Кристин Хармель

Книга утраченных имен

Kristin Harmel

THE BOOK OF LOST NAMES

Copyright © 2020 by Kristin Harmel Lietz

Published in the Russian language by arrangement with Nova Littera SIA

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

Перевод с английского Наталии Нестеровой

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2022

* * *

Посвящается моим сестрам из Суон-Вэлли: Венди, Эллисон, Алисон, Эмили и Линде, которые понимают, как могут понять только пишущие и читающие люди, что книги меняют судьбы.

А также всем продавцам книжных магазинов и библиотекарям, которые прилагают столько усилий, чтобы книги – а они ведь способны изменить жизнь – оказались в руках тех, кому они больше всего нужны.

Глава 1

Май 2005

Она попалась мне на глаза в субботу утром в разгар моего рабочего дня в публичной библиотеке Винтер-Парка.

Книга, которую я в последний раз видела больше шестидесяти лет назад.

Книга, которую считала безвозвратно утраченной.

Книга, которая была для меня всем.

Она оказалась прямо передо мной, на фотографии в «Нью-Йорк таймс», оставленной кем-то развернутой на стойке для возврата книг. Я взяла газету, и мир вокруг погрузился в тишину; моя рука дрожала почти так же сильно, как и в тот день, когда я в последний раз держала эту книгу. «Этого не может быть», – шептала я.

Я смотрела на фотографию. С нее на меня глядел мужчина: лет семидесяти, с тонкими и редкими снежно-белыми волосами и широко поставленными, слегка навыкате глазами за выпуклыми стеклами очков.

Заголовок в газете гласил: «Через шестьдесят лет после окончания Второй мировой войны немецкий библиотекарь ищет законных владельцев, чтобы вернуть им украденные книги». Мне хотелось крикнуть этому мужчине на фотографии, что я и есть законная владелица книги, которую он держит в руках, этого фолианта в потускневшем кожаном переплете, отклеившемся в правом нижнем углу, и с названием на позолоченном корешке: «Послания и Евангелия». Она принадлежала мне и Реми – мужчине, который давным-давно умер и о котором после войны я поклялась никогда больше не вспоминать.

Но, несмотря на все мои старания, на этой неделе я все-таки думала о нем. Ведь завтра – восьмое мая и мир будет праздновать шестидесятую годовщину победы в Европе. В этот день, когда все молодые телеведущие станут говорить о войне с таким торжественным видом, словно они и правда способны понять, какой была та война, мне невольно придется вспомнить о Реми. О времени, которое мы провели вместе, о людях, которых мы спасли, и о том, чем все это закончилось. Мой сын утверждал, что мне несказанно повезло сохранить столь острый ум в преклонном возрасте, но у каждого дара есть своя обратная сторона.

Очень многое мне хотелось бы забыть.

Я старалась прогнать от себя непрошеные воспоминания о Реми и сосредоточилась на статье. Человека на фотографии звали Отто Кюн, он – сотрудник Берлинской Центральной и Земельной библиотеки, и делом его жизни стало возвращение книг, украденных нацистами. Очевидно, что в его библиотеке собраны тысячи подобных книг, но та, которую он держал в руках – моя книга, – по его словам, не давала ему спать по ночам.

«Это религиозное сочинение, – поведал Кюн репортеру, – мое любимое среди множества хранящих тайны сокровищ, которые можно найти у нас на полках. Книга напечатана в Париже в 1732 году, она очень редкая, но не это делает ее такой необыкновенной. Уникальность книги заключается в том, что внутри нее мы обнаружили интригующую головоломку – нечто вроде шифра. Кому он принадлежал? Что означал этот код? Как книга попала в руки немцев во время войны? Эти вопросы преследуют меня все время».

Я чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, хотя сейчас они были совершенно неуместны. Я смахивала их, сердясь на себя за то, что спустя столько лет я все еще даю волю эмоциям. «Не так уж и плохо, – тихо сказала я фотографии Кюна, – когда вас преследуют вопросы, а не призраки».

– Хм, миссис Абрамс? Вы что, разговариваете с газетой?

Голос младшего библиотекаря Дженни Фиш рассеял туман моих воспоминаний. Она относилась к тому типу людей, кто готов жаловаться по любому поводу. Похоже, ей доставляло особое удовольствие намекать мне, что в мои восемьдесят шесть лет пора уже подумать о выходе на пенсию. Она всегда с подозрением разглядывала меня, словно не могла поверить, что у человека моего возраста остается искреннее желание здесь работать. Она не понимала, как можно любить книги так страстно, что порой кажется: без них ты просто умрешь, перестанешь дышать и существовать. По правде говоря, мне представлялось странным, почему она вообще стала библиотекарем.

– Да, Дженни, разговариваю, – ответила я, не поднимая глаз.

– Но, наверное, вам не стоит так поступать на виду у посетителей библиотеки, – заметила она без намека на иронию. – Вдруг они подумают, что у вас старческое слабоумие? – У нее напрочь отсутствовало чувство юмора.

– Спасибо, Дженни, за, как всегда, дельный совет.

Дженни мрачно кивнула. Совершенно очевидно, что она не улавливала сарказм маленькой седовласой бабули, на который та все еще способна.

Но в данный момент у меня не было на нее времени. Все мои мысли занимала книга. Книга, которая таила в себе так много секретов. Книга, которую у меня забрали, прежде чем я успела выяснить, есть ли в ней ответ на один-единственный и необычайно важный для меня вопрос.

А теперь возник этот мужчина, в руках у которого – разгадка, способная пролить на все свет; и нас отделяет друг от друга лишь один перелет.

– Но осмелюсь ли я? – шепнула я фотографии Отто Кюна. И ответила на собственный вопрос, прежде чем сомнения успели закрасться в душу: – Я должна. Я обязана ради детей.

– Миссис Абрамс? – Дженни снова обратилась ко мне по фамилии, хотя я тысячу раз просила ее называть меня Евой, ведь других, более молодых библиотекарей, она звала по именам. Но, увы, я для нее всего лишь старая леди. Это одна из неизбежных особенностей старости – с годами твоя личность в глазах окружающих постепенно стирается.

– Да, Дженни? – Я наконец-то удостоила ее взглядом.

– Вы не хотите пойти домой? – Вероятно, она спрашивала, ожидая, что я откажусь. На ее губах появилась легкая усмешка, она была уверена, что утвердила свое превосходство надо мной. – Чтобы немного прийти в себя.

С невероятным удовольствием глядя ей прямо в глаза, я улыбнулась:

– Да, Дженни, большое спасибо. Думаю, именно так я сейчас и поступлю.

Взяв с собой газету, я ушла.

Вернувшись к себе – в уютный дом с верандой, находившийся всего в пяти минутах ходьбы от библиотеки, – я включила компьютер.

Да, у меня был компьютер. И я умела им пользоваться. У моего сына Бена отвратительная привычка: в моем присутствии он нарочито медленно произносил компьютерные термины: «ин-тер-нет», «э-лек-трон-на-я по-чта», как будто я не способна разобраться во всех этих технологиях. Но я особо не винила его. Он появился на свет через восемь лет после окончания войны, к тому времени я уже покинула Францию и мое прошлое осталось там. Бен знал меня как библиотекаря и домохозяйку, не всегда способную четко выразить свои мысли на английском.

Со временем у него сложилось превратное мнение, будто я была самым заурядным человеком. Как бы он отреагировал, если бы узнал правду? Я сама виновата, что никогда не рассказывала ему, не пыталась исправить эту ошибку. Но вы не представляете, как это тяжело – выбраться из надежной и уютной защитной оболочки, в которой ты привыкла скрываться, и сказать: «Вообще-то, друзья, вот кто я на самом деле».

Возможно, я также боялась, что отец Бена, мой муж Луис, уйдет от меня, если узнает, что я совсем не такая, какой он хотел меня видеть. Он все равно покинул меня десять лет назад из-за рака поджелудочной железы. Я скучала по его обществу, хотя меня не покидала странная мысль, что я и раньше вполне смогла бы без него обойтись.

Я зашла на сайт «Дельты», – видимо, эта привычка осталась у меня с тех пор, когда Луис часто летал в деловые поездки и был участником бонусной программы этой авиакомпании. Цены на билеты просто заоблачные, но у меня неплохие сбережения. Сейчас около полудня, один рейс вылетал через три часа, и еще один – в 21:35 с пересадкой в Амстердаме завтра утром и прибытием в Берлин в 15:40. Я немедленно купила билет на последний рейс. Есть нечто символическое в том, что я прилечу в Берлин ровно через шестьдесят лет после того, как в этом самом городе немцы подписали Акт о безоговорочной капитуляции перед союзниками.

По телу пробежала дрожь – то ли от страха, то ли от предвкушения.

Мне нужно собрать вещи, но сначала – позвонить Бену. Он меня не поймет, но, возможно, ему пора узнать, что его мать – совсем не та, кем он ее всегда считал.

