполне уместное. Мы менялись с японцами не только на красную икру и на открытки с видами Сахалина. Сливочное масло, черный ноздреватый хлеб и октябрятские значки с портретом кудрявого Володи Ульянова тоже были в ходу. Пользуясь сленгом тех незабвенных лет, они неплохо хиляли на обмен.

Геннадий Кияшко, преподаватель музыки и бессменный руководитель секстета, делает мне тайный знак. Я выхожу на авансцену с аккордеоном, который тянет меня к полу. Надо заметить, что еще в девятом классе я стоял на уроках физры последним в строю. Но и в интернате, и вокруг него, в порту Маго, уже не было ни одного человека, который осмелился бы публично обозвать меня шкетом. Мой дружок калганщик Бурыха играл в нашем секстете на баяне. Мы начинали с популярного танго того времени: «Опять мы с тобой повздорили… Ну зачем? Почему?» Песню по радио исполняла Майя Кристалинская. Вся страна слушала. Там были такие слова: «С утра ты сегодня хмуришься. До сих пор, до сих пор. Молчишь, не глядишь, и куришь все, тянешь свой „Беломор“. А мне до тебя только шаг всего…»

И тут вступал на трубе Кияшко.

О!

Как он вступал!

Фактически после высокой и чистой рулады трубы Кияшко весь танц-зал трепетал в восторге.

Тела танцующих пар слипались.

Все начинали чувствовать друг друга.

Пацаны в нашем секстете уже вовсю пробовали «Пис» с фильтром – замечательные японские сигареты. Сам же я первый раз бросил курить примерно в шестом классе. Учительница по литературе сказала: «Тебе надо бросить курить. Займись поэзией. У тебя получится…»

Поэзия не считалась в нашей среде серьезным занятием. Лить кастеты из свинца на вершине утеса Шпиль совсем другое дело! Но меня все время тянуло рифмовать. Кудрявый мальчик Никитка гонялся за мной даже на переменах. Наследник морского рода. К концу шестого класса районная газета «Ленинское знамя» опубликовала подборку моих первых стихов. Кроме «В порт Маго заходили корабли» там были и такие строчки: «Фуражка и кортик. Тужурка… И холмик промерзшей земли. И я – интернатовский Шурка. И в море его корабли».

Море уже вовсю рифмовалось с горем. Мы тогда взрослели рано. Может, потому, что родились вскоре после большой войны.

Отца не стало, когда мне было двенадцать лет.

Тогда же я, действительно, впервые бросил курить.

Но когда наша солистка Люба, крановщица, выводила, одетая под Кристалинскую – с платочком на шее, про «Беломор», я доставал и закуривал на эстраде… папиросину! По тем временам неслыханная дерзость. Сейчас такой прием называется креативом. Фишку придумал Кияшко. Даже видавшие виды японские моряки – уж они-то по ночным барам пошастали, верно, вволю – отлипали от своих русских партнерш, с восторгом смотрели на меня и хлопали. Честно говоря, я тогда еще не знал, что коноплю лучше всего забивать в папиросу, нежели в сигарету. Про наркотики мы даже не слышали. В тот момент я думал только об одном. Как бы, вкусно затягиваясь дымком, с позором не переломиться под тяжестью аккордеона на глазах у публики. Аккордеон был полным. То есть не четверть и даже не половинка. С двенадцатью, кажется, регистрами. Он висел на мне перламутровым гробиком и доставал до колен.

Я, если совсем по-честному, все еще оставался Куприком.

С косой челкой и двумя фиксами на передних зубах.

Не хватало только жимов.

Великолепных хромовых сапог.

И габардиновых брюк цвета «тухлая сирень».

Понятное дело – с напуском.

По части раскованности японские моряки обгоняли нас всех.

Они играли в бейсбол на открытой площадке. Той самой, на краю которой я спас Бурыху от удара подлого ножа. Бейсбол отдаленно напоминал русскую лапту. Мы собирались вокруг площадки. Среди нас были и девчонки-одноклассницы. Разинув рты, мы наблюдали за тем, как свистели мячи, гортанно кричали моряки, припадая на одно колено. Они ловили в специальную ловушку, похожую на кожаную рукавицу, летящий мячик, запущенный ударом ловкого и сильного игрока. Иногда японцы промахивались. Мяч улетал с игрового поля и катился вниз. Площадка заканчивалась обрывом. Мы, наперегонки, кубарем катились под откос, чтобы первым принести мячик. Как я уже заметил выше, я был очень проворным и часто первым достигал цели. До сих пор помню упругую и шершавую поверхность бейсбольного мяча в своей потной ладошке. Приносящий мяч немедленно получал в подарок от игрока пластинку жевательной резинки. Она у них лежала в маленьком карманчике у пояса ослепительно белых брюк. Так дрессировщик зверей держит в специальном мешочке на ремне кусочки мяса. Ап! И тигры у ног твоих сели.

Чуин-гам – вот как называлась вожделенная награда. Почему вожделенная? Да потому что японская жвачка по вкусноте и фруктовому аромату не могла сравниться даже с нашими лучшими интернатовскими лакомствами. Конфетами «Подушечки» и фруктовым киселем в маленьких брикетах, по 17 копеек за пачку. А полученную пластинку чуин-гама надо было сразу делить Пыжику и Бурыхе, оставляя себе долю чуть поменьше. В интернатах, да и в детских домах тоже, так принято. Нельзя из общей тарелки брать последний кусок хлеба, когда рядом с тобой за столом сидят пять гавриков. И любимая ребятишками присказка – сейчас бы сказали слоган – «Сорок один, ем один!» всегда заменялась на «Сорок семь, дели всем!» Конфеты «Ласточка» и рыжие, похожие на зверьков, мандарины, мы получали два раза в год. Перед Днем 7 ноября и 31 декабря. По четыре конфетки и по три мандарина в одни руки. Те же самые, поцарапанные, с цыпками между пальцев.

Впрочем, нет! Кажется, ошибся. Мандарины мы получали только под Новый год. А перед днем Великой Октябрьской Социалистической революции – кто не помнит, дата праздника 7 ноября – нам давали китайские груши. Больше похожие на примороженную, но сладкую картошку. Примороженные груши вспоминаются не случайно. Однажды мы с Пыжиком зарыли свои мандарины в снег. Со временем я узнал, что многие дети так делали. И художница акварелей – чемпионка по бегу, мечтавшая на финише обогнать негров, и моя любимая критик «И-и-и?», тоже зарывали мандарины в снег. Но они свое детство провели в Москве и в Тверской губернии. Где снега не идут ни в какое сравнение с нашими, дальневосточными. Они здесь просто жиже, снега среднерусской полосы. Детям кажется, что, охлажденные, мандарины, рыжие мордочки, в несколько раз вкуснее.

Мы заигрались на горке, а когда вспомнили про мандарины, уже смеркалось. Перерыли весь снег на обочине, у крылечка интерната, за горкой-ледянкой. Мандарины как сквозь землю провалились. Точнее, сквозь наст. Пришел Серега, склонный к математическому анализу. Контрольные по алгебре я списывал у него. Зато он у меня – сочинения по литературе. Серега разделил снег на квадраты и заставил методично, по секторам, перерыть большую площадь. Мандарины нашлись уже совсем поздно. Шесть окаменевших трупиков. Морозы зимой у нас переваливали за тридцать.

В теплой интернатовской спальне мандарины превратились в какой-то буро-фиолетовый жидкий кисель. Тухлая сирень. Бурыха, обреченно сопя, достал из своей тумбочки своих три заветных мандарина. Сохраненных.

Конфеты «Ласточка» или «Цитрон», с какой-то невероятной начинкой кисло-ванильного вкуса, до сих пор украшают стол моего любого дома. Хоть на улице Народного ополчения в Москве. Я там изредка ополчаюсь. В подмосковном поселке Заветы Ильича – Ярославского железнодорожного направления. В Тверской глубинке, где у меня теперь есть крестьянская избушка. Перестроенная в финском стиле. Я там скрываюсь от избыточных радостей мира. А хоть и в Лондоне, на улице Нескучных Садов дядюшки Ворвика. Вот как я переводил, достаточно смело, название той цветущей улочки, где я жил когда-то, в начале девяностых.

Да.

Я там жил.

И меня звали уже не Шуркой, а Алексом.

Так оказалось, что теперь у меня много домов. Но радости, как выясняется, не стало больше. Сколько же ее было в интернате, когда нашлись мандарины! Даже и перемороженные.

«Угощайтесь!» – предлагаю я своим гостям, друзьям, детям и внукам, приходящим ко мне встретить Новый год. «Ласточки» и мандаринов много. Всем хватит. «Посмотрите, какие мандарины! Они – холодные!» Все думают, что мандарины из холодильника. И никто не знает, что я их только что выкопал из снега.

Три мандарина я незаметно отношу в свой кабинет, расположенный в мансарде, под крышей дома. Бурыхе, Пыжику и Куприку. Сорок семь – дели всем. Два мандарина отдать уже некому. Они лежат у меня в кабинете на подоконнике. И я никому не разрешаю их трогать. Я даже однажды устроил скандал, когда мандарины попыталась выбросить. Какие-то подозрительные мошки залетали по кабинету в феврале. До самой весны лежат мандарины. Пока не засохнут и не превратятся в два сморщенных оранжевых комочка.

Я не верю в переселение душ.

Но ранним утром, когда первые электрички грохочут на стыках Правдинского переезда и когда вислые сумерки ползут в полукруглое окно моей капитанской рубки на третьем этаже – так устроен кабинет, мне кажется, что мандарины начинают светиться оранжевым светом.

То ли это лучи маяка, то ли бакена.

Свет из моего детства. «Гаснет детства смешной фонарик – батарейка кончается в нем…»

Никто еще не утонул и не сгинул. И нелепый щенок Цабэрябый вернулся. С обрывком веревки на шее. И зэк в тайге не повесился.

Елизарыч, бывший врач-вредитель, перебирает струны гитары.

Капитан танцует свою чечетку на сцене сельского клуба. Идет на стон. И Зинка, королева бродяг, летит на коне по рыжему склону сопки. Бурыха и Пыжик склонились над чертежом плота, на котором мы совсем скоро уйдем в свое кругосветное плаванье.

И никогда больше не вернемся.

Никогда.

И только Адольф Лупейкин, символ мужского бесстрашия, перекинув конец белого кашне через плечо, машет нам вслед рукой. А его дебаркадер «Страна Советов» провожает нас басовитым и хриплым гудком, обещая шторма и бури.

Мы говорим не штормы, а – шторма. Дебаркадер сам готов сорваться с якорей и уйти в плаванье.

Оранжевый луч из других пределов, пока мне неведомых, посылают Серега и Хусаинка. Свет сулит мне надежду. Он сливается с лучами тысяч маленьких шариков-мандаринов, на которые была похожа наша нижнеамурская икра.

Путь до пределов пока никем не измерен.

Дорога, которую каждый проходит в одиночку.

Вернемся на бейсбольную площадку.

Нам казалось диким: играть, по существу, в обыкновенную лапту, в белых штанах. Японцы, разгоряченные игрой, могли на глазах у всех, и на глазах наших девчонок тоже, подскочить на край площадки и (цензура) прямо с обрыва. Причем некоторые, я хорошо помню, соревновались в мощности струи и дальности боя. Мы, случалось, тоже так делали. Все пацаны, а потом и мужики, соревнуются похоже. Но не глазах же девочек!

И еще японцы, на публике, могли громко рыгнуть или… В общем, по-научному функция называется метеоризмом. Есть и другие термины: испортить воздух, выпустить газы. По-деревенски-то понятно – как. Дурак знает. У нас в интернате был другой термин – шептуна пустить. Спальня, по четыре кровати в два ряда, называлась по-морскому кубрик. Дядя Вася Забелин, наш воспитатель, всю свою сознательную жизнь прослужил боцманом на корабле. Поэтому мы по очереди тянули палубу – мыли в комнате полы, отбивали кантики – как по линейке натягивали простыни и поверх их грубые синие одеяла. Да так надо было натянуть кантики, чтобы образовались две идеально параллельных линии. Белая и синяя. Потом дядя Вася своим белоснежным носовым платком касался подоконников, тумбочек и железных спинок кроватей. Не дай Божé (он так говорил – «Не дай Божé!» с ударением на последнем слоге) пылинка. Ноги перед отбоем мыли строем, в тазиках. Никаких душевых тогда еще не было. По субботам помывка в общественной бане. Головы у пацанов стриглись машинкой под ноль. В старших классах разрешалась челка и полубокс. В общем, все было заточено на гигиену. В интернате боялись, по-медицински говоря, педикулеза. А по-простому – вшей. Ну и чесотки с цыпками и лишаями. И вот в такой обстановке чистоты и опрятности пацаны по ночам пускали шептунов. Может, не специально, а, скорее всего, неосознанно. Шептунов накрывали одеялами и били подушками. В темноте. Бурыха утверждал, что получалось достаточно больно. Шептуна вычисляли всем кубриком. И ни разу не ошиблись.

В общем, когда японские моряки во время игры – и на танцах тоже! – рыгали и грешили метеоризмом, мы зажимали носы. А девчонки демонстративно отворачивались или уходили.

«Вот ведь дикари какие, – думали мы, – а еще японцы!»

Дядя Вася Забелин, в ответ на наши рассказы, однажды заметил: «Японская нация – умная нация… Она бамбук ест. И живет по-другому. Не так, как мы!»

И почему-то строго погрозил нам пальцем.

Кто же знал, что дядька-боцман окажется прав. Что кроме постулата «что естественно – то не безобразно» в эстетике жизни и поведения японцев заложены такие понятия, как саби, ваби, сибуй и югэн. Последнее, югэн, навеяно буддизмом. И, если совсем коротко, воплощает в себе прелесть недоговоренности, мастерство намека или подтекста. Сибуй – красота естественности и красота простоты. То есть первородное несовершенство. Понятие ваби включает в себя отсутствие чего-то вычурного, как сейчас говорят, гламурного. Броского и нарочитого. То есть вульгарного. Мудрая сдержанность – вот что такое ваби.

Ну а саби переводится совсем просто – ржавчина. Прелесть подлинной старины, архаичное несовершенство. Печать времени. Берешь старинную книгу в потертом кожаном переплете, прикасаешься к ней пальцами… Или гравюру. Или статуэтку.

Непонятно другое: откуда боцман Забелин мог знать про саби и ваби. Не говоря уже про югэн. Никакого намека или подтекста в речах нашего воспитателя, а уж тем более прелести недоговоренности, никогда не таилось: «Куприку – тянуть палубу! Бурыха и Пыжик – на кантики! Бегом-бегом! Еще бегомее…»

Такое вот первородное несовершенство.

Чисто русское.

В филологических барахтаньях с Херуми-тян мы достаточно быстро дрейфанули к ужину в ресторанчике, недалеко от отеля, где я поселился. Наш маленький плот оказался вовсе не так уж и плох… Югэн налицо! Некий намек на возможные продолжения литературоведческих изысков, в стиле Басё… Ах, Басё! Несравненный. Ну, например, как тебе нравится, Херуми-тян, такое: «Праздник встречи двух звезд. Даже ночь накануне так непохожа на обычную ночь». Если красноречивые строчки не подтекст, то тогда я Филипп Киркоров. «Зайка моя, я твой хвостик». Да-да, Сашенька (Алекс-тян)! А вот еще – помнишь: «Какою свежестью веет от этой дыни в каплях росы, с налипшей влажной землей!»

Ну что?! Разве не обещание?!

От нее и правда веяло свежестью. Но, правда, дыней она мне не казалась. Даже в каплях росы. Скорее, тростниковая ветка, обрызганная дождевыми каплями. Моя тростиночка. В университетском дворике начал накрапывать дождь. А налипшая «влажная земля»?! О, как тонко и эротично! И тут же новый намек, почти двусмысленность. Потупив глазки, Херуми сказала мне: «Можешь взять с собою коллегу из России на ужин… Я буду не одна».

Тут уж и сомневаться не приходится! Я легко и непринужденно ответил: «Со мной под одной кровлей две девушки… Ветки хаги в цвету. И одинокий месяц».

Здесь и выше цитирую на память стихи японского классика Мацуо Басё. Они короткие, запоминаются со второго раза.

Если, конечно, хочется запомнить.

Херуми заливисто смеется. Стихотворение называется «В гостинице». Ну а где еще? Сразу все поняла. Она у меня просто хохотушка, моя славистка, которая, слегка картавя, выговаривает букву «эр».

Многим картавые вообще нравятся.

Не только Куприку.

Они такие…

С изюминкой!

Как виноградинку во рту катают.

Со всех ног кинулся в гостиницу. Надо успеть переодеться к романтическому ужину с японкой. Вдруг она придет в кимоно? Они ведь чопорные. И надо найти товарища, который приехал со мной из СССР. Он какой-то эколог из Иркутска. За границу, называется, собрался: синий костюм, желтые летние баретки в дырочку, полосатая рубашка и узел у галстука величиною с кулак! Провинциалам всегда трудно пробиваться… Но как-то пробиваются. Как желтые одуванчики через черный асфальт. Ну вот как вести такого Гаврилу на встречу с молодыми и стильными японскими женщинами?! А может, не надо Гаврилу? Так и не выяснил, как его зовут. Кажется, Стасик. И фамилия, конечно, что-то вроде Рабиновича… Вспомнил – Гольдберг.

Может, лучше без Стасика – втроем?! А?! На стон пойдем, точно! Даже и конспиративно получится. Если к русскому в номер идет одна японка в кимоно – выглядит как-то… В общем, не очень понятно для консервативных японских швейцаров, самураями стоящих на входе. А вот если идут сразу две, и обе в кимоно, то, может быть, коллеги. Не наговорились в ресторане, посидят сейчас в номере, попьют чайку… Они же филологи. А совсем не то, что вы подумали. Или они из «Гринпис»?

Впрочем, тогда еще, кажется, не было природозащитной и скандальной организации «Гринпис».

Или они еще не стали такими известными.

И другие смелые мысли посещали меня в гостинице, когда я подбирал сорочку и галстук для внезапно возникшего рандеву с японкой. Как говаривал незабвенный сансэй Лупейкин. Уж он-то знал толк в подготовке таких встреч. Например, в наиболее ответственный момент помимо габардиновых брюк на свет извлекалось из кожаного чемоданчика под названием «балетка» шелковое белоснежное кашне. Кашне вольно обволакивало сухую и жилистую шею Адольфа. Шелк почти не желтел. И оно, кашне, валило в постель к Лупейкину самых несговорчивых. Шелковая удавка стремительной любви на дебаркадере «Страна Советов».

Кашне у меня с собой, конечно, не было. Зато имелись отличный смокинг и специальная белая рубашка со стоячим воротничком под галстук-бабочку. И тут меня осенило! Никакого смокинга, никаких галстуков. Рубашку со стоячим воротником одену навыпуск, поверх черных брюк. Расстегну побольше пуговиц сверху. Пусть притаившийся на моей груди серебристый крестик на цепочке станет для Херуми путеводной звездой. Он станет притягивать ее взгляд, как свет маяка притягивает океанские «мару». Или крестик станет для нее серебристым паучком из другого, совершенно не японского, мира. Который ей захочется в подробностях изучить. Десять тысяч сров. В смысле, мир изучить. В подробностях.

Я-то знал, какую паутину плетет мой паучок.

Одним словом, я продемонстрирую моей картавенькой профессорше ваби и сибуй.

То есть естественность и отсутствие вычурного.

В духе классической японской эстетики.

К слову сказать, мой сибуй тогда еще отличался мускулистостью и упругостью. Никакого пузца, тыквочкой переваливающегося через брючный ремень. Даже если и с капельками росы, как в стихотворении Басё.

Но это так, к слову.

Приходили во время сборов и другие мысли, которые кому-то покажутся спорными. Например, я думал о непривычности пищи, которую мне вновь придется есть в ресторане. Я и так несколько дней уже страдал. От свежего и почти несоленого лосося в рисовых штуковинах, которые назывались роллами. От теплой водки сакэ, совершено мерзкого запаха и вкуса. Вы когда-нибудь пили теплую водку, примерно двадцатиградусную, закусывая совершенно сырой рыбой? Не пробуйте. Как интересовался у нас незабвенный Забелин после поедания сомнительной котлеты или перекисшей капусты: «Днище не рвет?» Особо жадных до конфет-подушечек он спрашивал по-другому: «Днище не слипнется?» Во всяком случае, мне последний вопрос хорошо запомнился. Я очень любил сладкое. До сих пор люблю. Днище не слипается.

И что прикажете делать, если в ресторане рванет днище моего кораблика, по-прежнему стремящегося к романтическому горизонту? По-научному – случится диарея. А по-деревенски – понос. Бегать в туалет на глазах хорошенькой Херуми-тян? Или сидеть, как дураку, и ничем не закусывать?!

А если метеоризм, что вообще представить невообразимо?!

Закажу красной икры, хлеба и масла. Решил я. Конечно, говорят, что у них икра очень дорогая. Но что делать? Не оцензуриться же, прости меня, господи – иначе не скажешь, на международном уровне мне, русскому филологу Куприку, названному надеждой дальневосточной поэзии! Такой позор не просто скандален. Он обрекает меня на полный провал в нарождающихся отношениях с японской слависткой. Что позволено японцу – не позволено русскому печенегу Ваньке.

Или Саньке. Как хотите.

Сами японцы с удовольствием ели икру с хлебом, намазывая его сливочным маслом. Хорошо помню по интернату.

И вот тут мы, в нашем «мэймэри камин бэк», подходим к самому интересному. Помните, я предложил морщинистому японцу маленькую баночку красной икры? В обмен на жвачку и прекрасные вещи из его страны.

Расфасовывать икру в маленькие баночки нас научил Лупейкин. Приезжая из интерната на побывку в деревню, мы, конечно, рассказывали о наших набегах на «мару», набитых чуин-гамами и газовыми косынками радужных цветов. «Поллитровые впариваете?» – заинтересовался наставник, имея в виду тару для фасовки икры. «Ну а какие же еще!» – удивились мы. С некоторой ленцой и томностью в глазах Лупейкин объяснил: «Купите детского питания. Пюре в баночках. Пюре сожрите. Оно вкусное. Банки помойте и прокипятите. Икру туда заряжайте. За тот же объем возьмете в четыре раза больше товара. Японцы торговаться не будут! Я в доле, за идею. Но про меня – ни гу-гу! Никому ни слова».

Таков Лупейкин.

Он не только знал законы рынка.

Нас поразило то, что он знал вкус детского питания.

Интересно – откуда?

Мы так и сделали.

Отправили гонца в Николаевск и в разных магазинах закупили детское питание. В маленьких, с закручивающимися крышками, баночках. Очень скоро все шесть причалов, где швартовались под погрузку японские лесовозы, были охвачены нашими боевыми тройками. Тройки придумал я. Мы пошли дальше Лупейкина. Достойные ученики своего сансэя.

Старший тройки устанавливал контакт с чифом-конторщиком, узнавал расписание прибытия судов и обговаривал спрос. Что, дескать, нужно? Японцы часто просили икру, черный русский хлеб и сливочное масло. Но были и те, кто заказывал политическую литературу на русском языке. Хорошо шел Ленин. Тома из собрания сочинений и отдельные брошюры, история КПСС, буклеты открыток про Сахалин и Нижний Амур. И еще – октябрятские звездочки, где был изображен маленький, похожий на херувимчика, Володя Ульянов. «Когда был Ленин маленький, с кудрявой головой, он тоже бегал в валенках по горке ледяной». Представить, как Ленин бегал в валенках по горке, за нашим интернатом, я, при всем своем поэтическом воображении, не мог.

Мы не знали, зачем им были нужны на русском языке книги Ленина, основоположника рабоче-крестьянского государства. С примесью интеллигенции. Которую Владимир Ильич называл говном нации. Лупейкин цитировал наизусть и божился, что именно так он ее и называл. Только вместо неблагозвучного слова вождь использовал благородное «гоуно». До сих пор не понимаю, в чем тут благородство?! Очень скоро в нашей школьной библиотеке томов собрания сочинений В. И. Ленина заметно поубавилось. Директор школы Владимир Александрович Маер, он преподавал у нас историю, прекрасный, замечу здесь, человек, задумчиво поглядывал на осиротевшую полку вождя мирового пролетариата. О чем-то он уже догадывался, прозорливый и один из наших самых любимых педагогов.

Второй пацан в тройке осуществлял непосредственный контакт с курьером, отдавая товар и получая взамен японское барахло: платки, галстуки, трехцветные карандаши, зажигалки, рубашки и даже, иногда, туфли-корочки.

Третий всегда стоял на вассоре. То есть на стреме. Он обеспечивал прикрытие операции. В принципе известная структура боевых отрядов подпольщиков была взята нами на вооружение.

Нас повязали именно на ней. На системе. Пограничники и кагэбэшники, осуществляющие контроль за контактами местного населения с моряками, гражданами иностранного государства, очень быстро высчитали: действует система. Постепенно мы захватили всю поляну Магинской фарцовки, вытеснив случайных одиночек с поллитровыми банками икры. На крыше интерната был оборудован штаб. Вожди нового движения, а высчитать – кто они были такие, совсем не трудно, заседали там по вечерам, деля, чуть не написал награбленное. Деля полученное в результате грамотно организованного товарообмена. Старались по справедливости: в первую очередь товар доставался боевым тройкам. Газовые косынки и кофточки – девчонкам-симпатиям. Отдельной кучкой складывалась доля Лупейкина, идейного вдохновителя интернатовского общака. Себя, конечно, вожди тоже не обижали. Еще не было в мире вождей, которые при дележе добычи забыли бы про себя. Одним словом, здесь пряников хватало на всех. Любимым учителям, кстати, тоже перепадало. И ручки трехцветные, абсолютное новшество в мире убогой отечественной индустрии канцелярских товаров, и косынки на шею. Помню, географичка, не стесняясь, щеголяла. А педагогам-мужикам дарили зажигалки и душистые сигареты с фильтром. Тогда, кроме болгарского «Опала» и русских «Столичных», с фильтром сигарет вообще не было. В штабе мы выпивали. Очень любили советское полусладкое шампанское. Про водку разговора не заходило. Закусывали, понятно, «Ласточкой» и зеленым горошком в двухлитровых стеклянных банках. В интернатовском рейтинге деликатесов зеленый горошек занимал почетное третье место после киселя в брикетах и оранжевых мандаринов.

Кстати замечу, что настоящие фрукты – виноград, бананы и арбуз – я впервые попробовал в 9-м классе, весной. Дегустация произошла как раз на японском корабле-лесовозе. Мы были посланцами Клуба интернациональной дружбы и объезжали на катерке все суда с официальным приглашением моряков на какой-то особенный вечер. В одной из кают-компаний нас, двух пионеров, и меня, секретаря комитета комсомола средней школы-интерната № 5, угостили сочным арбузом… Пионерки продержались. А у меня через полчаса не только рвануло днище. Я громко позвал Ихтиандра. То есть, скажу яснее, метнул харч. И дело не в том, что коварные японцы подсунули мне гниловатый арбуз. Он был отличным, красновато-розовый ломоть райского овоща! Арбуз, что бы вы знали, не фрукт, а овощ из семейства тыквенных. Просто до 16 лет я ел квашеную капусту, соленые и зеленые помидоры – красные у нас не вызревали, соленые грузди. Я даже застал то время, когда в темном коридоре интерната стояла бочка с настоем из хвои. Против цинги. У северных пацанов от нехватки витаминов зубы начинают крошиться с семи лет.

Короче говоря, мой желудок не понял и не принял неизвестного лакомства. Надеюсь, читатель заметил еще один оксюморон, обещанный автором в начале. Оксюморон, напомню, соединение, казалось бы, несоединимых вещей и понятий. Секретарь комсомольского комитета школы и один из лидеров группы малолетних фарцовщиков, заедающий сладкое шампанское зеленым горошком… Я решил, что мы тогда стали первыми комсомольцами-оборотнями, ведущими двойную жизнь. Гордиться, понятно, нечем.

А тогда все мы не очень-то и парились из-за своих тайных игрищ и забав. Нам хотелось, как любым мальчишкам, тайны и настоящей игры. Явки, пороли, конспирация, рисковое дело. Штабы и боевые тройки. Новое время порождало новых Тимуров и формировало другие команды. А книги про революционеров-подпольщиков, индейцев и пиратов были всегда нашими любимыми книгами.

Не говоря уже про «Молодую гвардию» Фадеева.

Разумеется, мы начали чуть-чуть приторговывать. Наша вторая ошибка. Роковая. Надо было покупать у местных рыбаков икру. Хлеб и масло, целыми партиями, тоже стоили не 17 копеек, как за пачку вожделенного киселя. Тара из-под пюре регулярно закупалась в Николаевске-на-Амуре. Да! Еще одно новшество в управлении системой фарцовки. Тройки рекрутировали новых агентов. Привел в цепочку приятеля – получай дополнительную пачку чуин-гама. Или шикарный цветной галстук. Ни о каком сетевом маркетинге мы тогда и слыхом не слыхивали. Причем вождей движения в лицо могли знать только старшины троек.

В нашем позорном разоблачении главную роль сыграли пресловутые баночки Лупейкина. Оказывается, в практике зорких пограничников такая тара всплывала несколько лет назад…

Короче говоря, Забелин поставил меня между колен, влепил в лоб звонкого щелбана и сказал: «Залет, краснофлотец! Тебе надо срочно отдавать швартовые. Можете на время спрятаться в своей Кентёвке». Кентёвкой все городские и магинские иронично называли нашу деревню Иннокентьевку. Мы так и сделали. Под благовидным предлогом откосили от ремонта интерната – уже начинались летние каникулы. И на теплоходике «ОМ-5» отбыли в родные пенаты. Ловить чебаков с баржи «Страна Советов», купаться и слушать байки сансэя Лупейкина.

Не тут-то было! К «Стране Советов» подвалил маленький, но юркий катерок, с которого сошли по трапу какой-то неприметный человек в сером костюме и с папочкой под мышкой, офицер-пограничник в зеленой фуражке и странная черноволосая женщина в модном плаще и с абсолютно белым лицом. Она была похожа на японку. Очень высокую и странную японку. Позже, ни в Японии, ни в других странах мира, я никогда не встречал японских девушек такого роста.

Лупейкин, чаливший катерок, мгновенно, как мы тогда говорили, сбледнул с лица. Неприметный человек в сером костюме извлек из кармана маленькую баночку из-под фруктового пюре и строго спросил Лупейкина: «Ну, что, Артист? Опять за старое?! Сколько волка не корми…» Вот тут-то Лупейкин и проявил не свойственное его натуре дробление копытами. О, как засуетился сансэй, замельтешил, открывая запасную каюту на дебаркадере! Именно туда нас и стали вызывать по одному следователи. Следаки, как шепотом оповестил Лупейкин.

Они нас профилактировали.

То есть фактически допрашивали, выясняя подробности теневой деятельности на Рейде морской сплотки. Первым в каюту пригласили Лупейкина. Что интересно, он успел переодеться в чистую рубашку и хромовые сапоги. Шею его украшало знаменитое кашне. Для нас был дан знак. Адольф Лупейкин на бреющем – он так шепнул: «Пошел на бреющем!» – заходил на цель. Или на жертву? Лупейкин в своей речи все время смешивал морские и летные термины. Мы никак не могли взять в толк: кем он был в прошлой жизни. Летчиком или моряком? Туманно намекал на свои опасные приключения. Но оказалось, что ни пилотом, ни капитаном Лупейкин в прошлой жизни не был. А был он обыкновенным прощелыгой. Но о некоторых пикантных подробностях его биографии мы узнали позже. А пока Лупейкин первым нырнул в каюту к приехавшим следакам. И выскочил оттуда как ошпаренный. Адольф потерянно повторял «Япона-мать!» Практически в одно слово, вытирая вспотевший лоб своим шелковым кашне. Успел мне шепнуть: «Меня не запалите… Про баночки – молчок! Понял, Куприк?!»

Куприк понял.

Что оказалось?

Несколько лет назад, когда мы еще были маленькими и, как Ленин, бегали с кудрявой головой, доблестные погранцы успешно накрыли в Маго группу портовых фарцовщиков, широко использовавших в своих торговых операциях… маленькие баночки из-под детского питания! Вот почему у Лупейкина затуманился взор, когда он подкинул нам свою замечательную идейку. Лупейкин тогда ходил рулевым на каком-то суденышке. Чуть ли не на катерке-лоцмане, заводящим японские лесовозы в Пальвинскую протоку. И кличка у него была Артист. С работы его выгнали и посоветовали скрыться с глаз. В Иннокентьевке отродясь никаких пограничных постов, а уж тем более кагэбэшных пинкертонов, не было. Вот так он стал дебаркэйдер-мастером.

Делу тогда, по всей вероятности, не дали ход потому, что какие-то большие речные и морские чины участвовали в дележе добычи. Ну, наверное, и в прикрытии. Сейчас говорят – «крышевали». У них тоже был свой штаб и свои любимые девчонки. Времена уходят и приходят. Девчонки и штабы остаются. А может, партийным бонзам просто не хотелось раздувать скандала. Еще продолжалась оттепель, послабление дали не только уголовникам, но и политическим. Именно в те годы из дальневосточных лагерей хлынул на материк, как тогда говорили, поток амнистированных и досрочно освобожденных.

Нас же могли судить и отправить в колонию для малолетних преступников. Понятно, не бандитская ОПГ (организованная преступная группировка), но вполне себе доказавшая свою жизнедеятельность организация, подпадавшая сразу под несколько статей УК РСФСР. Например, преступный сговор.

«Гражданин Лупейкин, 1932 года рождения, старший матрос на пристани Инннокентьевского сельского совета, из корыстных побуждений и в преступных целях, вступил в сговор с учеником девятого класса школы-интерната № 5 поселка Маго-Рейд, несовершеннолетним, 1951 года рождения, гражданином Куприком…» Примерно так, что ли, могли написать в обвинительном заключении для оглашения в зале суда. Самого, как известно, справедливого суда в мире.

Или пишут как-то по-другому?

Долгое время мы считали, что нас всех спас отец Генки, барабанщика из нашего секстета. Отец Гены работал начальником как раз того самого Рейда морской сплотки, где мы и развернули свою кипучую деятельность. По нашим меркам большой шишкой был Генкин отец. Но позже, путем логических размышлений – Бурыха даже чертил какие-то схемы на школьных листках, мы высчитали, что решающую роль в том, что мы не стали малолетними преступниками, сыграла та самая таинственная женщина. Японка с белым лицом. И наш наставник Адольф Лупейкин, Артист.

Во-первых, мы исполнили данное Лупейкину обещание и хором утверждали, что до баночек, как и до «троек», додумались сами. То есть мы своего сансэя не запалили. Помню, что в перерывах между нашими, по очереди, занырами в темноватую каюту, где на столе стояла лампа с зеленым абажуром, мелькали выражения «группешник шьют», «на сговор разводят». Во-вторых, мы уловили особенный интерес Жени-сан – так звали белолицую женщину в модном плаще, к теме… снабжения нами японских моряков политической литературой!

Через переводчика-погранца, кажется, он был в звании капитана, она подробно расспрашивала нас. Какие книги мы отбирали для «ченьдьжя», где их добывали, на какие суда переправляли? Мы очень быстро уловили необычную тенденцию в допросах, а вызывали нас в каютку по одному. И договорились политическую тему педалировать.

То есть на глазах изумленных следователей из малолетних наглых фарцовщиков мы превращались чуть ли не в советских школьников-подпольщиков, налаживающих коммунистическую пропаганду против японского милитаризма на лесовозах «мару».

Пограничник-капитан, молодой и крупный, но уже лысоватый парняга, захохотал. Как заухал. И вытер пот со лба большим клетчатым платком. В каюте было очень жарко и накурено. «Николай Николаевич! – сказал он, обращаясь к неприметному человечку в сером костюме. – Да они у нас прям-таки – тимуровцы! Бригадмильцы…»

Тут он задумчиво почесал в затылке. Бригадмильцы – оперативные отряды комсомольцев, добровольных помощников милиции – тогда повсеместно начали входить в жизнь и быт советского общества. Осенью, на базе нашей разгромленной структуры, был создан оперативный отряд по борьбе с фарцовкой в порту Маго. Командиром отряда стал калганщик Бурыха.

Ну а комиссаром, конечно, его дружок Куприк.

Новоиспеченные помощники правопорядка работали явно со знанием дела – тройками! Явки, пароли, ночные рейды…

Вот ведь оборотни, прости меня, Господи!

Нагибин с его страстной молитвой в церкви за маму Ксению и с газетой «Воинствующий безбожник» под мышкой отдыхает.

Даже из комсомола никого не исключили.

Хотя перспектива такая поначалу намечалась.

Обедать следаков Лупейкин повез на знаменитую песчаную косу, прямо напротив деревни. Там мы отмечали День рыбака, законный праздник Кентёвки.

В поход были оперативно снаряжены две моторки. Первой – дюралевой, с лучшим руль-мотором в деревне, управлял сам Лупейкин. Лодка не летела, а стелилась по синей глади Амура. И белое кашне Адольфа трепетало у него за спиной. Женя-сан сидела напротив Лупейкина, укрытая морским бушлатом. В лимане даже летом ветерок пробирает до костей.

Картинку мы хорошо видели, потому что следовали на второй моторке. С походным тентом, топором и котелками, продуктами для обеда и побрякивающим рюкзаком. Я, конечно, в рюкзак заглянул. Четыре бутылки клоповника – армянского коньяка «Три звездочки», который пыльными батареями стоял в сельпо дяди Вани Злепкина. Его никто не покупал, считалось, что коньяк пахнет клопами и стоит довольно дорого по сравнению с водкой. 4 рубля 12 копеек. Почему-то хорошо помню цену.

Хотя коньяк я распробовал гораздо позже.

Нашу моторку вел Хусаинка. Пыжик был уважаемым мотористом даже среди взрослых мужиков. Мы были взяты для работы на подхвате: собрать сушняка для костра, почистить картошку и выпотрошить рыбу для ухи.

Каких-то пару часов назад следаки пришли к убеждению: состава преступления не обнаружено! То есть репрессий не последует. Поэтому все были веселы и оживлены. Перед пленэром на песчаной косе и перед принятием спиртного. Особенно радовался Лупейкин. Он опять приосанился, отдавал команды четким голосом и гонял нас, костровых.

Нам, кстати, такой поворот не очень нравился. Распетушился! А как умоляюще заглядывал в глаза, как упрашивал не проговориться и не раскрывать секрета маленьких баночек.

Кто же знал, что коварный Лупейкин вынашивает новый план!

Он заходил на цель.

Женя-сан, странная женщина с восковым лицом, была новым объектом страсти Адольфа. Между делом, у костра, он сообщил нам угрожающим шепотом: «Выхожу на международный уровень!»

Между прочим, во время допросов в темной каюте японка сидела отрешенно, беспрерывно куря сигарету за сигаретой. И только когда возникал вопрос о книгах, оживлялась. В маленький блокнотик она подробно записывала наши лживые ответы. Переводил капитан-пограничник. Лживые, потому что никто из нас толком не помнил: сколько томов из сочинений В. И. Ленина ушло на четвертый причал, а сколько на второй.

Я заметил одну особенность в поведении Жени-сан. Когда она была довольна ответом, японка тихо, но вполне отчетливо… рычала! Как бы выражая удовольствие. Знаете, издавала такой утробный звук, слегка похожий на урчание кошки, когда она ест свежую рыбу. Вот и на косе она урчала, когда Лупейкин заботливо расправлял над Женей брезентовый тент, сооружал некое подобие козырька от солнца, которое начинало вовсю жарить. И, пробуя коньяк маленькими глотками, она тоже порыкивала, видимо, переживая ощущение теплоты и благодати, которое всякий раз при принятии отличного коньяка разливается у вас внизу живота…

Вот именно, что всякий раз.

И обязательно внизу живота.

А уж как она зарычала, увидев в котелке белые ломти матицы – нашей главной нижнеамурской рыбы! Матица водится только в Амуре и его лимане. Достигает веса до тонны. На столе перед японкой была и черная икра, и красная, и наш дикий лучок, собранный в скалах. Сиротливым деликатесом стояла баночка прибалтийских шпротов, в которую аккуратно макал корочкой хлеба Лупейкин.

Все остальные закусывали дарами Амура-батюшки.

Многое запомнилось из того замечательного марш-броска на косу. Обгоревшая до малинового звона лысина пограничника Гены – его, кажется, звали Гена. Спящий в тени Николай Николаевич. Уже без галстука и ботинок. Все-таки по полкило коньяка на рыло, как говорили у нас в Кентёвке, доза ударная. Если учесть к тому же, что в распитии участвует женщина. К тому же, иностранка. Ее белое лицо, конечно, трудно назвать рылом.

Мы, наконец, разглядели Женю-сан.

Она была притягательной и симпатичной.

С европейским разрезом глаз.

Кульминацией знатного пленэра стало купание.

Первым в воду полез Геннадий-пограничник. Он оказался мускулистым и загорелым, в обтягивающих синтетических плавочках. Тоже, кстати говоря, японских. Мы заметили сразу, потому что были в теме. Мы многозначительно переглянулись. Неужели доблестные пограничники тоже не брезговали ченьдьжем? А как иначе добудешь модные плавки?! Гена воодушевленно крякнул, поплескал себе водой на грудь и подмышки и, набрав полную грудь воздуха, нырнул… Прошла минута, две. Погранец не выныривал. Лупейкин забегал по берегу, бормоча: «Япона-мать, утонул!» Гена вынырнул у дальних кустов. Не меньше метров ста пятидесяти проплыл под водой. Заухал, забил по воде руками. Так бился в утренних сумерках, на заре, таймень в заводях, еще одна знаменитая амурская рыба. Не такая огромная, как матица. Но тоже себе ничего. Под сто килограммов ловили.