Глава 2

Июль 1942

Серое небо над библиотекой Сорбонны в Пятом округе Парижа в любую минуту грозило разразиться дождем, воздух был тяжелым и плотным. Ева Траубе, стоя у входных дверей, мысленно проклинала влажность. Даже не глядя в зеркало, она знала, что ее темные волосы до плеч увеличились в объеме в два раза, придавая ей сходство с грибом. Впрочем, это не имело никакого значения; все равно люди обращали внимание только на шестиконечную желтую звезду, пришитую слева на ее кофте. Эта звезда перечеркивала все остальные черты ее индивидуальности – такие, как дочь, подруга, англофил, пишущий дипломную работу по английской литературе.

Для большинства парижан теперь она была всего лишь еврейкой.

Она вздрогнула, неожиданно почувствовав холод. У неба был зловещий вид: оно словно знало нечто неведомое ей. Мрак, возникший из-за сгущающихся туч, казался физическим воплощением той тьмы, которая накрыла весь город.

«Мужайся, – говорил ее отец, французский которого до сих пор был далек от совершенства, и в нем все еще слышался польский акцент. – Не вешай нос. Немцы смогут причинить нам беспокойство лишь в том случае, если мы сами им это позволим».

Но его оптимизм не соответствовал реальности. Немцы совершенно свободно доставляли французским евреям множество неприятностей, не спрашивая разрешения у Евы и ее родителей.

Ева снова посмотрела на небо и задумалась. Она собиралась вернуться домой пешком, чтобы не пользоваться метро, где ввели новые правила: евреи теперь могли ездить только в последнем, самом жарком и душном вагоне. Но раз вот-вот начнется дождь, то, возможно, лучше бы спуститься в подземку.

– А, mon petit rat de bibliothèque[1], – послышался низкий голос у нее за спиной, выдернувший Еву из ее размышлений. Даже не оборачиваясь, она поняла, кто это, ведь только один из Евиных знакомых ласково называл ее «моим маленьким книжным червем».

– Bonjour[2], Жозеф, – сухо ответила она, почувствовав, как загораются ее щеки, – он ей нравился, и это ее смущало. Жозеф Пелетье, один из немногих студентов факультета английского языка, носивший желтую звезду, в отличие от нее был евреем только наполовину и не соблюдал религиозных традиций. Жозеф, высокий, широкоплечий, с густыми темными волосами и светло-голубыми глазами, напоминал кинозвезду. И Ева знала, что многие девчонки с ее факультета согласились бы с ней, даже католички, чьи родители не допустили бы, чтобы за их дочерьми ухаживал еврей. Впрочем, Жозеф был не из тех, кто привык ухаживать. Скорее, он попытался бы соблазнить вас в темном углу библиотеки, а затем оставил бы на грани обморока.

– У тебя ужасно задумчивый вид, малышка, – сказал он, улыбаясь и целуя ее в обе щеки в знак приветствия. Его мать знала Еву с рождения, и он обращался с ней так, словно она все еще маленькая девочка, как в их первую встречу, хотя теперь Еве было уже двадцать три, а Жозефу – двадцать шесть лет.

– Да вот размышляю, пойдет дождь или нет, – ответила она, отстраняясь от него, прежде чем он успел заметить, как она зарделась от его прикосновений.

– Ева. – От того, как он произнес ее имя, ее сердце учащенно забилось. Когда она осмелилась снова посмотреть на него, его взгляд был полон тревоги. – Я искал тебя.

– Зачем? – На мгновение у нее появилась надежда, что он скажет: «Чтобы пригласить на обед». Но нет, мысль абсолютно нелепая. Да и куда они могли пойти? Для людей, которые носили желтые звезды, все заведения были закрыты.

Он наклонился к ней:

– Чтобы предупредить. Говорят, назревает нечто нехорошее. Массовые аресты. В пятницу. – Он горячо дышал ей в ухо. – У них в списке двадцать тысяч евреев, родившихся за границей.

– Двадцать тысяч? Но этого не может быть!

– Еще как может. Моим друзьям стоит верить.

– Твоим друзьям? – Их взгляды встретились. Разумеется, она слышала о подполье, о людях, которые вели подрывную деятельность против нацистов в Париже. Неужели он их имел в виду? Да и кто еще мог обладать такими сведениями? – Почему ты так уверен, что они правы?

– А почему ты в этом сомневаешься? Думаю, тебе и твоим родителям лучше спрятаться где-нибудь в ближайшие несколько дней. На всякий случай.

– Спрятаться? – Отец Евы ремонтировал пишущие машинки, мать подрабатывала портнихой. Денег едва хватало на то, чтобы заплатить за квартиру, и о том, чтобы найти отдельное место для укрытия, не могло быть и речи. – Может, нам сразу снять номер в «Ритце»?

– Ева, это не шутка.

– Я не люблю немцев так же, как и ты, Жозеф, но двадцать тысяч человек? Нет, я в это не верю.

– Тогда просто будь осторожна, малышка. – В это мгновение небеса разверзлись. Жозеф растворился за пеленой дождя, исчез в море зонтиков, раскрывшихся над ведущими от библиотеки дорожками между фонтанами.

Ева выругалась себе под нос. Дождевые капли обрушились на мостовую, заблестевшую в полумраке сумерек, как будто ее полили маслом, и едва Ева сбежала со ступенек, чтобы направиться в сторону улицы дез-Эколь, как сразу же промокла до нитки. Она попыталась натянуть кофту на голову, чтобы защититься от ливня, но звезда, которая была размером с ее ладонь, оказалась прямо над ее лбом.

– Грязная жидовка, – пробормотал проходивший мимо мужчина, чье лицо было скрыто зонтом.

Нет, сегодня Ева не поедет в метро. Она глубоко вздохнула и побежала в сторону реки, над которой, словно глыба, возвышался собор Парижской Богоматери. Домой.

– Как дела в библиотеке? – Отец Евы сидел во главе их маленького стола. Мать, в обтягивающем ее полное тело изношенном хлопковом платье и с вылинявшей косынкой на голове, разливала жидкий картофельный суп – сначала в его тарелку, а затем в тарелку Евы. Они все попали под дождь, и теперь их свитера висели и сушились у открытого окна, а желтые звезды безмолвно взирали на них, как три маленьких солдатика, выстроившихся в шеренгу.

– Все замечательно. – Ева дождалась, пока мать сядет, и только потом приступила к скудной трапезе.

– Не знаю, зачем ты продолжаешь туда ходить, – удивилась Евина мама. Она поднесла ко рту ложку с супом и сморщила нос. – Тебе все равно не позволят защититься.

– Все еще изменится, mamusia[3]. Я в этом уверена.

– Твое поколение такое оптимистичное, – вздохнула ее мама.

– Ева права, Файга. Рано или поздно немцам придется отменить эти правила. Они совершенно бессмысленные. – Отец Евы улыбнулся, но они все понимали, насколько фальшивой была эта улыбка.

– Спасибо, tatuś[4]. – Ева и ее родители до сих пор ласково обращались друг к другу по-польски, хотя Ева родилась в Париже и никогда не бывала на родине своих родителей. – Как ты сегодня поработал?

Отец посмотрел на свою тарелку с супом.

– Месье Гужон не знает, как долго еще он сможет платить мне жалованье. Возможно, нам придется… – Он быстро взглянул на мамусю, а потом на Еву: – Возможно, нам придется покинуть Париж. Если я потеряю эту работу, то никуда больше не смогу устроиться.

Ева понимала, что рано или поздно этот момент наступит, и все равно эти слова прозвучали для нее как удар в живот. Она знала, что, если они уедут из Парижа, она уже никогда не вернется в Сорбонну и не защитит диплом по английской литературе, над которым так усердно работала.

Над отцом уже давно нависла угроза увольнения, еще с того момента, как немцы стали систематически исключать евреев из французского общества. Но его репутация лучшего во всем Париже мастера по починке пишущих машинок и мимеографов до сих пор спасала его, хотя ему и не позволяли больше работать в государственных учреждениях. Однако месье Гужон – его старый начальник – сжалился над ним и платил за сторонние заказы, которые отец Евы обычно выполнял дома. Сейчас в гостиной стояло одиннадцать пишущих машинок в разной степени разобранности, а значит, впереди его ждала долгая рабочая ночь.

Ева глубоко вздохнула и попыталась найти хоть что-то хорошее в сложившейся ситуации.

– Может, это и к лучшему, если мы уедем, папа.

Он удивленно посмотрел на нее, мать молчала.

– К лучшему, słoneczko? – Отец всегда называл ее так. По-польски это означало «солнышко», и ей стало интересно, понимал ли он, сколько горькой иронии заключалось теперь в этом обращении. Ведь что такое солнце, как не желтая звезда?

– Понимаешь, я сегодня встретила Жозефа Пелетье…

– Ах, Жозеф! – перебила ее мать, прижимая к щекам ладони, как влюбленная школьница. – Такой красивый мальчик! Он наконец-то пригласил тебя на свидание? Я всегда надеялась, что вы когда-нибудь поженитесь.

– Нет, мамуся, дело не в этом. – Ева переглянулась с отцом. Похоже, мамуся была до абсурда зациклена на желании подыскать дочери подходящую партию, и это в самый разгар войны. – Он искал меня, так как хотел кое о чем рассказать. До него дошли слухи, что в ближайшие несколько дней планируется облава, в списках – двадцать тысяч евреев, родившихся за границей.

Мать Евы нахмурилась:

– Но это какой-то вздор. Что они будут делать с двадцатью тысячами таких, как мы?

– Но он так сказал. – Ева посмотрела на отца, который до сих пор не проронил ни слова. – Татуш?

– Конечно, это пугающее известие, – сказал он после долгой паузы, очень медленно, обдумывая каждое слово. – Но мне кажется, Жозеф из тех, кто любит все преувеличивать.

– Нет, что ты! Он очень милый молодой человек, – тут же возразила ему жена.

– Файга, он так расстроил Еву и ради чего? Хотел, гордо выпятив грудь, показать, что у него с ней много общего? Хороший молодой человек так бы не поступил. – Отец повернулся к Еве: – Солнышко, я не собираюсь пренебрегать словами Жозефа. И я соглашусь, что-то действительно назревает. Но за этот месяц до меня доходило с дюжину разных слухов, и этот – самый невероятный. Двадцать тысяч? Такого быть не может!

– А если он все-таки прав?

Ничего не ответив, отец встал из-за стола и через несколько секунд вернулся, держа в руке небольшую напечатанную листовку, и вручил ее Еве; та тут же пробежала ее глазами. «Примите все меры, чтобы найти укрытие… Сражайтесь с полицией… Попытайтесь убежать».

– Что это? – шепотом спросила она, отдавая листовку матери.

– Вчера просунули нам под дверь, – ответил отец.

– Почему ты нам не сказал? Это похоже на предупреждение, и то же самое мне сообщил Жозеф.

Он медленно покачал головой:

– Это уже не первая такая листовка, Ева. Немцы правят нами не только с помощью оружия, но и страха. Если мы будем прятаться после каждого ложного предупреждения, они победят, не так ли? Они лишат нас уверенности в завтрашнем дне, ощущения благополучия. Я не допущу этого.

– Как бы там ни было, но мы не сделали ничего плохого, – вмешалась мать. – Мы приносим пользу обществу.

– Не думаю, что в конечном счете это будет иметь какое-то значение. – Отец наклонился и похлопал Еву по руке, а затем коснулся щеки матери. – Но сейчас нам нечего бояться. Так что давайте доедать суп, пока не остыл.

Ева уже потеряла всякий аппетит. Она возила кусочками картошки по тарелке, и ее желудок сжимался от тревоги, которую не смогли развеять слова отца.

Позже вечером, после того как мамуся пошла спать, отец нашел Еву в их маленькой библиотеке рядом с гостиной. Полки книжного шкафа были до отказа набиты книгами, которые они оба очень ценили. Он привил ей любовь к чтению, и это стало одним из величайших даров, который могут преподнести родители своим детям, – ведь, сделав это, он открыл перед ней целый мир. Вечерами Ева с отцом читали вместе в приятной тишине, но сегодня Ева была слишком расстроена. Сев на кушетку, она стала рисовать в своем блокноте. Эта привычка появилась у нее еще в детстве: когда она была взволнованна, то начинала рисовать людей и окружающие ее предметы, чтобы немного успокоиться.

– Солнышко, – тихо сказал отец.

Она подняла глаза, и карандаш замер над подробным эскизом скромной люстры, висевшей у нее над головой.

– Я думала, ты лег спать, татуш.

– Мне не спится. – Он сел рядом с ней. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Если немцы придут за нами с матерью, я хочу, чтобы ты немедленно отправилась к месье Гужону.

Ева с удивлением посмотрела на него.

– Ты же сказал, что не веришь Жозефу.

– Не верю. Но сейчас постоянно происходят ужасные события. Я буду дураком, если притворюсь, что с нами ничего подобного не может случиться. Но ты, солнышко, не должна пострадать. Ты – француженка. Если нас схватят, беги, пока не станет хуже.

– Татуш…

– Если сможешь, постарайся добраться до свободной зоны… до Швейцарии, там ты будешь в безопасности. Дождешься конца войны. А потом мы приедем к тебе.

Неожиданно она оцепенела от огорчения. Свободная зона? Ее граница пролегала через много километров к югу от Парижа – немцы разрезали страну пополам, согласившись оставить одну половину французам. Швейцария вообще, казалось, находилась в каком-то другом мире.

– Почему мы не можем уехать все вместе? Прямо сейчас?

– Потому что мы сразу привлечем к себе внимание. Я хочу, чтобы ты была готова к тому, что однажды тебе, возможно, придется уехать. Тебе понадобятся документы, в которых не будет указано, что ты еврейка. Месье Гужон поможет тебе.

У Евы перехватило дыхание.

– Так ты уже говорил с ним?

– Да, Ева, и я заплатил ему. Отдал все свои сбережения. Он пообещал мне. У него есть все необходимое, чтобы приготовить для тебя поддельные документы. Это позволит тебе уехать из Парижа.

Она заморгала, пытаясь сдержать слезы.

– Я никуда не уеду без тебя, татуш.

Он взял ее за руки.

– Ты должна, Ева! Обещай, что в случае необходимости ты так и поступишь.

– Но…

– Я хочу, чтобы ты дала мне слово. Я не выживу, если не буду знать, что ты делаешь все для своего спасения.

Она посмотрела ему в глаза.

– Я обещаю. Но, татуш, у нас ведь еще есть время, правда? Придумать план, который позволит нам всем вместе уехать в свободную зону.

– Конечно, солнышко. Конечно. – Но он отвернулся. А когда снова посмотрел на нее, в его взгляде сквозило глубокое мрачное отчаяние, и Ева поняла, что отец сам не верил своим словам.

Два дня спустя в начале пятого утра в их дверь постучали в первый раз. Ева крепко спала, ей снился свирепый дракон, кружащий над замком. Когда она вынырнула из ночного кошмара, ее грудь сжало от страха. «Жозеф был прав. Они здесь».

Она слышала, как отец идет по квартире, его шаги были медленными и размеренными.

– Татуш! – крикнула она, хватая халат и втискивая ноги в стоптанные кожаные ботинки, которые в последний год держала рядом с кроватью на случай, если придется бежать. Что еще ей понадобится, если к ним действительно придут немцы? Стоит ли собрать вещи? Хватит ли ей на это времени? Почему она не послушалась Жозефа?

– Татуш, я прошу тебя! – крикнула она, когда стук шагов отца смолк. Ей хотелось сказать ему, чтобы он подождал, остановил время, задержался в том мгновении, когда еще ничего не произошло, но она не могла найти слов. Она вышла из спальни в гостиную. И в этот момент увидела, как отец открывает дверь.

Ева, набросив халат, стала ждать, что немцы, которые наверняка стояли по другую сторону двери, будут лающими голосами отдавать приказы. Но вместо этого она услышала женский голос. А когда отец отошел в сторону, заметила, что его лицо немного посветлело. Через секунды мадам Фонтен – их соседка, живущая в конце коридора, – вошла за ним в квартиру со скорбным выражением лица.

– Папа? – спросила Ева, когда он обернулся. – Так это не немцы?

– Нет, солнышко. – Морщины на его лице еще не расслабились окончательно, и Ева поняла, что он по-прежнему напуган, как и она. – У мадам Фонтен заболела мать. Она хотела узнать, сможешь ли ты или твоя мама посидеть с ее дочерьми, пока она отведет ее к доктору Патеноду.

– Симона и Колетт спят, они не доставят особых хлопот, – сказала мадам Фонтен, отводя взгляд. – Им всего два и четыре годика.

– Я знаю, сколько им лет, – холодно сказала Ева. За день до этого Ева увидела девочек в парке. Она наклонилась к ним и поздоровалась. Старшая из них, Колетт, начала весело щебетать о бабочках и яблоках, но тут откуда ни возьмись появилась мадам Фонтен и быстро увела девочек прочь. Когда они скрылись за углом, Ева услышала, как мадам Фонтен внушала им, что общаться с евреями опасно.

– Я стучалась в другие квартиры, но мне больше никто не открыл. Пожалуйста. Я не обратилась бы к вам, если бы не возникла такая необходимость.

– Конечно, мы присмотрим за вашими дочерьми. – Мать Евы появилась из спальни, она уже переоделась, вместо ночной рубашки на ней было простое хлопковое платье и кофта. – Мы же с вами соседи. Ева, ты пойдешь со мной. Ты ведь не возражаешь, милая?

– Да, конечно, мамуся.

Отец девочек ушел на фронт и, возможно, погиб. Больше у них никого не было.