Гена помахал нам рукой и закричал: «Испугались?! Я чемпион отряда по заныру!» И пошел саженками мерить тихую бухту у косы. На День рыбака в бухте купалась вся пьяная деревня, и пока никто не утонул.

Потом он вылез на берег, растолкал спящего под кустом тальника, с заострившимся носом, следователя и сказал: «Николаич, тебе охолонуться надо!» Лысина пограничника уже светилась, опаленная яростным амурским солнцем.

Николаич покорно разделся. Оказался в синих семейных трусах по колено. Снял с руки часы на браслете. Мы сразу же и узнали – знаменитые японские «Сейко», которые не сменяешь даже на трехлитровую банку икры. Думаю, что только на бочонок.

Очень дорого в наше время стоили японские часы «Сейко».

М-да… Они нас профилактировали!

По-бабьи пробуя воду ногой и тонко взвизгивая, Николай Николаевич зашел по пояс в воду, окунулся и тут же выскочил на берег. Пограничник распорядился: «Ну, что, Залупейкин, там у тебя еще осталось? Надо бы взбодриться». Наш Адик на Залупейкина не обиделся, а быстро метнулся под брезентовый тент. Принес кружки и непочатую бутылку коньяка! Объяснил: «Резерв главного командования!» Лупейкин всегда себя позиционировал, как сказали бы современные маркетологи, Главным командованием. Расплескали по кружкам. Николай Николаевич с отвращением хлебнул и закашлялся так, что Гена вынужден был колотить его по спине. Сам Гена тоже выпил и закрутил головой: «Какой-то коньяк у тебя забористый, Лупейкин! Сам, что ли, гонишь?!»

Тайну коньяка Лупейкина знал я один. В отдельном кармашке рюкзака лежала бутылка «Тучи», водки крепостью в 56 градусов. Ее выпускали на Охотском побережье. На водочной этикетке была изображена туча с падающими каплями дождя. Она стоила 3 рубля 86 копеек. На материке я никогда не встречал «Тучу», водку для крепких и суровых мужиков, которые валили лес, искали золото и ловили матицу весом в тонну. «Туча» была частью тайного плана Лупейкина. Он знал, что понадобится добавка. «Маненько не хватило», – говорят в таких случаях у нас в деревне. А не хватало всегда. Лупейкин слил «Тучу» в бутылку с остатками коньяка, чтобы злобный напиток приобрел нужный – коричнево-золотистый оттенок.

«Туча» должна была окончательно свалить на амурском песчаном берегу следователей. Она их и свалила. Но оказалось, что планы Лупейкина простирались гораздо шире, чем можно было предполагать. Правда, японка, в отличие своих спутников, не очень-то пьянела. Она тоже собралась купаться. Женя-сан отошла за куст тальника и там разделась. Мы ошалели. Женя-сан купалась топлес. Тогда мы еще, конечно, не знали такого слова. Говоря по-нашему, по-деревенски, она купалась наголяк. Тогда нам уже тоже нравилось купаться со стремительно взрослеющими девчонками, нашими герлами, наголяк.

Особенно, конечно, возбудился Лупейкин. Опять прозвучало восторженно-испуганное «япона-мать». Из того же волшебного рюкзака он быстренько достал большое махровое полотенце. В который раз мы восхитились прозорливостью нашего учителя жизни. Лупейкин заранее просчитал все возможные варианты пикника на пустынном берегу Амура и его последствия. Помимо микса «Тучи» с коньяком. Иначе зачем бы он брал с собой пляжное полотенце?

Лупейкин подошел к Жене-сан сзади и ласково набросил на ее молочно-белые плечи полотенце. Полотенце было тоже японским. Добытое на одном из «мару». На нем цвели два тростника и порхала какая-то птица. Он даже приобнял японку. И пальцы Лупейкина привычно скользнули от плеч и шеи вниз, прихватив маленькие, но задорно торчавшие груди. Гена и Николай Николаевич похрапывали на заботливо расстеленной в тени плащ-палатке.

И вдруг мы услышали отчетливое – на русском языке, но с японским характерным акцентом: «Не надо, Рупейкин! Ничего у тебя не поручится!»

Женя-сан, оказывается, говорила по-русски! Мы отчетливо слышали: она одобрительно зарычала! Как бы давая понять, что необходимые слова-предупреждение сказаны. То есть формальности соблюдены. Но в принципе отдаюсь на волю победителя…

Не на того, как говорится, напала. Рупейкин бодро ответил: «Еще как поручится!» И повалил японку на песок, успев подстелить свое широкое, как одеяло, зеленое полотенце.

Уважаемые читатели!

Любили ли вы когда-нибудь молодую женщину на горячем речном песке?! Если такого не случалось в вашей богатой, считаете вы, на приключения жизни, вам нужно срочно добывать дюралевую лодку и руль-мотор, пригласить ту, которую вы никак не решались заманить в свои сети, и мчаться с ней по глади лимана так, чтобы конец белого кашне трепетал у вас за спиной, как маленькое, но победное знамя!

Японка купалась голой, потому что сибуй. Надеюсь, не забыли? Презрение к вычурному и неестественному. Купание наголяк в жаркий полдень в водах великого Амура так же естественно, как желание Рупейкина укутать Женю-сан махровым полотенцем. Совершенно не вычурное желание. Он не мог упустить залетную экзотическую птичку, попавшуюся, самонадеянно надеялся Лупейкин, в его сети. Но… Все случилось именно так, как предупреждала японка. Ничего не поручилось.

Слегка побарахтавшись на песке, Лупейкин с легким мычанием и почти согнувшись пополам, вскочил, бормоча не характерное для него: «Так сразу и по яйцам?!»

Японка встала и спокойно оделась.

Инцидент на берегу, за кустами, был исчерпан.

Надо было знать Лупейкина. В достижении своих целей он был неутомим. И он проявлял звериную интуицию. Предстояла ночевка. В нашем походном костерке угли подернулись пеплом. Вернулись назад в деревню уже затемно. Мужиков, Николая Николаевича и пограничника Гену, определили на постой к председателю колхоза дяде Коле Крутову и в дом Хусаинки Мангаева. Его отец Абдурахман Айтыкович работал счетоводом в «Ленинце», нашем рыболовецком колхозе. Дядя Абдурахман тоже считался начальством.

Провожая своих гонителей с дебаркадера, Лупейкин заботливо прикладывал мокрое полотенце к лысине пограничника Гены. Лысина, казалось, светилась в темноте. Она просто вся пылала, похожая на уголья того костерка, который мы оставили на правом берегу Амура.

«Вы, кажется, обгорели, товарищ капитан!» – лживо-заботливым голосом приговаривал Лупейкин. Пограничник мрачно отвечал: «Абсолютно весь, на хер!»

А Женя-сан осталась на дебаркадере. Конечно же! Она осталась ночевать в той самой второй каютке, где нас по очереди мучили следователи.

Лупейкин зловещим шепотом пообещал нам: «Будет ночь, полная задора и огня!» Со всех ног он рванул на горку, в сельпо к дяде Ване Злепкину, за конфетами «Ласточка» и клоповником.

Утром мы с Хусаинкой собрались проверять переметы и видели, как от дебаркадера, в молочном тумане, отвалил катерок с хитрыми следаками. «Стрепет» – прочитали мы название на борту иезуитской посудины. Иезуитской, иезуитской! Какой же еще! За один день пассажиры ее перевербовали нас из вольных пиратов-фарцовщиков в своих клевретов, пособников режима.

Лупейкин сидел, обхватив колени, на чугунной чушке – причальном столбике, к которому восьмеркой крепят канаты лодок и катерков, швартующихся в Кентёвке.

Большие корабли из океана к нам не заходили.

Они швартовались в порту Маго.

Лупейкина мы застали в странном для него наряде. В некрасивых семейных трусах, синих и сатиновых, и в белой рубашке, завязанной узлом на животе. Старший матрос курил японские сигареты «Пис» и тоскливо смотрел на корму уходящего в Николаевск суденышка. Женя-сан, в своем белом плаще, который почти сливался с Амурским туманом, стояла на корме и смотрела на своего Рупейкина. Мы, конечно, не преминули ехидно поинтересоваться: «Ну, что – пошла на стон?!» Лупейкин нам ничего не ответил. Может быть, впервые в своей жизни. Он строго погрозил нам пальцем и ушел в каюту, плотно прикрыв за собой дверь. А точнее было бы сказать – он, как усталый и израненный лев, уполз в свое логово зализывать раны. Понятно, душевные…

Мы ведь так и не узнали: поручилось у Лупейкина или – не поручилось?

Мне остается добавить к рассказу о загадочных японцах немногое.

Сборник моих стихов, который был принят в начале восьмидесятых издательством «Молодая гвардия» и одобрен внутренней рецензией знаменитой Риммы Казаковой, заканчивался строчками:

Не знал бы, наверно, я горя,

Вовек не дружил с маятой…

О, если бы не было моря!

И не было женщины той!

Наконец-то горе и море удачно, я считал, срифмовались. Прошу прощения за самоцитирование. Сейчас вы поймете, для чего оно нужно. Редакторша спрашивала меня: «Какой это – той?!» Мне нужно было ей как-то доходчиво рассказать про Лупейкина и Женю-сан.

Я так и не стал профессиональным поэтом. К своему творчеству относился без трепета. Не оправдал звания надежды дальневосточной поэзии. На доработку сборника мне дали месяц. Вместо того, чтобы усидчиво править неточные строки и примитивные рифмы, я уехал к себе на родину, на Нижний Амур, и там загулял с Лупейкиным и Хусаинкой. Оба еще были живы. Мы кружили по протокам Амурского лимана, и угли наших костров малиново светились на песчаных косах и у скальных прижимов. И могучая матица, царь-рыба здешних мест, билась в охонах. А клоповника в сельпо хватало во все времена. Хусаинка рассказывал о своей работе на судах. Он стал моряком. У него, единственного среди нас, детская мечта сбылась. Лупейкин бледнел и поднимал тост: «За тех, кто в море!» Я тыкал пальцем в карту Охотского побережья, показывая залив имени Куприянова. Он недалеко от Шантарских островов. Уже тогда я знал, что залив назван в честь контр-адмирала Куприянова, далекого родственника легендарного Невельского, первооткрывателя нашей, нижнеамурской, земли. Почему-то я был уверен, что история контр-адмирала Куприянова имеет прямое отношение к судьбе моего отца – капитана. А значит, и к моей судьбе тоже. В нашем роду все были моряками. Кроме меня, отщепенца. Я горько сожалел о несбывшемся и сетовал. Я читал отрывки из своей поэмы «Мой адмирал» и уговаривал Лупейкина снарядить экспедицию в залив Куприянова.

Почему-то я точно знал, что мне там надо побывать обязательно.

Хусаин обнимал меня за плечи.

И успокаивал: «Куприк! Мы обязательно туда дойдем! Обязательно».

И запевал свою любимую «На маленьком плоту».

Песню, которую написал Юрий Лоза.

Елизарыч, знаток любовной лирики, однажды показал мне полку книг в нашей сельской библиотеке. Там стояли великие: Пушкин, Некрасов, Фет, Тютчев, Мандельштам, Цветаева, Пастернак. И современные поэты. От Риммы Федоровны Казаковой, нашей дальневосточной землячки, до Вознесенского и Евтушенко. И он сказал мне: «Ты думаешь, здесь стоят два метра книг?! Здесь два метра живой крови! Чтобы стоять рядом с ними на полке, надо ободрать с себя, живого, кожу. Иначе писать стихи не стоит. Сколько не рифмуй, получится „В порт Маго заходили корабли, большие корабли из океана“».

Елизарыч жестко иронизировал надо мной.

Сейчас бы сказали – троллил. Но в отличие от современных юзеров-ИБД, он подписывался под каждым своим словом.

Как оказалось позже, имел право. И на дуэль я его не вызвал.

Хотя большие корабли из океана в порт Маго тогда заходили.

Поэзия, оказалось, поит. А проза уже и не поит, и не кормит.

Правды ради стоит сказать здесь и о том, что в мой последний заплыв по Амурскому лиману мои дружки, сидя у костерка, просили меня: «Куприк, почитай что-нибудь. Свое, иннокентьевское…»

Мне льстила их просьба.

Для них я по-прежнему оставался Куприком, а не придуманным жизнью Алексом. Выше я уже заметил, что детская слава бессмертна.

И ни в какое сравнение со славой более поздней и даже хорошо оплаченной она не идет.

Да, чуть не забыл!

Херуми-тян, моя Херушечка…

В ресторан мы опоздали. Потому что эколог из Иркутска долго наглаживал свои сибирские штаны. Штаны тоже были в клеточку. Только мелкую, почти невидимую. Синие штаны и желтые, одуванчикового цвета, баретки. Однако! Ну… вы помните. Бурение одуванчика сквозь асфальт. Неудержимые токи жизни.

Когда мы ворвались, наконец, на терраску с бамбуковыми низкими столиками, рядом с профессором-слависткой сидели двое черноголовых ребятишек, девочка и мальчик, и какой-то высокомерный японец, толстый и в очках.

Он все время брезгливо, казалось мне, поджимал губы. Чопорно познакомились. Дети и муж Херуми. Я застегнул пуговички на воротнике моей стильной рубашки.

Серебряный паучок сразу трусливо спрятался на волосатой груди.

Стало ведь все понятно. И объяснилась ее многообещающая фраза: «Я буду не одна». То есть никакой подруги в кимоно и с томиком стихов Басё, спрятанным под складками кимоно, и в помине не было.

Муж ее мне не понравился сразу. И я даже не запомнил, как его зовут. Как ни странно, он тоже оказался экологом. Они с иркутянином Гольдбергом очень быстро нашли друг друга. Просто как будто были созданы для экологического народного форума. Спорили о длине сетей на лосося, выставляемых японскими и русскими рыбаками. Иркутянин рассказывал про озеро Байкал, умело уходя от вопросов про комбинат, сливающий отходы своей деятельности в священное море.

В конце ужина спели хором «У моря, у синего моря! Со мною ты рядом, со мною! И солнце светит, и для нас с тобой целый день поет прибой…»

Была такая модная песенка.

Авторы Хироси Миягава (музыка) и Токико Иватани (текст). Русские слова песни написал поэт Леонид Дербенев.

Лишь для нас с тобой…

Как же! Держи карман шире! Для нас с тобой.

Басё не вспоминали. Херуми лукаво постреливала глазками в мою сторону. Но я уже не поддавался на провокации.

Пил я финскую водку.

Заедал привычной закуской – хлебом с икрой.

Рассчитывался муж Херуми.

И – никакого метеоризма! Даже намека на него.

А вот ребятишки Херуми оказались просто изумительными.

Черненькие, с глазками-маслинками, они время от времени кланялись нам, прижимая к груди маленькие ладошки.

Саби – уважение к старшим, преклонение перед отцами.

Я с умилением глядел на них.

Хотелось затискать!

И я думал: «Надо же, в Японии такие маленькие, а уже японцы!»

Плот

Мы решили с Хусаином срубить деревянный плот, в лапу, и сплавиться на нем по реке Иске, впадающей в Залив Счастья возле деревни Власьево. Там, где кумир моих морских грез капитан Невельской заложил первое русское зимовье. Срубить в лапу – плотницкий термин. Означает особый крепеж бревен. Без гвоздей, скоб и запилов, а лишь с помощью точной рубки топором. Настоящая мужская работа.

Лупейкин одобрил.

И вот впервые тогда между мной и Хусаинкой встала женщина.

Ну… Как женщина?! И как встала?

Ее звали Ларисой Тепленькой. Я уже упоминал о ней. Она училась с нами в одном классе. И, конечно, была еще девочкой. А никакой не женщиной. Мне она нравилась, а Хусаинка, похоже, влюбился по-настоящему. Лариска была новенькой, пришла к нам в середине шестого класса. В новеньких всегда все влюбляются. Потому что… Какие-то они необычные и другие, в отличие от девчонок, с которыми ты с первого класса. Или даже с детского садика.

Часто то же самое происходит с женами. Живешь с ней, живешь… А потом – ба-бах! Новенькая… Понятное дело – блондинка.

Впрочем, песня не о том. В смысле, тогда – «не доставайся же ты никому!»

Из-за присущей мне фамильной, Куприковской, вредности, я не хотел уступать Тепленькую своему лучшему дружку. Я не понимал: как такое возможно – Тепленькую уступить кому-то?! Даже если «кто-то» твой лучший дружок.

Читатель пристальный наверняка обратил внимание на постоянную влюбленность главного героя повести Куприка, мальчика с берегов далекого Амура. Ну, как же! Стоял на уроках физкультуры последним в строю. На шкентеле, как говорят в морских училищах. Капитан Невельской, кстати, тоже отличался невысоким ростом и пронырливостью.

Аналогия здесь не случайна.

Куприк имел прозвище шкет, а – туда же!

В герои-любовники чуть ли не с первого класса.

Валька-отличница, с косой до пояса. Рыжая геологиня Зинка, королева бродяг. Джессика-индианка из штата Северная Дакота с нежно-фиолетовой, почти сиреневой, кожей. А теперь вот еще и Херуми-тян, что в точном переводе на русский значит Херуша. По аналогии с Катюшей. В шестом классе подоспела Лариса Тепленькая, которую уведет у Шурки его дружок Пыжик. В десятом классе Люба-певица… Помните?! С мужем-трактористом. У которого пудовые кулаки. А еще ведь будет Сталинка. С ней наш лирический герой новогоднюю ночь напролет будет целоваться на кухне. За окном которой выл и свирепствовал циклон…

Или целовался сам автор?!

Ах, какой был циклон!

Он зародился где-то в отрогах Джугджура и накрыл Охотское побережье. Помнится до сих пор. Он бесновался и выл, как косматый шаман на последнем Празднике медведя, который сыграли низкорослые гиляки на Петровской косе.

Циклон накрыл с головой деревушку, затерянную на краю земли.

И моих героев…

Так что следов не отыскать.

Но мы попробуем.

Читатель же образованный понимающе усмехнется. Знаем мы авторов с их лирическими отступлениями. Любвеобильность главного героя – скрытый литературный прием. Чтобы не терять внимание той же, женской, аудитории!

Что может сказать автор в свое оправдание?

Кое-что может.

Во-первых, речь идет все-таки о разных периодах жизни героя. Алексу, когда он встретил Джессику и Херуми-тян, было уже за тридцать. С Джессикой вообще нечто отдельное. Солнечный удар! Конопатая Зинка, веснушка – в 16 лет. Валя, Сталинка, Лариса – возраст переваливал «за детство». Самое выгодное время для любви. Выгодное, конечно, не очень правильное слово. Но точнее не скажешь. Потому что пока еще никакой ответственности! Носишь за ней школьный потрепанный портфель, пишешь записочки, в кино, на последнем ряду, жарко жмешь потную ладошку… Любишь ее. Гораздо позже начинаются проблемы. Поиски сеновала с лежанкой. Или летней кухоньки с диваном. Консультации Лупейкина и огромный стыд (уши становятся пунцовыми, как будто их обдали кипятком) при покупке презервативов. Обморочный страх, когда она закатывает глазки и намекает на задержку.

Слово-то какое гадкое. И не своевременное!

Во-вторых, вспомните себя! Ведь влюбляться начинаешь чуть ли не с младшей группы детского сада. Сначала в белокурую пышку, воспитательницу Елену Сергеевну. И обязательно собираешься на ней жениться. Потом в девочку из соседней группы с редким в деревне именем Нелли. От Нелли исходит совершенно неземной – сладковатый запах. Он туманит и кружит голову.

Скоро оказывается, что вечером за Еленой Сергеевной заходит быковатый Вован в растянутых трениках. Он работает физруком в соседней школе. И он, походя, дает тебе щелбана в лоб! Не очень больно, зато как обидно! А сладковатый запах Нельки… В общем, проза жизни! Оказывается, она до сих пор… Энурез называется. Детское недержание мочи. Говорят, что у некоторых до первого класса. Но ты Нельку к первому классу уже не любишь. Она смотрит на тебя злобными, какими-то рысьими глазами, но ты уже не застываешь на месте словно загипнотизированный.

Дело не в энурезе. Ты просто ее больше не любишь.

Жестокими бывают прозрения детства.

В-третьих, не стоит забывать пророческих слов бабушки Матрены Ершовой про Куприка: «Шебутной, как отец… Тоже будешь всю жизнь плясать под гармонь и за юбками бегать!»

Как в воду глядела, старая баптистка. Хотя под гармонь плясалось только в юности. Дальше пошли магнитофоны и ВИА.

В-пятых, наконец!

Не хотите вспомнить, сколько было женщин в тайном списке Пушкина? 180!

«Ты еще с шевалье де Сенгальтом себя сравни, более известным как Джакомо Джироламо Казанова!» – воскликнет все тот же просвещенный, но теперь возмущенный некорректным сравнением автора читатель.

Нехорошо себя сравнивать с Пушкиным.

Хотя сравнивать все время хочется.

Ну хотя бы по части «женского» списка.

Заметили? Опять кавычки. И опять где-то маячит в коридоре Никитка. Растрепанный, но еще романтичный.

Насчет корректности.

Сейчас в русской литературе и около нее всякое творится. Один, еще совсем не старый писатель недавно издал роман про зону затопления очередной ГЭС. Скучный роман, без энергетики. На мой взгляд. Но с неплохим знанием деревенской жизни. Ничуть не комплексуя и не заморачиваясь, автор поставил посвящение Валентину Распутину. Создателю бессмертной книги «Прощание с Матерой». Как бы намекая на то, что сам Распутин благословил его на литературный подвиг. Что бы вы думали?! Кто-то возмутился плагиатом? Прямым использованием писательской идеи? Ничуть не бывало! Оказывается, по-современному его прием называется не плагиатом, а ремейком. Возможны ли ремейки в литературе? Есть даже совпадения по эпизодам. Автор романа-ремейка получил престижную литературную премию. «В порт Маго заходили корабли, большие корабли из океана». Строчки заимствованы мной в детстве из популярной песни про Одессу: «В Одессу заходили корабли…» Я уже вспоминал о них, называя плагиатом.

А может, я создал поэтический ремейк?!

Просто не сориентировался вовремя…

Итак, 180 женщин в Пушкинском списке. Я не собираюсь сравниваться с любвеобильным Пушкиным. Совсем глупым будет такое сравнение. Я намекаю на известную влюбчивость всяких литераторов, взявшихся описывать свои увлечения. Что касается ремейков в литературе, я предложил одному хорошему издательству синопсис моего нового масштабного романа, никому еще неизвестного, под названием «Нюра Ракенина». Роман будет повествовать о трудной судьбе жены крупного чиновника-государственника наших дней, ее влюбленности в молодого, но талантливого силовика Дронского. Оба подсели на наркоту. И вот гонки «Формулы-1». Машина Дронского вылетает в кювет, сломавшись пополам. Он загоняет свою машину и убивает из пистолета недобросовестного механика. Тот не проверил накачку шин перед стартом. А потом сама Нюра бросится под колеса электрички «Сапсан» на маршруте Москва – С.-Петербург. Почему именно Петербург? А откуда у нас все государственники? На романе будет стоять посвящение – Льву Николаевичу Толстому. Интересно, может такой роман представлять на Нобеля? Да запросто! Если написать, как расцветает демократия в Украине и добавить пару глав про кровавый режим питерских. Именно он, режим, и бросил Нюру Ракенину под колеса «Сапсана»…

Прочел книгу Виктории Токаревой «Мои мужчины». Я вообще считаю Токареву одним из самых искренних авторов наших дней. Не разделяя прозу ни на мужскую, ни на женскую. Проза она и в Африке проза. Мы с Викой не знакомы и ни разу не встречались. То есть Токаревой от меня ничего не надо. А мне от нее нужно единственное. Пусть почаще радует нас, поклонников ее дара, пронзительного, как луч света в пыльной комнате без окон. Пусть почаще открывает таинственную дверь, от которой давно потеряны ключи.

А хозяев нет.

В ресторан ушли.

И там увлеклись напитками, пиццей, роллами или стриптиз-шоу. А может, они живут на даче, за городом. Или вообще эмигрировали. Почувствовали себя лишними людьми. Обломовы и Базаровы. Все дела… А в комнате много того, что так необходимо измученной русской душе в двадцать первом веке. Там и плюшевые медвежата в красных вязаных жилетиках. И засохшая ромашка, забытая старшеклассницей в томике стихов, между страницами. И фотография на стене очень близкого человека. Ты ведь знал когда-то, кто она?! Но – забыл.

Никак не вспомнишь!

А тут внезапный луч, и ты узнаешь любимые черты.

«Подперев щеку пухлую пальчиком, гимназистка сидит в белом фартучке». И надпись на обороте: «Мой осенний, любимый, хороший мой! Не забудь меня, твоя Наденька».

Про фильмы Токаревой и говорить нечего! Они стали достоянием поколения. Лично мое мнение. Менять я его не собираюсь. Токарева прекрасная сценаристка. Я считаю, что сценарист первым закладывает фундамент будущего фильма. А все остальные – режиссеры, актеры, композиторы – важны, разумеется, но все они получают свой творческий импульс изначально из сценария. Знаю, что с такой точкой зрения многие не согласятся. Например, Никита Сергеевич Михалков. А вот Зоя Кудря меня поддержит. Зоя Анатольевна, профессор ВГИКа и лауреат Государственной премии, которую она получила за сценарий сериала «Ликвидация». Недавно Кудря написала сценарий по моему кинороману. Тому самому, где романс Рощиной про гимназистку Наденьку. Зоя Анатольевна выбирала сама. Тут я слегка распускаю хвост перед внучкой, которой пообещал написать про нелегкий писательский труд.

Уж Кудря-то чего ни попадя не выберет! Есть у меня такая надежда.

В начале было слово.

Никакой вычурности в рассказах и повестях Токаревой, никаких болезненных изысков. Точная и яркая проза, густая и глубокая, которая пробирает не просто до глубины души, а до самых потаенных ее закоулков. И даже до подворотен.

Подворотни, полагаю, не самое комфортное место для пристанища человеческой души. Там, в подворотнях, случается всякое.

Книга Токаревой поразила меня. Она написала про мужчин, которые стали событиями ее жизни. И ни про одного из них Вика не написала плохого слова! Повторяю – ни про одного. Даже не намекнула. А ведь могло быть, и наверняка было всякое. Про одного только Гию обмолвилась, что знаменитый Данелия уходил в запои. Ха-ха, как говорится. Не встречал в жизни ни одного художника слова – убежденного трезвенника. И написала ведь так, что для читателя осталось загадкой: а что, собственно говоря, между ними было?!

Потому что вопрос: дала ли прекрасная русская писательница Вика Токарева мировому режиссеру Федерико Феллини или нет – все-таки, между нами говоря, остается открытым. Обывательский, прямо скажем, осадочек остается. Интрига завязана… Но вопрос становится неважным на фоне единственно возможной писательской привилегии. О любимых людях, даже если они и не остались с тобой навсегда, нельзя писать плохо. А как Токарева написала об еще одном замечательном человеке, Юрии Нагибине! Открытым мной, увы, с непростительным опозданием. Я завидовал Вике, тому, что она сидела за одним столом и выпивала с Юрием Марковичем. И беседовала с ним. Про Токареву он сказал: «Пишут все. А она – писатель…» В то время я уже был взрослым и мог сидеть с ними за одним столом. Я мог слушать Нагибина, подливать ему в рюмку. Я мог бы, в конце концов, влюбиться в Вику и провожать ее по зимней дороге в Красной Пахре. Предварительно подравшись с Нагибиным во дворе его прекрасного дома, по воспоминаниям некоторых – лучшего в Подмосковье.

Непростительная, с моей стороны, оплошность, пропущенная… Нагибин был бражник и драчун. Лучший писатель Европы. По версии итальянцев. Оскар за сценарий фильма «Дерсу Узала». В любезном отечестве Нагибин не получил ни одной премии.

С недавних пор бываю в Пахре. Познакомился с последней женой Юрия Марковича – благородной Аллой. Удивительный человек! Напишу еще о ней. К теме сегодняшнего разговора она имеет прямое отношение.

Безутешные потери в прошлом заставляют искать лучшее в людях, которых вспоминаешь. Токарева своей книгой еще раз убедила меня в точности выбранного жизненного материала.

Вернемся на недостроенный плот.

Тем более что и там, в моем детстве, страсти закипали нешуточные. Потому что там тоже появились свои Анны и свои Нюры. Вики и Аллы. Сначала маленькие, но сразу какие-то настоящие. И они быстро взрослели, наливаясь бугорками и округлостями. Гораздо быстрее нас, мальчишек.

Разумеется, образовался классический треугольник. На роль кавалера Ларисы претендовал третий – Мишка Комков, по кличке Комок. Дважды второгодник и хулиган. В пятом и шестом классах сидел по два раза. В те годы такое еще было возможно. Мишка был из семьи Комковых. Еще одних старожилов и основателей деревни Иннокентьевки. Почему-то мы, и Пыжик, и Серега Бурыхин, да и я – тоже, в детстве с ним не дружили. Миха все время задирался, меня так откровенно поколачивал, давая на перемене пенделя. Не трогал только Пыжика и Бурыху. Остальные в классе Комка боялись. И сам я его тоже побаивался. Хотя, между прочим, как хороший ученик я был прикреплен к «двоечнику» Комкову. Каждый день я помогал Мишке выполнять домашние задания. У него тоже была бабушка, ее звали Меланья. Когда я приходил заниматься с ее внуком, Меланья обязательно поила меня чаем с конфетами «Ласточка». Или смородиновым киселем. «Ласточку» я обожал, а вот смородиновый кисель – не очень.

Мне не нравился вкус иннокентьевской смородины.

Вязкий и кисловатый.

Недовольно сопя, Мишка садился за стол и раскрывал тетрадь. Вот тут я оттягивался по полной. За обиды, нанесенные мне Комком в школе. Как ни странно, Мишка признавал, что в его доме я становился королем на час. Я пренебрежительно стучал кулаком по его кудловатой башке, а потом по столу, объясняя Мишке какой-либо пример или растолковывая параграф. Я наглел до такой степени, что обзывал его болваном. Мишка терпел.

Зато, с утра пораньше, он с вожделением ждал меня на крыльце школы. Здесь начиналась царство Комка. Его гектар.

Тут надо уточнить, что сначала на дружбу с Тепленькой мы претендовали вдвоем – Куприк и Миха. Отличник и двоечник. Все, как в классическом сюжете. Мальчиш и Плохиш. Поэт и хулиган. И только потом коварная барышня, как сплошь и рядом случается в жизни, выберет третьего, Хусаинку Мангаева.

Говоря образно, Хусаинка выскочит, как черт из табакерки.

Коварство любви неизбывно. Оно начинается в детстве.

А пока мы, двое, сцепились не на шутку. Дело дошло до… дуэли! Самой настоящей дуэли на шпагах.

Шпаги смастерил Женя, мой старший дружок, мастер на все руки. Они, конечно, были деревянные, но ручки и эфесы как настоящие. Гнутые из жести и стальной проволоки.

Секундантами у меня стали Хусаинка и Серега, у Мишки Комкова – Котельников, еще один хулиган и гроза школы. За глаза его звали Котлом. Толька-котел. И Коля Шалганов по прозвищу Шалган. В общем-то не буйный малый. Просто требовался второй секундант. Он и вызвался. Пыжик – Бурыха, Котел – Шалган. Секунданты.

Вот такой расклад сил перед дуэлью Куприк – Комок.

Может быть, вам вспомнится дуэль Лермонтова с Мартыновым. Мне представлялось именно так. Про Пушкина и Дантеса думать не хотелось. Слишком разные величины. Хотя в уголке сознания всплывала картинка: Черная речка, белый снег, поэт в наброшенном на плечи мундире с собольим воротником…

Оказалось, что не только у меня возникало такое видение. Хотя вряд ли Миха Комков воображал себя Пушкиным. Скорее уж Дантесом. Тогда, значит, я – Пушкин?!

После уроков веселая ватага собралось на заднем дворе школы. Где-то в нашей классной комнате, выходящей окнами во двор, пряталась Лариска Тепленькая. Она знала, что дуэль из-за нее. Хотя формально, вслух, никто о сути дуэли не говорил. Дрались на интерес. Существовал такой спор в компаниях мальчишек. Не знаю, как сейчас, но тогда, учась в 6–7-х классах, мы еще не могли свободно брать девочек за руку. Или демонстративно провожать вечером до дома… Не говоря уже о поцелуйчиках или обниманиях при сверстниках. Или, что еще нелепее, при взрослых. То есть свободно проявлять обуревающие тебя чувства к противоположному полу считалось не по-мужски.

Только за косички дергали.

Недавно, сидя вечером на лавочке у МХАТа, наблюдал за двумя группами подростков. Тоже, похоже, класс седьмой – восьмой. Они разделились на две группки. Первая шла в один зал, на малую сцену, другая группа на сцену новую. Разные спектакли. Перед тем как разойтись, мальчики из одной группы перецеловали всех девочек из другой, ничуть не таясь. Настоящими поцелуями это было трудно назвать. Чмокали в щечки, приобнимали… Девочки не шарахались в ответ, а наоборот охотно отвечали.

Я заинтересовался новым для меня явлением. Оказывается, у современных подростков сейчас принято проявление такого внимания и доверия! Они нисколько не стесняются посторонних. Целуются на эскалаторах метро – по-настоящему, взасос. Те, кто поднимаются навстречу, с интересом смотрят. Стоящие рядом демонстративно отворачиваются. Целуются в электричках. Сидят напротив и целуются. Видел сам, как пацаненок начинает лапать девочку – лезет рукой под куртку, вторую руку запускает под пояс джинсов, низко сидящих на бедрах. Девочка глупо хихикает, но не отбивается. Ей приятно. Вместе чуть ли не сползают под лавку. Потом шумно дышат, победно оглядываясь по сторонам.

Дескать, да – мы такие! Свободные от условностей.

У нас было иначе. Ранние чувства не выставлялись напоказ. Да те же Комок и Котел за проявление телячьих нежностей не просто подняли бы на смех, а замордовали бы на переменах.

Была поздняя весна, но снег еще лежал на огородах, ноздреватый и хрупкий. И тонкий ледок по утрам схватывал лужи. А в обед уже вовсю звенела капель, и гиляцкие собаки вылезали из будок греться на солнцепеках.

Комок поразил нас всех! Думаю, что Тепленькую тоже. Хотя бы на мгновение. А ведь порой и мгновения бывает достаточно. Бог, как известно, живет в деталях.

Миха вышел в ворсистом пальто, похожем на шинель. Пальто небрежно накинул на плечи. Не хватало только цилиндра, кашне и белых перчаток. «Светает… Написан постскриптум». Повторюсь – он был второгодник-двоечник и хулиган. Про Пушкина и про дуэль с Дантесом, гадким пидором – мы тогда считали именно так, рассказывал ему я. Некоторые мои земляки в Иннокентьевке до сих пор пользуются расхожим мифом про убийство национального поэта № 1 царизмом и его агентом-наймитом Дантесом. Комок вышел на дуэль, как Пушкин. В крайнем случае, как Печорин или Онегин… Запамятовал: Печорин стрелялся с кем-то?!

Ну да, конечно же, с Грушницким! Впрочем, не суть. Я был в своей обыкновенной телогреечке, шея обмотана клетчатым шарфом, на голове какой-то драный треух. Хусаинка палкой начертил на снегу черту, у которой мы должны были сразиться, и махнул рукой: «Сходитесь!»

Мишка был великолепен!

Небрежным жестом, не глядя на притихшую публику, он скинул с плеч, прямо на снег, пальто-шинель, оставшись в белой рубашке и черных перчатках. Котел пальто ловко, на лету, подхватил. Я не знаю, каких фильмов Комок насмотрелся. Мне бы тоже картинно сбросить телогрейку с плеч и занять красивую позицию. Но я не успел. Миха сделал первый выпад. Мы договорились драться именно на рапирах, а не на саблях или на мечах, когда машешь деревянным клинком как попало, во все стороны. Шпага и ее разновидность, рапира, подразумевают другую технику боя. Более благородную. Мы уже различали бой на рапирах и бой на саблях.

И первый, и второй выпады Комка я отразил спокойно. Я был тщедушным, но проворным, Мишка упитанным и неповоротливым. Я был уверен, что смогу его поразить. Выбросив вперед правую руку и сев чуть ли не на шпагат, я почти дотянулся кончиком шпаги до белой рубахи противника. Но нога, сильно согнутая в колене, предательски скользнула на подтаявшем льду, и я завалился на бок. Моя шпага отлетела в сторону. Миха стоял надо мной. Ему стоило лишь прикоснуться своим деревянным клинком к моему горлу. Прощайте, сударыня! Я вас любил… Ну, как-то так.

Тепленькая в ужасе заламывает свои холодеющие руки у груди.

Но, видимо, образ, навеянный шинелью, секундантами и общей атмосферой необычности происходящего, был настолько силен, что Мишка опустил шпагу и протянул мне руку. Никто не ожидал от Комка такого благородства. Я заметил, что он тайно поглядывает на окна класса, где должен мелькать вожделенный профиль. Видит ли Тепленькая, как ведет себя один из ее кавалеров?!

Толька Котел подобрал мою шпагу и заорал:

– Бой окончен! Победа Михи однозначная.

Жириновский нашего детства. «Однозначная»…

Хусаинка спокойно шпагу отобрал и передал мне:

– Бой продолжается! До первой крови!

Так и хочется написать: и вновь зазвенели клинки!

Они и правда зазвенели. В моем воображении. Атос, Портос и д’Артаньян! А еще – «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Саня Григорьев и Ромашка… Любимая книга детства «Два капитана».

Теперь я действовал крайне осторожно и расчетливо. Через пару-тройку боковых атак моя шпага оставила черный чирк. След на белой рубашке Комка. Видимо, выпав из моей руки в первом раунде дуэли, клинок запачкался в угле. Дуэль происходила, как я уже сказал, на заднем дворе, рядом со школьной котельной. Теперь уже Хусаинка заорал:

– Убит!

И весь класс подхватил:

– Убит, наповал!

Класс был явно на моей стороне. Власть тирана кончалась. Мишка Комок с ужасом смотрел на свою рубашку. Как будто на ней расплывалось кровавое пятно. Потом он перевел злобный взгляд на меня, торжествующего, перехватил свою деревянную шпагу за клинок и со всего размаху ручкой треснул меня по голове. Шпага от удара сломалась. Слава богу, шапка спружинила. Но я повалился на мокрый, рыхловатый уже и похожий на сахар-песок, снег. Михино благородство, навеянное Пушкинианой, словно корова языком слизнула. Он бросился на меня сверху и принялся лупцевать кулаками. Тут уж подхватились мои секунданты Пыжик и Бурыха. На них бросился Котел. Девчонки завизжали.

Разнял нас, конечно, директор школы Поликутин. Он, оказывается, тоже наблюдал за дуэлью из окна учительской.

Вчетвером мы шли по улице от школы. Впереди весело переговаривались Лариска с Хусаинкой, мы с Серегой шагали следом. Я все время подтягивал кровянистую юшку, текущую из разбитого носа, Бурыха размахивал руками, объясняя, как он взял на калгана Котла. Я нес, как победитель, портфель Тепленькой. Изредка она оборачивалась на меня, но явно усики Хусаинки ей нравились больше, чем мой распухший нос. Я же размышлял. Я вообще был пытлив с детства. И работящ. Но я уже, кажется, писал об этом. Я думал так: «Ну, вот я „убил“ на дуэли противного Миху… Несу ее портфель… А она заигрывает с Хусаинкой… С тем самым, который категорически отказался взять Тепленькую на плот в наш будущий сплав по Иске. И где же справедливость?!»

Справедливости не было.

Ее нужно было искать вновь и вновь.

Найти и не сдаваться. За любовь бороться приходится всегда.

Знаменитый сплав еще не состоялся. Пока мы только рубили плот. Мы строили его на задах мангаевского огорода, в непосредственной близости от Амура. Небольшое болотце, пока еще затянутое ледком, соединялось с рекой узкой протокой. Здесь, на специальных бревнах, которые мы назвали стапелями, сбили неуклюжую и тяжелую раму. Сбили, действительно, без единого гвоздя. Только стыки на углах укрепили коваными скобами. Иначе бы рама развалилась. Пришел Лупейкин. Попинал носком сапога неструганую боковину нашей будущей шхуны. Плот мы решили почему-то сразу называть шхуной. Название пока не придумали. Я предлагал плот назвать Санта-Мария. Тайно надеясь впоследствии Марию заменить на Ларию. Сам придумал. А что? Санта-Лария! Совсем не плохо… Не Лариса же?!

Хусаинка был категорически против. В наше будущее путешествие, прознав о корабельной верфи, просились многие из класса. Не только мальчишки, но и девочки. Хусаинка был суров: «Баб на шхуну не берем». Решили посоветоваться с Лупейкиным.

Адольф задумчиво посмотрел на плот, пожевал губами:

– Как вы его с места сдвинете?! Такую гробину сколотили.

Хусаинка на «гробину» обиделся:

– Да очень просто – пóкатом!

Пóкатом (с ударением на первом слоге) – значит, подкладывая бревна под раму плота и толкая, действительно, громоздкое сооружение к воде.

Пришел Женя, знаток ремесел. Учился Жопик на одни пятерки. В каждой школе такой ученик обязательно находится. Ботан. Его отец, Георгий Ефимович Розов, был учителем пения и краснодеревщиком. От отца Женька перенял умение столярничать, вырезать лобзиком и даже делать пистолеты и шпаги, не отличающиеся от настоящих.

Женька был категоричнее Лупейкина:

– Он у вас и метра не проплывет. Потонет!

– Как это?! – почти в один голос заорали мы с Хусаинкой.

– А так это! – язвительно ответил Женька. – Вы на раму выбрали сырой листвяк. Он же, как топор-колун, сразу пойдет ко дну! И, вообще-то, чертеж у вас есть?

Никакого чертежа у нас не было. Рубили на глазок.

– Иди отсюда, Жопик! – разозлился Хусаинка. – Все он знает… Сорок один – ем один! Как-нибудь без тебя справимся.

Женька гордо удалился.

Я спросил Лупейкина: можно ли на корабль брать женщин?

Адольф, нам показалось, даже с лица сбледнул:

– Ни в коем случае!

И рассказал поучительную историю о том, как в старые добрые времена на пиратские шхуны брали самых отъявленных портовских нахалок… Ну, в общем, понятно кого. Разбойничали по морям до тех пор, пока капитан не влюблялся в развратную прелестницу. Что означало: пора кораблю возвращаться на берег! Иначе вся команда перессорится и перестреляет друг друга из-за одной женщины на борту. Как не один раз и случалось.

Я задумался, пораженный глубиной провиденья капитана пиратов.

– Но ведь Лариска не развратная прелестница?! И не портовская нахалка! – обратился я к Хусаинке, чтобы поставить точку в нашем затянувшемся споре. – Она может быть у нас на шхуне медсестрой. Или поварихой. Кто нам будет варить уху?!

Мой друг был неумолим. Потому что он был все-таки мусульманином.

У чеченцев и у татар другое отношение к женщинам.

– Потом она все равно станет прелестницей и нахалкой. Они все такими становятся. А баба на корабле к несчастью! Сказал же тебе Лупейкин. Если мне не веришь!

Не верить Лупейкину было нельзя. Сколько раз уже мы убеждались в глубоком знании Адольфом Лупейкиным законов жизни. Завоевание справедливости в мире напрямую связано с соблюдением всяких законов. Иногда не очень удобных, а порою вообще жестоких.

Сплав решено было проводить без поварих и медсестер. К дискуссии больше не возвращаться. «Иначе вызывать на дуэль мне придется тебя!» – сказал Хусаинка. Кровавая разборка пиратов из-за коварной портовской лахудры, живо нарисованная Лупейкиным, стояла перед моими глазами.

Но сначала плот надо было достроить и спустить на воду. Лед на Амуре к тому времени набух, покрылся полыньями. И вовсю пошла серебристая рыбка, корюшка-сахалинка. Первый признак того, что ледоход уже не за горами.

Вся деревня высыпала на лед, когда по весне шла корюшка. Долбили и сверлили лунки, опускали туда махалки с целой гроздью крючков на поводках. До 12 крючков на одной леске. В качестве наживки шла так называемая нарезка, покрошенная на длинные кусочки тушка самой же корюшки. Представляете, если подходил косяк и на одну удочку бралось сразу двенадцать мускулистых рыбок?! Казалось, что ты тянешь со дна целую матицу – царицу здешних вод. Во все времена, и сейчас тоже, ловля матицы считалась и считается браконьерством. Иннокентьевка и Вайда – деревни браконьерские. Наши деды и отцы, кроме кеты и корюшки, всегда ловили матицу. И они не считали себя браконьерами.

Рано утром, в сумерках, бежишь по хрусткому ледку по дороге к Вайде. За километр чувствуешь: всё, вот она родимая, сахалинка! Свежевыловленная корюшка всегда пахнет летними, только что с грядки, огурцами. Запах и эффект настолько ошеломительны, что привыкнуть к запаху невозможно. Мужики и пацаны сидят группами и поодиночке у лунок. Отчим Иосиф выдал тебе махалки. Они у него аккуратные, с большими поплавками, умело отрегулированы и с отличными поводками. Скорее распутать леску, скорее наживить нарезку – сосед по лункам делится, чтобы немедленно опустить в воду и ждать первого клева.

Когда сумрак рассеивается, ты оглядываешься по сторонам и видишь, что полкласса твоих дружков сегодня тоже не пошли на уроки. Горбатятся над лунками. Иван Маркович Поликутин, директор школы, как будто их не видит… Да, да! Сам он тоже здесь.

Поликутин был заядлым рыбаком, и когда шла корюшка, он прощал пацанам все прогулы. Ход корюшки почти как путина. Как ягодная пора. Не соберешь вовремя, все осыплется и пропадет в листве, во мхах тундры. В холодную шугу весеннего половодья уйдет волшебная, серебристая рыбка, которая пахнет огурцами.

Конечно, старались друг друга перегнать. Называлось обловить. Вообще соперничество в нашей деревне, особенно между базой и колхозом, было сильнейшее.

Базой называлась часть деревни, стоящая на сопке и примыкающая к огромным, блестящим на солнце, металлическим бакам. Баки были наливные и в деревне мало что о них знали. Позже мне рассказали, что в Иннокентьевке, почти на самой вершине сопки – дальше только Шпиль – стояла перевалочная заправка-база с дизельным топливом для судов типа «река-море». А может, и для атомных подводных лодок, которые глубокой ночью перегоняли в плавучих доках из Комсомольска-на-Амуре в Татарский пролив. Баки и оборудование охраняла вэчэ, которой командовал как раз отец Ларисы, майор Тепленький. Его недавно назначили. Сержантов и солдат в части не было, только вольнонаемные. Мужики и тетки из деревни. Правда, на посту какие-то винтовки они в руках держали.

Те, кто жил в домиках, примыкающих к охраняемой территории, называли себя базовскими. А внизу, под сопкой, жили колхозники. Они работали в колхозе «Ленинец». Наш первый домик, срубленный еще дедом Кириллом, явно относился к базе. Но потом маме, как учительнице, выделили дом уехавшей в порт Маго семьи Хлупиных. Хлупинский дом стоял ровно посередине между базой и колхозом.

Деревенская наша география имеет значение для понимания дальнейших событий. Примерно в то же время, помимо обуревавшей нас страсти к путешествиям, мальчишки загорелись футболом. Наши пацанячьи страсти вспыхивали, как эпидемии, и охватывали целые улицы. То мы повально выстругивали рогатки и стреляли по безвинным воробьям. То плевались из трубочек жеваной промокашкой. Прямо на уроках. Называлось «пу-пу». Потом возникали лыжи-ледянки, сделанные из бочковой клепки, штурм снежных крепостей… Наконец, велики. Даже зимой, по обледеневшей дороге, мы гоняли наперегонки на велосипедах. О! Велик! Пожалуй, самая большая мечта детства. После китайского фонарика с круглыми батареями, незаменимого при чтении ночью, под одеялом. И после китайских же, спортивных, тапочек с полной шнуровкой, которые мы называли кетами. На самом деле – обыкновенные синие кеды, огромный дефицит в Иннокентьевке и в Маго тоже. Первые кеды мне купил отец. На три размера больше. Я в них подкладывал вату и носил, наверное, до четвертого класса. Интересно, что даже современные кроссовки, с вмонтированными в подошву роликами, не смогли потеснить с рынка спортивной обуви всегда желанные китайские кеды.

Летом, после окончания пятого класса, я уговорил маму устроить меня на работу в колхозный склад. Мы перебирали мешки и сколачивали ящики. На заработанное был куплен в Маго мой первый велосипед, подростковый «Школьник». Кстати, его выпускали на Горьковском заводе до 1993 года! А после «Школьника» «Аист»… Следующая мечта. С высоким и длинным, как шея у цапли, рулем! Для накопления на «Аист» потребовалось нечто существенное: два месяца работы на прочистке леса вдоль дороги. Вырубали мелкую поросль молодняка деревьев и кустарника. Порубками руководил лесник дядя Илья Мартынов. Он отмерял делянки. Выполнять непростую работу мне помогал отчим Иосиф. Рубили в два топора, складывали в аккуратные кучки. Дядя Илья потом замерял и выдавал сразу деньги. Как сейчас сказали бы, кэшем. Я сам расписывался в ведомости.

Разумеется, тут же образовались две футбольные команды. Не трудно догадаться, как они назывались. Я играл вратарем и возглавил «Базу». Серега Бурыхин, дружок, был нападающим и стал капитаном команды «Колхоз». Играли на футбольном поле, прямо за Потеряйкиным лесом – территория колхоза. Страсти разгорались нешуточные. Все заканчивалось откровенным мордобоем. Как правило, мы побеждали, и Бурыха, с чьих ног я уверенно перед ударом по воротам снимал мяч, в бессильной злобе начинал меня гасить. Называлось «подковать». То есть незаметно бить по ногам. Все прощалось: хватание за майку, незаметная подножка, но подковывать вратаря никому не разрешалось!

Моя команда немедленно бросалась на защиту своего капитана.

Ряды ломались, начиналась свалка, колхозники гнали базовских со своего поля чуть ли не до самых баков. То есть почти до Шпиля. На перемирие уходило дня три-четыре. Мирились тоже у Шпиля – купались вместе. Наконец, мы приняли решение: строить свое футбольное поле. И мы построили его на огромной поляне в лесу, которая называлась гектаром. По краям гектара росли белые грибы и малина. Отчим Иосиф часто наведывался туда. У охраняемых баков стратегического назначения раскинулись его тайные плантации белых грибов.

Мы разровняли поляну, поставили ворота со штангами и сделали разметку. Я написал письмо двоюродной сестре Лидии в Хабаровск, и она прислала мне замечательную книжку под названием «Футбол. Тренировки». Я учил свою команду играть в футбол по науке. Колхозники, прознав о наших тренировках, подсмеивались над нами.

Кстати. Из другой, как говорится, оперы, но близко.

У нас в деревне те, кто рыбачил на удочки и спиннинги, считались слегка придурковатыми! Рыбачить нужно было сеткой. В крайнем случае на перемет. На спиннинг в деревне рыбачили Иван Маркович Поликутин – директор школы, очкарик и ботан Женя Розов, и Саня Куприк, сын Кирилловны, доморощенный поэт.

Так и занятия футболом. Какие тренировки?! Только больные на голову могут начинать игру с пробежки и зарядки. Вместо того чтобы сразу начинать гнать мяч к воротам.

В конце лета мы пригласили колхозников сыграть на нашем поле.

Они усилили свою команду головорезами. Такими, как Миха Комков и Толька Котельников. Но у нас уже играли стремительный Коля Бурмистров, биток и забияка, и вонзающийся в защиту, как нож в масло, Толя Курашин. По центру шел тараном Бурбыго. Имя его запамятовал. Кажется, Вовка.

Колхозники бегали, словно стадо молодых лосей, за мячом, забывая про защиту. Каждый хотел забить куприкам. Они нас так звали – куприки. Мои очень точно пасовали мяч. Финтили и разыгрывали комбинации. Из ворот я покрикивал, направляя их действия. Колхозников такая стратегия сильно раздражала. Они ничего понять не могли! Первый тайм закончился разгромным счетом восемь, что ли, ноль. Бурыха стоял, выкатив глаза и тяжело дышал. Повода для драки не было. Во-первых, мы предложили судить встречу Усману Мангаеву, самому авторитетному среди нас парню и совсем взрослому уже. Хусаинка, по причине родства с главным судьей исторического матча, участвовать в игре отказался. Во-вторых, Серега просто не мог дойти до штрафной площадки. Мяч у него отбирали.

Бурыха подошел ко мне и протянул руку:

– Ваша взяла! Давай тренироваться вместе.

Я снял перчатку и протянул руку в ответ.

Я играл в настоящих вратарских перчатках, присланных мне тоже из Хабаровска. Когда я стал журналистом и самая комсомольская газета страны посылала меня в рабочие городки писать о якобы новом явлении в молодежной среде – протестных баталиях «квартал на квартал», «пригород на город», «любера на металлистов», я уже знал истоки проблемы. Хотя само явление оказалось шире обыкновенного соперничества и футбольных схваток «база на колхоз».

Дня через три на нашей верфи появился, независимо насвистывая, Женя Розов. Мы сидели с Хусаинкой у плота, не зная, что делать дальше. То ли бросить все как есть? То ли достраивать гробину? Как выразился Лупейкин.

Женя подслеповато щурился. У него уже тогда было неважное зрение. Потом достал несколько листочков. Чертежи, блестяще им выполненные с помощью готовальни и туши. Плот. Он назвал его Кон-Тики-Пыку.

Мы чуть не задохнулись. Ничего себе! Даже название придумал. Я спросил:

– Кон-Тики – понятно… Но что еще за «Пыку»?

Про путешествие Тура Хейердала на плоту, состоящем из девяти бальсовых бревен, вместе с Эриком Хессельбергом, Германом Вацингером, Кнутом Хаугландом, Турстейном Робю и Бенгтомом Даниельсоном, пересекшим Тихий океан в западном направлении из центральной части Южной Америки, мы знали не меньше, чем про приключения Сани Григорьева из зачитанной до дыр книжки Каверина.

Несколько высокомерно, водилась за ним такая привычка, Женька пояснил:

– Все очень просто. «Пы-Ку» – Пыжик-Куприк!

А мы-то мучились с названием.

Из-за дома Мангаевых показались Миха Комков и Толька Котельников. Комок и Котел. Два наших хулигана. Они в паре, как Ленин с рабочим на субботнике, несли бревно. Отдуваясь, бросили его под ноги.

– Сухая лесина, – пояснил Комок и цвыркнул себе под ноги, – из нее надо делать обвязку плота… Закурить не найдется?

По эпизоду с курением я делаю вывод, что мы тогда еще учились в шестом классе. Мы его заканчивали. Именно Мишка Комок, во время наших занятий у него дома, и научил меня курить папиросы. Делали и самокрутки из махорки. Сигарет тогда вообще еще в деревне не было. А летом, перейдя в седьмой класс, я курить бросил.

Закурили, молча поплевывая себе под ноги, тонкие и крепкие папиросы «Север». Были у нас такие. Похожие на обрубки. Хусаинка не курил. У них в семье за курево отец, дядя Абдурахман, мог башку оторвать.

Пока обменивались репликами по поводу чертежей и устойчивости плота на воде, появились Лупейкин и Бурыха. Оба с плотницкими топорами в руках.

– Где бревно взяли? – поинтересовался Адольф.

Был он одет по-рабочему, на руках брезентовые верхонки.

Котел деланно хохотнул:

– Где надо, Адольф Пантелеевич! На пилораме скоммуниздили. Ваше задание выполнено, товарищ капитан!

Совершенно точно помню, что даже такие хулиганы, как Миха и Котел, при взрослых никогда не матерились. Запросто можно было схлопотать по губам, если кто-то, старший, находился рядом.

Что произошло с моими сегодняшними юнкорами? Я до сих пор понять не могу. Они матерятся даже в Фейсбуке.

Лупейкин поплевал на руки и сказал:

– Ну что, Гаврики?! Пожалуй, начнем!

Так у нас появилось общее дело, которое называлось строительством плота Кон-Тики-Пыку. Женька покрикивал на нас. Он отвел себе роль инженера-судостроителя. Управляющего верфью.

Ну, ладно Лупейкин и Серега! Они же с нами в одной, как сейчас принято говорить, тусовке. Но как Женьке удалось убедить участвовать в романтической затее циничных и наглых, нам казалось, Миху и Котла?! С той поры они, как на работу, каждый день после занятий приходили на строительную площадку. У Жени Розова проявился настоящий организаторский талант. Что подтвердилось спустя несколько лет. Женька успешно командовал студенческим строительным отрядом в институте, куда поступил после рабфака.

Больше того! Чем стремительнее обрисовывались на стапеле контуры будущего плота Кон-Тики-Пыку, тем больше деревенской ребятни принимало участие в работах. Целая ватага пацанов и девчонок шкурили бревна инструментом, который назывался застругом, вытаскивали из старых досок гвозди. По чертежу Жени плот имел свою надстройку – рубку-кубрик, ее надо было из чего-то сбивать. А где брать хорошие доски? Все было в дефиците. Разбирали старые ящики.

На костре, в железной полубочке, варили черный вар, смесь наподобие гудрона. Чтобы залить проконопаченные пеньковым канатом щели между бревен. Вар застынет – и никакая волна не возьмет! Не будет течи.

Не знаю, как мы вдвоем с Хусаинкой собирались построить Кон-Тики-Пыку. На что рассчитывали?

Плот много раз переименовывали. Точнее, конструировали третью часть названия. Был вариант Кон-Тики-Луку: Лупейкин-Куприк, но тогда исчезал Хусаинка; Кон-Тики-Хуку: Хусаин-Куприк; и даже – Кон-Тики-Жмаку, что расшифровывалось сложнее: Женька-Мангаев-Куприк.

Решили остановиться все-таки на первом варианте названия плота, какое ему дал автор проекта Женя Розов.

К вечеру родители загоняли ребятню домой. Я шел ужинать к Мангаевым: звал дядя Абдурахман, Абдурахман Айтыкович. Кассир и счетовод колхоза «Ленинец». Должности бухгалтер я не припомню. Ослушаться дядю Абдурахмана было нельзя. Меня в доме Мангаевых считали за своего. В их семье я рос. Мама оставляла меня играть с Пыжиком, когда мы еще даже в школу не ходили. А когда Кирилловна прибегала после занятий, чтобы забрать своего Шурку, то есть меня, черноглазый Хусаинка сердился и шарил ручонкой по земле. «Щас дам палкой, щас дам!» Волосики ерошились и вздыбливались на голове. Он так пыжился. Потому и получил свое прозвище Пыжик. Кирилловна хохотала: «Подожди, скоро придешь ко мне учиться!» Всех старших братьев Мангаевых учила моя мама. А мы с Пыжиком пошли учиться в первый класс к Раисе Федоровне Потеряйко. Наша первая с ним учительница.

Уклад жизни в доме Мангаевых был особым. Сейчас много говорят и пишут о различии двух миров – мусульманского и христианского. Ищут тропинки сближения. Поиск называют толерантностью. А мы, получается, в той самой толерантности и росли. Среди нивхов, нанайцев, татар и чеченцев. Когда я ездил в командировки в Чечню, многие удивлялись: откуда я знаю чеченский закон «нохчалла». По существу, кодекс чести чеченца и их обычай гостеприимства. Я его помнил с детства.

В комнаты Мангаевых никогда нельзя было проходить обутым и с немытыми руками. Комнат было всего две. По-современному говоря, столовая-кухня и спальня. В кухне, по-моему, полы долго были глиняными. Потом уже настелили доски. Глиняный пол, утрамбованный и ровный, просто сиял чистотой. Ни соринки! До сих пор не могу понять, как такая чистота могла быть в деревне. В коридорчике стояла низенькая скамейка, на которую ты садился, чтобы переобуться в чувяки. Такие теплые носки, но не вязаные, а сшитые из толстой шерстяной материи. Со швом от пятки, по икре, почти до колена. Тут же, в прихожке, нужно было помыть руки в умывальнике.

За стол садились по ранжиру. Во главе Абдурахман Айтыкович, по правую руку от него старший сын Шамиль, потом – по возрасту. Братьев было пятеро и две сестры, Соня и Фариза. Но я их за столом почти не помню. Вместе с матерью тетей Зиной (Зойнаб) они подавали на стол. Меня, как почетного гостя, дядя Абдурахман сажал слева от себя. На столе стояли две общих тарелки. Одна с крупно нарезанными кусками хлеба, другая, всегда деревянная, с общим блюдом. Летом с ухой или окрошкой, зимой с чеченскими галушками галнаш.

Вот как назывались те прекрасные галушки!

Но чаще всего, особенно вечером, на столе Мангаевых стояло главное иннокентьевское блюдо: рыба-кета и отварная картошка. Иногда жареная, иногда картошка в мундире, с запеченной кожицей. Отдельно лежал порезанный на дольки синий лук. Весной его заменял дикий чеснок, который мы собирали на скалах. Могли еще стоять в чашке моченые грузди, соленые помидоры или маринованная черемша. Сейчас такую продают на каждом базаре. Стояла в солонке крупная, как для посола кеты, соль. Важно отметить, что все вместе перечисленные блюда и закуски, включая квашеную капусту (чуть не забыл), появлялись на столе только по большим праздникам. На 7 ноября, на 1 мая, на Новый год. А так, повседневно, тарелка с хлебом, блюдо с окрошкой, лук и соль. Зато какая была окрошка! Во всей деревне готовили окрошку как окрошку – на квасе. Тетя Зина Мангаева готовила окрошку на кислом молоке, обязательно добавляя туда укропа и протертого хрена. На гипотетический вопрос воспитателя Забелина «А днище не рвало?!» смело отвечаю: «Ни разу!»

Я наблюдаю сейчас, довольно часто, за жизнью своих воспитанников из студии «Новый фейерверк». Одно из самых больших развлечений для них – бродить по торговым центрам. Кормятся там рыжеватой картошкой-фри, ватными биг-маками и другим фаст-фудом. А теперь вот еще и суши популярны, и роллы с квелыми лоскутками, якобы лосося. Один знакомый шеф-повар, итальянец по фамилии Раминьоли, пьяненький, доверительно сказал мне: «Запомни: в России нет ни одной подлинной пиццы. И настоящих японских суши тоже нет!»

А ведь то, что ты полюбишь в детстве, останется любимым на всю жизнь! Нет для меня ничего вкуснее мангаевских галушек галнаш, сваренных на бульоне из куриных ножек. И уже не будет. Чего и вам желаю. В смысле, моим юным дарованиям. А отварные макароны с докторской колбасой?! Всего один кружок! Но поджаренный дядей Женей Акташевым аккуратно, до золотистой корочки, с двух сторон. Конфеты «Ласточка» из рук бабки Меланьи и «Цитрон» с невыразимой кисло-сладкой начинкой. А сухой кисель, уже не раз упомянутый автором? Да, в конце концов, обыкновенный зеленый горошек в банках! Смешно, конечно, по сравнению с нынешними лакомствами и разносолами.

Нищенское детство. Но свое.

Недавно искал в супермаркете сухой кисель в пачках. Большие пачки есть. Маленьких нет. Продавщица удивлялась: «Да зачем вам маленькие?!» Я отвечал: «Есть буду!» И показал как. Из горсти, тонкой струйкой, сыпать кисель в рот. Продавщица смеялась и смотрела на меня подозрительно. Но я был в кашемировом пальто и с белым шарфом на шее. Как будто люди в кашемировых пальто не могут быть пьяными.

Или они не могут из горсти сыпать себе в рот сухой кисель.

Мне очень трудно представить, что когда-то, в свои будущие шестьдесят пять, мой лучший юнкор Виталик Ракитянский бродит по Москве в поисках особенного гамбургера! Или рисового ролла с пластиками подкрашенного особым красителем лосося.

В природе таких лососей не бывает.

Вкус детства заменить нечем.

Да и надо ли его заменять?

Есть за столом Мангаевых нужно было по очереди. Запускать ложку в общую тарелку и подставлять кусок хлеба под нее, пока ты тянешь ложку через весь стол. Не дай бог капнуть! Тут же получишь грозный посверк очей дяди Абдурахмана. А то и едва уловимое выражение типа абанамат, какое произносил незабвенный дед-армянин в рассказе Сергея Довлатова. Что-то наподобие, гортанное, произносил порой и Абдурахман Айтыкович. Хотя по-русски он говорил чисто.

Хлеб, если раскрошился, полагалось аккуратно собрать в ладонь и тут же отправить крошки в рот. Недоеденных, брошенных, надкушенных кусков за столом категорически не допускалось. Оставшийся кусок хлеба нужно было вернуть в общую тарелку-хлебницу. Так же, как и нельзя было без очереди влезать в общую чашку. Нарушитель немедленно получал в лоб ложкой от хозяина дома. Как он дотягивался до края стола, не могу понять!

Иногда, по кивку дяди Абдурахмана, наказание осуществлял старший брат Шамиль. Помню, что по началу я очень часто получал в лоб именно от него. Дядя Абдурахман как бы стеснялся бить ложкой по лбу гостя. Да еще и ребенка.

Рыбные кости, если ели уху, нельзя было складывать горкой возле себя. Обязательно в специальную тарелку для костей. Если рассыплешь соль, вообще могли выгнать из-за стола.

Просыпать соль считалось плохой приметой.

Интересная история с водкой.

Тетя Зина, в начале трапезы, доставала из шкафчика графинчик с водкой и вопросительно смотрела на Айтыковича. Дядя Абдурахман небрежно отмахивался: не буду!

Он так царственно делал рукой. Что, мол, еще за глупости?!

Я ни разу не помню, что бы при нас он выпивал рюмку. Как-то хозяйка графинчик не достала. Абдурахман грозно сдвинул кустистые брови. Зойнаб метнулась к шкафчику. Айтыкович, удовлетворенный, жестом показал: «Убери! Не буду…»

Раз и навсегда заведенный ритуал исполнялся неукоснительно. Хотя я хорошо помню, что на праздники он выпивал со всеми, сидя за столом. Тетя Зина Мангаева, тетя Аня Рево, тетя Тоня Розова и моя мама дружили, что называется, домами по жизни. На дни рождения, на другие праздники Мангаевы обязательно приходили к нам в гости. Или мы к ним. Абдурахман никогда не вмешивался в чужие семейные дела. У чеченцев не принято. Но однажды мы прятались от пьяного Иосифа уже вторые сутки. Буянил так, что никто не мог унять! Тетя Зина рассказала Айтыковичу. Абдурахман Айтыкович пришел к нам во двор – я подглядывал, выдернул из колоды топор и зашел в комнату, где на тахте валялся пьяный отчим. Он его разбудил, дал очухаться и тихо сказал: «Я тебя убью топором, собака бешеная! Совсем убью! Ты понял?!»

Отчим онемел.

«Бешеная собака» самое страшное чеченское ругательство. В их языке нет нецензурщины. Материться чеченцев научили мы, русские.

Утром, у «Страны Советов», Иосиф, опохмелившись, бахвалился, как выставил из дома счетовода Абдурахманку Мангаева. Мужики молча слушали. Знали задиристый и непредсказуемый характер Троецкого. Вдруг Лупейкин сказал:

– А ты знаешь, Ёська, он может!

– Что может? – переспросил отчим.

– Башку тебе топором отрубит, – словоохотливо и даже, мне показалось, с какой-то радостью пояснил Адольф, – у него же папаша был абрек, Айтычка Бангаев! Ты не знаешь, за что они с отцом твоей Клавы, дедом Кириллом, на Сахалинской каторге сидели?! Правильно! Замочили парочку таких, как ты.

Отчима и Лупейкина еле растащили.

За столом Абдурахман Айтыкович обязательно снимал мерлушковую папаху. Сидел – уже лысоватый.

Позже он напомнил мне знаменитого танцора Махмуда Эсамбаева, Героя Социалистического Труда. С Махмудом мы дружили уже в Москве. Зимой и летом оба чеченца ходили в мерлушковых папахах. Махмуд в лаковых туфлях, а Абдурахман в хромовых сапожках. Покруче, чем у Лупейкина. В двубортном пиджаке и в чеченской рубашке с воротником-стоечкой, наподобие русской косоворотки, под поясок. Два ряда каких-то особенных, серебристых, пуговичек на груди. Хусаинка объяснял мне: пуговицы кубачинской работы! Махмуд папаху никогда не снимал. И однажды показал мне свою фотку: он, лысый, купается в бассейне.

Смотрел на себя, лысого, и смеялся, как ребенок.

Часто дядя Абдурахман зарастал трехдневной щетиной. И становился похожим на настоящего абрека. На 50-летие их с тетей Зиной совместной семейной жизни колхоз подарил Мангаевым новый дом. Я приехал на праздник. Дом получился светлый, широкими окнами на Амур. Чувяки у порога стояли по-прежнему. Правда, сейчас, кто не хотел переобуваться, мог идти по полу в своей обуви. Дядя Абдурахман был в хромовых сапогах, в мерлушковой папахе и в рубашке с кубачинскими пуговицами. По правую руку от Абдурахмана Айтыковича сел новый председатель колхоза Володя Кузьмин, бывший капитан сейнера. По левую дядя Абдурахман посадил меня, далекого гостя из Москвы. Шамильки Мангаева, старшего, уже не было. Шамилька ушел от нас…

Братья-мангаята сели по ранжиру с женами. Тетя Зина побыла за столом ровно пять минут, на время первого тоста. Опять прозвучало что-то наподобие абанамат, и Зойнаб метнулась на кухню – доводить галнаш до нужной кондиции. Дядя Абдурахман ласково улыбнулся мне: «Ну, как там наш плот? Скажи, Саня!»

Не знал и не знаю, какое у Айтыковича было образование. Но именно при нем и при председателе колхоза дяде Ване Крутове колхоз «Ленинец» стал колхозом-миллионером. То есть мы получали в год миллион рублей прибыли! У Крутова было шесть классов общеобразовательной школы. Мама мне сама рассказывала. В деревне говорили, что скоро Ваня получит свою «Гертруду». Звезду Героя Социалистического Труда. Было еще звание «Засрак», заслуженный работник культуры. В деревне на «засрака» могли претендовать только два человека. Киномеханик Иосиф Троецкий, мой отчим, да еще, пожалуй, Адольф Лупейкин, специалист во многих областях культуры.

Второй, нам казалось, даже предпочтительнее.

Иногда дядя Абдурахман вечером за ужином спрашивал меня, как будто утверждал:

– На Иску пойдете. Хорошее дело… На Иске зубатка водится. Возьми мне пару штук на котлеты!

И, довольный, улыбался какой-то детской улыбкой.

Улыбкой и лысиной он был похож на знаменитого танцора Махмуда.

Тоже чеченца.

Из города Грозного.

В строительстве Кон-Тики-Пыку мы дошли до греби.

О, гребь на плоту!

Знает ли мой закаленный в странствиях читатель, что такое настоящий сплав и настоящая гребь?!

…На мощном плоту «Матильда» мы входим в порог Хелен, 5-й категории сложности. На передней греби братья Колинские. Павел и Петр. Два чешских апостола сплава. На задней Яромир Штетина. Боковые загребные мы с Аркашей. Аркаша опытный сплавщик из Барнаула. Экипаж у нас международный. Русско-чехословацкий. Проходим пороги верхнего течения Бий-Хема. Стартовали от монгольской границы.

Ревет и стонет порог, слив почти в 45 градусов. На высоком берегу, когда обносили груз и снаряжение экспедиции, нашли могилу московской студентки Елены, погибшей здесь на катамаране в 60-е годы. В ее честь и назван порог.

В порог идем налегке. В гидрокостюмах, касках, спасжилетах, пристегнуты страховочными ремнями, похожими на пассажирские ремни в самолете. Милан Марышка и Петер Вольф снимают проход камерой на пленку. Готовятся спортивно-туристический фильм для чешского телевидения. Франтишек Слама ждет нас в базовом лагере на реке Айлык.

Краем глаза замечаю, как все тяжелее справляется с гребью Яромир. Хоть он и богатырь-альбинос под два метра ростом с голубыми глазами, но река сильнее Мирека. Мгновенно бросаюсь на помощь. Ошибка! На плоту у каждого свой маневр. И он обговаривается заранее. Ручка греби вырывается и бьет меня под дых. Но за борт летит… Аркаша! Он тоже бросился помогать. В отличие от него, я не расстегнул страховочного ремня и остался на плоту. Аркашу река несет на камни. Он плывет в спасжилете по инструкции: на спине и вперед ногами! Милан и Петер с берега отстреливают из специального пистолета страховочный буй. Буй не долетает до Аркаши каких-то полметра. И тогда я наконец отстегиваю ремень и бросаюсь в бурлящий котел из валунов, пены и львиного рыка высокой и тяжелой воды, чтобы дотянуться до ремня спасжилета Аркаши!

Мне кажется, что он потерял уже и каску…

Просыпаюсь от страха и ужаса.

Страха невосполнимой потери и ужаса восхитительной – небывалой победы. Сто раз, во сне, словно наяву, вновь и вновь прохожу порог, который теперь увековечен в фильме и на обложке молодежного чешского журнала. Сто раз бросаюсь с высокого борта красавицы «Матильды». И сто раз прохожу Хелен, чтобы никогда уже к нему не возвращаться.

И возвращаюсь вновь и вновь.

А впереди у нас будет еще весь Енисей, огромная река. Мы прошли все его пороги. И мы дошли до Диксона. В Дудинке мы подарили детскому саду пианино, которое стояло у нас на плоту «Панорама». Плот, после Красноярской ГЭС, шел на камазовских покрышках.

И все мы выжили.

Сорок лет сплавов. Большие и малые, реки и речки Сибири, Якутии, Карелии, Дальнего Востока и Магаданского Севера. Плато Путорана, Шантарские острова, пещера Прощальная, самая глубокая на Дальнем Востоке, бухта Андреевка, Талаканский створ… Что еще?! Плотики, плоты, катамараны, байдарки, «пэсээны» (плот спасательный, надувной), черный дредноут Шуры Бланкова – друга из Хабаровска, рафты, сшитые в Москве на улице Красной Сосны, сверхмощная «Матильда» под командованием легендарного Штетины. Мирек сплавлялся в закрытой капсуле по китайской реке Янцзы. Сломал позвоночник… Чего только не было! Давно бы уже надо книжку написать про плоты и реки. Почему-то до сих пор не берусь. Наверное, потому что любовь к сплавам почти как любовь к женщине. Не требует огласки.

Но начиналось все с него. С плотика под названием Кон-Тики-Пыку. В деревне Иннокентьевке.

– Как будем гребь ставить? – Миша Комков долго рассматривал чертеж Женьки. Миха, несмотря на школьную отсталость, оказался лучшим плотником на нашей стройке.

– Вот смотрите: здесь пазы, куда вставляется штырь и закручивается гайками. Но сначала вставляется гребь. И не просто весло, а целиком вырубленная станина. Понятно! Штырь закрепляется… Но ведь там нужна смазка! Дерево не может тереться о дерево! Гребь разрушится. И тогда как? Зовите своего инженера, Жопика!

Решение требовало некой сметки, которой ни у меня, ни у Хусаинки тогда еще не было. В жизни взрослой Пыжик станет механиком на морских судах. Позвали Женьку-Печенье. Второе прозвище у него было Печенье. Бесконечно покупал пряники и хомячил их один. Делился редко.

Женька пришел, губку сразу прикусил. Увидел свой недочет. Женька был круглый «отличник», а мой подопечный Мишка Комок закоренелый «двоечник». С Женькой они были ровесники, хотя Мишка по учебе отставал на два года. А тут такое…

Получалось, что Комков умнее Розова?! Да, именно так и получалось. На следующий день после занятий к нам на бережок, по весенней грязи, прискакал на костылях, как большая, но подстреленная птица, Женькин отец, Георгий Ефимович Розов. Женька позвал его, чтобы посоветоваться. Меня всегда удивляло, как Георгий Ефимович ходит по грязным улицам на костылях, а его единственный ботинок сияет, надраенный бархоткой?!

Сиял он и на этот раз.

Учитель в удивлении покрутил головой и поцокал языком: «Ты смотри – понастроили! Умельцы…»

Плот стоял почти готовый. Оставалась гребь.

– А как к воде потащите? – спросил Георгий Ефимович.

Инженер-судостроитель оказался на высоте. Он показал полозья, которые снизу были прибиты к раме плота.

Хоть по снегу тяни, а хоть и по грязи!

Розов-отец удовлетворенно хмыкнул и присел на чистые доски.

– Вот, смотрите, – прямо на доске химическим карандашом Георгий Ефимович стал чертить схему крепления греби, – самое главное, сделать металлическую муфту. И поставить ее на то отверстие в греби, куда войдет штырь, и на место крепления… Трудно будет смастерить, но можно. А потом возьмёте с собой на борт банку солидола и будете смазывать место трения весла и станины. Хватит на тыщу километров!

Нам понравилось, что Георгий Ефимович уважительно сказал «возьмете с собой на борт». «Тыщу километров» мы проходить не собирались. Вся речка Иска от истоков до впадения была не больше ста километров.

Муфту Женька взялся делать сам. Никого не подпускал. Понятно, ведь он исправлял свою ошибку. И жесть добыл сверхтонкую, и гвозди какие-то сапожные. Наждачной бумагой полировал места соединения. Муфта была готова через пару-тройку дней, подогнана и оббита мелкими, но очень злобными гвоздиками. Подошла, как говорится, тютелька в тютельку.

Завтра-послезавтра на Амуре начинался ледоход.

Кон-Тики-Пыку был готов к плаванью.

Именно в один из тех дней праздновался день рождения Лариски Тепленькой. В какой – уж не припомню. И мы были приглашены на званый вечер в дом майора. А может, на смотрины.

Мы пришли с Хусаинкой за час до назначенного срока. Уже стемнело. Окна в доме Тепленьких светились только на кухне.

Хусаинка затоптался у калитки:

– Чего мы в такую рань приперлись?

Сам-то, наверное, знал – чего…

– Давай в окошко посмотрим?

Хусаинка засомневался:

– Так это… Нехорошо вроде как подглядывать!

– Нехорошо, – согласился я, – но мы ведь не в спальню заглянем. А только на кухню! Представь, что мы разведчики, подобрались к штабу фашистов!

Если бы майор Тепленький, командир вэчэ, охраняющий стратегический объект, – мы были уверены, что не просто стратегический, а чуть ли не атомный, узнал, с чем сравнивают его служебную квартиру, думаю – нас уже никогда бы не пригласили на чаепитие по случаю дня рождения его дочери.

Пыжик оказался максимально уступчив:

– А! Точно! Мы же не в спальню будем заглядывать, а на кухню!

Шурша подмороженным настом, пробрались под высокое окно кухни. Хусаинка пригнулся. Я забрался ему на спину. В окно было хорошо видно, что Лариса и ее мама занимались стряпней. Я не знал, что они делали. Старшая Тепленькая выдавливала из какой-то бутылки то ли крем, то ли желе, а Лариска размазывала его широкой лопаткой по светло-желтым коржам. Никаких тортов мы тогда с Пыжиком еще не пробовали. Я уже рассказывал про наши гастрономические утехи, достаточно примитивные.

– Ну, что там?!

Пыжик в нетерпении сучил ногами, как застоявшийся жеребчик.

– Не знаю… Сам посмотри.

Я спрыгнул и подставил спину Хусаинке.

Пыжик забрался на меня. Был он гораздо крупнее, а, значит, и тяжелее. Ноги у меня подкосились сами собой, и мы оба рухнули на снег.

У калитки заурчал и встал, скрипнув тормозами, «козлик» – прообраз нынешнего джипа. Во всей деревне было два «козлика». Один возил председателя колхоза Крутова, другой командира части, майора Тепленького.

Путь к калитке был отрезан. Мы поползли за угол дома. Залаяли соседские собаки. Мы вжимались в стенку, понимая, что позора не избежать. А каким будет наказание? Страшно подумать! Не пустят на день рождения двух главных кавалеров. Я тогда себя еще считал первым претендентом на роль ходилы. Мы не говорили «давай дружить». В обиходе было другое – «давай ходить». Сам потом слышал, как Глафира, жена Поликутина, громко говорила в учительской: «Тепленькая с Мангаевым ходит… Бросила Куприка!»

Говорила с какой-то радостной мстительностью. Я не понимал: чему радоваться-то? Дочка Поликутиных Ленка, с которой я сидел за одной партой, мне все равно не нравилась.

Тепленький, улыбчивый и доброжелательный хохол, в черной морской шинели пробежал мимо нас в дом. Он, действительно, хорошо относился к деревенским. Назначение командовать охраной стратегических баков он получил из города. Как-то, под осень, мы шли футбольной командой на тренировку. На наше новое поле на гектаре. Мимо, к своим блестящим на солнце объектам, пылил на «козлике» майор. Завидев нас, широко распахнул боковую дверку: «А ну, зараз зализайтэ, хлопчики!»

Мы не заставили себя уговаривать.

Набились чуть ли не всей командой!

Без пятнадцати минут до назначенного времени мы постучались в дом. Я хромал на правую ногу. Видимо, потянул мышцу, когда Пыжик придавил меня.

Хромой кавалер…

Зато Комок опять был хорош! Тепленькая пригласила почти весь класс. Мишка нарядился в серо-седой вельветовый пуловер. Мы говорили полувер, с ударением на последний слог. Из уголка пуловера выглядывала рубашка, чуть ли не с жабо! Или мне так хотелось запомнить: обязательно с позорным для реального пацана жабо. В общем, какая-то кипень воланчиков на груди. Наглаженные черные брюки. По-моему, еще дудочкой. Узконосые черные туфли.

И мы с Пыжиком – лохи лохами.

Правда, тогда такого слова мы еще не знали. Одеты были так. Рубашки какие-то клетчатые – байковые, шаровары чуть ли не с начесом, с резинками по щиколоткам. В общем, обыкновенные деревенские пацаны. А Мишка – настоящий кавалер.

Майор Тепленький ставил пластинку за пластинкой на радиолу. «Дружба» или «Рекорд». Тогда у нас еще не было магнитофонов. Корпус радиолы коричнево-желтый, как те самые коржи, которые Лариска на кухне мазала кремом.

Раскрыв рты, мы смотрели, как Миха кружил Тепленькую по комнате. Он умел танцевать вальс. Лариска раскраснелась, постреливала глазками в нашу сторону. Потом-то стало ясно, что стреляла она в основном в Хусаинку.

Зато мы отрывались в твисте. Только что вошел в моду и захватил страну «Черный кот». Первый советский твист. Музыка Саульского, слова Танича. Год примерно 1964-й. Майор ставил гибкую пластинку Тамары Миансаровой – и первым в круг выпрыгивал Бурыха. Не знаю, как он так научился танцевать! Он именно выпрыгивал и, опустив руки чуть ли не до пола, семеня на полусогнутых, шел на меня. Успевал крутить бедрами и дрыгать ногами. Номер исполнялся только дуэтом. Назывался Пат и Паташонок. Фишка заключалась в том, что в самый ответственный момент Серега, длинный и худой, к тому же рыжий, перепрыгивал через меня, маленького и верткого. Грубо говоря, я, согнувшись почти до пола, прошмыгивал у него между ног. Он их ставил циркулем. Номер разрабатывали и репетировали во время танцев в клубе. Мы с Бурыхой вообще были активными участниками сельской художественной самодеятельности.

Кажется, твистовать нас учили сейнеристы-моряки, их суденышки стояли на рейде в ожидании путины. Или Женя Розов, начинающий стиляга, привез новый танец из города.