– Ева, скорее одевайся. – Мать Евы повернулась к мадам Фонтен. – Идите. И не волнуйтесь. С вашими дочками все будет хорошо.

– Спасибо, – сказала мадам Фонтен, по-прежнему не глядя им в глаза. – Я постараюсь вернуться поскорее. – Она сунула ключ в руку мамуси и ушла, прежде чем они успели еще что-либо ей сказать.

Ева быстро надела платье, которое носила днем ранее, пригладила волосы и вышла в гостиную к родителям.

– Вы ведь знаете, как мадам Фонтен относится к евреям? – не удержалась она от вопроса.

– Половина Парижа разделяет ее чувства, – устало ответила мать. – Но если мы будем сторониться их, если утратим великодушие, то позволим им уничтожить себя. Этого нельзя допустить, Ева. Нельзя.

– Я понимаю, – вздохнула она и поцеловала на прощание отца. – Татуш, иди спать. Мы с мамусей справимся.

– Молодец, дочка, – сказал он, целуя ее в щеку. – Присмотри за своей матерью. – Он нежно поцеловал мамусю и закрыл за ними дверь, когда они вышли в коридор. Замок тихо защелкнулся за их спинами.

Два часа спустя, когда Колетт и Симона все еще спали в своих кроватках, а мамуся тихо посапывала рядом на диване в квартире мадам Фонтен, Ева тоже начала дремать, но громкий стук в коридоре разбудил ее. Через щелку в шторах уже начали пробиваться первые слабые лучи солнца. Вероятно, вернулись мадам Фонтен с матерью.

Ева осторожно встала с дивана, стараясь не разбудить мамусю. На цыпочках она подошла к двери и посмотрела в глазок, ожидая увидеть мадам Фонтен, перебирающую в руках ключи. Вместо этого она увидела нечто такое, что заставило ее ахнуть и в ужасе отпрянуть назад. Дрожа, она заставила себя снова посмотреть в глазок.

В коридоре напротив двери их квартиры, находившейся чуть дальше по коридору, стояли трое французских полицейских. Снова раздался тот же громкий стук, который разбудил ее: полицейский в форме колотил в их дверь. «Нет, татуш! – мысленно прокричала она. – Не открывай!»

Но дверь распахнулась, и появился отец, на нем был его лучший костюм, желтая звезда аккуратно прикреплена с левой стороны. Один из полицейских, державший в руках стопку бумаг, что-то сказал ему, но что именно, Ева не разобрала. Прижавшись ухом к двери, она кусала губы так сильно, что почувствовала вкус крови.

– Где ваша жена? – Ева услышала, как низкий голос задал этот вопрос. Другой офицер вошел в квартиру, оттолкнув отца в сторону.

– Моя жена? – Голос отца звучал на удивление спокойно.

– Файга Траубе, сорока восьми лет, родилась в 1894 году в Кракове. – Голос мужчины был напряженным от нетерпения.

– Да, конечно. Она сейчас присматривает за детьми больной подруги.

– Где? По какому адресу?

– К сожалению, я не знаю.

– Хорошо, когда она вернется?

– Этого я вам тоже не могу сказать.

Ева слышала, как полицейские о чем-то тихо переговаривались друг с другом. Офицер, заходивший к ним в квартиру, появился на пороге и покачал головой.

– А ваша дочь? – снова спросил первый полицейский еще более сердитым тоном. – Ева Траубе? Двадцати трех лет?

– Она с матерью. – Тон отца внезапно стал ледяным. – Но она родилась здесь, во Франции. Вы не должны ее беспокоить.

– Она в нашем списке.

– Ваш список ошибочен.

– Мы никогда не ошибаемся.

– Неужели вы и правда считаете, что поступаете правильно? – возмутился отец, повышая голос, и Ева услышала глухой удар и резкий вздох. Она снова решилась посмотреть в глазок и увидела, что отец зажал рукой нос. Один из полицейских ударил его. Ева стиснула кулаки, глаза защипало от слез, и она опять прижалась ухом к двери.

– Хватит дерзить нам. Пойдешь с нами, – сказал один из них. – Или, если хочешь, пристрелим тебя прямо здесь. Если в поезд погрузят на одного еврея меньше, я не сильно расстроюсь.

Ева подавила вздох потрясения.

– Разрешите мне собрать вещи, – сказал ее отец.

– О, не волнуйся. Мы вернемся и заберем все, что у тебя тут есть ценного.

Отец не ответил, Ева опять посмотрела в глазок и увидела, как он закрыл за собой дверь квартиры. Один раз он оглянулся через плечо и посмотрел на дверь в квартиру Фонтенов. Знал ли он, что она наблюдала за ним? Что она все слышала?

Но это было уже неважно. Не успела она и глазом моргнуть, как татуш скрылся из вида, а минуту спустя тяжело хлопнула входная дверь дома. Ева подбежала к окну, чуть отодвинула задернутые шторы и посмотрела вниз на улицу, заполненную темными полицейскими фургонами и целым роем людей в форме. Они выводили из домов мужчин, женщин и детей: некоторые были удивлены, другие – рассержены, третьи – плакали. Ева узнала Бибровских: двух маленьких ребятишек, Анри и Алину, и их родителей, Анну и Макса, а также Кросбергов – пожилую пару, живущую в доме напротив, они всегда махали ей рукой, когда она утром шла в университет.

Ева, зажав рукой рот, чтобы заглушить рыдания, смотрела, как ее отца подтолкнули к фургону. Из кузова появилась рука, которая затащила его внутрь. Но прежде чем исчезнуть из вида, он посмотрел на дом, и Ева прижала ладонь к холодному стеклу. Он кивнул. И Ева решила, что отец увидел ее и воспринял ее молчаливый взмах рукой как обещание: она позаботится о мамусе, пока он не вернется.

– Ева? – Глухой и хриплый голос матери раздался у нее за спиной из темной комнаты. – Что ты там делаешь?

Ева проследила за уезжающими фургонами и только потом повернулась к матери.

– Папу увезли, – прошептала она. – Полиция… – Она не смогла закончить фразу.

– Что? – Мать вскочила с дивана и бросилась к двери. – Куда? Мы должны пойти за ним. Ева, почему ты меня не разбудила? – сдавленным голосом бормотала она, тщетно пытаясь открыть замок. Но ее руки дрожали, и Ева подбежала к ней в тот момент, когда она упала на пол, а ее тело затряслось от рыданий. – Почему, Ева? Почему ты не остановила их? Что ты натворила?

Еву мучили угрызения совести.

– Мамуся, – тихо сказала она, пока мать плакала навзрыд в ее объятьях, – они ведь приходили еще и за тобой тоже. И за мной.

Мамуся всхлипнула.

– Этого не может быть. Ты – француженка.

– Я – еврейка. Они так считают.

В этот момент из комнаты девочек раздался пронзительный крик:

– Мама? Мама, ты где? – Это был тоненький и напуганный голос старшей из них – Колетт.

Мамуся с болью посмотрела на Еву.

– Мы должны пойти за отцом, – прошептала она и крепко стиснула руку дочери. – Мы должны спасти его.

– Не сейчас, – твердо ответила Ева, когда Колетт снова стала звать маму. – Сначала нужно придумать, как спасти самих себя.

Глава 3

Час спустя наступил рассвет и принес с собой безмолвный хаос. Улица под окнами квартиры Фонтенов заполнилась людьми, но тишина стояла почти абсолютная. Соседи собирались кучками, перешептывались, и ни на ком из них не было желтых звезд. Этой ночью из квартала Маре исчезли все евреи.

– Мы должны найти отца, – сказала мать Евы, обхватив себя руками и раскачиваясь на диване.

Две маленькие девочки, все еще одетые в ночные рубашки, сидели на полу и удивленно смотрели на нее. Наконец Ева глубоко вздохнула, отвернулась от окна, прошла по комнате и опустилась на колени между ними. Одной рукой она обняла Колетт, другой – Симону.

– Никуда мы не пойдем, – сказала она наигранно веселым голосом, крепко сжимая плечи девочек. – Сначала дождемся возвращения мадам Фонтен.

– Когда придет мама? – захныкала Колетт. Она чувствовала атмосферу страха, пропитавшего комнату, но не понимала, что происходит.

– Скоро, моя дорогая. – Ева натянуто улыбнулась. – Не стоит волноваться.

– А почему мадам Траубе так боится?

Ева посмотрела на мать, которая была бледной, как неиспеченный багет.

– Она не боится, – сказала Ева достаточно твердо, чтобы привлечь внимание матери. Мамуся подняла на нее глаза и посмотрела отсутствующим взглядом, а Ева добавила:

– Просто плохо себя чувствует. Правда, мамуся? – Но ее мать так ничего и не ответила.

Колетт на мгновение заглянула Еве в глаза, и тревога исчезла с ее лица.

– Может, мне что-нибудь принести для нее, чтобы развеселить?

– Какая чудесная мысль, Колетт. И почему бы тебе не взять с собой Симону?

Колетт кивнула с серьезным видом, взяла сестру за руку и повела ее в их комнату.

Как только девочки скрылись из вида, Ева обратилась к матери:

– Ты должна собраться.

– Но отец…

– Его увезли, – твердо сказала Ева, хотя ей не удалось унять дрожь в голосе. Страх всегда находит щелочки, через которые ему удается прорваться наружу. – Мы обязательно придумаем, как добиться его освобождения. Обещаю. Но если и нас тоже арестуют, мы ничего не сможем предпринять.

– Но…

– Я прошу тебя. Я должна выяснить, как…

– Мадам Траубе? – Голос Колетт прервал их тихий диалог, они обернулись и увидели, что четырехлетняя девочка стояла в дверях с бумажной короной на голове, а в руках держала маленькую металлическую тиару. Колетт подняла ее вверх. – Когда мне бывает грустно, я иногда играю в переодевания. Хотите, вы будете принцессой, а я – королевой?

– Переодевание? – с удивлением спросила мамуся.

– Это такая игра, когда вы притворяетесь кем-нибудь другим. – Колетт нахмурилась. – Мадам Траубе, неужели вы не знаете про игру в переодевания?

Мамуся ничего не ответила, но Еву вдруг осенило.

– Ну конечно, – пробормотала она, и ее сердце учащенно забилось. Она вспомнила, что отец говорил ей про месье Гужона. Если отец заплатил своему начальнику, чтобы он помог ей, разумеется, он придумает что-нибудь и для мамуси. Они с мамусей станут другими людьми, по крайней мере, по документам – это ведь так похоже на игру в переодевания. Только ставки в ней невероятно высоки.

– Мадемуазель Траубе, а вы не хотите тоже поиграть?

Ева опустилась на колени рядом с девочкой.

– Нет, Колетт, но ты дала мне замечательную идею. Присмотрите за мадам Траубе, хорошо? – Она обернулась к матери и добавила: – Мамуся, если придет мадам Фонтен, все равно оставайся в ее квартире, что бы она ни говорила. Я постараюсь вернуться как можно быстрее.

– Но куда ты собралась?

– Я должна встретиться с человеком, который нам поможет.

Вернувшись в свою квартиру, Ева на ощупь пробиралась в темноте, радуясь тому, что сквозь шторы проникало немного солнечного света и она могла видеть очертания мебели. Ева так хорошо знала обстановку в комнатах, что в нормальных обстоятельствах смогла бы пройти по ним в кромешной тьме, но теперь у нее кружилась голова и она не доверяла себе. Кроме того, она не доверяла соседям, которые могли выдать ее, если бы услышали, как она ходит по комнатам, в которых никого не должно быть.

Неужели кто-то из них донес на ее семью? Еще можно было понять, как в списках тех, кого должны были отправить в трудовой лагерь, оказались ее родители, иммигрировавшие из Польши, когда им было по двадцать с небольшим лет; ведь Жозеф предупреждал ее насчет евреев, родившихся за границей. Но кто добавил в список и ее имя? Тот, кто хотел, чтобы и она исчезла и квартира освободилась? Траубе жили здесь больше двадцати лет, и, бесспорно, их квартира была одной из лучших в доме – в два раза больше почти всех остальных квартир. Могла ли зависть и алчность превратить кого-то из соседей в предателя?..

Ева прогнала от себя эти мрачные мысли. У нее не было времени предаваться гневу. Нет, ее единственная задача заключалась в том, чтобы увезти мать в безопасное место как можно дальше от Парижа. После облавы они, разумеется, не могли больше ходить с желтыми звездами на груди, но и просто избавиться от них было еще опаснее. Если они пойдут на этот риск, то после встречи с французским полицейским или немецким солдатом, который попросит у них документы, их могут тут же арестовать за то, что они оставили свои звезды дома. Нет, они должны стать абсолютно другими людьми. Ключ к спасению находился в любой из этих безмолвных громоздких пишущих машинок, которые заполняли их гостиную.

Она отнесет одну из них месье Гужону, это станет ее пропуском в префектуру. Папа говорил, что его старый начальник обещал изготовить для нее поддельные документы. Она должна убедить его сделать такие же для мамуси. Это была их единственная надежда.

Ева тихо прошла в родительскую спальню, где взяла три самых лучших платья матери, несколько блузок и юбок, запасные туфли и тяжелое пальто, хотя июль выдался знойным. Но кто знает, сколько им придется скрываться? Она положила все вещи в потертый семейный кожаный чемодан.

В своей комнате она взяла три платья, брюки, юбку, несколько блузок, пальто и ботинки и также сложила их в чемодан. Затем нашла carte d’identité[5], на котором жирными заглавными буквами было отпечатано слово JUIVE[6]. Удостоверение ее матери выглядело еще хуже, на нем была еще отметка о том, что она – еврейка, родившаяся за рубежом, и ей запрещены перемещения.

Она закрыла чемодан и вернулась в гостиную, где положила одну из машинок в чехол, заткнув под нее удостоверения личности, принадлежавшие ей и матери. Возможно, они понадобятся месье Гужону, когда он будет изготавливать для них поддельные документы.

Оставив чемодан в прихожей, она закрыла дверь квартиры и быстро направилась к лестнице, низко опустив голову. Ее рука так сильно сжимала ручку чехла пишущей машинки, что побелели костяшки. Ева сильно рисковала, выходя на улицу без звезды. Но она рассчитывала, что полицейские, занятые арестами других евреев, не обратят на нее особого внимания, тем более если она будет держаться уверенно. В конце концов, какой еврейке придет сейчас в голову направиться в самый центр Парижа, да еще и с улыбкой на губах?

Еве понадобилось двадцать минут, чтобы спокойным шагом – что давалось ей с большим трудом – добраться до высокого здания префектуры полиции на острове Сите посреди Сены. В этом здании также располагалась городская администрация. Именно здесь работал ее отец до того, как были приняты первые антисемитские законы. И именно здесь, без сомнения, организовали сегодняшний ночной налет. Она входила в чрево чудовища, но другого выхода не было.

Она обернулась и, запрокинув голову вверх, посмотрела на величественно возвышающиеся у нее за спиной две башни собора Парижской Богоматери. Открыв дверь префектуры и входя внутрь, Ева подумала о работающем тут каждый день руководстве полиции. Особенно о тех, кто распорядился этой ночью собрать всех евреев и увезти их, словно мусор, – как они могли творить подобные злодейства в тени Божьего дома?

– Мадемуазель? – Голос, прозвучавший слева, едва она закрыла дверь, заставил ее вздрогнуть. Она обернулась и нервно сглотнула – прямо перед ней стоял немецкий солдат.

– Да, месье? – Она задрожала и покрылась испариной.

Он смотрел на нее не столько подозрительно, сколько устало.

– Куда вы идете? – спросил он с сильным немецким акцентом. Ева замешкалась с ответом, а он окинул ее взглядом с ног до головы, задержавшись на выпуклостях груди под платьем. Когда солдат снова поднял глаза на ее лицо, она уже знала, как все это можно обыграть.

Глубоко вздохнув, она одарила его самой очаровательной улыбкой и захлопала ресницами.

– Я и не знала, что ваша форма вблизи выглядит такой красивой, и отглажена она просто идеально. – Солдат покраснел, а она быстро добавила: – Видите ли, отец попросил меня отнести эту пишущую машинку. Он их чинит, но сейчас приболел, а ее нужно вернуть именно сегодня.

Ева задержала дыхание, пока немец, которому на вид было не больше восемнадцати-девятнадцати лет, изучал ее. Если он попросит у нее документы, удостоверяющие личность, или обыщет содержимое чехла, она пропала.

– К кому вы пришли?

– К месье Гужону, он на втором этаже.

– Вы знаете, где его кабинет?

– О да, я здесь уже много раз бывала. – Она говорила правду. Еще подростком, до того, как пришли немцы, Ева любила приходить к отцу на работу после того, как заканчивались уроки в школе. Ей нравилось разглядывать разные печати, ручки, машинки. Месье Гужон часто давал ей стопку листков и карандаш, чтобы занять чем-нибудь, пока отец колдовал над очередной пишущей машинкой. Ева любила делать наброски, и со временем у нее стало так хорошо получаться, что месье Гужон поинтересовался у ее отца, не думает ли она стать художником. Но рисование никогда не было ее страстью, в отличие от книг. И она сказала отцу, что, даже если у тебя что-то хорошо получается, это вовсе не означает, что тебе нужно посвятить этому делу всю свою жизнь. Отец тогда рассмеялся, заметив, что ей очень повезло обладать таким талантом. «Однажды, – сказал он, – ты еще оценишь дары, которыми наградил тебя Бог».

– Хорошо, идите, – сказал молодой немец и снова устало ссутулился.

Ева направилась к лестнице.

– Merci![7] – крикнула она ему через плечо.