Вскоре затем появились брюки клеш и шейк…

Подвернутая под окном нога, конечно, болела. Но ничего поделать я не мог. Нужно было во что бы то не стало опять ставить на место Миху Комкова. Я искренне не понимал: как же дуэль?! Я же «убил» его! Чего он опять лезет к Тепленькой?! Что за манера – всем и всегда обязательно хочется Тепленькой!

Хусаинка твист не танцевал.

Жгучими черными глазами он пожирал Лариску. Казалось, еще немного, и в доме Тепленьких раздастся гортанное абанамат! И Лариска, заливаясь слезами, убежит на кухню.

Варить чеченские галушки.

Но внесли торты. К чаю. Их было несколько, чтобы хватило на всех. «Медовики» с вареной сгущенкой. Приготовление одного из них я наблюдал в окошко. И, самое главное, два «Наполеона». Мы были ошеломлены. «Наполеон» таял во рту! Комок, правда, тут же заявил, что именно такой торт он ел у своей тети Маруси в Николаевске. Врал, наверное! Ничего вкуснее пирогов с толченкой (рыба-картошка) мы тогда не ели.

Ручки у чайных чашек на столе были такими тонкими, что мы боялись брать их в руки. Как мы раньше-то пили чай? Из металлических кружек или из грубых то ли глиняных, то ли фарфоровых. А тут нежнейший саксонский сервиз. Я повернул чашку донышком и прочел синюю надпись Saksonia. Я ее запомнил.

Вновь зазвучал вальс.

И тут неожиданно Лариска пригласила меня.

Белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

Что-то случилось со мной.

В журнале «Дальний Восток», который, среди многих других, выписывала моя мама на дом, я прочитал главы из нового романа Николая Задорнова. Отца нынешнего Миши Задорнова, того самого, что «Ну, тупые!» Отец Задорнов написал про капитана Невельского, первооткрывателя Амура и наших мест. Именно здесь, в нескольких десятках километров от Иннокентьевки, на мысе Куегда (Невельской говорил Куэгда) тогда еще капитан второго ранга Геннадий Невельской поднял русский флаг. Сначала, за своеволие, он был разжалован министром иностранных дел Карлом Васильевичем Нессельроде в матросы. Но потом царь вернул молодому офицеру звание, наградил орденом Святого Владимира 4-й степени и сказал знаменитые слова: «Где раз был поднят русский флаг, там он опускаться не должен».

И вот теперь не Геннадий Невельской, а я стоял на балу в дворянском собрании. Точнее говоря, повзрослевший Никитка. В капитанском мундире, с эполетами и аксельбантом. В белых перчатках. При золотом кортике. И Катенька Ельчанинова, блондинка 18 лет, блестящая выпускница Смольного института благородных девиц, приглашала меня на танец. Очень скоро она станет моей невестой, а потом и женой. Мы обвенчаемся 16 апреля 1851 года. Она разделит все тяготы Амурской экспедиции, вместе мы пройдем штормы, метели и бури. В Заливе Счастья мы поставим первое поселение русских и воздвигнем первый православный крест. С фрегата «Паллада» нам привезут пианино, и много еще веселья будет в нашем маленьком, всего на три комнатки, доме. И горе тоже случится в нем…

На Петровской косе мы потеряем двухлетнюю дочь. Тоже Катеньку. Матросы и казаки ее называли амурской барыней.

А пока…

Пока я неожиданно щелкаю сбитыми каблуками своих деревенских ботинок, похожих на бульдожьи морды, кивком головы небрежно отбрасываю прядь выгоревшей челки. Так в кино делают все белогвардейские офицеры. Закладываю левую руку за пояс и веду свою даму в центр зала.

Сударыня, вальс!

Оркестр, литавры!

И раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Больше я уже ничего и никого не видел!

Паруса моего плота Кон-Тики наполнились упругим ветром. Речка Иска, по которой был намечен наш сплав, впадала в Залив Счастья. Прямо напротив Петровской косы, где Невельской со своей Катенькой Ельчаниновой проверили свою любовь и вышли из всех испытаний победителями.

Любовь сильнее смерти!

На уроках литературы нам говорили, что знаменитая формула «Любовь сильнее смерти» принадлежит русскому писателю Ивану Тургеневу. Тому самому, который написал «Отцы и дети». Чуть позже, на филфаке, я узнал, что точно так же звучит цитата из «Кентервильского привидения» Оскара Уайльда. А у Шекспира? А если еще серьезней, в Библии?..

Интересно, что один из моих юнкоров записал задание в дневнике: «Тургеня. Муму». Он искренне считал, что Тургеня – фамилия писателя. Другой Гоголя называет Гогль. И еще одна девочка призналась, что ей понравилась «Каштанка» писателя Апчехова. Я переспросил: «Какого писателя?!» Она, на голубом глазу, повторила: «Апчехова!» То есть А. П. Чехова. Даже Калинин, как стало нам недавно известно – охранник Берии, в данном случае отдыхает…

На мой вопрос, кому принадлежит афоризм «И дым отечества нам сладок и приятен», только одна девочка твердо ответила: «Чацкому, из комедии Грибоедова „Горе от ума“». Конечно, она не знала, что Грибоедов в своей знаменитой пьесе процитировал строчку из стихотворения «Арфа» патриарха русской словесности Гаврилы Романовича Державина. Она вынесена мной в эпиграф повести и в первозданном виде звучит так: «Мила нам добра весть о нашей стороне. Отечества и дым нам сладок и приятен…» Здесь важна расстановка слов: «Отечества и дым…» А не «И дым Отечества…» Тонкость, которую надо почувствовать. Батюшков цитировал Державина, Вяземский и многие другие русские поэты. Но ведь и сам Гаврила вдохновлялся… Гомером! Творчество которого хорошо знал. В первой песне своей знаменитой поэмы «Одиссей» (строки 56–58) Гомер говорит о том, что его герой готов идти на смерть, лишь бы только «видеть хоть дым, от родных берегов восходящий». Римский поэт Публий Овидий Назон, у нас известный как Овидий, в своих «Понтийских посланиях» мечтал увидеть «дым отечественного очага». Он был сослан на побережие Понта – Черного моря. Отсюда возникла римская пословица: Dulcis fumus patriae – Сладок дым отечества.

Вот вам и «любовь сильнее смерти». Русские не устают учиться. Они умело пользуются наследием великих. Наследие ведь не гаснет в веках. А потом возникают ремейки…

Страничку для детей в субботнем выпуске газеты мы назвали «Тургеня». Приходится шагать в ногу со временем.

Пыжик потом сказал мне, что на дне рождения Тепленькой наш вальс был главным событием. Самым эффектным. Хромой кавалер в шароварах с начесом. Миха Комков в жабо отдохнул. Нервно покуривая в сторонке. Фигурально говоря.

При взрослых мы не курили.

– Главным событием, если не считать тортов, – добавил Хусаинка, – ты где так научился танцевать, Куприк?! Даже не хромал…

Если бы я мог ответить на вопрос моего дружка.

В ту ночь лед на Амуре взломало. Бакен Прощальный на траверзе мыса Убиенного сбила шалая вода. Речные створы за Вайдой подтопило почти под самый жвак. Остались видны только цифры.

Вся деревня не спит, когда нарастает гул ледохода. Мужики стоят на крыльце и курят в кулак. Большая вода, большая путина! Горбуша, кета-осенка, а то ведь и матица. Ведро черной икры из одной самки. Путина год кормит.

Бабы кутаются в платки, прижимаются к спинам мужей. Хоть бы выжили мужики. То есть остались бы живы. В прошлом году Петьку Пудрина под заездок унесло на Пуире, так и не нашли… Не отдал Петьку Пудрина лиман. Забрал к себе.

За Шпилем, между Ёмской бухтой и Сахаровкой, специалисты, вызванные майором Тепленьким, закладывают заряды и взрывают нагромождения льда.

Канонада стоит такая, что в окнах дрожат стекла.

Взрывают для того, чтобы огромная масса воды, рвущаяся в Амурский лиман, не затопила бы и не снесла наши деревеньки. Отдельная забота о дебаркадере «Страна Советов». Его тоже может сорвать с якорей и выбросить в открытое море.

Лупейкин бегает в сапогах-болотниках с багром по трапу.

Утром вход в лиман чист и свободен.

На траверзе Убиенного ставят новый бакен.

И «Страна Советов» по-прежнему режет носом гладь реки.

Реки моего детства.

Майор Тепленький прислал бульдозер, чтобы спустить плот на воду. Не какой-нибудь тракторишко «ДТ», и даже не чокеровщик.

Настоящий желтый бульдозер, который обкапывал нефтеналивные баки. Со стальным клыком. Бульдозер окружал их глубокими рвами-траншеями. От возможных лесных пожаров.

Бульдозер, как выпущенный из леса на волю желтый динозавр, рывками шел по деревне и лязгал траками гусениц. Многие видели его впервые, с красивой кабиной и фарой-прожектором наверху. Фара горела даже днем. Она не просто горела, а била прямо в глаз. Куда бы в тот момент ты не смотрел. За рычагами трактора сидел Алексей Иванович Бурыхин, родной дядя нашего Сереги-калганщика. Мужичонка, прямо скажем, неказистый. Но совершенно замечательный в своем роде. Алексей Иванович играл на всех видах музыкальных инструментах, которые встречались на его пути сельского механизатора. На аккордеоне, губной гармошке, балалайке… На ложках тоже играл. Нот не знал, но имел абсолютный музыкальный слух. Талантище! Народный самородок. Серега рассказывал, как однажды в Николаевске Алексею Ивановичу подвернулась шабашка. Нужно было подвезти и поднять в квартиру на пятый этаж пианино. Дело нехитрое. На специальных ремнях-лямках пианино подняли и установили. Хозяйка, дама в пальто с лисьим воротником, как и положено, угостила грузчиков водочкой. Алексей Иванович водки выпил, крякнул и утер губы тыльной стороной ладони. Закусил кусочком колбасы.

– А попробовать?! – спросил Алексей Иванович.

– Что попробовать? – испугалась дама.

– Пианино!

– Ты что ли будешь пробовать?! – усмехнулась хозяйка.

Алексей Иванович принял еще рюмку, сел за пианино и объявил:

– Рахманинов! Концерт для фортепьяно с оркестром!

Алексей Иванович был в телогрейке, залитой тосолом, в ватных штанах с брезентовыми заплатками на коленях и подшитых ребристым протектором валенках.

Даму чуть удар не хватил. Водкой отпаивали.

Она была директором городской музыкальной школы.

Не знаю, может, и легенда.

Но я сам лично слышал, как на аккордеоне Алексей Иванович виртуозно исполнял «Полет шмеля» Николая Андреевича Римского-Корсакова, «Чардаш» Витторио Монти и «Танец с саблями» Арама Ильича Хачатуряна. Не Рахманинов, конечно, но специалисты знают степень сложности в исполнении и «Чардаша», и «Шмеля». Не говоря уже о «Танце с саблями» Хачатуряна.

Председатель колхоза Крутов, еще не Гертруда, похлопал себя веточкой по голенищу кирзового сапога. Коротко хохотнул:

– У майора Тепленького бульдозера не допросишься, чтобы «Страну Советов» к берегу подтянуть… А тут – пожалуйста! В кораблики не наигрался.

Дебаркадер-баржу затирало во время весеннего ледохода.

Мы думали, что соперничество между колхозниками и базовскими происходит только на футбольном поле. Оказалось – нет! Да и «козлик» у командира части был посправнее председательского.

Алексей Иванович, цепляя крюком трос к носу плота, миролюбиво сказал:

– Да пусть поплавают, Ваня! Моряками станут…

Мечта всегда остается частью свободы.

Даже если она мальчишеская.

Крутов, добытчик лосося, разделял другую точку зрения. Он считал, что свобода есть осознанная необходимость. И поэтому ответил жестко:

– Плавает, Алексей Иванович, говно в проруби. А моряк ходит!

Вообще-то про свободу, как осознанную необходимость, до председателя Крутова сказал Спиноза. Или Гегель?! Еще и на Аристотеля намекают. Тут я подзабыл немного. А Энгельс, Маркс и Ленин потом повторили. Как Державин вслед за Гомером. Не стану вдаваться в не актуальный нынче спор. Замечу лишь одно. Когда позже, в студенчестве, нас посылали осенью собирать гнилую картошку на полях района имени красного командира Сергея Лазо, мы повесили над полевой кухней плакат: «Антошка! Иди копать картошку. Получишь свободу!»

Нас тогда чуть из комсомола не выгнали. В первый раз. Отделался выговором.

Но эпизод с картошкой – кстати. Просто вспомнился.

Приближался час нашего триумфа.

«Тогда я сел в лодку и уплыл оттуда навсегда». Написал однажды лучший репортер советских газет и мой старший друг по комсомольской газете Гек Бочаров.

И к его чеканной мысли нам придется еще не раз вернуться.

Бочарова до сих пор зовут Геком. Хотя он – Геннадий. Не трудно догадаться, почему. Достаточно лишь вспомнить рассказ Аркадия Гайдара «Чук и Гек».

Кон-Тики-Пыку плавно лег на воду. Амурская волна прошлась по его палубе. Но плот даже не притонул. Правильный плот. Он был построен наконец-то по верной технологии, из сухих бревен.

Ребятня на берегу закричала: «Ура!» Пацаны бросали вверх шапки. Миха, Женька, Хусаин, Бурыха и я прыгнули на плот. Хусаинка встал на гребь, мы, по двое с бортов – с шестами в руках.

Флага и паруса еще не было. Их мы поднимем потом.

Мы оттолкнулись от берега.

К тому времени, как поэзию морей, я уже читал записки Ивана Крузенштерна, книгу Геннадия Невельского «Подвиги русских морских офицеров». И Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена, конечно, тоже читал. Какое морское имя Фаддей! Фаддей писал: «В 2 часа утра нашел от SW шквал с дождем и градом, что принудило нас у марселей взять по два рифа; с рассветом ветр (именно так – ветр!) еще усилился, мы закрепили фор-марсель, крюйсель и остались под зарифленнным грот-марселем и штормовыми стакселями, спустили брам-реи и брам-стеньги; по окончании сей работы, когда служители надели сухое платье, дано им по стакану пунша для подкрепления…»

Они спустили брам-стеньги и выпили по стакану пунша. Для подкрепления. Прикинь, Никитушка?! Холодок полз мне за ворот. Я никогда еще не пил пунша. И не закреплял фор-марсели. И ветр не дул мне в лицо, пробирая до костей.

А каких людей, кроме матрозов – так у Фаддея – они взяли с собой на борт! В штатном расписании экспедиции барабанщик, флейтщик, астроном и живописец!

А вот что полагалось на одного человека:

матрозских мундиров и фуфаек суконных – 4; брюк летних фламского полотна – 6; рабочих фуфаек канифасных – 4; шинелей серого сукна – 1; шапок теплых кожаных – 1; шляп круглых – 1; сапогов теплых с сукном внутри – 2; башмаков – 4 пары; рубах холщовых – 11…

Звучало как песня!

«Подарки, назначенные для диких» – так у Беллинсгаузена: колокольчики, бубенчики, свистушки – 185; платки выбойчатые – 100; кремни – 1000; бубны – 2; гусарские куртки – 4; иглы разные – 5000; сережки – 125 пар; зажигательные стекла – 18; табак витой – 26 пудов…

А еще запонки, перстни, стаканы, графины, огнива, ножницы, пилы, ножи, молотки, клещи, долота, буравчики, тиски, рашпили, пуговицы, нитки крашенные, бусы, бисер, свечи, зеркала (аж 1000 штук!), красная байка, синяя и зеленая фланель, крючки и уды рыболовные… «Дабы побудить диких к дружелюбному с нами обхождению, а нам доставить возможность получить от них посредством мены свежие съестные припасы и разные изделия, отпустили в С. – Петербурге разных вещей, могущих нравиться народам, которые почти в первобытном природном состоянии», – писал Ф. Ф. Беллинсгаузен в своей книге «Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света…»

Я чувствовал в истории первого путешествия русских моряков в Антарктиду какую-то личную тайну… Нутром чуял! Читал ночами, при свете китайского фонарика, под одеялом. Предчувствие не обмануло меня! Вот оно: «От сего мыса, названного мною мыс Куприянова, до мыса ошибки 66 (так названного капитаном Куком) берег идет на SO 50 градусов 30 минут, десять миль, наполнен островершинными каменными горами…»

Сладко заныло под сердцем.

Кук ошибся. А Фаддей Фаддевич нет! Тот мыс не мог быть мысом ошибки. Он назвал его именем Куприянова, своего сподвижника. Но ведь Куприянов фамилия моего отца и всех его братьев, сплошь сахалинских и охотских моряков! Между прошлым Куприяновым и нынешними Куприяновыми больше века. Наследники? Почему тогда я ничего не знаю?! Кто он был, Куприянов (по другим источникам Купреянов) из экспедиции великого Фаддея, в честь которого назвали мыс?!

В штатном расписании шлюпа «Мирного», второго корабля экспедиции Беллинсгаузена, значился мичман Иван Куприянов…

Моего отца звали Иваном Куприяновым. Полное совпадение.

Обнаружился мыс и гора Куприянова на карте Охотского побережья. Совсем недалеко от тех мест, где я родился и вырос. В экспедиции Невельского мичмана с такой фамилией не было. Но зато в те же времена, в среде российских моряков, нашелся вице-адмирал Куприянов, чуть ли не близкий родственник прославленного мореплавателя Невельского. Вздорный старикашка, который, утверждали, покрикивал даже на цесаревича! Так в исторических хрониках. Сколько книг и справочников я перелопатил! Делал выписки, наводил справки. Как соединить все линии русской морской фамилии?

Неужели простое совпадение?!

Так в моем романтическом сердце поселилась тайна. Скорее, даже загадка, намек на то, что отцовская фамилия имеет другие корни. Очень важные. Чуть ли не государственные.

Я решил, рано или поздно, выйти на берег, «наполненный островершинными каменными горами».

Мне захотелось прийти на мыс Куприянова.

Мне казалось, что наконец-то я уплываю из родной деревни навсегда. Выглядел я, конечно, опять блистательно. Не в стоптанных ботинках и в бабских шароварах с начесом! Высокий, в черном мундире, белых перчатках и с позолоченным кортиком на бедре. Ветр трепал мои кудри, которые выбивались из-под фуражки с морской кокардой.

Усы… Да, конечно, усы! Они воинственно топорщились.

Увозят милых корабли, уводит их дорога белая.

Тепленькая стояла на пригорке и теребила косу, переброшенную на грудь. Грудь, разумеется, вздымалась от девичьего волнения.

Мы почти не смотрели на нее. Ни Миха, ни я, ни Хусаин.

Пыжик прокладывал курс на бакен Прощальный. А оттуда уже к устью реки Иска. Он прекрасно ориентировался в лимане.

Словно прощаясь, я взглянул на утес и на его широкое крыло, где раскинулась моя деревенька.

Голоса зазвучали во мне с небывалой силой. Комнаты и каюты выстраивались анфиладой! Крузенштерн, Беллинсгаузен, Невельской! Опять паруса Крузенштерна шумели над моей головой… Мичманом Куприяновым чувствовал я себя.

И не было передо мной никаких преград!

Вовсе не Пыжик, Миха, Женя и Бурыха, а морские офицеры Коля Бошняк, Дима Орлов, Петя Казакевич и Коля Чихачев были рядом со мной. Гиляки местных стойбищ курили свои китайские трубочки, и из-под их фетровых шляп, которые они так любили, торчали косички.

Старшóй, опытный флотоводец Козлов, три раза свистнул в свою боцманскую дудку. Пушка выстрелила…

Мы уходили в плаванье!

Может быть, навсегда.

Мы дошли по течению до Вайды. От силы три километра. На шестах, вдоль берега, вернулись обратно. Надо было собирать провизию, готовить инструменты и палатки для сплава по Иске.

Дядя Абдурахман, за ужином, спросил:

– У вас кто пойдет капитаном?

Хусаинка кивнул на меня. Строить плот для сплава по Иске придумал я. Несмотря на маленький рост, я согласился быть капитаном. Невельской тоже был маленького роста, ко всему прочему, еще и рябой. Блистательная Катя Ельчанинова отвергла красавца и щеголя Пехтеля. И выбрала Невельского!

– Как пойдешь? – продолжил Абдурахман Айтыкович. – До устей Иски вам ходу не меньше месяца. И то под парусом. Или забрасываться в верховья… Разбирать плот, везти его на Многовершинку, там снова собирать. Имей в виду: на реке есть заломы! Придется плот обносить.

Он испытывающе посмотрел на нас.

Мы с Хусаинкой растерянно переглянулись. Действительно, как?!

– Что же вы раньше не сказали, папа? – горько спросил Пыжик.

Своих родителей Мангаевы, да и мы тоже, в деревне очень долго называли на «вы». Теперь стало понятно, почему дядя Абдурахман шутливо просил меня привезти ему две зубатки на котлеты. Зубатка – кета, оставшаяся охранять поляны икры в верховьях речки после икромета самок. Она приобретала грозный вид: пятнистая, с выросшим горбом и зубатыми челюстями. До самых морозов кружила зубатка на терках. Охраняла потомство от прожорливых зверей: росомах, лис и медведей. Терки не замерзали – природные инкубаторы мальков лосося. Зубатку деревенские мужики добывали только в декабре.

– Ты думаешь, капитан тот, кто стоит в белом кителе на мостике и отдает команды?! – Дядя Абдурахман достаточно строго посмотрел на меня. – Капитан тот, кто хорошо думает. Прежде чем отдать команду «полный вперед», надо проложить курс.

Я вспомнил инструкции и списки Фаддея.

– А раньше вы не могли нам сказать? – еще раз горько спросил Хусаинка. Вся неожиданная тяжесть похода, задуманного нами, предстала наконец в наших головешках. Даже Женька Розов, самый умный среди нас, не сумел просчитать трудностей маршрута.

– Если бы я сказал вам, что плот надо рубить в верховьях Иски, то сейчас у вас не было бы плота. А так он есть. И на нем можно ходить по реке. И потом, я не был уверен в том, что плот вы достроите…

Ответил Абдурахман Айтыкович.

И звонко отвесил ложкой по лбу младшему Мангаеву, Заману. Под шумок важного разговора Заманка попытался нарушить очередь в поедании семейного супа за столом.

Когда я приезжал в Иннокентьевку из Хабаровска, из Москвы, а потом и из Лондона, Хусаин еще был жив. Мы любили с ним посидеть на берегу Амура. На тех задах мангаевского огорода, где когда-то мы построили свой плот. Хусаин уже вернулся с морей. Я еще продолжал мотаться по свету. Брали с собой фляжку, пару рюмок, кусок копченой кеты. Хусаинка обнимал меня одной рукой за плечи, в другой он держал рюмки.

– Ну, что, Саня, давай нашу, любимую.

И сам начинал первым:

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло, вовсе на так уж плох…

Он и правда оказался не плох. Плот Кон-Тики-Пыку.

Поздней осенью старшие Мангаевы вморозили в лед на мари крепкое бревно, на котором закрепили крутящееся колесо телеги. К колесу, на двух длинных палках, как на оглоблях, прикрепили плот, уже без греби и кубрика. Старшие парни раскручивали плот с невероятной силой. Он летел по кругу, и ребятня, гроздьями висевшая на палубе, с хохотом и визгом, кубарем разлеталась по льду. Выкинутая центробежной силой.

Мы с Пыжиком держались до последнего.

Я стелился по палубе, вжимаясь в доски и бревна. Я становился частью плота. Хусаинка хватался за мой пояс, солдатский ремень с бляхой-звездой. Мы висели, распластавшись по воздуху. Но старшие Мангаята и братья Комковы удали не теряли. Именно они раскручивали на замерзшей мари новую покатушку. Сцепив зубы, они все сильнее и сильнее разгоняли плот! И, наконец, мы с Пыжиком, ко всеобщему удовольствию ребятни и к снисходительному торжеству старших, вылетали, словно выпущенные из пращи, с плота.

Дальше наш Кон-Тики уже плыл один. В мареве снежной пыли, он летел прямо к первым звездам, выступавшим на морозном и огромном небе. Он уплывал от нас в неведомые дали. Теперь-то мне понятно: он уплывал в легенду.

Им не дано понять,

Что вдруг со мною стало.

Что в даль меня позвало.

Успокоит что меня.

После покатушек мы, замерзшие, прибегали греться к Мангаевым. Тетя Зина наливала нам чай с вареньем. Из кислой иннокентьевской смородины. Я ее не любил. Но уже тогда срифмовал. Любой бы догадался – как. Я не знал, что рифма «смородина – родина» станет самой точной в моих упражнениях.

Да и в жизни тоже.

Если, конечно, не считать рифму «море и горе».

Хотя у того же Митяева немного по-другому:

А на Цейлоне-острове или на Майорке

Русскому с татарином никогда не жить.

Родина есть родина – лапти да махорка,

Так скроила матушка – и не перешить!

Русский с татарином – это про нас с Хусаинкой Мангаевым.

Сомбреро

Поэзия, как известно, должна быть глуповата. Но сам поэт не должен быть дурак. Первую фразу написал Александр Сергеевич Пушкин в письме к другу, поэту Петру Вяземскому. Письмо датировано маем 1824 года. Спустя 150 лет Новелла Матвеева шутку подхватила: «Но сам поэт не должен быть дурак».

Та самая Новелла, которая написала: «Я шагнула на корабль, а кораблик оказался из газеты вчерашней!»

Когда я открыл для себя Новеллу Матвееву, я просто задохнулся.

Чем больше я погружался в поэзию и в биографии ее творцов, тем сильнее меня лихорадило. От небывалых совпадений и страстей. С их любовями, разлуками, ревностью и предательством.

Оказалось, что в жизни рифмуется все. Ну… Или почти что все! И таинственным образом одно следует из другого. Уж коли смородина, то, значит, так тому и быть – родина… Ее цвет, запах и вяжущий вкус. От гула прошлого времени у меня закладывало в ушах. От всполохов, залпов и пламени свечей рябило в глазах. Я слышал голоса своих будущих героев. Я немотивированно выскакивал из-за парты и тряс головой, чтобы хоть как-то навести порядок в перегруженной детской головешке. У меня начинало громко колотиться сердце. Я не мог спать. Я не знал, что мне со всем этим делать! Мне поставили диагноз: пролапс митрального клапана. Я точно знал, что никакого пролапса у меня нет. Что в дальнейшем и подтвердилось.

Самое страстное. Мне хотелось верить в сказки и в мечты.

Вот я лечу в космос. Я – второй после Гагарина. А вот я адмирал, как Невельской. Открываю новые земли! Получаю Нобелевскую премию. Нобелевскую – обязательно. А вот дорогой Леонид Ильич вручает мне Звезду Героя Советского Союза! Гертруду, так и не полученную дядя Ваней Крутовым.

Что интересно, последняя мечта почти сбылась. Ну то есть как сбылась? На третьем курсе института меня отправили на слет студентов-отличников, в Москву. Сподобился. И Брежнев в каком-то торжественном зале, лично, повесил мне на грудь награду. Правда, не Звезду Героя, а всего лишь медаль «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина». Длинное название.

Медаль получили все участники слета.

Моя первая в жизни награда.

Из рук дорогого Леонида Ильича.

Лирика захлестывала меня и сбивала с ног. Я писал километры стихов. Графоман несчастный. Утром рвал их. Я изощренно фарцевал с японскими моряками. Исправно, как секретарь комитета школы, собирал комсомольские взносы, отвозил их в Николаевский горком ВЛКСМ. Неплохо учился. Попутно, в тайне от друзей, я лапал Аньку Замиралову, упругую подружку Бурыхи. Однажды получил от нее по морде. Не считал себя подлецом. А мама однажды сказала: у подлеца – два лица.

У меня, получалось, лиц было много.

Много лет спустя, размышляя над тем, что происходило с нами в детстве и юности, я пришел к формуле двойственности. Той самой, о которой размышлял Нагибин. Потом я, ни много – ни мало, разгадал загадку и необъяснимую тайну русской души. «Умом Россию не понять. Аршином общим не измерить…»

Одной ногой мы в Азии, другой в Европе… На разрыв! Чего и кого только не коснись! Личностей ли, явлений… Пушкин – наше все, гений, величайший национальный поэт. Основоположник русской литературы! А дальше – начинается. Убитый царизмом?! Так нас учили. А почему царь послал поэту перед смертью записку: «Если Бог не велит нам более увидеться, прими мое прощение, а с ним и мой совет окончить жизнь христианином. О жене и детях не беспокойся. Я беру их на свое попечение». 28 января 1837 года. Заплатил за него все карточные долги. По нынешним временам огромную сумму. Подсчитали – 120 тысяч золотом. Тот самый проклятый царизм и заплатил. Почему полковник, герой войны 1812 года, непререкаемый авторитет в русской армии Ланской, председатель суда чести кавалергардского полка, где Дантес служил поручиком, не нашел ничего порочащего в поведении француза? То есть фактически оправдал убийцу?! Потом Ланской, уже генерал, женился на вдове великого поэта и воспитал его детей. Белинский назвал Пушкина гармоничным человеком будущего. В 37 лет Александр Сергеевич был отъявленным картежником, вечным должником, богохульником, задирой, повесой и дуэлянтом. Говорят, что вообще умирал глубоким стариком. Душа великого поэта была русской. И она имела двойственность, которую не хотят признавать много лет пушкиноведы – лакировщики его биографии. Не хотят, потому что кормятся тем, что не устают припудривать и лакировать образ великого поэта. У меня есть полная уверенность: Пушкин не стал бы тем, кем он стал для нации, не имей он неизбывной тоски души, раздираемой главной чертой нашей ментальности – двойственности.

Поэзия глуповата… Но сам поэт – не дурак! До смерти работает – до полусмерти пьет. Бьет – значит любит. Последнюю рубаху отдаст – радуется, когда у соседа корова сдохла… Можно продолжать до бесконечности. Кажется, Бунин сказал: из русского народа и икона, и дубина.

На дубину нельзя молиться.

Но и драться иконой – грех.

Бог и дьявол – вот что сидит в душе русского человека.

Жизнь, с ее реалиями, подступала с каждым днем все ближе. Мой кораблик, который к десятому классу все еще шел по горизонту, вполне мог оказаться из газеты вчерашней. Я уже как-то заметил, что юношеский романтизм во мне уживался с прагматикой. Все-таки я рос в деревне, в рабоче-крестьянской, а иногда и в полууголовной среде. Пузырьки шампанского, которое мы пили на крыше интерната после удачного обмена с японскими моряками, лопались в горле и создавали небывалое ощущение полноты и радости жизни. И они же вызывали некрасивую икоту. Особенно у наших милых подружек. Мы к десятому классу знали, что надо в стакане с шампанским поболтать проволочкой от пробки. Или бросить в вино дольку шоколада. Правда, и пузырьки тогда исчезнут. Они не будут лопаться в твоем горле.

Из вчерашних газет, то есть из папье-маше, была сделана шляпа сомбреро, доставшаяся мне от Женьки Розова. Точнее, мне достался весь новогодний костюм американского ковбоя. Невероятной красоты костюм. С широкополой шляпой, кожаной жилеткой и пистолетом-кольтом в кобуре. Кольт Женька изготовил сам. Понятно, что игрушечный пистолет, но на первый взгляд отличить его от настоящего было невозможно.

У Женьки Розова была примечательная кличка. Я уже рассказывал о принципах уличного закона «Сорок семь – дели всем!» Яркое деревенское прозвище в отношениях Женьки со мной не срабатывало. Мать, тетя Тоня, покупала ему свитера, брюки, куртки… И даже цигейковую шубейку однажды прикупила. Женька делал вид, что надевает новые вещи, но на улице обязательно переодевался.

Тогда не считалось зазорным донашивать вещи за старшими братьями и сестрами. Да и соседи делились, не выбрасывая детских рубашонок и платьев. Популярной была перелицовка. Из отцовской выгоревшей шинели тебе шили вполне приличный, ворсистый бушлат.

Эпоха потребления еще не наступила. Но она уже приближалась. Даже к нашей деревеньке, затерянной в амурской тайге.

Когда я смотрю на современных подростков в зеленых джинсиках-облипонах – я называю такие штаны паучьими, на девочек в розовых пуховиках с синими волосами и пирсингом в бровях, не расстающихся с гаджетами даже ночью, я начинаю понимать, когда все началось. И у меня есть ответ на вопрос: «Кто их сделал такими?!» Такими их сделали мы сами. Мамы и папы. Дедушки и бабушки. Мы привили им неистребимую тягу к вещам. Которые сейчас пренебрежительно называют тряпками. Или, что еще обиднее, шмотками.

В нашей стране вещей всегда не хватало.

В большом дефиците были сначала шапки. Из ондатры, цигейковые, лисьи и заячьи. Из норки вообще считались самыми знатными. Потом женские сапоги и дубленки. А мужские костюмы и туфли Чехословацкой фабрики «Цебо»? А хрусталь?! Не говорю уже о мебельных гарнитурах, автомобилях «Москвич» и «Жигули», холодильниках.

Из кримплена, обивочного материала для кресел и диванов, шили платья на выход. Уже в наше время. А вообще-то волны дефицита накрывали страну еще раньше, когда деньги с получки откладывались на отрез в 30-е годы, на габардиновый плащ в 50-е, на горжетку или лисий воротник в 60-е. Можно целый трактат создать о русском дефиците. Назвать его «Факультетом нужных вещей».

Сегодня многие дома и квартиры бывших граждан Советского Союза превратились в склады тряпья и барахла. «Факультет нужных вещей» трансформировался и получил развитие. Он стал «Академией имени Плюшкина». Наши взрослые дети по воскресеньям любят прошвырнуться по магазинам. Шопинг новая забава общества потребления. Очень болезненная забава. От вековой ущербности и многовековой нехватки мы в новом времени превратились в шмоточников. Вряд ли кто-то сможет меня оспорить. Абсолютная черта российского общества двадцать первого века.

Философ Бердяев заметил, что 70 лет у нас было изобилие идей и дефицит вещей. Идеи погибли. Может быть, они остались у нескольких людей. Двоих я знаю точно – Президент Путин и Дима Быков. Они антиподы, но оба знают, как реформировать государство. Зюганов, кажется, тоже знает, но я ему не верю. Зато идея вещей заменила всем теорию марксизма-ленинизма. Когда у социализма скукоживается человеческое лицо, тут же является гламур. Власть переходит к фирмам и брендам. Boss, Kenzo, Versace. И рождается поколение ИБД. Имитаторов бурной деятельности. Пока они еще не наелись до отвала пиццы и роллов. Не напились своей капучины. Но сытость в их лицах и движениях уже проявилась. Пока идет переваривание и возникает отрыжка. Но совсем скоро они начнут звать Ихтиандра. Непривычный для желудка (для ментальности) вкус японского арбуза (европейского, американского) сыграет злую шутку.

Однажды, в канун перестройки, я побывал в гостях у эмигрантов, своих добрых знакомых. Рая и Коля Ибадовы обосновались в американском городке Балтиморе. Рая когда-то преподавала в Бакинском университете философию, Коля был заместителем главного редактора республиканской молодежки. Теперь Рая держала салон для старух. Маникюрила им ногти и румянила щечки. Коля трудился таксистом в частном парке, владельцем которого был китаец. О перемене социального статуса нисколько не жалели. Жили в американском доме на два крыльца. То есть на два хозяина. Дом большой, три этажа. Дети Райки и Коли уже плохо говорили по-русски. Мальчик и девочка, подростки.

Мы весело тогда проводили время. Ибадовы были страшно рады мне, поскольку уже несколько лет контактов с родиной не имели и варились в эмигрантском котле.

Настало время покупать подарки и сувениры. Через пару дней мне предстояло возвращаться в Москву. Вот тут мне и взгрустнулось… Нет! Я не собирался оставаться в балтиморском рае еврейской общины. К тому времени я уже четко понимал, где кончается рай бытовой устроенности и начинается ад воспоминаний о такой несуразной рашке. Они так Россию иронично называли – Рашка. А сами плакали. Плакать мои знакомые евреи начинали после третьей рюмки водки. А взгрустнулось мне от того, что надо было бы купить сыну двухкассетник-магнитофон, жене платье и бижутерию… Коллегам тоже хотелось привезти сувениров. Не простят ведь! В Америку тогда еще не часто ездили. Да и себе подобрать какой-никакой, но хотя бы и завалящий штатовский костюмишко. Командировочных денег было всего долларов сорок. Коля, быстро уловив мою печаль, позвал меня на третий этаж своего дома. Там я еще не был. Все некогда было. Жарили в садике сосиски, пили водку и орали «На тот большак, на перекресток уже не надо больше мне спешить…»

Коле и Райке на тот большак уже точно не придется ходить. А вот мне предстояло вернуться. И, желательно, не с пустыми руками.

На третьем этаже обнаружилась длинная, во весь дом, комната, похожая на пенал. По обе стороны пенала висели вешалки. Слева с женской одеждой, справа с мужской. Большинство с бирками магазинов. Некоторые бирки уже пожелтели и выгорели. Но одежда была в чехлах и сохранилась прекрасно. «Что это?!» – спросил я Колю. Он хохотнул: «Первый год, когда приехали, хапали, как сумасшедшие… А мужику много ли надо? Пару костюмов, две майки, джинсы. Ну, бабе чуть побольше. Выбирай, что приглянется!»

Тогда мы с Колей были примерно одной комплекции. Не знаю, как сейчас. Давно не встречались. А слова его помнятся до сих пор. Действительно, много ли мужику надо? У итальянцев есть традиция раз в году выбрасывать ненужные вещи.

Лупейкин Адольф олицетворял своими нарядами уходящий стиль полууголовной среды. Блатарей-одесситов с белыми кашне на шее и кепками-восьмиклинками. Кстати говоря, нами почитаемыми. До поры – до времени. Женька Розов демонстрировал моду приходящих стиляг. Брюки-дудочки, кок на голове и клетчатый пиджак. Впрочем, вскоре вся заимствованная мишура сменится на брюки-клеш и битловки, пиджаки без воротников, под горлышко. Несомненно одно. Оба, и Лупейкин, и Женька, были самыми модными парнями в нашей Кентёвке. Один предстает перед нами стареющим мачо, лысым и с усами. Второй – задиристый петушок в брюках-дудочках и с гребешком на голове. Стиляги тогда свой кок начесывали и даже смазывали бриолином.

Весь новогодний костюм американского ковбоя Женька изготовил собственными руками. Ну, может, с покроем черных брюк из кожзаменителя и короткой жилеткой, расшитой немыслимыми желтыми вензелями, ему помогла тетя Тоня, его мама. Все остальное сделал сам.

Даже шпоры, которые ремешками крепились к ботинкам.

Я рассказал о костюме своему классному руководителю Тамаре Спиридоновне. До Нового года оставались считанные деньки. Конкурс на лучший новогодний костюм был уже объявлен. Все Зайчики, Снежинки, Волки и Пьеро, в лучшем случае Кот в сапогах не шли ни в какое сравнение с американским нарядом. Тамара Спиридоновна сразу уловила перспективный тренд. Как говорят сегодня. Можно сказать, что первое место на конкурсе новогодних костюмов было у нашего класса в кармане. Бал намечался на вечер 31 декабря. Тамара Спиридоновна договорилась с директором интерната Маером, что тридцать первого, утром, я уеду в Иннокентьевку автобусом, а к вечеру возвращусь с костюмом. С корабля, так сказать, на бал.

Вот с кораблем-то и начались проблемы. Оказалось, что 31 декабря, после обеда, автобус уже не ходит. Нужно было искать попутку. Или идти от деревни до порта Маго пешком.

Костюм я аккуратно уложил в рюкзак. Оставалось пристроить шляпу. Сомбреро желто-серого цвета с широкими, слегка загнутыми полями. Шляпа была изготовлена Женькой из папье-маше. Популярный у школьников материал. Мелко-мелко рвут вчерашние газеты, замешивают их с клейстером. И получается однородная, довольно мерзковатая на вид, масса, из которой можно слепить что угодно. Женька слепил сомбреро. И покрасил в желтый цвет. Шляпа в рюкзак не помещалась.

Мама и отчим внимательно наблюдали за моими сборами. Они тоже собирались. В деревне тогда на Новый год было принято отмечать бой Кремлевских курантов в колхозном клубе. Бой Кремлевских курантов в данном случае не только фигура речи. Телевизоров не помню, их в нашей деревне еще не было. Из-за огромной разницы во времени между Москвой и Дальним Востоком из Хабаровска, по радио, транслировали бой главных часов страны. Иван Крутов, председатель колхоза «Ленинец», произносил речь по бумажке. Называл цифры рекордов и тех, кто отличился на лове рыбы. В перечень передовиков обязательно включалась тетя Наташа Крутова, бригадир полеводческой бригады и жена председателя колхоза. В деревне выращивали картошку и капусту. После речи председателя выпивали шампанское, а потом кто-то уходил домой, а большинство накрывали в вестибюле клуба общий стол, в кинозале убирали стулья и устраивали танцы. Почти до утра. Не знаю, как сейчас встречают Новый год в рыболовецких колхозах.

Впрочем, колхозов на Амуре уже почти что и не осталось.

Вот на такую вечеринку и собирались мама и ее муж Иосиф. Мама наглаживала габардиновый костюм отчима. Он, если не находился в глубоком пике, внимательно следил за своим внешним видом.

Иосиф, заметив мои мучения с сомбреро, принес моток веревки:

– Ты ее привяжи сверху, на рюкзак.

Я презрительно дернул плечами. Подростковый нигилизм и дерзость переходного возраста усугублялись моими перманентными войнами с отчимом. По правде говоря, я был вредным и своенравным подростком. Наблюдая сейчас за семейными конфликтами современных детей с родителями и учителями, я думаю про себя: а ведь ничего не изменилось! Мы были точно такими же. Дело доходило до смешного. Однажды мама купила мне новые штаны. Не брюки со стрелками, под ремень, а обыкновенные деревенские шаровары. Кажется, они были даже с начесом, особенно презираемым у нас в интернате. Те самые шаровары с начесом, в которых я блистательно вальсировал в доме Ларисы Тепленькой на ее дне рождения.

От обиды, что куплены неправильные штаны, я полдня просидел в нише за печкой. Демонстрировал несогласие. Даже обедать не вышел. С тех пор у нас в семье появился термин, объясняющий крайнюю степень протеста – сидеть за печкой. «Где Шурка?! Опять за печкой сидит? А ну бегом полоть картошку!»

В тот раз за печку я не полез. Нужно было возвращаться по зимней дороге в Маго и тащить проклятую шляпу. Чертовски красивую. Из вчерашних газет. Но и привязывать ее к рюкзаку я не стал, демонстрируя непокорность. Веревку на всякий случай в рюкзак бросил. Вот она-то и спасала меня потом на Амуре.

Дороги наши, от села к селу, проходили по льду зимней реки.

Тут же и другая проблема возникла: лыжи. Брать или не брать с собой? В принципе лыжи были не нужны. По накатанной амурской дороге свободно двигались автобусы и грузовики. Но и на лошадях с санями тогда еще тоже ездили. Санная дорога, как правило, шла параллельно автомобильной. Вот по ней-то как раз и было удобно скользить на лыжах. На лыжах я не однажды ходил в соседнюю деревню Сахаровку, в гости к друзьям нашей семьи Акташевым.

Я выскочил на крыльцо, нахлобучив шапку, и сразу понял, что лыжи брать надо. По всем признакам надвигалась метель, явление обычное на Амуре. Горизонт затягивала серая дымка, солнце скрылось за тучами, подул неприятный, порывами, ветер.

Ветр, как писал мой любимый Фаддей.

В наше время пацаны в деревнях быстро осваивали законы таежной жизни. Мы умели разводить костры в дождь и в пургу, ловили рыбу, ставили петли на зайцев. На зимних тропах. Ходили с ружьем на гуся и утку. А самое главное, мы могли соразмерить собственные силы в предстоящей борьбе со стихией.

Под шаровары с начесом я пододел армейского типа кальсоны, ноги всунул в добротные, подшитые толстой подошвой валенки, а на незаменимую в наших краях телогрейку натянул брезентовую геологическую куртку. Сейчас в каталогах спортивной одежды такие куртки проходят как анораки, с меховыми опушками по капюшону. Даже Президента страны в такой показывали по первому каналу. А в наше время были только энцефалитки. Куртки без пуговиц, капюшон обязателен. Энцефалитка надежно защищала от ветра, снега или дождя. То есть утеплился я основательно.

Мама и отчим с одобрением наблюдали за моими сборами. Ни у мамы, ни у меня самого, а у отчима – тем более, даже не возникало сомнения по поводу предстоящего лыжного перехода. А в чем, собственно говоря, дело?! Взрослый шестнадцатилетний пацан собирается принести на школьный вечер новогодний костюм! Да, на Амуре слегка запуржило. Но тут идти-то всего ничего. Каких-то километров десять – двенадцать. А, во-вторых, его же никто не гонит, сам захотел! Именно так в наши годы понималась подростковая самостоятельность. Мне до сих пор кажется, что так оно и должно быть. Очень правильно.

Я наблюдал однажды, как родители провожали в пятидневный поход по Селигеру, на байдарках, своих великовозрастных чад. Я как раз и был руководителем селигерского похода, ставшего легендарным… Пацанов пришлось учить ставить палатки и рубить дрова, девочек – не разбрасывать по всему лагерю вещи и мыть посуду за собой. И только одна девочка, Марго, умела все делать сама. Она была из семьи военного. В конце похода мои подопечные уже все делали самостоятельно. Кто же виноват, что у моих юнкоров такие родители?!

Лыжи обул сразу, как только вышел на Амур. Всунул ноги в валенках в полужесткие крепления. Были уже такие. С брезентовыми ремешками на железных зажимах. Очень, кстати, надежные крепления. В руках я нес сомбреро. Тащить еще лыжи с палками на плече никак не получилось бы. Очень скоро я понял, что отчим был прав. Сомбреро надо привязать к рюкзаку. Отталкиваться лыжными палками и одновременно нести несуразную шляпу оказалось практически невозможно.

Вы, надеюсь, заметили, как из красивой ковбойской шляпы она постепенно превратилась в несуразную.

А ветерок с низовьев лимана между тем крепчал. Порывы его рвали широкополое чудовище из моих рук. И смех, и грех!

Пришлось остановиться на минутку, чтобы снять рюкзак. Сомбреро положил на снег, прямо на дорогу. Пока выпутывался из лямок рюкзака, шляпу ветром понесло по дороге. И выкатило куда-то за торосы. Быстро снял лыжи. Проваливаясь в снегу, полез за сомбреро.

Мне кажется, что именно в тот момент я решил во что бы то ни стало донести костюм ковбоя до интерната. Главное не только принять решение, но и выполнить его. Бороться и искать, найти и не сдаваться. Я хорошо осознавал – где находятся подвиги полярников, мужество Сани Григорьева, главного героя романа Каверина, то есть где настоящие приключения. И – где шляпа американского скотовода, изготовленная умелыми руками дружка, из папье-маше. Нелепое, конечно, получалось сравнение! И тем не менее, мой дорогой читатель, тем не менее! Поэзия должна быть глуповата…

Ветер продолжал бросать в лицо пригоршни жесткой снежной крупы. Тот самый ветер, который потом сделал меня странником. И заставил идти по пустыне, по ущелью, по распадкам в долинах рек. Разве не он изменил до неузнаваемости мое лицо. Лицо, которое я вижу в зеркале по утрам.

Мне пришлось надеть капюшон энцефалитки на шапку. Из-под телогрейки я достал шарф и туго повязал его на шею, поверх одежды. Руки без варежек, путаясь в завязках шапки-ушанки, быстро зябли и превращались в руки-крюки.

Краем глаза я увидел грузовичок, который мчался по параллельной дороге в нужную мне сторону. Попутка! Я отчаянно замахал руками: «Эй! Стой! Куда ты?»

Но то ли санная дорога в том месте далеко отступала от накатанной, автомобильной, то ли снежная пелена подступавшего бурана была уже настолько плотной, что водитель меня не заметил. Машина, стреляя синими выхлопными газами, промчалась мимо. Я понял свою ошибку. Надо идти по дороге основной. Чтобы вовремя остановить попутку.

На лыжах по автомобильной дороге, оказалось, идти совсем невозможно. Она была накатана до ледяной корки. Лыжи разъезжались в разные стороны. Я несколько раз падал, больно ударяясь о замерзшие вдоль обочины колдобины.

Трудности заставляют человека искать выход. Он начинает бороться с обстоятельствами. Побеждает только тот, кто преодолевает обстоятельства. А что же, по-вашему, ложиться и замерзать?! Я достал из рюкзака веревку, которой снабдил меня Иосиф. Железным наконечником лыжной палки проковырял в полах зловредной шляпы аккуратные, казалось мне, дырочки и привязал бечевку. Теперь сомбреро тянулось за мной, скользя по ледяному насту дороги. Лыжи и палки я нес на плече, валенки почти не скользили. Брови и ресницы заиндевели от дыхания. Но радость наполняла меня. Кажется, я нашел выход! И теперь я точно знал, что обязательно дойду и приволоку вслед за собой ковбойский головной убор. Не говоря о кожаных штанах, кольте и шпорах. Тогда я еще не знал, что стремительное разрушение прекрасной шляпы уже началось.

Я все время оглядывался назад, чтобы не просмотреть попутку. Хотя машина и так бы остановилась, заметив одинокую фигурку путника. На шляпу я почти что и не смотрел. Оригинальная транспортировка сомбреро по ледяному покрову казалась мне бесспорной.

Обернувшись в очередной раз, я заметил в серо-молочной пелене черную точку, которая двигалась. Но теперь уже по санной дороге. Лошадка в розвальнях с мужиком-кучером на облучке. Я подхватил шляпу, перевалился через отвал дороги и по глубокому снегу, опережая свою удачу, добрался до санного пути. Возница, незнакомый мужик в тулупе и меховых рукавицах, покосился на сомбреро:

– Куда тебя, паря, понесло в такую метель?

Я сбивчиво пояснил, что иду в Маго, у нас будет новогодний вечер, несу карнавальный костюм.

– До Сахаровки подвезу, – сказал мужик и, пряча огонек спички в горсти, закурил самокрутку, – за молоком на ферму еду, потом обратно.

Как все-таки хорошо ехать в санях-розвальнях, укрывшись шубейкой! У кучера был второй тулуп, на котором он сидел, вывернув мехом наружу. Охотно поделился.

Скрипел снег под полозьями саней, вкусный дымок махорки забивался в солому, которой были устланы сани. И даже ветер, казалось, выл теперь не над нами, а в стороне. Возница подергивал вожжами, покрикивал на лошадку: «Ну-ну, кормилица! Наддай!»

Уже проехали Шпиль, каменный мыс, вдающийся скальным обрывом в Амур. Летом мы здесь объедались зеленой, не дозревшей еще черемухой. Заросли ее подступали к самой воде. Уже была видна, все в той же снежной пелене, деревня Сахаровка. Цепочка подслеповатых домиков, протянувшихся по краю сопки над рекой. Возница, задумчиво посмотрев на сомбреро, привязанное к облучку, и на белое марево, ползущее из тайги, сказал:

– Может, переждешь метель в Сахаровке? Ты чей вообще-то будешь? Переночевать есть где? А то давай назад вместе со мной, в Иннокентьевку.

Я ответил, что, мол, сын Клавдии Кирилловны, и что мне обязательно надо в Маго, на новогодний бал.

Мужик пожевал губами и осуждающе покачал головой. Можно было понять, что он подумал: «Ишь, говна какая… На бал ему надо. Гусар!» Точно так же, в известном литературном анекдоте, кучер ответил критику Белинскому, когда тот на вопрос «Чем занимаешься, барин?» сказал: «А вот писатель напишет какую-нибудь книжку, а я возьму и разругаю!» Кучер покачал осуждающе головой и вслух заметил: «Ишь, говна какая!»

В Сахаровке я мог легко заночевать у дяди Жени Акташева, местного учителя начальной школы. Моя мама дружила с Акташевыми. Тетя Лиза работала фельдшером в сельской больничке. Я любил у них гостить и часто ходил на лыжах в Сахаровку. По таежной просеке три километра. По дороге Амурской километра четыре. Тетя Лиза угощала вкусным рыбным супом. Мама такого не варила. И обязательно жареной колбасой, обыкновенной – докторской, или она тогда называлась как-то иначе, с отварными макаронами. Великолепное воскресное блюдо! После обеда Евгений Петрович вел меня в Сахаровскую школу. Небольшая избушка с несколькими комнатами-классами. И там занимался со мной русским языком и литературой. Он задавал мне неожиданные вопросы и часто сам, в подробностях, отвечал на них. Каверина, например, я узнал и полюбил не без помощи Евгения Петровича Акташева. Гораздо позже описываемых событий дядя Женя работал в Николаевском-на-Амуре горкоме партии, и мы часто встречались. Я уже был журналистом, шли брежневские времена, позже названные застоем, и наши с ним разговоры были весьма далеки от понимания руководящей роли партии в обществе. Оба мы диссидентами не были. Ни я, ни Акташев Евгений Петрович.

Я вновь оказался на санной дороге. Привязал сомбреро сверху на рюкзак, как учил Иосиф. Гордыню пришлось смирить. Идти стало еще хуже. Широкие поля шляпы парусили так, что мне приходилось сгибаться пополам, чтобы двигаться вперед.

Сначала из виду пропали очертания зубчатых елей справа на высоком берегу. Потом пелена стала такой, что казалось: я все время, рывками, иду через стену снега. Пока еще мягкую, но уже очень упругую стену. Потом стало темно. Вытянутую вперед руку я не видел.

Я решил бросить лыжные палки, чтобы не сковывали движения. Не тут-то было! Палки придавали телу устойчивость, я на них опирался, пробиваясь в марево шаг за шагом. Потом я решил все-таки отвязать шляпу и тащить ее за собой на веревке по снегу, как раньше, на автомобильной дороге. Оказалось, что дырочка в сомбреро, которую я проковырял пикой лыжной палки, раскрошилась, и от полы отвалился целый кусок. Тогда я пробил еще две дырки в тулье, чтобы продеть поводок. И мысли не возникало о том, чтобы бросить бессмысленное занятие. Оставить шляпу просто на дороге! Пусть ее занесет снегом… Нет! Приведу, как собачку на поводке, на новогодний бал шляпу ковбоя. Теперь я действовал осторожно. Во-первых, я не стал снимать рукавиц, чтобы руки мгновенно не закоченели на ветру. Во-вторых, я все делал зубами и очень скоро закрепил веревку.

Я совершено не думал о том, что могу сбиться с пути, упасть и замерзнуть среди сугробов снега и ужасных завываний ветра. Конечно, я знал, что такое бураны на Нижнем Амуре. Они могли бушевать неделями. Люди по привязанной веревке выходили из дома в дощатые туалеты-скворечники. Никаких теплых отхожих мест тогда и в помине не было. Хлеб по домам развозил трактор. А потом, однажды, ты просыпался утром и слышал за окном абсолютную тишину. Ты видел высокие и ровные столбы дыма, струящиеся из печных труб. Дымы подпирали высокое и голубое небо. Я любил зиму. И до сих пор ее люблю. Буран кончался так же внезапно, как и начинался. От избы к избе люди рыли тоннели, откапывая друг друга. По тоннелям мы потом ходили в школу. Дома были заметены по самые крыши, деревня оказывалась как бы внизу, в кратере огромного и снежного вулкана.

В извержение такого вулкана я и попал сейчас.

На что я надеялся, непонятно. Снег залеплял уже глаза и рот. А я все думал о том, как приду в интернат и небрежно расскажу своим дружкам и девчонкам о лыжном путешествии от Иннокентьевки до Маго. Теперь-то мой путь, безо всякой натяжки, можно было назвать полярным. Пару раз я ложился на снег, чтобы отдохнуть. Подтягивал колени к груди, сворачивался эмбрионом, но лыжи не снимал. Я понимал, что без лыж мне будет гораздо труднее. Еще я проверял: цела ли шляпа на веревке. Я подтягивал шляпу, ощупывал руками и на каком-то этапе понял, что полы ее совсем разрушились. Я тянул по снегу нечто похожее когда-то на великолепное сомбреро, изготовленное Женей Розовым. Хотелось завыть: «Женька-Женечка! Жопик мой дорогой! Что же мне теперь делать?!»

Но я гнал страшные мысли из головы.

Как-то сама собой пришла идея бросить лыжи, палки и шляпу. Просто ползти по снегу. Я попробовал и тут же понял, что я давно сбился с санного пути. Потерял дорогу. «Ничего, – успокоил я себя, – где-то слева, всего в нескольких метрах, идет другая, широкая дорога – автомобильная. Пусть даже теперь она и переметена снегом, колея-то высокая, найду!» Вернуться назад, в близкую Сахаровку, мне в голову не приходило.

Я двинул влево и сразу провалился в снег по пояс. Никакой дорожной кромки и никакого ледяного наста под ногами.

Я окончательно сбился с пути. Ко всему прочему, куда-то пропали рукавицы.

Все беды и несчастья, произошедшие со мной, даже те, что случились давным-давно, навалились на меня. Я и не знал, что так бывает. Я вспомнил разом, как горела моя бабушка Матрена Филипповна. А я поливал ее водой. Потом так же страшно было мне, когда я догреб до середины Амура и хотел утопить своего любимого щенка Цапку. Мы перевернулись, попав под борт самоходки. Я вспомнил, как старик-зэк бежал по лесной дороге и на ходу ел мамины пироги. Разорванная пополам его телогрейка, вместе со справкой об освобождении, плавала в грязной луже. Потом старик повесился в лесу, а мама обманула меня, сказав, что отправила зэка на пароходе. Я бросал девочку Нельку с зелеными глазами, потому что она писалась. И теперь я уже не носил ее портфель. А Нелька все смотрела и смотрела на меня своими рысьими глазами. Серега Бурыха бил с центра поля, я бросался на мяч… Но он летел в другой угол! Звери бежали кромкой пылающего леса. И я видел, как загорелась шерсть на загривке медведя. Коля Бурмистров обматывал полотенцем кулак, а я сжимал в кармане кастет и знал, что сейчас, в пьяной драке, меня убьют. Бульдозеры сносили старое кладбище, мама охаживала меня веревкой за сворованные огурцы, сестра Галка врезалась на моем велосипеде «Школьник» в дощатую стенку сарая, я глотал горькую перцовку и терял сознание, Георгий Ефимович шлепал болезненными серыми губами, пахло корвалолом… Мама, моя любимая мама, стонала и охала в постели за перегородкой, в объятиях ненавистного Иосифа. А оркестр все играл и играл похоронку. И корабли внизу под сопкой, в узкой Пальвинской протоке, гудели разом, провожая в последний путь моего отца Ивана. Капитана речного Жука.

Во всем, во всем я чувствовал себя виноватым…

Почему я не догнал и не остановил старика-зэка?

Сколько же горя бывает у детей!

Как бы так сделать, чтобы горя у них было поменьше?!

В сознании всплыло само: «Неудачи преследовали экспедицию Татаринова…» Меня обожгло. Бороться и искать. Найти и не сдаваться! Я встал. Сначала опершись руками и коленями. На карачки, сказал бы Лупейкин. Потом в полный рост. Рукавицы я не потерял. Они были пришиты, по-таежному, к широкой тесьме, пропущенной по спине и в рукава ватника.

Оставалось одно. Идти, согнувшись, вперед. Шаг за шагом, забирая вправо. Потому что справа, сейчас не видимый, тянулся высокий берег Амура. Там, в тайге, под корнями вывороченной из земли ели, можно будет соорудить шалаш, развести костер и переждать буран. Однажды нам с Хусаинкой пришлось ночевать в таком шалаше. Береста, срезанная с березы, зажигала костер даже под дождем. Правда, тогда была поздняя осень. И мы даже не замерзли за ночь, по очереди подкладывая в костер ветки.

Не знаю, сколько по времени я шел. Час или два. Вдруг носки лыж уперлись во что-то твердое. И я повалился в снег. Я думал, что лыжи уперлись в ледяной торос. Но оказалось, что впереди поленница дров. Я, обессиленный, обрадовался. Я знал, куда я вышел. На берег бухты Ём, где мужики из нашего колхоза заготавливали дрова.

Здесь таежная речка Ём впадала в Амур, образуя небольшую бухту. Место было памятно еще и тем, что пару лет назад мы здесь терпели бедствие с Адольфом Лупейкиным. Поздней весной, перед самым ледоходом, он вез меня на лошаденке в Магинскую больницу с острым приступом аппендицита. Здесь мы провалились под лед. И здесь Лупейкин нашел бутылку «Перцовки», припрятанную отчимом Иосифом в поленнице, во время заготовки дров. Место оказалось намоленное.

О, как приятно было забиться под высокую поленницу, с подветренной стороны! Лыжи и палки я поставил шалашиком и нагреб на них снега. Снег был мокрый, хорошо лепился. Скоро у меня образовалась вторая стенка, которая надежно укрыла от ветра. Я вспомнил, что мама сунула в рюкзак сверток с домашними пирогами и бутылку молока. Молоко, в рюкзаке на спине, завернутое в костюм ковбоя, не замерзло. Я почувствовал, как сильно проголодался.

Приятная истома разливалась по телу, я вытянул ноги и закрыл глаза. И сразу вспомнил, как чуть не замерз зимой в тайге несколько лет назад. Я тогда учился в пятом или шестом классе и, как все пацаны в деревне, ставил петли на зайцев. В тот раз в петле оказался раненый, полуживой зайчишка. Невозможно забыть, как он закричал при виде меня, своего мучителя. Он кричал как ребенок… Зайца я затолкал за пазуху и решил нести его в деревню. Прыгать зверек не мог. Стальной проволокой петли у него перетянуло лапку. Не буду долго рассказывать, как я заблудился в тайге. Никакого бурана не было. Выбился из сил и уснул под деревом. Меня спас Шамиль Мангаев, брат Хусаина. Его послала мама, обеспокоенная моим долгим отсутствием. Братья Мангаевы знали, где я ставлю петли на зайцев.

Ощущение счастья, тепла и покоя было абсолютным. Таким же, какое было испытано мною тогда, на охотничьей тропе. Запомнилось на каком-то зверином уровне. Тогда я, конечно, ничего не понял. Но сейчас я знал твердо: я замерзаю. Уже ничего не хотелось делать. Ни костер разводить, ни откапываться из снега, который постепенно заносил мои ноги, вытянутые из шалашика. И даже маминых пирогов с молоком уже не хотелось. Хотелось спать, спать, спать… Сомбреро! Как же я мог забыть про шляпу?! Я зашевелился, отряхивая снег, потянул за веревку, привязанную к поясу. Веревка не сразу, но поддалась. И тут я увидел сомбреро. Вернее то, что осталось от шляпы. Какой-то комок бесформенной массы, расползшийся и безобразный, уже покрытый льдом. В метель, утверждают таежники, замерзнуть нельзя. Очень сильная оттепель, мокрый ветер вперемежку с липким снегом. Не знаю, мне казалось, что я замерзаю.

В тот момент, когда я нашел свою несчастную шляпу, я расхохотался. Во все горло! И тут мне показалось, что в снежном мареве, далеко на берегу, мелькнули огоньки. Ну да, конечно! Как же я мог забыть! Недалеко отсюда, не больше чем в двух километрах, начинался поселок Ситцевый. Рабочий поселок перед портом Маго. То есть я фактически дошел. Я бросился прямо на огоньки, оставив лыжи и палки. Комок шляпы телепался за мной. Не было времени отвязывать веревку. Только рюкзак с костюмом не забыл закинуть за спину. Откуда и силы взялись! Скоро я был на дороге и увидел фару пробирающегося мне навстречу мотоцикла. Дядя Вася Забелин, наш воспитатель, вместе с Хусаинкой и Бурыхой двигались навстречу. Мама, встревоженная отсутствием контрольного звонка – так договорились, позвонила директору интерната Маеру. Тот выслал гонцов мне навстречу.

В истории с ковбойской шляпой был замечательный конец. Тамара Спиридоновна, узнав о погибшем в метели сомбреро, послала домой своего мужа Вольта Васильевича. Они жили рядом со школой. Весельчак и балагур – он играл в духовом оркестре на трубе и, как и мой отец, работал капитаном – Вольт быстренько сбегал домой и принес свою фетровую шляпу черного цвета. Так я появился на школьном балу. Почти в самом конце его. Эффект был потрясающим. Шляпа была большевата и поэтому пришлось ее сдвинуть на затылок. Полуночный, слегка скучающий, ковбой. Сталинка, за которой я безответно начал как раз ухлестывать, подошла ко мне. Она была в костюме Снежной Королевы, из сказки Андерсена. Хотела выглядеть холодной и недоступной.

Объявили белый танец. Она сказала:

– Ну что, ковбой, потанцуем?!

Я с прищуром посмотрел на нее. И лениво ответил:

– Я уже обещал… Аньке Замираловой.

Анька, круглая и краснощекая, бегала по залу в костюме Солохи – гоголевской героини. Сталинка захохотала и сдвинула мою фетровую шляпу с затылка на лоб:

– Вот так будет лучше, Саня!

После школьного бала я провожал ее домой.

Говорили о моих любимых поэтах, я читал свои стихи. Я уже точно знал, что буду поэтом. В крайнем случае писателем. В моем тогдашнем рейтинге писатели ставились ниже поэтов.

До одури целовались в теплом подъезде их двухэтажки, построенной из толстого бруса. А потом, когда ее родители легли спать, сидели на кухне и пили холодное шампанское. Помните, прохладные пузырьки лопаются у вас в горле?

А как бесновался на улице ветер…

Как снежная крупа, очередями, била в стекло!

Сталинка шептала, прикусывая мне мочку уха: «Я Герда… А ты мой Кай. Хочешь, я достану у тебя из сердца кусочек льда?»

Не могла выйти из образа.

Наговаривала на меня.

И на себя тоже.

Никакого льда в ту ночь в моем сердце не было.

Скоро стало ясно, что быть моей сестрицей у нее тоже никак не получится. У Сталинки были сильные губы и упругие груди.

Целовались уже по-настоящему. Не ударяясь зубами о десны.

Она спала на диване.

А я рядом – прямо на полу, на постеленном тулупчике.

В костюме американского ковбоя.

Шляпа Вольта Васильевича лежала рядом.

До утра Сталинка высовывала руку из-под одеяла, а я, в ответ, тянул свою. Где-то в темноте они встречались.

Кай и Герда.

А циклон все шел и шел из лимана. Бесновался, рычал и плакал.

И, казалось, стучался уже не только в окна и двери.

А прямо в наши души.

Я тогда думал, что ему не будет конца.

Мама

Моя мама была острой на язык. Скажет – как припечатает.

Когда история с фарцовкой стала достоянием деревенской общественности, никто особо не удивился. И уж не возмутился точно. С японцами менялись все, у кого была такая возможность.

А мама поджала губы и громко, чтобы я слышал, сказала:

– У подлеца два лица!

Я промолчал.

Имелось в виду наше стремительное перерождение из активных фарцовщиков в не менее активных бригадмильцев.

Моя мама никогда не вступала в партию. Даже когда ее избрали председателем сельского совета Иннокентьевки. Хотя ее отец был большевиком и каторжанином. Ветеран и все такое. А его внук приторговывал японскими шмотками.

Здесь, правды ради, не совсем точно. Менял – да, на хлеб с маслом и на икру. А приторговывать только начали. И развернуться не успели. Что, в конечном счете, и спасло всех фарцовщиков-комсомольцев от колонии-малолетки.

Справедливый подтекст все-таки таился в хлесткой и обидной маминой фразе. Сейчас я это понимаю. Когда маму, перед выборами, прямо спросили: «Кирилловна, почему ты в партию не вступаешь?» Она ответила: «У нас в стране, по конституции, на выборы идет блок коммунистов и беспартийных… Кто-то же должен быть беспартийным!»

Там, в идеологической памятке про выборы, была приписка: «Опыт многолетней борьбы, опыт трех русских революций и коммунистического строительства убедили трудящихся в том, что у коммунистов нет других интересов, кроме интересов народа».

По-моему, мама не была уверена в том, что у коммунистов нет других интересов. Но о других интересах я тоже догадался позже. Примерно тогда же сделал выписку из Большой Советской энциклопедии про блок коммунистов и беспартийных. Мне кажется, что моя мама точно знала, что у коммунистов не одно и не два лица. У них множество лиц! Поэтому они – коммунисты.

В партию я вступил, когда меня назначали собкором краевой партийной газеты «Тихоокеанская звезда» на строительстве БАМа. Между собой мы называли газету «Тозовка». Или «Тихая звезда». Второе название мне нравилось больше. Вступать надо было достаточно срочно. Собкором на стройке века мог стать только коммунист. На вступительной комиссии в райкоме партии въедливые ветераны коммунистического движения обнаружили в моей комсомольской учетной карточки запись о страшном наказании. Строгий выговор «За политическую близорукость и беспринципность». Студенческая вольница. Журнал «Новый Фейерверк», осуждающий вторжение советских войск в Чехословакию. «В чем заключалась ваша политическая близорукость?!» – вкрадчиво спросил меня наиболее вредный старикашка, лысый и в полусталинском френче с накладными карманами. Я и не знал, что такие еще сохранились. Если бы не Володя Поликанов, тогдашний секретарь Кировского райкома ВЛКСМ города Хабаровска, я бы не стал корреспондентом на БАМе. И я не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая жизнь. Поликанов спокойно и, мне показалось, с искренней горечью в голосе ответил: «Сын морского капитана и внук Сахалинского каторжанина-большевика, Александр не подумал, с кем он связался… Хотя он и опубликовал в журнале статью „Что такое „Новый Фейерверк“ и как с ним бороться?“»

Что являлось абсолютной правдой. Статью под таким заголовкам мои дружки приняли и тиснули чуть ли не в последнем номере «НФ». А если бы старикан узнал о том, что мой дед на самом деле был то ли дуэлянтом, то ли уголовником? И большевизм он разделял относительно – постреливал в отряде анархиста Яшки Тряпицына. Того самого, что сжег Николаевск-на-Амуре в 1922 году… А в 30-е годы Кирилл Ершов вообще был признан троцкистом и пособником японского милитаризма.

Отсидел все на том же Сахалине.

Отец Володи Поликанова – знаменитый геолог, открывший на Нижнем Амуре самое крупное месторождение золота, Многовершинное. В прошлом году мы ездили с Поликанычем – так мы его зовем, в село Красное, под Николаевском. Его отцу открывали мемориальную доску.

Сам Поликаныч долгие годы работал за границей.

Генерал. Сейчас преподает. Мы дружим до сих пор.

Я много размышлял на тему, было ли у меня два лица, когда я собирал комсомольские взносы и придумал боевые тройки для фарцовки с японцами? Дрался с портовскими полууголовниками и ходил в рейды с милицией. Выпускал антисоветский журнал и, как отличник, получал медаль из рук Брежнева. Оксюмороны советской действительности опирались, конечно, на идеологию, всесоюзную завучиху. Она и вела прямиком к двойственности сознания. Двойные стандарты первыми проявлялись в нашей стране. А не только у капиталистов, в западном обществе.

Мама, без сомнения, была личностью. Она знала, что такое сделка с совестью. Мараться не хотела. И вместе с тем прекрасно понимала, что мир не делится только на плохое и на хорошее. На черное и белое. Может, потому и пользовалась в деревне высоким авторитетом.

Волк вышел из темной зелени елового распадка. Сначала я подумал, что к нам бежит бродячая собака. Но откуда она могла взяться здесь, в лесотундре, за несколько километров от деревни?

После обеда мы с мамой оделись в телогрейки, обули валенки, подшитые дратвой, мама закуталась в шаль, завязав на спине бабий узел, а я плотно подтянул тесемки шапки-ушанки. Горло закутал шарфом. Мы взяли с собой легкие деревянные санки – полунарты и несколько пустых мешков. Для травы, которую мы хотели нарезать на болоте. И еще мама прихватила серп, обмотав его тряпочкой по острому лезвию.

Не припомню точно, зачем нам в раннем предзимье понадобилась трава, сухая и пожухлая к тому времени. Может быть, у нашей коровы, которую мы тогда еще держали, заканчивалось сено. Отчим Иосиф, веселый забулдыга и сельский киномеханик, не заготовил его летом впрок. Не до того было Иосифу. Он собирал грибы, крутил свою киношку на проекторе «Украина», запойно читал книжки. Все, какие под руку попадались. И с таким же рвением предавался пьянству.

А может, трава понадобилась в качестве подстилки поросенку, которого мы тоже держали, для откорма. Мама тогда работала учителем начальных классов. Сельские учителя мало чем отличались от колхозников, живущих с реки и огородов, держащих скотину в сараюшках-пристройках.

Мы отправились за травой на замерзшее болото, где рыжие полоски высоких релок перемежались с озерками марей, подернутых ледком и припорошенных снегом. Трава росла там и тут, шуршала на ветру печально, клонилась к снегу. Были еще редкие камыши, похожие на одноногих цапель.

Они стояли вдоль замерзших болот.

Камыши, а не цапли. Цапли давно улетели на юг.

Летом здесь резвились выводки уток, важно взлетали соколы-сапсаны, ухали в ельниках совы. А потом и они улетали на зиму в теплые края. Камышам, в отличие от птиц, улетать некуда. Впрочем, людям тоже.

Меня всегда удивляла приземленность людей. Моих земляков. Вот почему, например, мама никогда не хотела переехать в районный центр – городок Николаевск? Не говоря уже о Хабаровске, краевом центре. Не глупая ведь женщина. Ей, кстати, и предлагали не раз работать в районо. Районном отделе народного образования. Мама назидательно говорила мне: «Все прописаны в столице, один Шолохов в станице!» Я почему-то с детства знал, что не буду жить в станице. Не родился патриотом сельской жизни. Наверное, потому, что я хотел быть моряком. Моряки не сидят по деревням. Они ходят по морям. А Шолохов ничего путного, кроме «Тихого Дона», не написал. Так я тогда думал. Из-за разных литературных пристрастий мы сталкивались с Кирилловной чуть ли не с пятого класса. Что касается деревенской жизни, то должен признаться в следующем. Недавно я купил себе домик в полузаброшенном селе Тверской области. Правда, дорога туда есть и избушку мне перестраивают два местных плотника-умельца.

Неужели мама была права?!

Облезлое и понурое существо, которое приближалось от кромки леса, напоминало собаку. Явно брошенную или больную. Собака держала хвост, поджав его между ног.

– Шарик, Шарик! Иди сюда! – я свистнул. – Мама, смотри – собака! Откуда она взялась?

Мама, мне показалось, побледнела и заоглядывалась по сторонам. Кажется, она боялась появления целой стаи таких собак. Или волков? Потом она достала из мешка серп и медленно раскрутила тряпочку, которой было обмотано лезвие.

– Волк, – негромко сказала мама. – Отбился от стаи. Но ты не бойся, Шурик!

А я и не боялся.

Моя мама была великолепной рассказчицей.

Соседи собирались на лавочке возле нашего дома, чтобы послушать рассказы Кирилловны. Так ее звали в деревне многие, Кирилловна. По отчеству. Когда мне подкатило под пятьдесят, я и не заметил, что меня тоже стали звать Иванычем. А я ведь после окончания школы в деревне больше не жил.

Помнила мама очень многое. Как Кирилл Ершов вместе с Айтыком Мангаевым шли по талому льду Татарского пролива. У них на двоих была одна котомка. Как срубили дома-заимки недалеко от нивхского селения Вайда. Как постреливали потом с кунгаса по япошкам, оккупировавшим Нижний Амур. И про партизанский отряд Якова Тряпицина, анархиста, поджегшего Николаевск-на-Амуре и ушедшего с жителями города на золотоносный прииск Керби, она тоже знала.

Кирилловна своих рассказов не записывала. Она была устным носителем истории нашего села и истории нашего рода. По существу, она была народным сказителем. Сейчас бы сказали – акыном. Остро жалею о том, что только в классе восьмом я догадался кое-что записывать из маминых историй. Но именно она однажды посоветовала мне: «Запиши в тетрадь все то, что произошло с нами летом… Пиши литературным стилем. А не как попало и не каракулями. Старайся!»

Литературным стилем. Я задумался. Как Антон Чехов, что ли? Тогда получится смешно. Или Вениамин Каверин? Тогда получится грустно.

А случилось вот что.

Мы поехали в гости к родителям Иосифа в поселок соседнего района. Того самого, куда отступал анархист Тряпицын, сжегший Николаевск. Только теперь район назвался не Кербинский, а имени Полины Осипенко. Как известно, Полина Осипенко, героическая советская летчица, совершила беспримерный перелет в составе женского экипажа «Родина». За 26 с половиной часов они пролетели 6450 километров.

В районе по-прежнему добывали золото, поселок назывался Веселая Горка. Дед Тимофей, отец Иосифа, и его мама, которую я не запомнил как звали, были сосланными в 30-е годы на прииски из Белоруссии кулаками-мельниками. И фамилия у них была Троецкие. С ударением на «е». Иосиф, в гневе, всегда орал: «Пся кревь!» Изредка добавлял тогда нам совершенно неизвестное: «Еще Польска не сгинела…» По всей вероятности, они были поляками.

Никакой «Солидарности» в помине не было. Мы о ней ничего не знали. В отличие от своего сыночка Иосифа, вероломного тирана, дед Тимофей и его жена, черноглазая моложавая женщина в светлом, в цветочек, платке, встретили и обласкали нас с мамой, как самых родных и близких людей. Тимофей, похоже, правда был кулаком, рачительным хозяином. Не сгинул в дальневосточных болотах. Дом построил просторный и светлый, разводил пчел, в хозяйстве были корова, лошадь, свиньи и редкие в наших краях овцы. С утра пораньше поил нас чаем с медом. Бабушка, все-таки, кажется, ее звали Ветта – вспомнил! – выпекала в духовке домашний хлеб. С пылу с жару несла душистые кренделя. И негромко укоряла деда Тимофея: «Не перекорми Шурика медом. У него с непривычки животик вспучит!»

Вспучит. Как бы не так! Уплетал за обе щеки, потому что никогда такого вкусного не пробовал. Душистый мед со свежим хлебом.

Ветта, с польского, маленькая домашняя властительница. Позже специально посмотрел в словаре.

Потом Тимофей сажал меня в телегу, устланную свежескошенной травой, и мы ехали на пасеку. Они любили меня как своего родного внука, хотя о нраве сыночка знали не понаслышке.

Уезжать от них не хотелось.

Но время пришло возвращаться домой, и дед Тимофей договорился с шофером грузовика из местного лесхоза. Ехать предстояло в районный центр, чтобы там сесть на пароходик и по Амгуни плыть до Амура. Нас нагрузили подарками. Медом, ягодами и грибами – сушеными и солеными, закатанными в банки, домашним хлебом, невероятно пахучим.

Бабушка Ветта, совсем не похожая на мироедку – так тогда называли кулаков в учебниках по истории, прижимая мою головешку с выцветшей на солнце челкой, всплакнула и пошептала на ухо: «Сиротинка ты моя…»

К слову сказать, сиротинкой я себя, даже при гневливом отчиме, не очень-то и чувствовал. А с отчимом я воевал.

Мы залезли в кузов, грузовик два раза бибикнул сигналом и понесся по лесной дороге. Еще я слышал озабоченный разговор деда Тимофея с шофером. Дед в чем-то сомневался, а водитель его успокаивал: «Успеем! Пронесет…»

Не пронесло.

По дороге нас нагнал лесной пожар.

Прочитал в интервью с замечательным актером Виктором Сухоруковым: «Детская голова не держит сюжетов. У детей остаются только всполохи памяти. Ни романов, ни повестей. Только эскизы и многоточия…»

Неплохо сказано! Всполохи памяти. Вот один из них. Мама, простоволосая, в комбинашке, стирает белье в цинковой лохани. Никаких стиральных машин я не помню. Я, очень довольный собой, потому что получается, пускаю мыльные пузыри. В избе пар до потолка. Мама, тыльной (какой же еще!) стороной ладони, вытирает пот со лба и поправляет слипшиеся волосы. У печи лежит усатый мужик, под поясницей у него толстое березовое полено. Мой отец. Но я почему-то еще не знаю толком, что мужик мой отец. Но он мне симпатичен. Он перебрасывается с мамой шутками. Она заразительно хохочет, откинув голову, и брызгает на мужика водой из корыта. Мои пузыри, радужные и синие, летают над ними.

Мне тоже радостно. Я сам толстенький и щекастый. Как пузырь.

Лет пять или шесть спустя, когда отца уже не было с нами – он женился второй раз и жил с другой семьей, я спросил маму: было ли такое? И при чем здесь полено? Мама внимательно посмотрела на меня: «У него болел позвоночник. Он его простудил, когда зимовал на Шантарских островах. А березовым поленом правят спину».

А вот еще всполох.

Я поднимаюсь на нашу улицу от Амура в горку. В руке у меня ведерко с пойманными чебаками, на плече удочка. Солнце светит прямо в глаза. Солнце такое яркое, что хочется зажмуриться.

Я отворачиваюсь и вдруг вижу, что с берега плывут прямо на меня, по воздуху, возы с сеном! Огромное количество подвод. Лошади отфыркиваются и тяжело дышат, потому что подъем в гору. Возчики сидят на соломенных кучах и покрикивают на лошадей. В конце концов оказывается так, что я стою на обочине один, а сено все везут и везут. И оно блестит и переливается на солнце. Мне совсем не страшно, хотя я уже не вижу ни людей, ни домишек нашей деревеньки. Вокруг меня только горы пахнущей изумрудной зеленью травы. Море зеленого сена…

Сколько мне лет? Четыре или пять?

Сено для коров косили на заливных лугах правого берега Амура. Метали там зароды, огромные и правильно сложенные холмы травы. Потом зароды оседали, трава слеживалась и уплотнялась. Ближе к осени зароды на кунгасах и понтонах перевозили через реку в деревню. Готовили корм коровам на зиму. Важное деревенское дело. В один из таких дней я и оказался на дороге. И я уже знал тогда правильное и очень основательное слово «зароды».

Недавно моя врач посоветовала мне подкладывать под поясницу какую-нибудь деревянную колоду. Типа березового полена. «Очень хорошо растягивает позвонки!» – пояснила мне врач.

И радужные пузыри закружились у меня над головой.

Именно с лесного пожара начинаются сюжеты моего детства.

Ничего подобного в своей жизни я не видел. Губительная красота и восхитительная безысходность. Вот как хотелось назвать то, что мы испытали. Катится по обе стороны от дороги вал огня. Выстреливает горящими еловыми шишками, на опережение. Словно кто-то, нами не видимый, посылает вперед горящие стрелы из лука. Лиственницы и ели выпуливают вперед сухие ветки. Факелами, мгновенно, вспыхивают деревья. Занимается выстланная сухой хвоей земля. Она в буквальном смысле слова горит под ногами. Если бы там шел человек…

Я чувствовал на своем лице жар пламени. Мама прятала мою голову, старалась накрыть ее своей рукой. Но я глядел во все глаза. Я почему-то не боялся. Во мне проявлялся настоящий азарт: догонит нас пожар или нет?!

Вот что такое губительная красота.

По-настоящему я испугался, когда увидел, что по обочине дороги бегут звери. Они убегали от катящегося по пятам смертоносного вала. Лисы, зайцы, медведи, волки и сохатые бежали рядом. Огромное несчастье, грозившее гибелью, объединило обитателей тайги.

Сами мы спаслись на лесном кордоне, к тому времени обпаханном бульдозером и отгороженным от огня земляным рвом.