Ее сердце все еще колотилось как бешеное, когда она, поднявшись на второй пролет, открыла дверь в кабинет месье Гужона, даже не постучав. Тот в одиночестве сидел за столом. Он поднял глаза, удивленно округлившиеся под косматыми седыми бровями, пока Ева поспешно закрывала за собой дверь.

– Ева Траубе? – спросил он и уставился на нее как на привидение. С момента их последней встречи его волосы поседели еще сильнее, и выглядел он лет на десять старше отца, хотя Ева знала, что они были примерно одного возраста. Под глазами у него залегли темные круги, а щеки обвисли так, будто у них больше не хватало сил держаться на лице.

– Сколько же лет мы с тобой не виделись?

– Месье Гужон, простите, что вот так вломилась к вам.

Он встал и обнял ее.

– Я слышал об облаве и подумал, что, возможно…

– Моего отца арестовали, – твердо сказала она, отстраняясь от него. – Мы с матерью тоже были в списке, но нам повезло – в тот момент мы оказались в другой квартире.

Месье Гужон побледнел и отступил назад.

– Боже мой.

– Месье, у нас мало времени. Я прошу вас, мне нужна ваша помощь. Отец сказал, что обо всем с вами договорился. Что вы можете изготовить для меня поддельные документы. Нам с матерью нужно поскорее уехать из Парижа.

Месье Гужон посмотрел на чехол пишущей машинки в руках Евы, а потом – на дверь у нее за спиной. Наконец, он снова взглянул на нее и поджал губы.

– Но что я могу сделать? Я обещал ему, что помогу только тебе, а не твоей матери.

– Я не могу ее бросить. Это невозможно.

– Ева, она разговаривает с акцентом, и потом, честно говоря, она очень похожа на еврейку. Риск слишком велик. Ее непременно схватят. А потом она выдаст меня…

– Но вы же не откажете нам в помощи? – Панику в душе Евы сменил гнев. – Мой отец много лет проработал у вас. Он был надежным, добрым.

Лоб месье Гужона сжался в гармошку, казалось, еще секунда, и он расплачется.

– Ева, я хочу тебе помочь, но если обнаружится, что я занимался подделкой документов, тем более для польских евреев…

– Вас могут арестовать или даже казнить. Я знаю. – Ева, подойдя к нему поближе, понизила голос. – Месье Гужон, я знаю, о чем прошу вас. Но наш единственный шанс – это выбраться в свободную зону. А потом я постараюсь придумать, как вернуться за отцом.

– Я… я не могу сделать того, о чем ты просишь. – Он отвернулся. – У меня есть жена и ребенок, я должен подумать о них и…

– Мой отец доверял вам. Он отдал последнее, что у нас было.

Месье Гужон глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

– Пожалуйста, месье. – Она подождала, пока он посмотрит на нее. – Я вас умоляю.

Он снова вздохнул:

– Я дам тебе несколько бланков для удостоверений личности, Ева, и еще бланки разрешений на проезд. Это все, что я могу сделать. Ты всегда была хорошей художницей, я этого не забыл.

– Вы… вы хотите, чтобы я сама их подделала? – Заполнить личную информацию: имя, место и дату рождения довольно просто, но как подделать все остальное?

– Но вы же дали слово моему отцу, месье Гужон!

Он проигнорировал ее возмущение и продолжил едва слышным голосом.

– Я постараюсь найти чернила такого же цвета, как и те, что используются на печатях. В шкафу, где хранятся канцелярские материалы, должны быть такие. Но тебе нельзя здесь оставаться. И если кто-нибудь узнает, что ты сделала, я скажу, что ничего не знал. Что ты украла документы.

– Но… – начала было Ева, однако он прошмыгнул мимо нее и выскочил из кабинета. Она осталась одна, тяжело дыша и размышляя о том, что ей делать дальше. Продолжить стоять на своем и умолять о помощи? Она никогда не делала того, что предложил ей месье Гужон.

Несколько минут спустя он вернулся, держа в руках маленький конверт.

– Вот. Здесь все необходимое. Используй как образец твои настоящие документы, возьми какие-нибудь старые фотографии и обрежь их, чтобы вклеить в свидетельства; ваши нынешние наверняка испорчены красными печатями. Я также вложил аннулированное разрешение на проезд, чтобы ты знала, как оно должно выглядеть. Вам с матерью они понадобятся, чтобы выехать в свободную зону. Еще здесь бланк свидетельства о натурализации для твоей матери, чтобы объяснить ее акцент, и бланк свидетельства о рождении для тебя. Их довольно просто будет заполнить.

– Но я не знаю, как…

– Надо спрятать все это под пишущей машинкой, – продолжил месье Гужон, прерывая ее возражения, затем взял чехол с машинкой, поставил к себе на стол и открыл. Осторожно вытащив машинку из чехла, он положил на дно конверт и степлер, поставил машинку сверху и закрыл чехол. И вручил его Еве. – Когда будешь уходить, держись уверенно. Тебя не остановят, а если попытаются, делай вид, что тебя это страшно оскорбляет. Большинство солдат еще совсем мальчишки, они только притворяются грозными.

Она крепко сжала ручку чехла правой рукой.

– Месье Гужон, я не умею подделывать документы! Это невозможно.

– Больше я тебе ничем не могу помочь. Помнишь, что говорил тебе отец? Что Бог наградил тебя даром художника? Тебе выпал шанс этим даром воспользоваться.

В голове крутились тысячи вопросов, но с ее губ в конце концов слетел только один:

– Но… куда нам идти?

Он смерил ее бесконечно долгим взглядом.

– От кузена моей жены я слышал о городе под названием Ориньон, он находится где-то в восьмидесяти километрах к югу от Виши, – быстро проговорил он. – Я слышал, что там дают приют детям, а потом переправляют их в Швейцарию. Возможно, и вам с матерью тоже помогут.

– Ориньон? – Она никогда не слышала этого названия. – Неподалеку от Виши? – Этот город-курорт ассоциировался теперь с марионеточным правительством премьер-министра Филиппа Петена и, без сомнения, кишел нацистами.

– Ориньон – крошечный городок в горах у подножия старых вулканов, он не имеет никакого стратегического значения. У немцев нет причин интересоваться им, а значит, это идеальное место для укрытия. Теперь ступай, Ева, и не возвращайся. Да хранит тебя Бог. Я сделал все, что мог. – Он отвернулся так быстро, что у нее возникло ощущение, будто весь предыдущий диалог был лишь плодом ее воображения.

– Merci, месье Гужон. – Низко склонив голову, она вышла из его кабинета и уверенными шагами спустилась по лестнице, каждый мускул ее тела был напряжен, на лице застыла улыбка. Молодой немецкий офицер все еще стоял внизу, и, когда она проходила мимо, он слегка прищурился.

– Я думал, вы оставите машинку там, – сказал он, вставая перед ней.

– Это другая, ее нужно починить, – без запинки ответила она и снова похлопала ресницами. – Мне нужно идти.

– Почему вы так спешите? – Он снова бесстыдно уставился на ее грудь, как будто Ева была неодушевленным предметом, на который он мог предъявить права и завладеть им.

С трудом сохраняя самообладание, она улыбнулась еще шире:

– Понимаете, у нас столько работы. Наверное, в префектуре сейчас дел невпроворот из-за ночных арестов.

Немец кивнул, но вид у него по-прежнему был хмурый.

– Вы же понимаете, они это заслужили.

Неожиданно ей стало нехорошо.

– Прошу прощения?

– Евреи. Я знаю, что некоторые аресты проводились довольно жестоко, но эти люди опасны.

– Что ж, – сказала Ева, проходя мимо него, – лично я надеюсь, что все вредители, которые оскверняют своим присутствием наш великий город, однажды получат по заслугам.

Немец воодушевленно кивнул:

– Совершенно верно, мадемуазель. Послушайте, сегодня мы с друзьями встречаемся в пять в Латинском квартале в кафе под названием «Малый мост», если хотите, могу угостить вас, выпьем что-нибудь.

– Какое чудесное приглашение. Возможно, я присоединюсь к вам.

Он улыбнулся ей:

– Было бы замечательно.

Ева махнула ему рукой на прощание, ее улыбка была искренней, она ведь знала – если им повезет, то, когда этот немец закажет себе первую кружку пива, они с матерью уже будут ехать в поезде на юг страны.

Глава 4

Двадцать минут спустя Ева снова вошла в их семейную квартиру. Действовать нужно было быстро, пока кто-нибудь из соседей не явился сюда, чтобы поживиться чем-нибудь ценным.

На комоде стояли фотографии в рамках: портрет родителей, сделанный на двадцать пятую годовщину их свадьбы три года назад; улыбающийся отец, который держит два чехла для пишущих машинок; мать на отдыхе в Кабуре – ей тогда было около сорока. Были там и фотографии Евы: во время того же самого отдыха на курорте на побережье Кот-Флёри и еще одна, сделанная четыре года назад после окончания лицея. Она взяла их все и вытащила из рамок.