А звери побежали дальше.

Картина была настолько фантастичной, что Женька Розов и Хусаинка Мангаев не поверили мне. Лиса и заяц бегут рядом?! Медведь и сохатый?! Такое может только присниться.

Зато Лупейкин поверил. Он сам видел подобное. Более того, Адольфу приходилось тушить лесные пожары. Как можно потушить огненный вал, сметающий все на свое пути?! Лупейкин рассказал. Оказывается, можно устроить встречный пал. То есть пустить огонь против огня. При сшибке пламя взрывалось, огонь смирялся и опадал. Потрясающее зрелище! Я хорошо представлял его себе…

Я вспомнил картину страшного и одновременно завораживающего пожара из детства, когда первый раз воочию увидел войну в Афганистане. Именно тогда я поймал себя на дикой мысли: война мне нравилась… Залпы «Градов» на Баграмском перекрестке, трассирующие очереди крупнокалиберных пулеметов в чернильном небе над Джелалабадом, пахнущий танками тоннель на перевале Саланг, мелкая изморозь на броне БТРа, когда с замполитом Колей Петровым мы вышли ранним утром на поиски бойца, сбежавшего из части. Помню, как сейчас – его звали Ваня Жуков, почти чеховский герой. Он был родом из города Пушкина, ближайшее Подмосковье.

Мы нашли Ваньку Жукова в одной из каменных ниш горного массива, продрогшего – зуб на зуб не попадал. Он рассказал нам, что джип с душманами несколько раз проезжал мимо него, в десяти метрах, по каменной дороге. Боевики уже знали, что боец шурави (русский) ушел из батальона. И они искали именно его.

Мне нравилось ходить с командиром батальонной разведки, заикастым майором Женькой – фамилию свою он так мне и не сказал, на секретные переговоры в зеленку. Однажды в глиняных лабиринтах дувала мы угодили в засаду. И если бы не находчивость и звериная хватка майора, то все могло бы закончиться пленом. Женька служил в той же части, что и Коля Петров. Коля недавно прислал весточку. Он стал мэром одного из городков на Смоленщине.

Мы шли на броне головного танка из Джелалабада до Кабула, когда начинался вывод советских войск из Афганистана. Фотография, где я запечатлен «бравым воином», стала обложкой немецкого журнала «Шпигель». Подпись гласила: Советские захватчики уходят из Афганистана. 1988 год.

Первым я оказался на месте гибели Саши Секретарева и ранения Сергея Севрука, фотокорреспондентов «Известий». Мой очерк был опубликован в «Собеседнике», сыну Секретарева я привез часы отца и его полевую сумку. Как пелось во фронтовой песне: «Блокнот и „Лейку“ друга, в Москву давясь от слез…» Севрук, сын Владимира Николаевича Севрука – одного из авторов доктрины вторжения войск в Афганистан, заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС, того самого, что швырял в меня огрызком яблока, жил потом у меня в английском корпункте «Комсомолки». Ему делали операцию на головном мозге. Гематома бродила в его голове на микроскопическом уровне после тяжелейшего ранения. Они опрокинулись на БТРе во время обстрела. Броня впечатала их в землю. Секретарев погиб сразу, а Севрук выжил после операции в полевом госпитале Баграма.

На почти таком же, микроскопическом, уровне в меня входила война. Однажды, уже в Чечне, я понял, что полюбил войну. Ее пламя. Это было самое страшное мое открытие. Человек, даже если он – репортер и его обязанность быть на фронте, в самом пекле, не должен любить войну. Все, от Ремарка и Хемингуэя до Симонова и Эренбурга, объяснили человечеству, что войну можно только ненавидеть. А я, выродок, ее полюбил. Мне хотелось все время возвращаться и возвращаться в чеченскую Ханкалу, в грязь и месиво Хатуниского котлована, разбитого гусеницами танков, мне почти каждую ночь снилось, как дуло автомата упирается в ложбинку между моей ключицей и горлом, и Женька-разведчик кричит страшным голосом: «Ложись!» Мой друг – офицер-гэрэушник Валера в нелепой чалме, с рыжей бородой, замаскированный под муллу, уходит в утренний туман вдоль арыка с двумя солдатиками-таджиками, а потом резко разворачивается и бежит ко мне, сдирая с пальца перстень с черным плоским камнем: «Сохрани! Вернешь, когда возвращусь…»

Не вернулся. Даже тело не нашли.

Только расстрелянную очередями «Тойоту».

И самое страшное: перстень Валеры я потерял. Я даже знаю, где я его оставил. В офицерском полевом модуле, в комнате медсестричек, на полочке умывальника. Из рейда вернулись через три дня. На месте модуля – глубокая воронка. Медсестры успели уйти вместе с полевым госпиталем.

Я вдруг понял тех, кто страдал вьетнамским, афганским и чеченским синдромами. Они полюбили войну и, вернувшись к обычной жизни, не могли в мир встроиться. Они не могли и не хотели признаваться сами себе в том, что гибельная красота разрушений, взрывов, смертей часто завораживает и уже не отпускает… Но разве может красота войны быть сильнее красоты жизни?! Ужасное открытие. Я нашел ему подтверждение, когда читал воспоминания американских солдат и офицеров, воевавших во Вьетнаме.

Коля Петров сделал так, что Ваньку Жукова не стали судить за самовольный уход из части. Его просто перевели в другой батальон. Я проследил его судьбу. Он остался жив и даже получил солдатскую награду. А ушел он из-за домогательств сержанта-контрактника нетрадиционной сексуальной ориентации. Сержант все равно получил свою пулю в спину. Родным написали, что погиб, исполняя воинское задание. Вот что такое настоящая война!

Разве она может нравиться нормальному человеку?

В Чечне, когда мы летели вдоль пересохшего русла реки Баас на встречу с будущим героем моего романа «Ангел мой» подполковником Октавианом Шрамом – я сохранил подлинное имя и фамилию главного героя, я понял, чем завораживает война. Возможностью поделить мир на черное и белое. На друзей и врагов. Предательство в жизни обычной окружает нас ежедневно. Оно всегда с полутонами. Мы запутались в предательствах. А на войне цена предательства – смерть.

1 сентября мы пошли в школу, и моя первая учительница по русскому языку и литературе Куликова задала сочинение на вольную тему. Что-то типа вечного «Как я провел этим летом?» Мама посоветовала мне правдиво описать то, что случилось с нами по дороге от Веселой Горки да райцентра. Я попробовал. Получилась полная школьная тетрадь. Если не ошибаюсь, 12 страниц. Куликова отправила тетрадку в Николаевск на конкурс школьных сочинений. Моя писанина заняла там какое-то место… Спустя несколько лет, уже в интернате, я написал сочинение на вольную тему. Оно называлось «Елизарыч». Про бывшего зека, врача-вредителя, с которым я проработал целое лето в геологическом отряде. Вот оно-то, совершенно точно, заняло второе место на Олимпиаде по литературе и русскому языку среди старшеклассников Нижнеамурья.

Когда я сегодня, по просьбе старшей внучки Юлии, задумываюсь о природе своего литераторства – впрочем, сильно не заморачиваясь, я отчетливо понимаю, что подвигла к нему меня моя мама, деревенская сказительница. Каким-то образом она поняла, что мне стоит попробовать складывать слова и переносить их на бумагу.

Мама к моей писанине и к первым публикациям в районной газете относилась прохладно. То есть никак. Не критиковала, но и никогда не хвалила. Сам я ведь тоже был не высокого мнения о своем сочинительстве. Я был «работящ». Как я уже, надеюсь – иронично, заметил.

Зато мама поощряла чтение. И любила спорить со мной. Нехватка аргументов в спорах подвигала меня к чтению критической литературы. Я достаточно рано узнал Белинского, неистового Виссариона. И Писарева Дмитрия, считавшегося третьим, после Чернышевского и Добролюбова, великим русским критиком-шестидесятником. Поразительным для меня было то, что Писарев умер в 27 лет. Он утонул в Рижском заливе.

В шкатулке, перевязанной васильковой тесьмой, я нашел письма отца с Шантарских островов и вырезки из газет. Мои стихи. Она внимательно следила за всеми публикациями. При жизни, я уже работал в центральной газете, она никогда не говорила мне, что ведет моё творческое досье. «Не надо заводить архива, над рукописями трястись». Написал Борис Пастернак. Я и не заводил. После переезда из Хабаровска в Москву куда-то затерялись все вырезки. Мои друзья по Афганистану собрались сделать мне подарок – выпустить сборник моих стихов к юбилею. Маленькая книжечка «Марго» вышла в Редакционно-издательском центре Министерства обороны. Из ранних стихов в сборник попали всего несколько. Тех, что я помнил наизусть. В моей библиотеке нет всех книг, которые я выпустил. Куда-то они деваются, пропадают бесследно. Я себя тешу надеждой, что книги уносят поклонники моего творчества. Смешно, конечно! Больше трех тысяч тиража у любой моей книги не было… А афганцам я читал свои стихи за стаканом водки в офицерском модуле, случалось, что и в блиндаже, и на броне танка. Командир десантников в Баграме очень любил слушать про любовь. Он-то и издал книжечку «Марго». 100 экземпляров.

На войне всегда любви не хватает.

Бабка Матрена, вредная баптистка и в прошлом тоже учительница, слушавшая мои россказни про бегущих от пожара зверей, сунула мне в руки толстую книгу. История Ноя, продолжателя человеческого рода, и его сыновей. На Ковчеге спасшихся от всемирного потопа. Вместе со зверями и птицами. Каждой твари – по паре. Ной вышел из Ковчега у гор Араратских, принес жертвоприношение животных всесожжением в благодарность за свое спасение. И заключил с Богом Завет. Бог пообещал вернуть миру прежний порядок и больше никогда не опустошать землю за вину людей.

Матрена сказала:

– Читай, умник! Здесь все уже написано.

Я задумался. Если с Богом заключен Завет, то почему же он вновь и вновь наказывает людей? Ведь пожары опустошают землю! Значит, люди по-прежнему грешат?! Но звери ведь не виноваты?!

Нужно было разбираться.

Позже оказалось, что моя бабушка была права. В жизни нет сюжетов, не описанных в Священном Писании. Когда я углубился в вопрос – я, повторюсь, был не по годам пытлив, то оказалось, что первая по времени созданная часть Библии была заимствована христианами из иудаизма и в оригинале называлась Танах. Танах состоит из 39 книг и имеет три отдела: Тора, Невиим, Ктувим. То есть Закон, Пророки и Писания. Вторая часть христианской Библии – Новый Завет. Состоит из 27 книг. Восемь авторов: Матфей, Марк, Лука, Иоанн, Петр, Павел, Иаков, Иуда…

А ведь еще к неканоническим (назидательным, но не богодухновенным) книгам, помещаемым в Славянскую Библию, Русская православная церковь относит 10 дополнительных книг Септаугинты: Вторая книга Ездры, Книга Товита, Книга Юдифи, Книга Премудрости Соломона, Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Послание Иеремии… Перечислять дальше?! Там еще три Книги Маккавейских и Книга пророка Варуха.

Я понял – читать мне не перечитать! Да ведь и понимать надо было…

Небольшая ремарка. Последнее время русские люди, боясь катаклизмов и войн, стали обращаться ко Второй книге Ездры. Полагая, что Ездры – такие пророчества. На самом деле Ездра – иудейский первосвященник. Его, наверное, по праву считают отцом иудаизма. Он придал еврейской религии форму на столетия вперед. Здесь надо бы добавить еще одно мое качество, все-таки, наверное, имеющее отношение если не к раннему сочинительству, то уж к журналистике точно. Я стал подражать спортивным радиокомментаторам! Во мне включался какой-то тумблер, и я, безо всякого предупреждения окружающих, переходил на громкий речитатив:

– А сейчас, по левому краю, стремительно движется легендарный полузащитник «Спартака» Игорь Нетто! Он обходит одного защитника, второго… И остается один на один с вратарем в штрафной площадке! Удар по мячу! Его коронный удар… Какая жалость – штанга!

Ну, и так далее.

Я мог так тараторить, не повторяясь и как бы видя перед собой футбольное поле, по полчаса, а то по сорок пять минут кряду. Столько, сколько длится футбольный тайм. Все придумывал на ходу. Хорошо помню, как делал речевые ошибки. Вместо матч я упорно произносил мачт. Когда был офсайд – положение игрока вне игры я кричал овёс! Так было положено на сленге деревенских футболистов. И вместо голкипер – голкипёр. А если вратарь, то непременно влатарь. И никак иначе. Когда мяч якобы уходил за кромку поля, я объявлял вдрасывание – вместо вбрасывание. Мне казалось, что так интереснее будет слушать. Мое умение спортивно-комментаторской импровизации позволило некоторым взрослым мужикам в деревне крутить пальцем у виска: «У Кирилловны пацан с приветом!» И еще одно словечко вворачивали. Я уже упоминал его и не стану повторяться.

Однако же и слушали, раскрыв рты! Иногда даже заказывали специально: «А ну-ка давай: „Динамо“ – „ЦСКА!“»

И я должен был изобразить эпизод из встречи двух легендарных команд. К слову сказать, футбол мы тогда очень любили. Я знал наизусть имена всех футбольных звезд мира: Мануэл Франсиско дос Сантос, более известный как Гарринча, Эйсебио – Эузебиу да Силва Феррейра, Пеле – Эдсон Арантис ду Насименту… В деревне было две команды: одна «База», другая «Колхоз». Конечно, звучит не так звонко, как, например, Силва Феррейра. Я был капитаном базовской команды и играл вратарем. Серега Бурыхин верховодил колхозными футболистами.

Что получалось из наших встреч, я уже рассказал.

Моей первой журналистской работой стала работа на Хабаровском радио. Сразу после окончания филфака меня пригласили на молодежную радиостанцию «Факел». Между собой мы ее называли «Какел». Старший редактор Нина Константиновна Лошкарева удивилась, когда я без бумажки протараторил у микрофона репортаж… с утренней дойки коров на молочной ферме: «Светало… Мария шла на ферму, и роса приятно холодила ей ноги. Последняя ночная звезда все еще горела над головой Марии. Тугие струи молока ударили в дно подойника!»

С таким же рвением я мог рассказывать о сенокосе, о работе бригады на лесоповале, о рыбаках и шахтерах. «Светало» менялось на «вечерело» и «жаркий полдень». «Жаркий полдень! Бригада сенокосчиков Ивана Груздева метала последний зарод… (Вот оно, всплыло словечко!) Тыльной стороной ладони Иван оттер пот со лба».

Тыльной стороной ладони утирали пот со лба все герои моих репортажей: доярки, шахтеры, рыбаки. И все они говорили: «Конечно, работа у нас тяжелая… Но!» Дальше тугие струи молока били в дно подойника. То есть назывались цифры достигнутых рекордов. От каждой фуражной коровы надаивалось по 10 тысяч литров молока за год, на гора выдавались тысячи тонн угля, чокеровщики вывозили с лесных делян какое-то немыслимое количество кубометров леса. Доярки вместо «тяжелая» часто произносили чижелая. Ни одна газета Советского Союза в те годы не могла выйти без очерка, зарисовки или репортажа о человеке труда. Будь то районная газета «Мытищинский пропеллер» или центральная «Совраска» – «Советская Россия». Вы давно последний раз читали в современной газете очерк о шахтере? Или видели у Малахова доярку на передаче? Может быть, Ургант-раздолбай пригласил к себе вечером в студию знатного оленевода?! А ведь по-прежнему кто-то доит коров, пасет оленей, выдает на гора уголек, учит детей и вовремя приводит поезда на станции! И по-прежнему работа у них «чижелая». Только она уже неинтересна современному читателю и зрителю. Современному читателю и зрителю интереснее Волочкова и ее крест, выложенный камнями на голом пузе. Какое отношение к труду может складываться у молодых людей? Они все хотят быть Ургантами и Волочковыми. Идти в доярки, шофера или автослесари ни у кого желания нет. Зато появляется желание изображать бурную деятельность.

Сейчас надо вернуться на марь, к вышедшему на нас с мамой к облезлому волку, похожему на собаку.

На очень большую собаку.

Волк с рыже-серой, свалявшейся в колтуны шерстью и поникшей головой не собирался на нас нападать. Он был какой-то больной. Сейчас говорят – опущенный. В моей памяти всплыли картины лесного пожара, когда звери бежали стаей и не нападали друг на друга. А уж на человека тем более.

Из холстяного мешочка я достал краюху хлеба и хотел кинуть ее зверю, больше напоминающему побитую собаку. Я так и сказал Кирилловне:

– Мама, посмотри сама, ну какой из него волк?! Просто голодная и больная собака!

В следующее мгновение я увидел, как блеснули волчьи глаза, зверь оскалился желтыми клыками, и хвост его вытянулся безобразной палкой. И тут я сделал ошибку. Я испугался. И побежал. То есть я показал ему спину. И волк прыгнул на меня.

Сейчас в лесах Приамурья творится что-то невообразимое. Все чаще медведи и кабаны, сохатые и лисы выходят на автомобильные дороги, появляются на окраинах поселков и деревень, забредают в города. Медведи нападают на людей.

Звоню в родную Иннокентьевку. Татьяна, жена Славы Мангаева – сына Хусаинки, отвечает: «Слава в тайге. Скрадывает медведя». Оказывается, мишка повадился промышлять на помойках и на задах деревенских огородов. Приходит в основном ночью. Собаки рвутся с цепей, лают и воют, как сошедшие с ума. В селе Красном, что за Николаевском, медведь задрал мужика насмерть. А вот совсем страшная картина. Под Комсомольском-на-Амуре медведь-людоед разрывает свежие захоронения… В Хабаровске дикий кабан ворвался на центральный рынок, поранил нескольких людей. Пришлось секача пристрелить. Стреляли полицейские, из автоматов.

Александр Бронников, известный рыбопромышленник и мой земляк, рассказывал, как по дороге из Чнырраха в Иннокентьевку лисы выходят на обочину дороги и чуть ли не лапы протягивают проезжающим автомобилям. Просят есть. Бронников мешками набирает пищевые отходы, подкармливает лис. Неужели звери так оголодали?! Рыба-кета, которой кормится все Приамурье, и зверье тоже, плохо идет в нерестовые речки. Но Бронников считает, что проблема не только в запоздалом нересте лососевых.

Местные Бронникова уважают и зовут его Броней.

На полном, что называется, серьезе Александр Александрович утверждает: природа и звери, естественно – неосознанно, отвечают на технический прогресс и натиск цивилизации. Броня задается вопросом. Как мог кабан пройти через весь город и устроить побоище на центральном рынке?! Зверь в одиночку бросил вызов целому городу. Рассказывают, что секач был старым и могучим. Может, он решил, что люди несправедливо заняли место его кормежки? Сработала звериная память. Кабан шел по Амурскому бульвару, где когда-то текла таежная речка в тенистом распадке между двумя сопками. Самое место для кабаньего промысла. Может, когда-то он был поросенком и кормился здесь? Ему запомнились сочные травы и сладкие желуди Плюснинского распадка. Речка, текущая в долине, называлась Плюснинка. И вот он решил вернуться… А тут его встретили люди с автоматами наперевес! И Плюснинка давно уже течет в бетонной трубе.

В моем детстве случаи нападения зверей на человека были крайне редки. Они пересказывались друг другу, как легенды. Никогда медведь не приходил в нашу деревню.

А тут вдруг – волк!

Думаю, что он прыгнул на меня инстинктивно. Зверь, когда видит спину убегающей жертвы, получает кураж. То есть дополнительный импульс к погоне.

Мама не испугалась. Чирканула зверя лезвием серпа. Волк взвизгнул и покатился в сторону, оставляя красные капли крови на снегу.

Кирилловна принадлежала к тем, кого называли сельской интеллигенцией. Она не пила вина, хотя и выросла в местах, где другой забавы не знали. Думаю, что моя бабушка Матрена Филипповна воспитала в ней стойкое отвращение к праздности и гулянкам. Бабка была с образованием. «С царем в голове», – как она любили говорить про толковых людей.

Да ведь и дед наш оказался человеком не простым.

Мама много читала. Мы выписывали на дом журналы «Юность», «Новый мир», «Иностранная литература», «Москва», «Октябрь». «Химию и жизнь» тоже выписывали. Ходила на все фильмы, а свои впечатления записывала в дневник. Я обнаружил его, как и письма отца, в архиве Кирилловны. И там же, в коробке-шкатулке, я нашел несколько тонких брошюр на немецком языке. Их читал Кирилл Ершов. Он же послал маму поступать в Учительский институт. Тогда еще был такой.

Вместе с тем мама была сельской жительницей. Она умела косить траву, доить корову, каждый год мы сажали картошку и капусту. Однажды я видел, как Клавдия Кирилловна из двустволки продырявила шляпу, подброшенную вверх. Дело было на пикнике у мыса Убиенного, рядом с нивхским стойбищем Вайда. Там была роскошная поляна на склоне. Сейчас она вся застроена дачными домиками-курятниками.

В первой части повести про детство я мало написал про маму. Про друзей, про интернат, в котором воспитывался, про отца-капитана написал. И про нашего учителя жизни сансэя Лупейкина. Про хранительницу своей веры баптистку Матрену. И даже про отчима Иосифа, личность безусловно неординарную, но вероломную. Тоже написал. А про маму, которая была для меня в детстве самым близким человеком, всего несколько скупых эпизодов. Земляки, мои строгие критики, углядели предвзятость. Если не сказать больше – несправедливость.

Многие до сих пор вспоминают председателя сельсовета Кирилловну добрым словом.

Между Клавдией Кирилловной и мной, ее сыном, была некая тайна, которую я не решался переступить. А без нее читателю трудно понять, почему я так воевал, просто насмерть, с отчимом Троецким. И как я попал в интернат, бывший детский дом.

6 августа 2015 года, в день тридцатилетия со дня смерти мамы, я пришел на кладбище. Мама похоронена в родной Иннокентьевке.

Пришел, как и положено, с цветами. Со мной были Слава Мангаев, его жена Таня и их сын Руслан, будущий офицер-пограничник.

Потихоньку, чтобы земляки не слышали, я попросил у мамы разрешения открыть ту тайну, которая мучила меня. И которая объясняла мою глупую нелюбовь к самому дорогому мне человеку. Нелюбовь была детской. И она прошла со временем.

Но заноза еще долго сидела в сердце.

И еще я попросил у Клавдии Кирилловны прощения.

Я мало хожу в церковь. Наверное, как и многие из бывших коммунистов. Напоказ, под телекамеры, крестятся и зажигают свечи те, кому надо демонстрировать единство с народом и страной. Мне его демонстрировать не надо. Вспоминаю слова бабушки Матрены. У каждого свой крест. Путь к вере не самый легкий подъем в гору. Уверен пока лишь в том, что он не может быть публичным, напоказ. Как и любовь.

Любовь фальшива, если она демонстрируется.

Когда прихожу в церковь, большинство моих свечек за упокой.

И поминальная записка уже получается длинной. От перечня имен.

Мы со Славой выпили поминальные рюмки. Он захрустел бутербродом с икрой, сверху присыпанной луком. Я вспомнил, что точно так же крякал после водки его отец Хусаин Абдурахманович, когда мы поминали маму. А теперь могилка самого Хусаинки тоже неподалеку. Через узкую дорожку.

Светило яркое солнце, на небо набежала тучка. Я поднял голову. Конечно, мама сидела на облачке, свесив ноги вниз.

И она смотрела на меня.

Смотрела, улыбаясь.

И совсем не строго.

Она простила меня.

В тот же солнечный день я дал обещание маме дойти до залива имени Куприянова на Охотском побережье. И разгадать связь в названии залива с фамилией моего отца. Ее первого мужа. До залива Куприянова я не мог добраться много десятков лет.

Мне предстояло выйти к нему во что бы то ни стало.

Наблюдательность обостряется от страданий. Заметил Бальзак, но его я прочитал гораздо позже описываемых событий раннего детства. Страдал я сильно. Я не понимал, почему мама, бегая вместе со мной по соседским домам от пьяного Иосифа, через несколько дней садится с ним за один стол ужинать, идет вместе с ним в сельский клуб на танцы и в кино. Больше того, она ложится спать с ним в одну постель! Здесь мои страдания обострялись с невиданной силой. Я, конечно, тогда еще не знал, что происходит со взрослыми людьми, когда они ложатся спать вместе. Уроки старшего матроса Адольфа Лупейкина только замаячили впереди спасительными бакенами на бурной реке жизни. Я не понимал в свои семь лет, как она может поменять моего красавца-отца в белом кителе и черных брюках-клеш на растрепанного сельского киномеханика-забулдыгу?! Я отчаянно ревновал маму к отчиму. Я не понимал, почему она не может бросить его и вернуть в наш дом, на высоком берегу Амура, капитана, командующего кораблем-гидрографом – Золотым Жуком из моего детства. Образ отца-флотоводца, встреченного однажды летом в городском парке Николаевска-на-Амуре, накануне моего похода в первый класс, был нерушим! Детский образ.

Впрочем, а разве сейчас – иначе?!

Хотя я уже сам не только отец, но и дедушка.

Страдания мои были такого накала, что я долго не мог уснуть. И я слышал, как отчим начинал громко дышать и сопеть за перегородкой. Как стонала мама… И в конце концов я слышал властную команду Иосифа, которая переворачивала все мое естество. Он вдруг кричал громким шепотом: «Подмахни!»

Вот она, моя страшная – ночная тайна. Я не знал, что значит «подмахни». И я обратился за консультацией к моей старшей сестренке, Галине.

Галина Ивановна даже по тем временам характер имела властный, если не сказать дерзкий. В бабушку Матрену Ершову пошла. Иногда я сестренку обзывал Ершихой. Училась Галка в медучилище на фельдшера-акушера. Она схватила меня за шкирку и грозно спросила, где я слышал такое гадкое слово?!

Я доверчиво объяснил.

Сестра отмутузила меня и сказала:

– Если ты еще раз станешь подслушивать и подсматривать за родителями, я с тебя всю шкуру спущу!

Я канючил:

– Да не подслушиваю я! Они сами…

Через пару дней я был переведен из комнаты с тонкой перегородкой, отделяющей меня от спальни мамы и Иосифа, спать на кухню. А на лето и вовсе отправлен на сеновал.

Но тайна оставалась. И она все дальше отдаляла меня от Кирилловны. Про Иосифа и говорить было нечего. Мама понимала, что нас как-то надо разводить с отчимом. Я и мои закадычные дружки Хусаинка и Серега мужали стремительно. К тому же мы поднаторели в кулачных боях Магинских и Рейдовских. Мы стали бить Иосифа. Как-то пришлось даже вызывать милицию, чтобы унять и остановить нас, мстителей.

Через пару лет после моего отъезда в интернат мама Иосифа наконец-то выгнала со двора. Больше она замуж не выходила, доживала свой век одна. Соломенная вдова. Отчим жил тоже в деревне, в каком-то старом и заброшенном доме. Я должен был чувствовать себя победителем. Но почему-то я себя таковым уже не считал. Неверное, я стал взрослеть.

Мне было жалко мою Кирилловну.

Моя бедная мама…

Она испугалась появления волка больше, чем я. Волосы выбились из-под шали и слиплись на лбу. Она все время оглядывалась по сторонам, словно ждала: сейчас из зеленого распадка покатится на нас свора серых хищников. Я хорохорился и показательно рвал траву ближе к лесу, набивая мешок. Мама отгоняла меня от леса. Мы жались ближе к дороге. Волк больше не появился. Следы крови пропадали на высокой релке. А дальше мама меня не пускала. Во мне проснулась страсть охотника, я непременно хотел догнать раненого зверя и осилить его. Добить?! Часто дети не знают жалости. Как и не знают страха.

Волк сбил меня с ног толчком, но я чувствовал, что он слабый и больной. Мама ранила его острым, как бритва, серпом. Чиркнула по задней ноге. Волк уполз зализывать раны. Или умирать.

Мы нарвали и нарезали несколько мешков сена, плотно уложили на санки и обвязали веревкой. Я старался все делать сам, воображал себя смелым и опытным мужичком.

Первым впрягся в лямку нарт.

Мама засмеялась:

– Давай сначала перекусим.

Мы присели на край санок. Мама достала из холстяного мешочка нехитрую снедь. Соль, вареные яйца, хлеб и несколько кусков копченой кеты. Была и бутылка с молоком, заткнутая скрученной газеткой. Стояло раннее предзимье. Уже случились заморозки, но руки еще не мерзли на ветру.

– Мама, а ты меня любишь? – спросил я с набитым ртом.

Мама внимательно посмотрела на меня. Придвинулась и обняла рукой за плечи:

– Ну, а кого же мне еще любить? Тебя и Галку.

– А Иосифа?

– Здесь другое. Он же муж мне.

– А ты можешь ему сказать: «Ну, Иосиф, ну не мучь ты Саньку!»

Мама горько усмехнулась. Одними уголками губ:

– Может, мучают, потому что любят?

Что-то она знала такое, чего я тогда еще не мог знать.

Моя бедная мама…

Она хотела лишь любви и счастья, как того хочет всякая женщина. И редкая достигает. Она осталась одна, когда ей было чуть за сорок. Еще не старая женщина. Я высчитал, когда сопоставил дату ее рождения и мое окончание учебы в школе-интернате № 5. Насколько эгоистичны бывают подростки. А что она видела в свои сорок лет? Ждала бравого мичмана с Шантарских островов, коротая зиму 1947 года в северном поселке Ковылькан, затерянном в снегах Охотского побережья. Молоденькая учительница. Ей было тогда 23 года. Она стала свидетелем и участником по-настоящему страшных событий. В их учительском доме, стоящем на краю поселка, органы брали последнего главаря банды дезертиров, скрывавшихся по золотоносным приискам на краю земли, после окончания Великой Отечественной войны. Главарь приходил к ним из таежного урочища. Никого не трогал и ничего не просил. Только разговаривал, чтобы окончательно не озвереть в тайге. Иногда пил горячий чай, грея ладони о бока горячей кружки. Ему все время было зябко. Так рассказывала мама.

И мама хорошо запомнила, как его убили.

Появился на пороге, успел стряхнуть снег с торбазов. Молодой опер Костя выскочил из-за печки, где он тихо просидел двое суток, не выходя на улицу. Главарь рванулся в сторону леса по глубокому снегу. Опер привстал на колено, держа наган двумя руками, выстрелил несколько раз вслед. Бандит упал. Когда Костя подбежал к нему, держа наган наготове, главарь приподнялся на руке, сверкнул золотыми зубами и улыбнулся: «Не надо. Не трать патроны… Готов уже!»

По рассказу мамы, по некоторым ее намекам, можно было понять, что главарь влюбился в нее. А мичман в ту зиму писал ей открытки с Шантаров и никак не мог отправить.

Сколько бед и трагедий она пережила?

Моя бедная мама…

А потом мой отец, усатый капитан-красавец, умеющий бить чечетку, нашел себе другую жену и другую семью. Где вскоре родилась моя младшая сестренка Людка. У настоящего моряка в каждом порту по жене. Когда я учился в интернате, семья Дины Александровны стала и моей семьей.

Отец к тому времени уже умер.

Была ли она счастлива с Иосифом? Я не знаю. И не узнаю уже никогда. Два раза съездила на курорт Кульдур. У нее болел желудок. Пару раз в Хабаровск, в гости к сыну. То есть ко мне. Один раз к старой подруге Антонине Семеновне в Москву. Сохранилась и карточка – они вдвоем на Красной площади.

Она умирала в дни моего журналистского триумфа. Призрачного, конечно, триумфа. Меня переводили на работу из Хабаровска в столицу. Я носился по городу, готовясь к переезду. Конечно, я знал ее диагноз. Летал к маме в Николаевск, хлопотал о переводе в краевую больницу, добился хорошего лечения. Но… Как бы точнее выразиться? Я, ослепленный радостной новостью, словно потерял чувство надвигающейся беды. Хотя сестру Галину, работающую медиком примерно в тех же краях, где мама учительствовала, я вызвал в Хабаровск.

Она прилетела вместе с мужем Борисом. Мы очень дружили.

Моя мама Клавдия Кирилловна, сестра Галина, внучка Юлия, да еще Катенька Ельчанинова, женщина, явившаяся ко мне из юношеских грез с Охотского побережья и задержавшаяся в моем параллельном мире. Ну, может быть, еще моя любимая критик. Немногие женщины, которые всегда меня защищали. А когда я бывал не прав, просто молчали. У всех остальных, и у Нельки, и у Джессики тоже, ко мне возникали претензии. Случалось, заслуженные и редко – основательные. Но они не стеснялись их предъявлять. Что мог, я, конечно, старался исправить. Часто и поправить было уже нечего.

Жаль, что любовь сгорает и превращается в пепел.

Мои последние костры на косе Петровской.

Мерцающие угольки в расщелинах скал.

Как чьи-то гаснущие глаза.

Галина вернулась из больницы грустная.

А меня все несло!

Строил столичные планы. Как получим квартиру, как перевезем с собой маму, к тому времени ее уже подлечат! Да ведь и врачи в то время никогда не говорили правду. Заехал к маме в больницу. Она лежала в отдельной палате. И там нес ту же чепуху. Про операцию, которую, если что, сделают лучшие хирурги.

Я уже договорился.

Если что…

Про редакцию «Комсомолки», где я буду работать заведующим отделом. Про мир, который теперь открыт. И лежит у моих ног.

Мама взяла мою правую руку, внешней стороной, и показала три аккуратных шрамика. Я почему-то всегда считал, что на кисти руки следы укуса шаманки Фыйлюк. Морского духа, нагадавшего мне в десятом классе три пути: быть смелым, незлобивым и преумножить. Последнее слово по-нивхски звучало как пилагудь.

Что я должен был преумножить, Фыйлюк так и не сказала.

Подробности моих галлюцинаций описаны.

Мама погладила меня по руке и сказала:

– Может, не надо в Москву уезжать? Где родился, там и пригодился. Жил бы в деревне. Уже стал бы председателем колхоза.

Последнее – навязчивая идея Клавдии Кирилловны. Она, конечно, втайне гордилась моими журналистскими успехами. О литературных речи тогда еще не шло. Но почему-то всегда хотела, чтобы я оставался в деревне. Сейчас я думаю, что она хотела уберечь меня от неизбежной двойственности, подстерегающей каждого из нас в большом мире. Как будто в колхозе, председателем которого она видела своего сына, ее меньше. Что интересно, точно так же мама предупреждала меня о ненужности скороспелого, студенческого, брака. Первого. Как в воду глядела. Года через четыре мы с моей первой женой разошлись. Сейчас она живет в Америке, с бой-френдом. Мне интересно: в шестьдесят пять можно иметь бой-френда? А в восемьдесят?

Вопросы. И-и-и?..

Неужели мамы всегда правы?

Почему тогда мы так поздно понимаем их правоту?

– Знаешь, откуда у тебя шрамики?

Я промолчал. Мама в версию шаманки не верила. И сильно сердилась, когда я рассказывал про морского духа Фыйлюк. Уродливую женщину с двумя парами грудей.

– Мы были на корабле у твоего отца. Ты полез в якорную лебедку и тросом тебе поранило руку. Ты был смелый, Санька.

Даже сейчас, перед близкой вечностью, она вспоминала своего усатого мичмана. Чечеточника и бабника.

От больницы до улицы партизана Запарина, где в Хабаровске располагался тогда корпункт «Комсомолки», идти пешком не более получаса. Когда я подходил к дому, увидел плачущую на балконе сестру.

– Что?!

Галина безнадежно махнула рукой. Позвонили из больницы. Мамы не стало за те полчаса, пока я забегал в центральный гастроном за вином. Нужно было обмыть назначение. Покупал на рынке овощи и фрукты. Пока каждому встречному знакомому пояснял, что меня пригласили работать в Москву.

Сам себя, конечно, простить можешь.

Совесть поддается уговорам. Ведь она уже отдрессирована долгими годами совместного с тобой проживания. Ап! И тигры у ног твоих сели. Но за душевную слепоту наказывает жизнь. Прибегаешь на вокзал и видишь, как уходящий поезд мотыляет последним вагоном.

А на подножке его стоит женщина.

Машет тебе рукой.

Но лица уже не разглядеть.

Вино, купленное в тот день, пригодилось. Точнее, не вино, а пара бутылок водки. С Саней Акташевым, уже взрослым дядькой-хирургом – сыном дяди Жени и тети Лизы, к которым в детстве я бегал на лыжах в Сахаровку, мы сидели в самолете у цинкового гроба, обшитого толстыми и сырыми плахами. От них пахло листвяком и свежими опилками. Летели из Хабаровска в Николаевск. Больше в самолете никого не было. Спецрейс. Вышел командир экипажа. Моложавый, но уже седой мужик. Спросил:

– Мать?

Я кивнул головой.

– Помянуть есть чем?

Я достал из сумки колбасу, огурцы с помидорами, хлеб и бутылку. Заоглядывался по сторонам. Сидели впритык к ящику.

– А давай тут, прямо в ногах, – сказал командир.

– Что – на ящике? – вытаращил глаза Санька Акташев, – как-то вроде не по людски…

– Мертвые сраму не имут, – строго сказал летун.

– Мы в Афгане, когда возили груз двести, поминали прямо на гробах.

– Мертвые сраму не имут, – повторил, помолчав, командир.

Может, просто хотел выпить?

Но тут же добавил:

– Вот бы при жизни мы к ним так относились, как относимся сейчас!

Мне показалось, что свои слова он адресовал мне. Словно что-то знал. Или о чем-то догадывался. Не стесняясь летчика, Сани Акташева и присоединившегося к нам штурмана – второй пилот вел самолетик, я заплакал.

Слезы сами потекли из глаз.

До того глаза словно высохли.

Никто из них не утешал меня.

Уже незачем было.

Мы прилетели глубокой ночью.

Когда садились в Николаевске на аэродром, я увидел в свете прожекторов зеленый грузовик, похожий на кузнечика. Грузовик стоял на краю летного поля. Хусаинка приехал встречать. Половину кузова своего «Зилка» он заполнил песком. Туда и установили цинковый гроб. В то время дорога от Николаевска до Иннокентьевки была аховой.

Да она и сейчас заметно не улучшилась.

Маму хоронили дождливым днем.

Просто какие-то хляби небесные разверзлись.

Резванка Мангаев всю дорогу до гектара, где разрасталось новое кладбище деревни, просидел, держа над гробом зонтик. Везли в открытом грузовике. И люди шли под зонтами. Надо мной кто-то держал кусок полиэтилена. Говорят, что в дождь хоронят хорошего человека. Народная примета: дескать, сама природа плачет, прощаясь с ним. Не знаю, верить ли приметам?

Кирилловна была хорошим человеком.

Думаю, так скажет любой в Иннокентьевке, кто помнит мою маму. Тогда мы еще не имели понятия про двойные стандарты. Но многие интуитивно чувствовали, что Кирилловна как говорит, так и делает.

Впрочем, люди много придумывают для себя, объясняя печали и беды. Говорю про погоду на похоронах. А плохих тогда, что ж, хоронят при свете яркого солнца?!

Или плохих после смерти не бывает?

Мертвые сраму не имут.

Как говорил молодой, но уже седой летчик.

Моя бедная мама…

Она хотела одной лишь любви. Без печали. И когда стояла на краю утеса с томиком Цветаевой в руках, дожидаясь из пролива Линдгольма своего Ивана. И когда, простоволосая, заразительно хохотала и вытирала со лба мыльную пену. И когда бросилась на волка, защищая сына.

И даже когда, прощаясь, гладила меня по руке.

Хотела любви, а получала печали.

Гадкий шепот в ночи: «Подмахни!»

Скорбные поминки в ногах. На грубом и сыром ящике.

Проливной дождь вместо радостного солнца.

Недалеко от бывшего гиляцкого стойбища мы разожгли с Хусаином костер. Сначала он был маленьким. Чуть потрескивал сушняком. Метались языки пламени. Но чем больше мы кидали в него желтых газет, каких-то старых тряпок и сломанных табуреток со стульями, тем выше над кустами усталой, августовской, зелени взметалось пламя.

Тем гуще и жирнее становился дым.

Мы сжигали остатки хозяйства Кирилловны. Я уезжал в Москву. Галина возвращалась к себе на Север. Мамин домишко-коттеджик из белого кирпича (первые капитальные дома колхоза «Ленинец») отходил новой, молодой учительнице. Все, что могли, раздали соседям: холодильник, телевизор, посуду, более или менее сносную мебель. Платья, кофтешки, отрезы материи – так раньше назывались куски тканей, предназначенные для пошива, разобрали немногочисленные родственники и близкие подруги. Скорее на память, нежели для нужд. На такое добро, какое осталось у нашей мамы, не сильно и позаришься. И на сберкнижке накопленных то ли пятьсот, то ли шестьсот рублей. Старыми, понятно, деньгами. Две северных зарплаты с надбавками. «От трудов праведных не наживешь палат каменных!» – говаривала бабка Матрена, когда отчим хвалился, что из проданных билетов в кино ему удалось скоробчить на поллитру.

В сараюшке у дома, на чердаке и в кладовках скопилось какое-то невероятное количество рассохшихся деревянных кадок, ручек от тяпок и лопат, картонных коробок и каких-то совершенно ветхих шкатулочек и ридикюлей. Не говоря уже о мешках из-под соли и сломанных ящиках. Молодая учителка, сменщица Кирилловны, посмотрела на годами накапливаемое деревенское хозяйство и губки сразу поджала: «Я, конечно, любила Клавдию Кирилловну! Но вы хлам из моего дома уберите».

Ну, что ж. Имела право! Хотя мне и не понравилось ее выражение «из моего дома». Что тоже было полной правдой. Коттеджик не являлся частным владением нашей семьи, а был собственностью колхоза. Но именно в нем я прятался за печку, когда мамой были куплены мне неправильные шаровары. С начесом.

Опять пригодился Хусаинкин ЗИЛ-кузнечик. Машину нагрузили под завязку. С каким-то остервенением, не понятным мне самому, я бросал и бросал в ревущий на ветру огонь осколки нашей прошлой жизни. Словно прощался с нею навсегда. Через неделю я уезжал с Дальнего Востока. В Москву. Меня ждала блистательная карьера.

Я так думал.

Вдруг меня остановил крик друга:

– Стой! Что за шкатулка у тебя в руках?!

Каким-то чутьем Хусаин угадал, что коробочку, которую я выхватил из общей кучи, нельзя предавать огню. Шкатулка была обвязана тесьмой василькового, уже изрядно полинялого, цвета.

Мы развязали тесьму.

В коробке лежали две или три брошюрки на немецком языке – их читал дед Кирилл, газетные вырезки – мои первые стихи, письма-открытки отца, которые он писал на зимовке в бухте Абрек. И не мог их отправить адресату, моей маме.

Открытки дошли, когда зимовка кончилась.

Уже после того как ушла навсегда, мама помогала мне, своему сыну, выжить. Я не знал еще, каким будет следующий волк, который прыгнет мне на спину.

Но тогда, перед жадным костром, я все понял.

Мне никогда не удастся расстаться с моим домом, с деревней, с Хусаином Мангаевым.

Куда бы я ни уехал.

Хоть в Америку.

А хоть и на Северный полюс.

И с мамой, Клавдией Кирилловной, мне уже никогда не расстаться.

Крик

Птицы летели клином, прямо на меня. Я сдернул двустволку с плеча и, почти не целясь, выстрелил в вожака стаи. Радость охотничьей удачи охватила меня. Дело в том, что стрелял я очень плохо. А тут сразу стало ясно, что попал!

Иосиф выдавал мне мелкашку, мелкокалиберную винтовку с затвором, несколько патронов и листочек, какие обычно развешивают в тире. С цифрами баллов от единицы до девяти и ровными кругами вокруг нарисованного прицела. В них нужно было попадать издалека, с метров хотя бы пятидесяти. Я и с двадцати попасть не мог.

Иосиф придирчиво осматривал мишень и гневался: «Ты стрелял метров с десяти! Видишь – следы пороха?!»

Я опускал голову. Соврать не удавалось. Хотя Иосиф сильно хотел из меня сделать второго Тартарена из Тарасконы. Второго, потому что первым был он сам. Сидел на болоте в шляпе с перышком, караулил уток. И все время подливал в оловянный стаканчик из фляжки.

В амурской деревне много рыбачили и охотились. Я не припомню строгостей с продажей и хранением охотничьих ружей. Пацаны уже с класса седьмого с какими-то длинными берданами отправлялись в тайгу, на первый промысел. На зайцев и лис ставили петли, на соболей и хорьков капканы. Мне тоже не хотелось отставать. Петли на зайцев мне помог правильно насторожить Хусаинка. Стальная проволока, из которой делали петлю, сверху припорашивалась снегом. Петлю крепко прикручивали к стволу дерева. Ее ставили под тонкий наст заячьей тропы, чтобы зверек мог с разгона провалиться в ловушку.

А с ружьем нужно было разбираться самому.

В подножии невысокой горушки, прямо за Шпилем, раскинулось озерцо. Была поздняя весна, запоздалая, лед с марей и озер уже почти весь сошел. Озера среди сопок таращились ясными, голубыми глазами. Перелетная стая планировала на озерцо. Передохнуть в перелете. А может, здесь, в зарослях черемухи, они собирались провести лето и обзавестись потомством.

Я не знаю, зачем я прихватил из темного коридора двустволку Иосифа. Причем взял без спроса. Дома никого не было. Видимо, хотелось пройтись по деревне в сереньком, коротком полупальто, похожем на бушлат, с черным ружьем за плечами. Подросткам всегда хочется выглядеть старше своих лет. Чтобы встреченный на улице дядя Ваня Бурмистров мог значительно посмотреть на меня и подумать: «Ишь, Куприк! На охоту пошел». А, может, даже он спросил бы, как мужик мужика: «На гуся собрался? Гусь нонче хорошо попер, кучно!»

По дороге мне встретился не дядя Ваня Бурмистров, а Алексей Иванович Бурыхин, родной дядя моего дружка Сереги Бурыхи. Весельчак и балагур, отличный музыкант и заводила на всех гулянках. В колхозе он работал трактористом. Алексей Иванович посмотрел на меня с прищуром и спросил с подначкой:

– Дробосрал-то стреляет?

Я ничего не ответил на выпад известного сельского шутника. «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу». Любимая частушка Алексея Ивановича. Дальше шли две малоцензурные строчки. Я лишь солидно похлопал рукой по патронташу, застегнутому прямо поверх моего охотничьего бушлата. Патронташ был набит тяжеленькими патронами.

Зарядка патронов порохом и дробью особое мужское занятие. Иногда отчим сажал меня рядом с собой у кухонного стола и доверял опасную операцию: развес пороха маленьким медным черпачком. Сначала в патрон с капсюлем отвешивается порция пороха. Количество его, то есть сила заряда, зависит от дроби и пули, закладываемой в патрон. Дробь мелкая – на утку и на рябчика, покрупнее – на глухаря. У дроби существовали свои номера. Номера, насколько я помню, зависели от диаметра свинцового ядрышка. Жакан, самая крупная пуля, на медведя и на сохатого. На гуся требовалась тоже пуля покрупнее.

Чтобы пробить крепкое гусиное перо.

После зарядки патрон пыжевался. То есть его утрамбовывали специальным пыжем, вырезанным из войлока. Или из поношенного валенка. Если патрон готовился на водоплавающую дичь, то вместо войлока годилась обыкновенная газетная бумага. Только забивать ее в патрон нужно было так же сильно и туго. Готовые патроны по калибру ружья и с нужными пулями в городских магазинах тоже продавались. Но стоили дорого. Поэтому иннокентьевские охотники предпочитали сами готовить заряды.

Чем был набит патронташ, висевший рядом с двустволкой в коридоре, я, конечно, не посмотрел. Но патронташ был тяжелым. При подходе к озерцу я переломил ружье и вставил в стволы два крайних патрона. Приготовился к охоте. Разумеется, я уже знал, как зарядить ружье. Хотя охотиться никогда не приходилось. Мне больше нравилось рыбачить. К тому времени я уже начитался отрывков из книг Хемингуэя, которые печатала «Иностранная литература». Мама мне подсовывала их. Подозреваю, что тогда я совершенно неосознанно начал формировать свой стиль. Не литературный даже, а стиль жизни. Я уже точно знал, что буду писателем. Основания на то имелись. Не только публикация стихов в районной газете «Ленинское знамя». В альманахе «На Востоке», в коллективной подборке молодых талантов с Нижнего Амура, вышел мой первый рассказ. Назывался он странно: «Шуршик уходит в лес». Шуршик – кличка зайца.

Куда же настоящему «писателю» без стиля?!

Романы Хемингуэя предварялись отрывками из его биографии. Понятно, мне хотелось подражать необычному, но официально уже разрешенному в стране, папе Хэму. Мужественному и настоящему. О том, что русский писатель Тургенев был хорошим охотником, я тоже знал. Но подражать хотелось почему-то не Ивану Тургеневу, а Эрнсту Хемингуэю. Портрет его, в шкиперском колючем свитере, с седой бородой, уже висел в нашей сельской библиотеке над столом тети Раи, молодой библиотекарши. В 1968 году, когда я заканчивал среднюю школу, вышло полное собрание сочинений Хемингуэя в четырех томах. В маминой библиотеке оно появилось сразу. Не знаю, где и как ей удалось достать. Книги вообще были большим дефицитом. Мне странно видеть, как сейчас выбрасывают книги русских и зарубежных классиков к мусорным бакам.

Их даже в макулатуру не принимают.

До сих пор тот мамин Хемингуэй стоит на моих книжных полках.

В своей жизни я встречался со многими писателями и поэтами. С Евтушенко Евгением Александровичем, Вознесенским Андреем Андреевичем… Дружбой своей они меня не одарили, но с каждым из них связана отдельная история. Часто задаюсь вопросом: зачем меня жизнь подталкивала к ним? Не нахожу ответа.

С Виктором Петровичем Астафьевым мы познакомились во время советско-чехословацкой экспедиции по еще одной великой, после Амура, реке – Енисею. Через полчаса знакомства Астафьев стал называть меня Шурой. Так меня звали в детстве в деревне. А мама звала Шуркой до самого своего ухода.

Откуда-то он знал, что меня зовут по-настоящему не Александром, не Сашей и не Алексом. А именно Шуркой. Удивительным человеком был Астафьев! На мой первый и, конечно, поверхностный взгляд, он совершенно не был похож на великого писателя с мировым именем. Деревенский мужичок с сильными руками и лохматыми бровями, в обыкновенной рубашке и куцем пиджачке. Не улыбчивый, с очень своеобразной речью, в которую органично и ненавязчиво вплетался русский то ли матерок, то ли речитатив. Не какие-то слова с нецензурными выражениями, а меткие словечки и междометия, которые нельзя было даже назвать сленгом. Но они так разукрашивали его речь, что спутать Виктора Петровича с кем-то другим было невозможно. Мне кажется, он вставлял свои северно-сибирские слова и обороты даже когда однажды выступал перед Президентом страны. Я сам слышал. Потому что сидел, приглашенный, в зале.

Среди других журналистов.

Вдруг неожиданно Петрович, как мы его быстро стали называть, встретившись в его родной деревне Овсянке, улыбался странной улыбкой. Как бы точнее описать? Наверное, улыбкой фронтовика, человека, много повидавшего на белом свете. И прошедшего большие испытания. Он как бы давал понять собеседнику, что с ним, с Петровичем, не пропадешь! Даже из топора сваришь кашу. С хитрецой, с некоторым лукавством, я бы даже сказал, с прищуром была особенная улыбка Астафьева. Ни у кого другого такой я не встречал. Жизнь его в родной деревне, поведение Астафьева, его позиция в литературе, наконец, его знаменитые книги стали тоже стилем. Ни с кем не сравнимым.

Был Астафьев не только превосходным рассказчиком, но и благодарным слушателем. Расспросив меня про маму-учительницу, отца-капитана и про деда, беглого каторжника с Сахалина, он неожиданно спросил: «Пишешь, небось?!» Я признался, что написал свою первую повесть. Называется «Золотой Жук». После замечаний Астафьева, кстати, я переименовал повесть в «Жук Золотой». Виктор Петрович попросил: «Пришли. Я почитаю».

Я стал отнекиваться, видя письменный стол писателя, заваленный письмами читателей, гранками готовых романов и рукописями будущих книг. Супруга Мария, которую он называл Маней, неотступно стояла за спиной и контролировала розлив рюмок. Но он настаивал на своем. Вернувшись в Москву осенью после сплава – мы дошли до острова Диксона, я отправил рукопись бандеролью на красноярский адрес Виктора Петровича. Смешной эпизод произошел на почте. Меня спросили: «Во сколько оцениваете бандероль? Надо писать цифрою…» Я растерялся: «Да нисколько она не стоит!» – «Ну, вот и пишите – бесценная».

Так и написал. А назад, похоже, она вернулась бесценной для меня.

Через несколько месяцев, после Нового года, получил ответ и почерканную рукопись. Петрович советовал садиться за письменный стол и работать уже не наспех, а по-настоящему.

Через месяц или два рукопись повести, правленную Астафьевым, я потерял. Оставил, по пьянке, конечно, вместе с дипломатом в такси. Тогда мы портфели-дипломаты не называли еще кейсами. Пытался восстановить. Бесполезно. Мучился, мучился…

Издал уже несколько других книг.

И сел писать повесть «Жук Золотой» заново.

Через много лет.

Встреча с могучим человеком повлияла на мою жизнь кардинально. Мы бражничали в Красноярске, на квартире Николая Кривомазова, тогдашнего собкора «Правды». Благодарю судьбу, что встреча с Астафьевым состоялась. А иногда ее же, судьбу, проклинаю… Теперь все свое свободное время я провожу или в путешествиях, или за письменным столом. Сейчас я мог бы отчитаться о работе над ошибками перед Астафьевым. Но Петровича уже давно нет с нами. На его могиле я бываю. Надеюсь не потерять самоиронии и трезвого взгляда на свои труды.

Получалось, что все мои встречи с писателями были не случайны. Они не готовились специально, но будто кто-то подталкивал меня к появившейся, кажется, что совершенно случайно, дорожке. Словно кто-то говорил мне: «Наберись ума-разума!» И не то чтобы я боялся попасть под чье-то влияние. Я просто отходил в сторону.

«Каждый выбирает для себя женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку – каждый выбирает для себя». Строчки еще одного фронтовика, поэта Левитанского. Просто и ясно. Точнее не скажешь. Левитанского я видел один раз, на поэтическом вечере.

Отдача от выстрела в плечо была такой сильной, что я чуть не упал. Но я заметил, что птица, летящая первой, стала снижаться. Она летела прямо на меня! Не планировала, а именно летела, со свистом рассекая воздух. Мне кажется, она даже уже не махала крыльями. Тогда я нажал вторую гашетку двустволки. Птица упала почти под ноги. Правое ее крыло и грудь окрасились кровью. Кровь проступала сквозь бело-серое оперенье. Два патрона, которыми я зарядил ружье, оказались не с дробью, а с настоящими пулями.

Невероятно…

Дважды я попал в большую и сильную птицу.

Прикладом я повернул длинную и толстую шею. Она была еще жива, просто какая-то огромная птица с белым опереньем. Глаз птицы выкатился и смотрел на меня недобро.

И тут что-то торкнуло меня. Я поднял голову и посмотрел в небо. Стая пролетела, но одна птица все кружила и кружила над озером. Потом она тоскливо закричала и стала снижаться. И тогда я понял, что убил не гуся, а лебедя. Опытные охотники рассказывали, что в лебедей стрелять нельзя. Они летают парами. Если убьешь лебедя, то лебедка не покинет места гибели. Будет кружить и кружить над охотником.

Так и случилось.

Я испугался и рванул из леса. Позже, работая корреспондентом по Магаданской области, я расследовал факты браконьерства в лебедином заповеднике. Директор заказника и его дружки из Московского министерства били лебедей на подлете, с вертолета, из калашей. Автоматов Калашникова. Когда я улетал из далекого северного поселка на моторном самолетике-«аннушке», директор, в роскошной волчьей шубе, приехал к рейсу и пытался при летчиках и пассажирах всучить мне норковую шапку и авоську с морожеными хариусами. Он сказал мне, широко улыбаясь: «Тут не взятка, корреспондент! Просто подарок. Твой материал в газете все равно не напечатают!»

Откуда-то он знал. Министр тоже приезжал на лебединую охоту. Очерк так и не вышел. Шло брежневское время застоя. Гек Бочаров, репортер «Комсомолки», называл наше время густо-псовым. Гек был мастером точных формулировок. Мы подружились с ним, когда я уже работал в Лондоне.

И с тех пор никогда не расставались.

Лупейкин сбегал в лес и принес моего лебедя. Сварил похлебку. Выпил сто граммов, ел и нахваливал. Я ненавидел его. А себя еще больше. С той поры я ни разу в жизни не охотился.

Так я узнал, что звери и птиц плачут и кричат. Когда их убивают. Глухо рычал, а потом выл и царапался толстый щенок Цабэрябый, когда я пытался утопить его. Цабэрябый выплыл – мешок с камнями развязался. Он лизал мне лицо и руки.

Неужели звери добрее людей?!

Рано утром мы с Хусаинкой поставили петли на зайцев. Пыжик показал мне, как правильно насторожить стальные ловушки. После занятий в школе я надел лыжи и направился в лес проверять петли. Еще не было полужестких, очень удобных, креплений. Я просто сунул ноги в валенках в брезентовые петли и обмотал по ноге той же самой стальной проволокой, из какой мы делали ловушки на зайцев. Подробность важна, потому что я точно помню: лыжные полужесткие крепления появились у нас в школе примерно в классе седьмом. Значит, история с зайцем по прозвищу Шуршик случилась в классе пятом – шестом. Когда мне было 12 лет. Потом окажется, что именно в том возрасте я начал отчет какой-то другой жизни. Еще не взрослой, но уже осознанной.

Может потому, что умер отец.

Повесился в тайге старый зэк.

Тонул невиновный Цапка, выброшенный мной в реку.

Кричал шепотом в ночи, обнимая мою маму, отчим Иосиф.

Тонко взвизгивал уголовник, шедший с ножом на Бурыху.

Гремели якорные цепи японских кораблей.

Картавил снежок под ногами Лариски Тепленькой.

Печально кричала птица, кругами спускаясь к убитому лебедю.

Скрипели лыжи подо мной, когда я выходил на тропу за гектаром.

Я услышал Крик.

И я понял, что писать без Крика нельзя. Даже если он звучит шепотом.

Кричать от боли должно что-то в тебе внутри. Писатель не врач. Он сам – боль.

Я увидел его издалека. Зайчишка попал правой лапой в настороженную мной утром петлю. При виде меня он забился, закружил возле дерева. Петля не отпускала. И тогда он закричал. Он кричал, как маленький ребенок. «Ой-ё-ёй-я-о-ё-ёй!» Позже я прочитал в справочнике, что попавшие в опасность зайцы кричат, как дети. Так они отпугивают лис. Происходило что-то невероятное. Темнеющий лес – уже вечерело, мороз под тридцать градусов – от дыхания у меня заиндевели брови и ресницы, огромная тишина в распадке и… Крик ребенка!

Что-то огромное и страшное навалилось на меня. Какое-то клубящееся пространство от Шпиля до порта Маго. А может, еще и дальше – до поклонного Креста на Петровской косе. Оно поднималось столбом, как торнадо, черное и снежное одновременно. И обрушивалось на меня.

Черный снег.

Черный мороз.

Черные звезды на высоком небе.

Справившись с зайцем и затолкав его под шубейку, я притулился спиной к стволу толстой ели. Здесь было не так морозно и снежно. Нижние ветки старого дерева образовывали широкий шатер. Лыжи снять не удалось. Руки быстро закоченели. Тонкая стальная проволока впилась в валенки. Точно так же она впилась в лапку зверька – и распутать ее сразу не получилось. Зайчишка бился подо мной, изгибался, пробовал укусить. Но уже не верещал. Я прижал его ногой и вместе с оторванной от дерева петлей затолкал за пазуху. Он сразу затих и как-то там пристроился. Только мордочка и уши торчали из ворота моей шубейки. Нам стало тепло под елкой. Мне и моему зайцу.

Я блаженно улыбался. Я замерзал. Силы покидали меня. Может, от усталости: боролся со зверьком долго, барахтались в глубоком снегу. А может, от того, что никогда в жизни я не слышал такого крика. Страшного. Крика перед смертью. Но я чувствовал тепло зверька. Он копошился у меня на груди. И теперь я знал, что его надо спасти.

Уже наступала ночь.

Я увидел, как мама накрывает стол: пироги пышут жаром. И бабка Матрена размешивает чай в своей кружке. С красивым китайским драконом на боку и с отбитой ручкой. Никому не разрешалось пить чай из ее кружки. Сейчас Матрена Филипповна по-доброму протягивала кружку мне. Чай обжигал губы.

Я увидел кают-компанию корабля. Молодая и красивая Катя Ельчанинова садилась к роялю и пела для меня. «А осень деревья качала, и жизнь проходила напрасно». Уже тогда я знал свою песню. Ну… Или догадывался о ней.

Я стоял в морском мундире, облокотясь на крышку белого рояля.

Я также видел маленького мальчика со светлыми волосами и голубыми глазами. Вместо «баба Яга» он говорил «дядя Бега».

Он говорил, что чеснок пахнет каким-то «невкусным голосом». Его мама лежала на траве, а он ей показывал на муравья: «Посмотри, мама, как смеется муравей! Наверное, я сказал ему что-то очень смешное». Мама оборачивалась. Муравей корчился, раздавленный пополам, и дрыгал лапками. И снова плыли возы с блестящим изумрудным сеном. И радужные мыльные пузыри заполняли лес, вытесняя черное пространство.

Я замерзал.

Вдруг кто-то наклонился надо мной: «Вставай, Куприк! Замерзнешь». Родные Мангаята. Старшего, Шамиля, мама послала искать меня. Он взял с собой Хусаинку, потому что Пыжик один знал, где мы поставили петли. Шамилька Мангаев нес меня из тайги на руках. Лыжные крепления из проволоки он просто оторвал от брезентовых ремешков. Лыжи нес Хусаинка. Заяц так и сидел, пригревшись под шубой.

Вскоре Шамильки не стало. Он повесился в лесу, на той же одинокой лиственнице у Шпиля. Где нашли не дошедшего до своей Тамбовщины зэка. Я так и не узнал причину их ухода из жизни. Страшная тайна моего детства. Шамилька был красивым и рослым. И он всегда защищал нас, пацанят.

Таинственность его ухода поселила в душе тревогу. Как будто я, тогда еще маленький, смог бы уговорить Шамиля не идти в лес, не искать старую лиственницу с узловатыми, похожими на руки человека, ветками.

Безутешные потери в прошлом заставляют искать лучшее в людях, которых вспоминаешь.

А как обидно бывает от неслучившегося.

Не закричишь: «Остановись, мгновенье!»

Меня с детства мучила невозвратность действия. Несбывшиеся приключения, не увиденные события, несостоявшиеся встречи. С хорошими людьми. Как же так? Прошли мимо, в метре друг от друга.

В «Собеседнике», времен начала перестройки, я работал с Дмитрием Быковым, молодым, но талантливым раздолбаем. Он шлепал по клавиатуре пишущей машинки двумя руками, потом падал лицом на клавиши и засыпал. От своего перманентного бражничества. Потом просыпался и снова печатал. Писал очень много, впрочем, как и сейчас. Из-за нарушений дисциплины с Быковым пришлось расстаться. Конечно, у него осталась на нас с Володей Снегиревым, тогдашним главным редактором «Собеса» – так его называли, обида. Много лет спустя, когда он уже стал известным и популярным, Быков опубликовал в юбилейном «Собеседнике» воспоминания о том, какими цековскими ретроградами были мы со Снегиревым. Печатали портреты генеральных секретарей на обложке первого перестроечного издания. И какими передовыми были они, члены молодежной редколлегии «Собеседника».

Он нас такими запомнил.

Вообще-то молодежную редколлегию «Собеседника» придумали мы со Снегиревым. Договорились с милицией. Вывели редакцию на Новослободскую. Прямо посередине улицы поставили столы! Такой выход в народ. В духе надвигающейся демократии. Потом выездная редакция заседала на Московском аэровокзале. Мы встречались с улетающими пассажирами и бегали по залу с микрофонами. Я и Володя Яковлев. Володю Яковлева я таскал с собой на ночные сборы байкеров в Лужниках и к качкам подмосковного городка Люберцы. Моя публикация «Люберцы при свете фонарей» породила демонстрации протеста у редакции. Яковлев публиковал свою версию неформального движения уже в «Огоньке». И Никиту Голованова, сидящего за печкой обыкновенным зосом – заместителем ответственного секретаря, вовремя заметили и сделали главным художником издания мы со Снегиревым. Первый и лучший компьютерный дизайнер Москвы. Компьютер ему привез из-за границы отец – Лев Голованов, народный артист СССР. Никита учился в одном классе с внучкой Брежнева.

А кто придумал яркие и спорные обложки тогдашнего «Собеседника», вызывающие оторопь партийных бонз?! Обложки исполнял Валера Арутюнов. Сейчас он живет в Америке. Одно кресло, которое ухватил сзади человек с невидным для читателя лицом, но с известной всей стране лысиной, чего стоило! Человека на обложке сыграл другой зам Снегирева – Юра Кавешников. Его уже нет с нами. Хорошо помню, как за публикацию первого ню – обнаженная женщина сидела мадонной с ребенком на руках у проруби – заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС Владимир Николаевич Севрук в гневе кидал в меня огрызком яблока. Через весь длинный стол в своем кабинете. Не попал. Женщина была полностью обнаженной. Если не ошибаюсь, фото сделал легендарный Миша Сердюков. Сейчас он стал воцерковленным человеком. И, наверное, осуждает себя за выполнение моего задания. А потом Яковлев и Голованов создавали «Коммерсантъ».

И первый номер-прикидку, кстати, привозили ко мне в кабинет. Уже ответственного секретаря «Комсомолки». Советовались. А когда мы со Снегиревым нарисовали в 90-х «Экспресс газету», то теперь уже мы поехали к Яковлеву на Песчаную. На последний этаж под крышей, где сидел создатель «Къ». Дружеские отношения мы старались не терять.

Вспоминаю не для того, чтобы, как говорят сегодня, кинуть ответку гениальному литератору Быкову. Тем более что портрет умершего 10 марта 1985 года генсека Черненко, действительно, публиковали на обложке молодежного издания. Только не мы. Команда Снегирева заходила в «Собеседник» летом 1985 года. Я пришел работать в еженедельник осенью. Генсеки тогда уже не умирали. Но вот я думаю: в то время, пока мы, осмелевшие, куражились в газете, Быков ведь тоже развивался? И накапливал опыт и знания для своих будущих книг. Почему мы не оказались рядом?

Когда читаю публицистику Дмитрия Быкова, его стихи, изданные лекции по литературе, жалею о том, что в свое время пути наши так разошлись. Виню только себя. Не уверен, что Быков жалеет о том же. У каждого свои печали и объятия. Когда вышла в свет книга Быкова «Борис Пастернак» в серии ЖЗЛ, я только телеграмму Диме не отправил. Но позвонить – позвонил. Так был рад его работе. Сам я, после диплома о творчестве Пастернака, много лет занимался поиском и исследованием литературного наследия, переписки поэта. В том числе и в Лондонском университете. Но того, что проделал Дмитрий, обобщил, систематизировал и литературно осмыслил, хватило бы на две жизни. Как ему удалось?! Я был восхищен до такой степени, что признался Быкову в разговоре: за такую книгу автора надо выдвигать на Нобелевскую премию. Быков посмеялся. Какую-то большую премию за книгу «Пастернак» он все-таки получил.

Я был прав в своей оценке.

Зато большинство романов Быкова (художественная проза) мне не нравятся. Я считаю их сделанными, ходульными. Может, ошибаюсь. Я также не понимаю, зачем писателю такого уровня лезть в политику?! Поэт всегда должен быть в оппозиции к власти? Наверное. Хотя история знает другие примеры. Пушкин со слезами умиления вышел из царского кабинета. Получил волю после шести лет опалы. «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин», – сказал царь, отпуская Пушкина. По-прежнему цитирую Тыркову-Вильямс, всеми признанный источник. Трудно представить Диму Быкова, выходящего со слезами умиления из кабинета Путина… Фильм ужасов! Дважды Быков отказывался от персонального приглашения на встречу деятелей культуры с Владимиром Владимировичем Путиным. Я бы не смог отказаться. И дело даже не в трусости. У меня ментальность другая.

На знаменитой встрече с Пушкиным царь сказал поэту, что он тоже ратует за свободу народа. Но народ к свободе пока не готов. Буквально Николай сказал следующее: «…верь мне, я также люблю Россию, я не враг русскому народу, я ему желаю свободы, но ему нужно сначала укрепиться». Адам Мицкевич пересказал Герцену диалог царя и Пушкина, договаривающихся о дружбе. Правда, что путного в итоге из дружбы Пушкина и Царя вышло? Может, прав Быков?! Или же он знает, до какой степени укрепился русский народ, подготовленный его коллегами, Акуниным, Лимоновым и Собчак, к свободе.

Мне также не нравится пиар-активность Дмитрия. Бывали времена, когда только из утюга и унитаза не звучал бойкий и слегка капризный голос модного писателя, все больше похожего на выпивающего Бальзака. Но как только сталкиваюсь с новинками Быкова, литературными следами его кипучей деятельности, неизменно корю себя. Ведь жизнь сама подталкивала к такому человеку!

А я не разглядел.

И мы уволили его из «Собеседника».

Гонители. Вместе со Снегиревым. А ведь могли бы, как старшие, предложить Диме дружбу. Не думаю, чтобы он расплакался от умиления после того, как мы предложили бы себя цензорами его поэзии…

Да! Чуть не забыл еще одно обстоятельство. В 2010 году, тоже в серии ЖЗЛ, вышла книга Максима Чертанова «Хемингуэй». Мне сказали знатоки закулисья, что под псевдонимом Чертанов скрывается то ли подруга, то ли соавтор Димы Быкова. В общем – литературная мистификация. Книга полностью развенчивала кумира моей молодости. Что-то ужасное… Процитирую Чертанова. Или подругу Быкова: «Когда у нас был один Хемингуэй – …„свой мужик“, похожий на советского геолога или антисоветского барда, ироничный, сдержанный, мудрый, – в остальном мире давно существовал другой: неврастеник, позер, патологический лжец, под фальшивой брутальностью скрывающий массу комплексов, талантливый, но рано исписавшийся алкоголик. Примирить этих двоих, слепить из них подобие живого человека – немыслимо».

М-да…

Я не стал уточнять у Быкова про Чертанова. Или про подругу. Мне показалось неуместным интересоваться закулисьем. Тем более, что книга – настоящая литературная сенсация, написана талантливо и доказательно. Правда, образ моего Хемингуэя, по прочтении Максима Чертанова, нисколько не померк в моих глазах. Наоборот: очень даже слепился. С лжецом и алкоголиком. Так ведь и бывает в жизни. Молодой шалопай Димон из «Собеса» легко слепляется с блестящим поэтом и публицистом нашего времени Дмитрием Быковым. Начинающий политик, подгоняющий в угоду своих либеральных ценностей обложки с генсеками и обличающий тех, кто их якобы создавал – ну, так ему удобнее думать, примиряется с великолепным историком и литературоведом. Честным и предельно точным.

Лично я горжусь тем, что являюсь современником Быкова. Один их проект «Поэт и гражданин» чего стоит!

Сетую об одном. Мы не сошлись. Слово «сетую» использую специально. Оно олицетворяет штампы советской журналистики. Да и литературы тоже. Именно со штампами мы начинали бороться в перестроечном «Собеседнике». Но здесь, мне кажется, словечко звучит совершенно уместно. Не уверен, что Быков сетует в свою очередь. Чего ему-то сетовать? Десятки заслуженных премий. Большие тиражи. Огромная популярность. Дело идет к изданию собрания сочинений Дмитрия Львовича Быкова.

Обещаю не пропустить на этот раз и купить первым.

С Юрием Буйдой мы встретились в другой газете – «Российской». Юра носил очки с толстыми линзами. И выпивал не меньше Быкова. Я, кстати говоря, не хочу себя выставлять паинькой. Я тоже тогда квасил. А кто не пил?! Пушкин, что ли, Александр Сергеевич. Выпьем с горя, где же кружка? Сердцу будет веселей!

Мы с Буйдой вечерами прикладывались вместе. Работали в секретариате. Выпивкой снимали стресс и тоску по чему-то новому. Что уже стояло на пороге. 1993-й год. Я знал, что Юра долго перебивался в районках, потом служил в Калининградском обкоме партии. Если бы кто-то сказал мне тогда, что передо мною сидит, с лицом беззащитного ребенка, сняв очки, будущий автор «Прусской невесты» или книги «Вор, шпион и убийца», я бы просто посмеялся. Но он стал знаменитым сначала за границей, а потом уже и на родине. Произведения Буйды переведены на немецкий, польский, финский, французский и японский языки. Его последняя книга, прочитанная мной, «Вор, шпион и убийца», до мурашек по спине, поразила сходством эпизодов из детства. Да и созвучием главной темы тоже. От плагиата мы оба защищены. Не общались друг с другом много лет. Первая часть моего «Жука» вышла несколько лет назад маленьким тиражом. Прочитать ее Юра не мог. Он и не слышал о том, что я начал писать книги. А «Вора, шпиона и убийцу» я прочитал пару месяцев назад. Читаю эпизод, когда отец дает сыну молоток, и сын ведет собачонку-рахита по кличке Джим в лес, чтобы убить колченогого уродца. Мой отчим поступил по-другому. Он погладил меня по голове и сказал: «Ты уже совсем большой, Шурка! Ты все понимаешь…» Так был подписан приговор моему нелепому щенку, которого за ту же колченогость отчим прозвал Цабэрябым. Плач Цабэрябого до сих пор моя кара по ночам. И ничего уже нельзя поделать. Буйда описал свое детство, близкое к животному. Из грехов человеческих извлек силы для писательства. Я же, в своем далеком прошлом, искал тропинку к человеческой доброте. У нас с Буйдой разные весовые категории. Но обоим нам хотелось крикнуть. Нет ответа на вопрос: почему жизнь подвела меня так близко к одному из лучших прозаиков, а потом внезапно разлучила? Только ли потому, что я был недостоин дружбы как с Быковым, так и с Буйдой?

С Вознесенским мы встретились в Переделкино, на могиле Пастернака. Он пришел с иностранцами и был удивлен студенту-дальневосточнику, пишущему в разгар Брежневского застоя диплом о творчестве опального поэта. Спустя почти 15 лет, после моего сбивчивого напоминания, он припомнит нашу случайную встречу и придет с двумя бутылками шампанского в дежурную бригаду «Комсомольской правды» отмечать новый, 1988-й год. 31 декабря выходила заметка Андрея Андреевича под рубрикой «Каждый день на этом месте». Две восьмерки, рисунок Вознесенского. Я был ведущим редактором новогоднего номера. Все вспомнили. Как открывали кагор на могиле Пастернака. Как я зажигал свечу…

Спустились в наборный цех, выпили шампанского с верстальщиками. Сфотографировались на память.

С Евтушенко тоже новогодняя история. Праздничную обложку модного тогда «Собеседника» с портретом поэта в лохматой шапке и отрывком из его новой поэмы «Взгляд в спину» пришлось почему-то срочно менять. Не помню по какой причине, но уж точно не из-за смерти очередного генсека. Я ездил к поэту в Переделкино, обо всем договорились. 1 января рано утром Евтушенко поехал в Москву, чтобы купить еженедельник и подарить своей возлюбленной. На Новый год он справил свадьбу. Очередную. «Собеседник» купил, но там – другая обложка! Евтушенко нам устроил дикий скандал. Зато потом как мы с ним бражничали на маленьком теплоходике, который плыл по Байкалу! Смеялись, вспоминая, как колесил по пустой Москве 1 января великий поэт. А спустя какое-то время наш издательский дом издал срочную книгу Евтушенко. К юбилею его «Бабьего Яра». Бережно храню отрывок из поэмы «Взгляд в спину» с авторской правкой, который Евгений Александрович мне тогда подарил для «Собеседника».

Еще раньше жизнь свела меня с писателем и сценаристом Валерием Залотухой. Он приехал на Дальний Восток практикантом из МГУ и рвался на БАМ. Был младше меня всего на три года. Я, в то время отработав собкором на стройке века, заведовал отделом промышленности и строительства в краевой партийной газете «Тихоокеанская звезда». Той самой, которую мы называли «Тихой звездой». Я был самым молодым завотделом.

Конечно, много спорили, много рассказывали друг другу и много выпивали. Однажды пошли провожать Валеру поздно вечером. В темном подъезде столкнулись с хулиганьем. Один кинулся на меня с ножом. Я прикрылся правой рукой. Залотуха нож выбил. Но нападавший успел задеть мою ладонь. Шрам остался до сих пор. Если бы не смелость Залотухи, все могло кончиться печальнее. Потом расстались – он вернулся в Москву. Потом путешествовали по стране и по миру. Валера долгое время работал в Наро-Фоминской городской газете. Я с удивлением узнал, что набирающий популярность сценарист Залотуха и студент-практикант, спасший меня от ножа, один и тот же человек. Передавали даже друг другу приветы. У нас были общие знакомые. Но встретиться никак не могли. Валера уже снял «Мусульманинина», «Макарова», «72 метра».

А потом Залотуха куда-то пропал. Словно корабль, скрылся с горизонта. Прихожу в издательство «Время», ставшее родным. Алла Михайловна Гладкова, главный редактор, протягивает два мощных тома. Валерий Залотуха, роман «Свечка». Вот это да! Сейчас срочно позвоню Валере, прочитаю за две ночи!

Поздно. Некому звонить. 12 лет он писал роман. Умер 9 февраля 2015 года. Так и не подержав в руках готовую книгу.

Кажется, лучшая русская проза наступившего века.

Как?! Как я не мог с ним встретиться все долгие 12 лет, пока он писал свою главную книгу?!

Нуждался ли он в такой встрече?

Но ведь я-то сам в ней нуждался.

И как-то надо жить дальше.

Газета, в которой служу сегодня, делала все возможное, чтобы просвещенная публика прочла «Свечку» Залотухи. Просто теперь жить невозможно без его главного героя по фамилии Золоторотов. Масштаб личности ветеринарного врача Золоторотова, его хождение по мукам в недавние 90-е, сама ткань прозы Валерия Александровича сравнимы с Шолоховым, Солженицыным, Воробьевым.

А самая первая моя встреча с большим писателем – Николаем Павловичем Задорновым. Автором любимых романов о капитане Невельском, об освоении Дальнего Востока. Какой-то семинар литераторов в Николаевске-на-Амуре, я – то ли выпускник школы, то ли уже первокурсник филфака. Перед началом встречи с читателями в городском Доме культуры меня предупредил Михаил Феофанович Асламов, бессменный председатель Хабаровского отделения Союза писателей: «Выступаешь первым, как только я открою встречу. Ты же местный! Нужно прочесть что-нибудь такое! Короче говоря, зал должен зажечься. Постарайся. У тебя получится…»

Волнуясь, хожу по вестибюлю. До встречи остаются считанные минуты. Вдруг меня подзывает сам Задорнов! Аксакал. Седая грива, острый взгляд, шарф переброшен через плечо. У нас так не носили. Приехал на семинар из Риги, он уже там жил постоянно. «Послушай, дружок! Сходи, пожалуйста, в гостиницу. Разбуди жену и приведи. А не то она опоздает… Очень тебя прошу!»

Как отказать самому Задорнову?! Чертыхаясь, бегу в гостиницу «Север». Тогда она так называлась. Благо, что на площади, рядом с Домом культуры.

Понятно, что мы с супругой живого классика безнадежно опаздываем. А в зале – мои школьные друзья, сводные, по отцу, сестры, учителя, приехавшие из Маго на встречу с писателями и поэтами, земляки из Иннокентьевки. Мои воспитатели из школы-интерната № 5. Понимаю – час «триумфа» миновал. Пробираясь с женой Задорнова – красивой и статной дамой с высокой прической в первые ряды, испытываю сильное разочарование. Все ведь знали, что я должен выступать. Вдруг из президиума на сцене голос Задорнова – он высмотрел нас в зале. «Хочу пригласить на сцену вашего земляка, молодого поэта из Иннокентьевки…»

Других поэтов в Иннокентьевке не было.

Как он догадался и мой позор превратил в триумф?! О! Как я взвывал со сцены городского Дома культуры! Бродский отдыхает…

И еще одна встреча, о которой я должен рассказать.

Мы пришли на встречу с Аллой Нагибиной в белом. Не сговариваясь. Критик Катя в белой кофточке и такой же юбке, длинной – в пол, обозреватель Оля – в белой накидке типа пончо. А я в белом пиджаке. Не знаю почему. Перед отъездом из редакции я краем глаза заметил, что Ольга сменила обувь. Надела туфли на каблуке. Наверное, интуитивно, мы понимали, как важна для нас сегодняшняя встреча. Может быть, она была единственной в своем роде. Как откровение. Или как выпускной бал. Ведь белый цвет рифмуется с праздником.

В белой кофточке и в черных брюках встретила нас хозяйка дома № 16 в тенистой аллее поселка Красная Пахра Алла Григорьевна Нагибина.

Встретила у порога европейского домика среди подмосковных берез и елей. А потом, за обедом, заметила, что мы сегодня как-то похожи друг на друга… Никакого, заранее оговоренного, протокола не существовало. Потом я понял прозорливость красивой женщины, которая поила нас красным вином, угощала белыми грибами, земляничным – из детства – вареньем и дыней. Были и другие, разумеется, блюда. Но названные представляются мне наиболее важными в описании встречи. Как и цвет наших одежд. Красное вино, белые грибы, золотистая дыня и массивный искрящийся перстень на пальце хозяйки, с вкрапленным в камень зеленым лягушонком. Когда, через много часов, мы прощались, я попросил разрешения поцеловать ее руку, по-прежнему благородно узкую и по-прежнему тревожную.

Она разрешила.

По-прежнему, потому что Нагибин первым так описал ее руки. Руки любящего человека хранят трепет. Любовь, как мы знаем, быстро уходит. До сих пор непонятно – куда… У них не ушла.

Алла Нагибина – последняя жена блистательного Нагибина. В 1990 году, в Агридженто, он удостоен звания «Лучший писатель Европы». В любезном Отечестве Юрий Маркович ни одного звания, ни одной премии так и не получил. Но это так, к слову. Сегодня не о наградах и почестях… Сегодня – о любви. Нагибин написал в своем знаменитом «Дневнике»: «Во всем ее поведении (поведении Аллы. – А. К.) есть что-то от свежего, чистого, припахивающего антоновским яблоком зимнего морозного дня. Что-то голубое, белое, искрящееся…» 17 сентября 1968 года. Вот видите: и мастер о том же. О белом и искрящемся… О празднике, который может подарить тебе человек. А ведь прошло почти пятьдесят лет. Алла Григорьевна была шестой женой Нагибина. И последней. С ней он прожил почти тридцать лет, после развода с Геллой. Так в «Дневнике». На самом деле сейчас нет ни одного читателя, который не знал бы, что под вымышленным именем Гелла скрывалась не менее блистательная, чем он сам, Белла Ахмадулина. Он выпроводил Беллу из своего дома после того, как узнал о смелых сексуальных экспериментах поэтессы.