Отыскав в гостиной ножницы около одной из пишущих машинок, Ева отнесла все на кухню. Она измерила фотографию на удостоверении личности и аккуратно вырезала лицо и плечи матери с памятной фотографии по случаю годовщины свадьбы. Затем то же самое проделала со своими фотографиями, а также с изображениями матери и отца на других снимках.

Ева спрятала удостоверения личности и самодельные фото на документы в чехол машинки и снова закрыла его.

Она в последний раз посмотрела на поднимавшиеся до самого потолка деревянные полки книжного шкафа с прекрасными книгами. Их страницы были полны знаний, которые она с такой жадностью поглощала все эти годы. Большинство из них отец приобрел еще до ее рождения: книги по починке пишущих машинок, медицинские справочники, книги об устройстве Солнечной системы, учебники по химии и даже первое англоязычное издание «Приключений Тома Сойера». Это один из первых романов, напечатанных автором на машинке, и поэтому данное издание имело особую ценность для ее отца. Ева запоем читала все эти книги и копила деньги, чтобы покупать новые. Книги были ее спасением, надежным убежищем, а теперь они будут единственным, что останется от нее в их квартире, куда она, возможно, никогда уже не вернется. «Прощайте», – прошептала она, вытирая слезы.

Ева еще раз обвела взглядом свой родной дом, который она знала с рождения, взяла собранный чемодан, чехол с машинкой и закрыла за собой дверь.

Секунду спустя Ева постучала в дверь квартиры Фонтенов, ей открыла Колетт, глаза девочки были широко распахнуты.

– Где моя мама? – спросила она. – Ее все еще нет, а вы говорили, что она обязательно придет, мадемуазель Траубе!

– Конечно, придет, Колетт, – уверенным голосом сказала Ева, проходя мимо девочки и закрывая за собой дверь. – Не волнуйся. – В конце концов, мадам Фонтен была истинной христианкой. Даже если какой-нибудь офицер попытался бы по ошибке задержать ее вместе с евреями, она, без сомнения, стала бы так громко и возмущенно молиться за его душу, что он убедился бы в ее верности Иисусу еще до того, как она предъявила бы ему свои документы.

Проблема заключалась в том, что совесть не позволяла Еве оставить девочек одних. Им с матерью придется дождаться возвращения мадам Фонтен и лишь после этого совершить свой побег.

Мамуся была там же, где Ева оставила ее два часа назад, – она сидела съежившись на диване и смотрела в пустоту.

– Мамуся? – сказала Ева, подходя к матери и кладя руку ей на плечо. – С тобой все хорошо?

– Она не хочет играть в переодевания, – отчиталась Колетт, когда мамуся не ответила ей.

– Знаешь, Колетт, боюсь, она заболела. Может, вам с сестрой отложить вашу игру в переодевания до возвращения вашей мамы? Вы же не хотите расстроить ее?

– Нет, мадемуазель. – Колетт собрала разбросанные ленты и платья и жестом позвала за собой сестру. Девочки умчались прочь.

Ева склонилась над матерью:

– Мамуся, у меня есть план. Но ты должна взять себя в руки. Нам нужно как можно скорее уехать из Парижа. Займи чем-нибудь девочек, а я все сделаю. И если мадам Фонтен вернется, постарайся отвлечь ее, пока я не закончу.

Мамуся несколько раз удивленно моргнула:

– Что ты собираешься делать?

Ева наклонилась к ней еще ниже:

– Буду готовить поддельные документы.

– Поддельные? Но ты ведь даже не умеешь этого!

Сглотнув слюну, Ева попыталась призвать недостающее ей чувство уверенности.

– Научусь. Но времени у нас мало, поэтому послушай меня. Ты будешь Сабиной Фонтен.

Мамуся удивленно воскликнула:

– Ты хочешь дать мне имя мадам Фонтен?

Ева обдумывала все это с того момента, как вышла из кабинета месье Гужона. Ей нужны были имена реальных людей на случай, если их задержат и какой-нибудь чиновник захочет проверить их документы по картотеке.

– Так будет безопаснее, – сказала Ева. – Необходимо придумать какое-то объяснение для твоего акцента, так что, если кто-нибудь спросит, скажешь, что ты эмигрировала из России в 1917 году, твое настоящее имя было Ирина, но ты сменила его на Сабину. Потом ты вышла замуж за настоящего мужа мадам Фонтен – Жана-Луи Фонтена, подлинного французского патриота, пропавшего без вести на фронте.

Мать в недоумении уставилась на нее:

– А ты?

– Я буду Колетт Фонтен.

– Но настоящая Колетт еще ребенок.

– К тому времени, когда кому-нибудь придет в голову проверить дату ее рождения, мы будем уже далеко.

– Но как ты изготовишь эти документы? – не унималась мамуся.

Ева быстро рассказала матери о своем визите к месье Гужону, о тех бланках и чернилах, которые он ей дал.

– Я постараюсь сделать все, что в моих силах, – закончила она.

– У тебя ничего не получится, – возразила мать.

– Должно получиться, мамуся.

На кухне Ева открыла чехол и, приподняв пишущую машинку, вытащила из-под ее клавиатуры конверт месье Гужона. Внутри находились три бланка удостоверения личности, три бланка разрешения на проезд, бланки свидетельства о натурализации и свидетельства о рождении и четыре ручки: с темно-синими, ярко-голубыми, красными и черными чернилами. Еще одну ценную находку она обнаружила на самом конверте: на нем были приклеены марки с изображением монеты – единственная часть документа, которую невозможно было подделать с таким ограниченным запасом материалов. Теперь ей уже не удалось бы купить марки в табачной лавке, не вызвав подозрений.

Ева, закрыв глаза, шепотом поблагодарила месье Гужона за то, что он все предусмотрел и хоть отчасти, но помог ей. Она разложила перед собой на столе все материалы, а также удостоверения личности, принадлежавшие ей и матери. И глубоко вздохнула. В голове звучали слова отца. «Однажды ты еще оценишь дары, которыми наградил тебя Бог».

Она начала с удостоверения личности матери. Сначала Еве пришлось подделать почерк вечно загруженного работой, но расторопного клерка из префектуры. Она тщательно изучила настоящее удостоверение матери, напомнила себе, что ее плавный аккуратный почерк здесь будет совсем не к месту, и принялась за дело. Ручкой с черными чернилами, которую ей дал месье Гужон, она заполнила бланки небольшими ровными печатными буквами. «Фамилия: Фонтен, урожденная Петрова. Имя: Сабина Ирина. Дата рождения: 7 августа 1894. Место рождения: Москва».

Она продолжила заполнять документ, указала настоящий цвет волос и глаз матери, ее рост и другие сведения. Ева сжала зубы, когда дошла до графы «Нос», которая помогала властям вычислять евреев. Она написала: «средний», затем указала выдуманные адрес и регистрационный номер, закончив большой размашистой подписью того, кто каждый день ставил свое имя под бумагами, решающими судьбы людей.

Откинувшись на спинку стула, Ева с минуту изучала свою работу. Почерк был почти такой же, как на настоящих документах ее матери, по крайней мере, сторонний наблюдатель вряд ли заметил бы подделку. Достав фотографию, которую прежде вырезала из юбилейной фотокарточки, Ева приложила ее к соответствующему месту. Затем она осторожно прикрепила фотографию степлером, который месье Гужон положил ей в чехол машинки, и еще раз посмотрела на документ, проверяя, насколько достоверным он выглядел.

Он был не идеальным, но вполне сносным. Ева прикрепила свою фотографию ко второму удостоверению личности и приклеила на каждый по марке. Потом быстро заполнила удостоверение на имя Колетт Фонтен, родившейся в 1920 году в Париже и обладающей каштановыми волосами, карими глазами и, разумеется, носом среднего размера. К тому времени, когда она закончила подделывать подпись воображаемого клерка, чернила уже достаточно высохли и можно было рисовать поддельные печати. Этот этап работы пугал Еву больше всего – ведь он требовал твердой и легкой руки, и у нее не было права на ошибку. Марки нарисовать от руки Ева не могла – они должны были в точности соответствовать тем маркам, которые продавались на каждом углу, французские полицейские и немецкие солдаты видели их уже тысячу раз.

Она начала со своего удостоверения. Она решила, что даже если и сделает здесь ошибку, то это будет выглядеть все-таки менее подозрительно, чем не совсем правдоподобная печать на удостоверении личности ее матери, родившейся в другой стране. Штемпель на ее настоящем удостоверении был неровный, плохо оттиснутый – вероятно, чернила оказались не особенно свежими. Ева подумала, что подделать такой эффект высыхания она не сможет, но если она в точности нарисует все линии, то печать должна выглядеть как настоящая, хоть и будет немного яркой.