Михаил Ульянов, исполнитель главной роли в фильме «Председатель» – по сценарию Нагибина, получил Ленинскую премию, а Юрий Маркович – первый инфаркт. В 43 года. Когда фильм запретили, Союз писателей устроил судилище над Нагибиным. В 81-м году еще один инфаркт.

На вручение «Оскара» за фильм «Дерсу Узала» в 76-м году сценариста фильма Юрия Нагибина просто-напросто не пригласили. Гран-при в Каннах за цикл документальных фильмов о России – уже 1995-й. «Золотой Лев» в Венеции за повесть «Встань и иди». Наверное, лучшую его повесть. И самую трагическую.

Мы попросили Аллу вспомнить некоторые даты их жизни, чтобы понять «размашистость» Нагибина. Через призму ее светлого взгляда. Поразительно то, что она, рассказывая обо всех бедах писателя, не только не сводит счеты с обидчиками, но и как настоящая аристократка принимает судьбу и жизнь с Юрием Марковичем как благо. И дом, в котором мы сидим, аристократичен. Убранством, библиотекой и антикварной мебелью. На кресле-троне XVI века устроился черный кот.

Откуда?!

Нагибин – да, он с дворянскими корнями, его даже называли барином. А она – блокадный ребенок из Ленинграда, дочь простых родителей, переводчица с английского. «Видели желтые цветочки на первом этаже в гостиной?.. Два дня работы!»

Мы видели. И удивились. И сильно обрадовались. Обыкновенные полевые цветы с круглыми желтыми головками и небогатая травка (как из пустыни) – пижма и золотарник под ее руками превратились в золотой шар. И первый дом, который она создала для мужа-писателя, и второй, в котором она сейчас живет одна, собран ее руками. Прирожденный дар стиля, дизайна, организации пространства – в общем-то, дар художника, позволил ей открыть в свое время Художественную галерею на Пушкинской. Уже после смерти Юрия Марковича, когда ей надо было самой зарабатывать.

Каким-то звериным чутьем он угадал в ней тогда, когда увидел в первый раз, природный дар свежего и чистого – настоящего. Врожденной питерской интеллигентности. Что касалось всех сторон их жизни. Думаю, что интимной – тоже. Она вскользь заметила, что несмотря на все разговоры о пьянстве, барстве и распутстве Нагибина, она нашла его естественным, абсолютно не развращенным и даже целомудренным. Ее потрясало это. Целомудренность Нагибина мне кажется совершенно не выдуманной историей. Она развела его с Беллой, позволяющей себе смелые сексуальные эксперименты. И она же, однажды, заставила сделать такую запись в «Дневнике»: «А накануне Марина Влади проповедовала у нас на кухне превосходство женского онанизма над всеми остальными видами наслаждений. В разгар ее разглагольствований пришел Высоцкий, дал по роже и увел». 29 декабря 1977 года.

После ухода Нагибина из жизни она пережила жестокие болезни. Восемь лет лечилась в Америке. Вернулась к себе в Пахру. С единственной целью – сохранить память о муже.

Недавно мне позвонила ее американская подруга Людмила:

– Мне сказали, что вы пытаетесь открыть хотя бы небольшой музей Нагибина… Я имею личные вещи Юрия Марковича. Имейте в виду: я готова отдать их вам безвозмездно.

Вот уже год мы втроем, Оля, Катя и я, пытаемся убедить чиновников хотя бы в том, чтобы открыть памятную доску на Чистых прудах Юрию Нагибину. Человеку, который так блистательно писал о Москве. Он провел свое детство на Чистых прудах. И написал книгу с таким названием. Вот уже год (в год литературы) мы пытаемся уговорить хоть один телевизионный канал создать документальный фильм о русском писателе Нагибине, чьи последние блистательные книги еще не открыты массовым читателем. Но и они, помимо уже известных, войдут в историю русской литературы. «Дневник» называют лучшей книгой Юрия Марковича. Самой откровенной и самой пронзительной. А ведь были еще «Моя золотая теща», «Тьма в конце тоннеля», которыми я просто зачитывался.

Она живет тихо и замкнуто. Интервью почти не дает. Домработница Люда, шофер Саша… Мы сами напросились в гости. Теперь бываем у Нагибиной.

Для меня эта встреча важна по одной причине. Я не пропустил Аллу. Как пропустил многих других.

Земляничное варенье очень вкусное. Как в детстве. Алла помешивает ложечкой в стакане.

– Наша первая встреча с Юрой… Помню почему-то хорошо, что мы пили чай с вареньем из апельсиновых корочек. Знаете, такой сладко-горьковатый вкус…

Вкус жизни.

Рассказ «Шуршик уходит в лес» я начал писать чуть ли не на следующий день, как принес зайца из тайги. Мне хотелось передать главное – детский крик зверька. И я точно знал, с первых дней его пребывания в нашем доме, что зайца придется отпустить в лес. Днем он спал, забравшись в картонную коробку, выстланную сеном. Ночью хрустел капустой. Пара свежих вилков нашлась в подполе, где лежала картошка и стояли ведра с соленьями. У зайца оказалась повреждена правая лапка. Ее пережало петлей. Скакал на трех ногах. Задние – сильные и ловкие. Заяц валился на спину и отбивался длинными ногами, когда кто-то приближался к нему. Но больше не орал страшным голосом. Отбивался довольно сильно. Но, как ни странно, меня подпускал. Ему, наверное, понравилось у меня за пазухой.

Первое, что предложил отчим, сделать шину и наложить на лапку зверька. «Иначе не срастется», – сказал Иосиф. Он выстругал две лучины. Мама приготовила бинт. Сухой гипс попросили в деревенской больничке. Иосиф развел гипс водой и намочил бинт. Удивительное дело! Шуршик почти не сопротивлялся. Шуршиком назвал его я. Ночью заяц возился под моей кроватью, хрумкал, смешно причмокивал губами, шуршал соломой. То есть шебуршился и шуршал.

Я очень ловко повалил его на бок. Шуршик не ожидал такого коварства и притих. Мама держала зайца за задние лапки. Отчим быстро и точно наложил шину на переднюю лапу, перебинтовал бинтом. Подождали, когда засохнет гипс, и отпустили Шуршика. Он даже не пытался освободиться от шины. Заковылял к своей коробке. Но вот странность! С той поры он начал барабанить ночью по коробке. Лапка в гипсе звучала особенно отчетливо.

Иосиф принял особое участие в судьбе Шуршика. Иосиф и домашний кот Аристот. Не знаю, почему его так прозвали. Не Аристотель, а Аристот. Мама говорила, что Аристот умнее нас всех. Аристот подкрадывался к зайцу и заигрывал с ним лапкой. Иногда он шипел и выгибался. А отчим приносил Шуршику каждый день веточки тальника и осины. Заяц с видимым удовольствием грыз кору. За ужином Иосиф серьезно говорил, посматривая на меня: «Прибавил в весе на полкилограмма… К лету откормим и зажарим!» Пойманный мной заяц был подростком.

Я гневался, глаза наполнялись слезами. Мама сердилась: «Не шути так! Шурка переживает!»

Ночью я думал: «Неужели Иосиф сварит моего Шуршика?!» Потом понял: не сможет. Просто подшучивает надо мной. А понял вот почему. Однажды Иосиф принес в дом пионерский барабан. Не знаю, где он взял его. Наверное, в клубе, в театральной комнате, где хранился инвентарь и декорации постановок деревенской художественной самодеятельности.

Заяц начал с удовольствием лупить по барабану. Мы втроем хохотали. Так смешно у него получалось! Как в цирке. Потом я узнал, что все зайцы любят барабанить. На ночь барабан прятали в сенцах. Я хорошо слышал, как заяц ищет свою игрушку.

Шуршик ел картошку, раннюю весеннюю траву, овес. Морковку почему-то не жаловал. Хотя на всех картинках зайцы изображались с морковкой в лапах. Кот Аристот и заяц начали спать вместе. То еще зрелище! Козел Тимур и тигр Амур, чья история не уходит из интернета, отдыхают. Кот прижимался к заячьему боку, и, кажется, Шуршик даже обнимал его лапой.

Или все было наоборот?

К концу весны у Шуршика сняли шину с лапы. Он достаточно проворно, почти не хромая, прыгал по комнате. К тому времени у него сильно отросли уши и белую шерстку сменила серая. Правда, линял клочьями. Мама сердилась и заставляла меня подметать пол. Иосиф сказал: «Завтра сколочу клетку, и отнесете зайца в лес. Не бойся! Он уже не пропадет».

Так и сделали. Мы с Хусаинкой отнесли зайца Шуршика примерно на то место, где ставили петли. Заяц вылез из клетки, пощипал травки и ходко, не оглядываясь, припустил в ближний березняк. Мне даже обидно стало.

Мы помочились с обрыва – на дальность боя струи. Хусаинка бил дальше. Хусаинка сказал: «А ты думал, что он заплачет на прощанье и помашет тебе лапкой?!»

Вечером я закончил рассказ, который назывался «Крик». Там все было по-другому. И рассказ заканчивался страшно. Мальчик по имени Пашка жил с дедом в сторожке. Дед, ласковый и добрый, работал лесником. В петлю попался заяц-подросток. Его выходили. Деда звали Ёсип. Все понятно – да?!

Пашка приходит после школы в сторожку и видит на специальной рогатине распятую шкурку освежеванного зайца. А на плите кипит кастрюлька. Жаркое из зайчатины. И дед Ёсип говорит Пашке: «Такая вот жизнь, внучек!»

Внучек глотает жаркое, обливаясь слезами.

Первая встреча с насилием и со злом.

Или со справедливостью?

Дал почитать рассказ маме. Она нахмурилась:

– Ты это серьезно?!

– А что? Литературный стиль, сюжет… Сама говорила!

– В жизни все было не так.

– Писатель имеет право домысла. Нас в школе учили.

– Домысла – да! Но не мести. Ты же мстишь Иосифу! Литература мщения не имеет никакой перспективы.

– А чего он нас мучает?!

– Значит, ты хочешь быть похожим на него? И тоже мучить людей.

– Здесь же все – выдумка!

– Не думала, что у меня сын – такой злобный дурак! Хочешь, отправляй в свою газету. Думаю, что Аёшин с удовольствием напечатает. Написано неплохо…

Мама бросила тетрадку на стол и ушла в магазин.

Я долго думал. Читать про то, как выхаживали зайца, никому не интересно. Какой-то Бианки получается. Лесные рассказы. А так – почти Хемингуэй. Взросление подростка, жестокость жизни… Описание того, как дед Ёсип обдирает тушку зайца.

Все читать будут! И плакать…

Я, конечно, тогда еще не знал таких определений: «Литература – дело глубоко ответственное и не требует кокетства дарованиями», Максим Горький. Больше всего мне, конечно, нравился Джордж Оруэлл: «Литературный образ писателя не имеет ничего общего с его личным обликом».

И я еще не знал, что в своем письме Нобелевскому комитету, после присуждения ему премии в области литературы, Хемингуэй обмолвится: «…если он достаточно хороший писатель, его дело – изо дня в день видеть впереди вечность или отсутствие таковой». Но вообще-то главная мысль моего кумира о литературе была иной: «Задача писателя – говорить правду. Его уровень верности правде должен быть настолько высок, что придуманное им на основании его опыта должно давать более правдивое описание, чем любое описание фактов».

Прошу прощения за множество цитат.

Они здесь необходимы.

Гораздо позже я тоже пришел к выводу, что правда писателя должна быть выше правды жизни. Только тогда получится, что литература сама станет фактом жизни. А хорошая книга та, прочитав которую ты думаешь: «Написано про меня!»

Маму я любил больше Хемингуэя. И тогда, и сейчас.

В то время никакой вечности перед собой я не видел.

Я сел и переписал за ночь концовку рассказа, назвав его «Шуршик уходит в лес». «В лучших гуманистических традициях советской литературы», – сказали мне в комиссии, отбиравшей произведения молодых нижнеамурских дарований для публикации в альманахе. Там он и был опубликован.

Дед Ёсип целую ночь готовится к жертвоприношению. Заяц стучит по барабану. Пашка спит сном праведника. Ёсип точит нож-финку, выстругивает рогатину под шкурку, чистит картошку для жаркого.

Утром внук в окно видит, как Ёсип выпускает Шуршика с крыльца в лес. Дед заходит в светелку и говорит: «Такая вот жизнь, внучек!» Пашка замечает, как луч солнца отражается в лезвии ножа.

В школе меня тоже хвалили за рассказ.

Но проза тогда меня мало трогала.

Я, как подорванный, писал стихи.

И замахнулся уже на поэму «Мой адмирал».

А тут опять Лупейкин. Он сколотил деревянную люльку и на цепях опустил ее вдоль борта «Страны Советов». Собрался красить свой облезлый дебаркадер. Лето только разгоралось. Солнце било прямо в глаза. Лупейкин остался в одной тельняшке. Закатал рукава, снял брюки, а ноги сунул в старые галоши. Ловкие японские плавки обтягивали мускулистую стать Адольфа. В среднем ее сечении. Мы, наблюдавшие за действиями Лупейкина с берега, обалдели! В тугих плавках Адольфа изогнулся то ли хвост матерого волка, то ли хобот африканского слона. Ну… Или слоника. Во это да! А говорили, что размер значения не имеет. Мы пораскрывали рты.

Тут же прибежали какие-то девчата из колхозной конторы. Или из магазина. Откровенно хихикали, перемигивались, посматривая на Лупейкина. Адик старался вовсю! И так повернется, и этак… Все-таки случайных кличек не бывает.

И так у Лупейкина аппетитно получалась покраска, что я не выдержал и попросил: «Адольф Пантелеевич! А можно мы тоже покрасим „Страну Советов“»?!

Не знаю, читал ли Лупейкин про приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна. Книги писателя Марка Твена. Настоящее имя которого Сэмюэл Лэгхорн Клеменс. Марк Твен – псевдоним.

И знал ли Лупейкин эффект покраски забора?!

Напомню вкратце. Том появляется на тротуаре с ведерком извести и длинной кистью в руке. Ему предстоит, по приказу тети Полли, побелить тридцать ярдов дощатого забора в девять фунтов вышиной! «Жизнь показалась ему пустой, а существование – тяжким бременем», – пишет Твен. Опять цитирую по памяти. Тут приходит Бен Роджерс, мальчик-насмешник, с яблоком в руках. Несколько нехитрых словесных манипуляций, и вот уже Том Сойер сидит в тени на бочке и жует яблоко. А Бен с превеликим удовольствием красит забор. Потом хитрец Том продает очередь на покраску забора другому мальчику, второму, третьему… «К середине дня из бедного мальчика, близкого к нищете, Том стал богачом и буквально утопал в роскоши». Там у него были своеобразные – пацанячьи богатства: подержанный бумажный змей, собачий ошейник, мертвая крыса на веревочке. Чтобы удобнее было ею вертеть. Кусок мела, пробка от хрустального графина, пара головастиков, одноглазый котенок… Забор был покрашен в три слоя. Многие эпизоды великой книги американца я тогда помнил почти наизусть. Сейчас уже забываю.

На самом деле герой Марка Твена открыл закон управления действиями человека. Говоря по-современному, мотивацию. Великий двигатель прогресса. Если тебе захотелось что-нибудь, нужно только одно – чтобы желаемого было нелегко добиться.

Лупейкин важничал и кочевряжился. Дескать, мы из люльки, не ровен час, выпадем, красить ровно мы не умеем, начальство не примет работу… Начальством были Кирилловна, председатель сельсовета, майор Тепленький, командир вэчэ вольнонаемных, и дядя Коля Крутов, председатель колхоза.

В конце концов мы уговорили старшего матроса. Торг закончился, когда Лупейкин согласился уступить свое место в люльке за бутылку портвейна. Может, нам хотелось самим покрасоваться в люльке перед собравшимися девушками? Но чему там было красоваться?!

Лупейкин в плавках, не одевая брюк, уже задирал на берегу молодух. Очень скоро на «Стране Советов» раздался подозрительно методичный скрип. Мы, увлекшись покраской, и не заметили, как он нырнул в каюту с очередной жертвой своих матросских чар. Или скрипела люлька? Она покачивалась в унисон движению наших кистей и терлась о ржавый борт дебаркадера.

…Дальше вообще начинается невообразимое.

Кажется, я уже упоминал об избирательности человеческой памяти.

Народ все прибывал и прибывал на берег Амура. Пришли младшеклассники. Их привела наша с Хусаинкой первая учительница Раиса Федоровна Потеряйко. Приехал на «козлике» дядя Ваня Крутов со своей женой-бригадиршей Наташей. Моя мама, майор Тепленький, тетя Зина и дядя Абдурахман Мангаевы, Георгий Ефимович Розов с аккордеоном на груди. Женька-жопик поблескивал очочками из-за его спины. Бабка Матрена в черном, до пола, платье, с Библией в руках. Мой отчим Иосиф Тимофеевич Троецкий с кинопередвижной установкой «Украина». Но только теперь он не показывал, а как бы сам снимал кино, наведя на нас и на баржу объектив установки. Звонко лаял пес Цабэрябый. Смешной и лопоухий. Любимый мой сóбак.

Я, наконец, догадался.

Заканчивалось кино моего детства.

Его не придумать и не снять заново. Какое уж есть.

Лариса Тепленькая, Мишка Комков, Шалган и Толька Котел умоляли нас взять их на борт.

Георгий Ефимович играл «Марш Славянки».

Неужели не помните?!

Наступает минута прощания,

Ты глядишь мне тревожно в глаза.

И ловлю я родное дыхание,

А вдали уже дышит гроза.

Прощай, отчий край,

Ты нас вспоминай,

Прощай, милый взгляд,

Не все из нас придут назад.

Верно. Не все пришли назад.

Мы стали палубными матросами и теперь отдавали швартовы. «Страну Советов» сорвало с якорей. Она плыла по Амуру, гордо рассекая свинцовые волны. Наверху, в капитанской рубке, стоял Адольф Лупейкин. Он успел переодеться в свои знаменитые брюки и теперь покрикивал в машинное отделение: «Полный вперед!»

Мы шли мимо мыса Убиенного, оставляя бакен Прощальный по левому борту. Впереди был лиман и где-то за горизонтом уже маячили Шантарские острова.

Я должен сказать своей внучке Юле правду. Я пропустил все другие возможности, которые щедро подбрасывала мне жизнь. Я их, честно говоря, просто просрал. Не обижайтесь на последнюю вольность автора. Точнее ведь не скажешь. Даже если ты вырос не в интернате, а в Царском лицее.

Литератор каждый раз проживает жизнь своих героев заново. Сто героев. И сто судеб. И всякий раз он живет как будто с начала.

Если, конечно, он настоящий писатель.

Но как все-таки определить – настоящий или нет?

Мне кажется, что настоящий тот, который, вслед за своим героем, идет на стон.

Или на крик.

Здесь – как кому больше нравится.

Вместо эпилога

Острова на горизонте

«…и мне захотелось, чтобы все это случилось со мною. Чтобы я был на этом корабле, медленно двигающемся навстречу гибели вместе с дрейфующими льдами, чтобы я был капитаном, который пишет прощальное письмо жене – пишет и не может окончить… неудачи преследовали нас…»

Я не смог забыть строчек из «Двух капитанов» Каверина. Как и не забыл прощального костра, который мы развели с Хусаинкой у бывшего стойбища Вайда, на берегу Амура.

И шкатулку с письмами отца.

Ее он выхватил буквально из огня.

Нужно было отправляться в лиман, на берег Охотского моря. Я полетел из Москвы в Хабаровск, а потом и на побережье. Там я каждый день писал дневник «Приключения Шурика, Паши и Коли в Заливе Счастья».

Мне кажется, будет правильно закончить мою повесть дневником современным. Нетрудно понять, кто такой Шурик. Ханурик. Я сам.

Хотя и странно взрослого мужика называть детским именем.

Ну а Паша и Коля стали моими спутниками.

О них тоже стоит рассказать отдельно.

Коля. Он встает в 6 утра и смотрит в «телевизор». Телевизоров у Коли два. Два широких окна. Картинки в них изо дня в день одни и те же. В левом телевизоре: стланик, мхи и столбик памятника геологам, трагически погибшим здесь в 1974 году. В телевизоре центровом: несколько домиков базы, голубая рябь залива и торчащие из воды головы нерп. Иногда приплывают дельфины.

– Привет, болваны! – радостно приветствует сивучей Коля.

На самом деле, и нерп, и сивучей, и особенно дельфинов, умных и ловких, Коля уважает. Они его добрые соседи. А называет он их так только потому, что торчащие головы действительно похожи на круглые болванки с усами. Коля живет на Петровской косе. Работает сторожем-истопником. Образно говоря, Коля согревает Залив Счастья, открытый в XIX веке неистовым Геннадием, как его называли царские чиновники. Капитаном Невельским. Моим кумиром детства и юности.

Отсмотрев телевизоры, Коля зовет Петровича, беспородную черную собаку. С Петровичем он разговаривает. Сам же Коля и отвечает за Петровича:

– Здорово, Петрович! Что будем делать?

– Жрать будем!

– Грубиян… Что будем кушать?

– Камбалу!

– Ну, бери удочки и иди рыбачь.

– Я уже и так набегался с утра.

– Небось, медведя гонял?!

– В сторону речки Иски ломанулся.

– Нет, сегодня камбалу ловить не будем. И медведей больше не гоняй. Гостей сегодня ждем. С материка. Какого-то писателя Паша везет.

Коля одинок. «Со своей разбежался. Я не хотел, а она почему-то настояла…» Дети выросли. Коля поразительно похож на недавно умершего актера Льва Дурова. Из окна Коли также хороши видны длинные траншеи, прорытые в галечнике. Как будто кто-то их прочертил специально. Разумеется, тут же возникла теория пришельцев. Еще и огненный шар над косой видали. Но Коля считает, что траншеи остались от айсбергов, выдавленных на берег весенней водой. И еще видны треугольные туалеты. Почему-то здесь строят именно такие. Загадочные, как маленькие пирамиды Хеопса на плато Гиза, они стоят, летом окруженные полянками шиповника и Иван-чая. Зимой сугробами. Вот их-то точно построили не зеленые человечки, а суровые рыбаки.

Когда над заливом пролетает самолет, все собаки Петровской косы, под предводительством Петровича, собираются в стаю и начинают выть в унисон далекой турбине. Коля уважительно слушает их концерт. Такое по телевизору не увидишь.

Когда-то Коля работал на заводе «Амурсталь».

Ремонтировал плавильные печи.

Потом он захотел одиночества, и Бронников взял его сторожем на Петровскую косу.

Паша. Если Бог и живет в Заливе Счастья, то он живет в лодке-катере Паши. Лодка – супер. Мощная и стильная. Называется «Крестлайнер». По-английски, конечно. У их шефа Бронникова, он же Броня и Саныч, все такое: и снегоходы, и квадроциклы, и спиннинги. На побережье Броню уважают все, с кем ни поговори. И конечно, не за спининги. Сын грузчика, сам родом из Охотска, Броня с верными партнерами возродили рыбалки настоящие. Их фирма, единственная в стране, ловит морских касаток и поставляет в океанариумы. Недавно пустили в Иннокентьевке рыбозавод. Губернатор Хабаровского края Шпорт приезжал на открытие. Если говорить пафосно, то они придают новый импульс Нижнеамурью, задыхающемуся в браконьерстве и тотальном распаде колхозов. Саныч вообще-то чудак. В Испании собирается открыть галерею дальневосточных художников. Собирает по селам старинные предметы, красные вымпелы и знамена, бюсты вождей, книги классиков марксизма-ленинизма. Их сейчас просто выбрасывают из стареньких библиотек. Паша, как и Бронников, пафоса не любит. Саныча он уважает за свое. Паша, как личность, сформировался в квартале «Триста» города Комсомольска-на-Амуре. Имел погоняло Паштет. Триста рабочих бараков поставляли не только рабсилу заводу «Амурсталь», но и бойцов в бригады знаменитого вора в законе Джема. У Паши по жизни было два пути: в мастёвые и в мужики. Работал спасателем, прыгал с парашютом, рыбачил. Бронников выдернул его из Комсомольска-на-Амуре. И сделал Пашу асом. Разумеется, асы получаются из конкретных пацанов. «Из говна пули не отлить!» – говорит Пашин напарник Коля. У Паши есть дочка Кристина. Ей купили розовое платье. Она заказала папе розовый планшет, в тон. Маленькая модница. Паша планшет купил. Дочку сильно любит.

Паша красиво ведет лодку. Острова и мысы мелькают за бортом: Петах, Тлангет, Байдукова и Чкалова. На передней сидушке колотит так, что лязгают челюсти. Паша врубает русский рэп про девчонку-подружбайку: «Держи меня на поводке, поводок у тебя в руке!» Музыкальные критики, нерпы, восторженно всплывают за кормой. Паша в темных очках, на шее серебрится цепь, на пальце перстень. Стройный и жилистый, загорелый до черноты, он похож на китайца. Но говорит он на своем языке, который еще мало изучен филологами. Если убрать из его речи великий и могучий, то получится новояз нижнеамурца.

– Паша, – спрашивает его пассажир, приезжий литератор Шура, из Москвы, – до Шантаров идти сколько?

Паши косится на бортовой компьютер-навигатор, где проложен путик по лиману: с отмелями, каналами и глубинами. Морщит лоб.

– Восемь с половой, – отвечает Паша, – срывов – ноль! А Саныч добро давал?!

Шура. Сам он из местных, из Иннокентьевки, которую называют Кентёвкой. С детства звали Шурой. Погоняло Куприк. Сейчас зовут Иванычем. Столица затянула Иваныча. Он там как в плену. Пленный матрос Куприк. Но на родину тянет. Постоянно напевает: «Не потому, что так хочется нам невозможного. Просто не хочется больше уже никуда!»

Сначала он боролся с Броней и партнерами. Гневные статьи писал. Думал, что книжки и бюсты Ленина они, конечно, собирают, но его деревеньку погубят. Извлечение прибыли, по Марксу, удел мироедов. То есть он считал их конкистадорами. Хотя про Испанию и галерею Саныча тогда еще не знал. Конкистадоры, кто подзабыл, испанские захватчики. Потом увидел, что жизнь в деревне налаживается. И не только в Кентёвке.

Шура позиционирует себя бывалым рыбаком, бравшим тайменя под 70 кг. Коля и Паша перемигиваются: «Ну-ну!» Вышли в море на навагу. Два крючка с нарезкой – клюет, как подорванная… Вдруг у Шуры что-то навалилось. Катушка затрещала. Паша сделал строгое лицо: «Иваныч! Ты слабину-то не давай. Мальма взялась, она здесь бывает больше метра». Шуру учить не надо. Хотя он малодушно подумал, что прихватил бревно-топляк. Такие бродят в лимане. Коля хотел помочь Шуре выводить рыбину. Схватился рукой за леску. И тут, в метре от борта, она вышла из воды… Челюсти-2! Очко нулевое! Как говорит Паша. Взялась Царь-рыба здешних вод. Назовем ее по-прежнему Матица, потому что настоящее ее имя назвать нельзя. Матицу категорически запрещено ловить. И, чтобы не подвести Пашу и Колю, чтобы, не дай Божé, посчитали их браконьерами, приходится иносказательно называть рыбину Матицей. На несколько секунд она явила свой ужасный лик со злыми глазками и длинным носом.

– Матица! – выдохнул Паша, – килограммов сто пятьдесят! На спиннинг взять невозможно! Уматно!

Но Шура уже подводил монстра к борту. Годы рыбацкого бесчестья, когда такие рыбаки, как известный мармыжник Серега Серков, мелкую выбрасывают, а крупную складывают в спичечный коробок, были вознаграждены с лихвой.

Выводить Матицу нужно было к корме. Оттуда сподручней вытаскивать в лодку. А Шура выводил ее, как мальму, к борту. Красиво изогнувшись и показав колючки, Матица ушла, разогнув стальной крючок. Коля тут же наладил закидушку. На тонкий тросик с огромным крючком он насадил живую навагу и булькнул снастью в пяти метрах от борта. Матица не взяла.

Гордая и сильная, она ушла на просторы залива.

Там ее счастье.

Две ночи Шура не спал и метался у прибоя. Ему, как в детстве, казалось: Чапай доплывет до берега. Зэк вернется к себе на Тамбовщину. Шамилька не повесится. Удастся вытащить рыбину и сделать с ней селфи. Селфи сейчас обязательно. Иначе внучки и юнкоры, которыми он руководит, не поймут. Другое поколение. Отцы, понимаешь, и дети. А потом выпустить Матицу. Разумеется, на прощание поцеловать в голову. Или в глаз.

Как в кино показывают.

Рыбаки, как дети, в сказки верят.

– Мне надо на Шантары! – сказал расстроенный ловец монстров, – завтра ухожу.

– Зачем тебе Шантары? – переспросил сторож-истопник Коля.

– Они мне снятся.

– Тогда сначала на Крест, – поставил точку Паша, капитан «Крестлайнера».

Поклонный Крест, поставленный в память погибших на Петровской косе членов экспедиции капитана Невельского, виден издалека. Продирались сквозь стланик. Великое сооружение. Прочли на табличке: «Спите спокойно, Первооткрыватели, жизни свои отдавшие освоению земли Дальневосточной. Благодарные потомки помнят о Вас!»

Надо молиться.

Среди погибших дочка Невельских Катенька. Она умерла от голода. На постаменте скромные дары тех, кто сюда приходит: шишка стланика, плюшевый слоник, красная туфелька девчоночьей куклы.

Коля достал горстку конфет:

– Маленькая была… Всего-то годика два.

Сели, по обычаю, на дорожку, у разведенного костра. Уже смеркалось. Выпили по стакану красного вина, из последних запасов. Далеко, на горизонте, в тумане и мареве мелькали огоньки. Словно кто-то тоже разводил костры на островах и в океане.

– На побережье встречаются скалы. Они светятся, – сказал Паша, не склонный к мистике.

– Светятся не скалы, – ответил Коля, – души людей светятся.

Может, вино подействовало?

«Другая история», – подумал Шура.

Он знал, что свечение красноватым светом отмечено возле берегов залива Куприянова. Того самого места, куда он пробирался много лет. Ему показалось, что вездеход, тихо стоящий за их спинами, еще один монстр с железным кузовом и стальными дугами, сощурился на него одной фарой. Словно присматривал за гостем. Не сделал бы тот чего-то неправильного, что не вписывается в законы Залива Счастья.

Далеко позади остался Залив Счастья, где сторож-истопник Коля Федосеев и моторист Паша Шишов сидели у костра и желали мне ясной, без туманов и айсбергов, погоды. А еще они желали мне обязательно встретить касаток, властительниц здешних пространств. «Наши парни их ловят живьем! – сказал Паша, – строгое занятие!»

Паша всегда говорил образно. Мы тогда выпили по чарке доброго вина. На дорожку. И закусили черным хлебом с красной икрой. Сверху присыпанной луком. Для хруста. Так у нас и на Амуре, и на побережье принято. Романтический бриз из залива накрыл нас своим бескорыстным крылом. Уже наступала ночь, и я заметил огоньки на побережье океана. Паша сказал, что так здесь иногда светятся скалы. Коля намекнул на костры памяти в честь погибших на краю земли героев. А может, кто-то разводил сигнальные огни, чтобы помочь мне морем дойти до залива Рейнике? Оттуда, с лежбища сивучей и птичьих базаров, останется один прыжок, уже на вертолете, до бухты Абрек, на острове Малый Шантар. Мне было нужно дойти именно туда. Звала семейная легенда. Осенью 1947 года парусно-моторную шхуну моего отца-мичмана затерло льдами в проливе Линдгольма. Всей командой они зимовали в старых землянках еще американских китобоев. Многие переболели цингой, но все выжили. Пили хвойный настой. Там юный мичман-рулевой, примостившись у светильника из нерпичьего жира, писал письма-открытки своей возлюбленной. Моей будущей маме. Открытки он делал из листков судового журнала. Сам их разрисовывал китами, которых не счесть на траверзе бухты Абрек. Отправить открытки он не мог. Экипаж сняли с острова весной. Почему-то я точно знал, обнаружив спустя полвека остатки пожелтевших листочков в семейном архиве Клавдии Кирилловны, что мне нужно там побывать. Я не стал рассказывать про китов Паше и Коле. И про тусклый огонек светильника. Они и так поверили мне. И предупредили о частых айсбергах высотою с дом, выплывающих из тумана в проливе Линдгольма. Даже в июле. Но прежде чем достичь бухты Абрек, мне нужно было сделать по дороге еще одно дело. Мне нужно было точно выйти на берег залива Куприянова. Что прямо по курсу, недалеко от Шантаров. Сход нулевой. То есть на этот раз дойти обязательно.

Водитель-ас Радюковский бросал свой джип с рифлеными колесами по каменистой дороге, по бревенчатым гатям через мари. Мы скрывались в распадках со свежими следами медведей на глинистых обочинах и наконец вошли в зеленый тоннель. Кроны деревьев сомкнулись над нами. Джип, по оси в воде, шел руслом нерестовой речки. Горбатые рыбины, отметавшие икру, убегали от нас вниз, по перекатам. Зачем лососи возвращаются на тёрки – места нерестилищ, где икринки превращаются в мальков, а затем скатываются в глубины океана? Как они находит путь назад? Так когда-то начиналась моя повесть.

Отметавшая икру рыба гибнет здесь же.

Поэтому здесь пахнет тленом.

Тушки рыбы устилают берега.

Наконец, дорога вынырнула на крутой берег. И мы увидели группу деревьев под обрывом. И стало ясно, что деревья посажены рукой человека.

– Справа мыс Литке, – сказал Слава, – вон там, за урочищем Тывлино, бригада Ромы ловит морскую касатку для океанариумов. Видишь вышку? Значит, мы вышли точно. Залив Куприянова. Одевай, дядь Саш, майку!

Я надел майку «Вечерняя Москва» задом наперед, чтобы был виден логотип газеты. Взял в руки бинокль и карабин. Так все-таки посолидней. Не Хемингуэй, конечно, но зато в бандане цвета хаки. Слава нажал кнопку фотоаппарата.

Леша Радюковский, на границе морского прибоя и мелких ручьев, сочащихся сквозь скалы, выкопал ямку: «Пробуй!»

Поразительно!

Ямка наполнилась родниковой водой. Два начала.

Наступал момент истины. Дьявол дергает нас за веревочки.

Бог выводит на тропу.

Наконец-то, через много лет, соединилось все. Семейная легенда, найденная в старой шкатулке. Моя мечта стать адмиралом. Мама-учительница в крепдешиновом платье, ждущая своего мичмана на угрюмом мысу.

И дядя Вася Забелин тоже сейчас стоял перед огромным и седым пространством. И контр-адмирал Куприянов. И Саня Григорьев из «Двух капитанов», и Катенька Невельская, маленькая девочка, не перенесшая голода на зимовье Петровском, и лейтенант Бошняк, и гиляк Позя, проводник Амурской экспедиции… И еще одна Катя. И моя учительница по литературе Тамара Спиридоновна Скворцова. И обе моих внучки, Юля и Нина.

Да и много кто еще в тот момент стоял рядом со мной.

На том берегу, куда я шел не один десяток лет.

Где родниковая вода не разбавляется морской солью.

Самое главное – все они были живы.

Мама, отец, бабушка Матрена, дядя Абдурахман, майор Тепленький, Хусаинка, Лупейкин, Женя Розов, Серега Бурыхин.

Костры в океане горели в их честь.

И вели за собой, на Шантары.

А может, еще дальше.

Как большие и усталые лососи, мы возвращаемся на побережье, к речкам своего детства. Нельзя объяснять – зачем.

«…мы были как бы всеми забыты и отданы в жертву случайности и голодной смерти. Особенно было тяжело бедной жене моей, имевшей больного ребенка… Это была первая моя дочь Екатерина, которая умерла в скором времени от голода». Г. И. Невельской. «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России».

Мы бродили с Колей Федосеевым по Петровской косе, собирая ржавые детали механизмов катеров и кунгасов. Кладбище кораблей… Печальнее могут быть только остовы китовых жироварен с проросшими деревцами, обнаруженные мной в бухте Абрек во время моей первой экспедиции на Шантары в 1978 году. У Поклонного креста, где была похоронена на первом православном кладбище, среди русских матросов, двухлетняя дочь капитана Невельского Катя, мы оставили конфеты в яркой обертке. В подножие памятника геологов Гаврющенко, Кильдеева, Дзызы и Круподерова, погибших здесь в 1974 году, положили несколько камней, прислонили к столбику рюкзак и бинокль. Так и сфотографировали. А к белоснежной стеле в честь летчика-героя Чкалова на соседнем острове я отвез перо из крыла чайки, найденное на отмели. Здесь все память. И поэтому мы собираем сломанные винты и кованые гвозди из шпангоутов.

По дороге в аэропорт Николаевска шофер рассказал мне, как он показал своему сыну коллекцию значков, собранных им в таком же примерно, как у сына, возрасте. Отцы и дети. Сын выбрал значок октябренка с профилем юного Володи. Долго рассматривал. «Это – кто?!» «Ленин… Он умер. Люди ему поклонялись! И я поклонялся». «А! Так вы готы! – обрадовался сын внезапной разгадке непонятного для него явления, – готы мертвякам поклоняются!»

Мы с Колей не были готами.

Письма Невельского своей жене начинались неизменно: «Незабвенная, любимая Екатерина Ивановна…» Ей было 18 лет. Ему – 35. Он писал своему другу Мише Корсакову: «Кто полюбил в 35, тот уже не разлюбит…» Геннадий Невельской на всех картинках, дошедших до нас, представлен сердитым дядькой с усами и эполетами. По свидетельству современников: заикался в минуты волнения, хватался за пуговицу на мундире собеседника. Даже царя ухватил. Был лысоват, невысок ростом, на лице оспинки. Она – блистательная выпускница Смольного института, красавица. Свободно говорила на двух языках, музицировала, увлекалась театром и верховой ездой, много читала… Римский-Корсаков, командир шхуны «Восток», подчиненный Невельского, влюбился в нее с первого взгляда. И если бы только он один! У Римского-Корсакова было грозное имя – Воин.

Екатерина Ивановна родит своему Невельскому, усатому и рябому, троих дочерей и сына. После смерти старшей – Катеньки.

1100 верст, 23 дня верхом на лошадях по Охотскому тракту. Столько дней она добиралась к нему на Петровскую косу.

К месту, которое он назвал Заливом Счастья.

Об их жизни и о многом другом я узнал в детстве. В деревне Иннокентьевка, недалеко от того места, где Невельской с командой поднял русский флаг. В детстве я решил построить плот и по реке Иске прийти в Залив счастья. Плот был построен. Вы уже прочитали о нем. Тогда мы не смогли дойти до Залива. Просчитались в расчетах.

И вот теперь, спустя полвека, с Пашей и Колей мы стояли у входа в маленькую гавань. И я догадался, что Заливом Счастья Невельской назвал именно небольшую бухточку. А не огромную акваторию моря, тогда и ныне, а теперь и во веки веков, представленную на всех картах мира как Залив Счастья. Мы увидели, как клин гусей косо прошел над Поклонным крестом, видным отовсюду. Птицы возвращались в теплые края.

«Вечные стрелки осени возвращают птиц к знакомым местам жизни. А как быть нам? Наверное, нам остается рвать золотую паутину миражей и воспоминаний и идти к новым островам, пока есть острова и пока есть силы». Так написал мой друг Гек Бочаров в статье «Я сел в шлюпку и уплыл оттуда навсегда». Я уже упоминал ее.

Из густого тумана, который можно было черпать ложкой или намазывать, как масло, на черный хлеб, а сверху присыпать луком – для хруста, вынырнула легкая лодка и направилась к нашему лагерю на берегу залива Рейнике. Человек в подполковничьей форме МЧС отозвал меня в сторону и сказал: «Мы знаем про вашу группу. Сейчас вам нельзя на Шантары. Вертолет, который должен был вас перебросить, вчера рухнул в море. Погибли люди, пять человек. Одиннадцать спаслись. Работает Следственный Комитет…»

Острова не прощают промахов.

Порой люди не могут преодолеть обстоятельств. Но пока у них есть мечта, они пытаются их преодолеть. И те, кому удается, становятся героями. Костры никогда не погаснут в океане.

Наша лодка взяла обратный курс.

Можно было подводить итоги.

Пока я не смог проследить род адмирала Куприянова и наследников его морской фамилии, которая имеет отношение, я уверен, к биографии моего отца и к судьбе нашего морского рода. Рыбу-Матицу в сто пятьдесят килограммов весом, которую я поймал на обыкновенный спиннинг недалеко от косы Петровской, не удалось вытащить на борт.

И нынешней осенью я не дошел до бухты Абрек.

А ведь оставалось всего ничего.

Один прыжок на вертолете…

Зато какой это мог быть прыжок!

Золотая паутинка миражей, по меткому выражению Бочарова, репортера века, рвалась на глазах. Каменные истуканы кекуров равнодушно провожали нас. Но уже рассеивался туман и появились морские касатки. Их острые, как бритвы, плавники, безжалостно кромсали линию горизонта. И где-то там, за горизонтом, парни бригадира Ромы из урочища Тывлино кубарем катились с вышки и заводили моторы своих стремительных лодок. Они должны были взять касаток живьем.

Вы никогда не пробовали поймать морскую касатку?

Весом в две тонны?!

Жаль.

Я – тоже.

Надо как-нибудь попробовать.

Строгое занятие.

Причем оно нисколько не противоречит романтическим устремлениям кудрявого Никитки, до сих пор бегущего кромешной ночью по коридорам интерната.

Content

Александр Иванович Куприянов
Жук золотой
Роман

Золотой жук на дебаркадере Страны Советов

От автора

Часть первая Цабэрябый не вернется

Пролог

Зэк

Матрена

Отчим

Отец

Королева

Учитель

Шаманка

Эпилог

От автора

Часть вторая Хочется домой

На самом деле

Япона-мать

Плот

Сомбреро

Мама

Крик

Вместо эпилога Острова на горизонте