Сначала Ева осторожно вверху и внизу удостоверения нарисовала голубыми чернилами круги и постаралась, чтобы верхний круг слегка задевал ее фотографию, а затем аккуратно нарисовала эмблему Национальной полиции Франции. Сложнее всего было подделать буквы на печати, но Ева успокоилась и стала осторожно выводить их. Закончив, замерла на несколько секунд, чтобы полюбоваться результатом своего труда. Она нарисовала точно такие же печати на удостоверении личности матери, а потом темно-синими чернилами подделала печать с датой. Затем промокнула чернила на обоих удостоверениях полотенцем для рук мадам Фонтен и облегченно вздохнула, увидев, что четкие линии немного смягчились и расплылись, как будто они в самом деле были нанесены резиновыми печатями.

Ева откинулась на спинку стула и принялась рассматривать удостоверения. Она тяжело дышала, но ужас, который сдавливал ей грудь с того момента, когда она увидела, как ее отца уводила полиция, вытеснила легкая, едва уловимая надежда. У нее получилось. Вышло, конечно, не совсем безупречно, но, если документы не будут рассматривать слишком придирчиво, возможно, они сойдут за настоящие.

С разрешениями на проезд все оказалось намного проще: Еве нужно было на пишущей машинке заполнить в бланках только имена, даты и места рождения, профессии, адреса, национальности и так далее. Она быстро достала ее и принялась за дело. Свои художественные навыки ей пришлось применить только в подделке черной печати с гербом Третьего рейха – нацистским орлом. Ева осторожно перерисовала птицу, которая сидела, расправив крылья, на свастике, а затем точно скопировала немецкие буквы, располагавшиеся вокруг рисунка. Рядом с телом орла она постаралась аккуратными печатными буквами скопировать слово Dienststempel[8]. Над графой «Пункт назначения» она немного задумалась, а затем написала название города, которое услышала от месье Гужона: Ориньон. Боже, она ведь, если ее попросят, не сможет даже найти его на карте. Она вообще ничего не знала об этом месте. Но Ева прогнала прочь сомнения, напомнив себе, что месье Гужон не стал бы рисковать и давать ей бланки, чтобы потом обмануть и направить в несуществующий город.

Со свидетельствами о натурализации и рождении было меньше всего проблем – Еве просто нужно было изменить свой почерк, сделав буквы более высокими и узкими, и внести туда ложные сведения. Подделка двух печатей: синей и черной казалась детской забавой после более сложных рисунков, которые ей пришлось изображать на других документах. С этой задачей она справилась быстро.

Ева уже собиралась приступить к подделке документов для отца – эту работу она оставила напоследок, на случай, если не успеет управиться с остальными делами, – когда услышала шуршание в замке входной двери. Она вскочила и спрятала поддельные документы и ручки под блузку, измазавшись синими чернилами.

– Доченьки? – послышался из коридора трубный глас мадам Фонтен сразу же после того, как захлопнулась дверь.

– Мама! – Колетт и Симона бросились в прихожую в объятия матери. В этот момент Ева вышла из гостиной.

Мадам Фонтен посмотрела искоса на Еву и, не сводя с нее глаз, продолжила обнимать девочек.

– Мадемуазель Траубе, вы все еще здесь? – спросила она, когда, наконец, отпустила девочек, сидевших на ее мощных коленях, и поднялась с пола.

– Да, разумеется, – ответила Ева.

Вместо того чтобы поблагодарить ее, мадам Фонтен нахмурилась:

– А ваша мать?

– Я тоже здесь. – Мамуся вышла в коридор из дальней комнаты. Ее глаза были все еще бессмысленными и остекленевшими, а две пряди ее волос заплетены в косички – без сомнения, это сделали девочки. – Мадам Фонтен, с вашей матерью все хорошо?

Мадам Фонтен лишь презрительно фыркнула:

– Здоровье моей матери вас не касается. И я буду благодарна, если вы немедленно освободите мою квартиру.

Мамуся несколько раз удивленно моргнула:

– Я просто хотела вам помочь.

– Мне не нужна помощь от еврейки.

Симона бегала кругами и что-то бормотала себе под нос, но Колетт наблюдала за разговором с таким потрясенным видом, словно она болельщица, которая следит за напряженным матчем на стадионе «Ролан Гаррос».

– Однако сегодня ночью это не помешало вам обратиться к нам за помощью, – резким голосом возразила мамуся. – Ее взгляд был уже не бессмысленным, а холодным, как лед.

– Да. Но теперь из-за вас я попала в неприятное положение – я укрываю беженцев, – возмутилась мадам Фонтен.

Мамуся открыла рот, чтобы ответить, но Ева, быстро подойдя к ней, крепко сжала ее руку.

– Мы уже уходим. Правда, мамуся?

– Почему она ведет себя так, словно мы непрошеные гости? Ведь мы были так добры к ней! – воскликнула мамуся. – И это после того, как полицейские арестовали твоего отца.

– Хотя бы одного из вас они все-таки задержали, – пренебрежительно всплеснула руками мадам Фонтен.

– Да как вы можете… – начала мамуся, но Ева уже тащила ее к двери.

– Мадам Траубе? Мадемуазель Траубе? – спросила Колетт своим тоненьким голоском. – Вы уходите?

– Боюсь, у нас нет другого выхода. – Ева злобно посмотрела на мадам Фонтен. – Похоже, мы слишком задержались здесь.

– Может, вы придете в другой раз и мы с вами поиграем? – спросила девочка, когда Ева прошла мимо нее, продолжая тащить за собой мать. Ева взяла чемодан, но машинку пришлось оставить. Слишком уж она была тяжелой и к тому же могла вызвать подозрения.

– Ох, не думаю, – ответила мадам Фонтен и посмотрела на Еву с самодовольной улыбкой. – Судя по всему, семейство Траубе покидает нас навсегда.

Когда дверь за ними закрылась, Ева вместе с матерью и всеми их немудреными пожитками остались одни в холодном темном коридоре.

– Что мы теперь будем делать? – спросила мамуся.

– Пойдем на вокзал.

– Но…

– Наши документы, конечно, не идеальны, но, по крайней мере, они помогут нам уехать из Парижа. Если на то будет Божья воля.

– А если ничего не выйдет?

– Мы должны верить, – возразила Ева и посмотрела на лестницу. Она не сомневалась, что мадам Фонтен уже звонит в полицию и докладывает, что двум еврейкам удалось сбежать от облавы. – Сейчас у нас нет ничего, кроме надежды.

Глава 5

– Куда мы идем? – слабым голосом спросила Еву мать десять минут спустя. Они быстро шли по улице, опустив головы; Ева несла в одной руке чемодан, а другой держала за руку дрожащую мамусю. День выдался жарким и очень душным, и Ева чувствовала, что вспотела.

– На Лионский вокзал, – ответила Ева. В этот момент они проходили мимо площади Вогезов, где татуш когда-то учил ее кататься на велосипеде. Где много раз поднимал ее, когда она падала и обдирала коленки. Сердце у нее защемило, и она прогнала от себя эти мысли.

– На Лионский вокзал? – повторила мать, тяжело дыша и с трудом поспевая за ней. Она уже распустила неровные косички, которые заплели ей девочки, и теперь волосы спадали свободными волнами и прилипали к шее.

При других обстоятельствах Ева замедлила бы шаг из сочувствия к матери, которая плохо переносила жару и влажность. Но чем дольше они оставались на улице, тем большей опасности подвергали себя. В тот день в Париже было пустынно, поэтому Ева и ее мать могли вызвать излишние подозрения.

– Мы поедем на юг.

– На юг? – задыхаясь, спросила мамуся.

Ева кивнула, и они резко свернули на просторный бульвар Бомарше – Ева всегда его считала красивым. Но сегодня высокие здания по обе стороны от него казались ей стенами, которые удерживали их с мамусей, направляя навстречу неведомой судьбе.

– В город под названием Ориньон.

– Что ты такое говоришь? Твой отец здесь, Ева. А ты предлагаешь уехать в другой город, я о таком городе вообще никогда не слышала. Да как это возможно?

– А так, он арестован, мамуся! – ответила Ева и от раздражения пошла еще быстрее. – И вызволить его мы сможем только после того, как сами спасемся от беды.

– Убежим? – Мать, вырвав у Евы свою руку, повернулась к ней лицом. – Как трусы?

Ева быстро осмотрелась по сторонам. Она заметила мужчину, который наблюдал за ними из окна магазина на другой стороне улицы.

– Мамуся, не будем выяснять здесь отношения. Своим поведением ты вызываешь подозрения.

– Нет, Ева, это ты ведешь себя подозрительно! – Мамуся, схватив Еву за запястье, впилась ногтями ей в кожу. – Сочинила хитроумный план побега, словно мы шпионы из какой-нибудь твоей книжки. Неужели ты думаешь, что мы можем бросить твоего отца?

– Мамуся, ему уже не поможешь.

– Нет, он…

– Ему не поможешь! – У Евы рыдания рвались из горла, но она подавила их и, высвободив руку, снова пошла вперед. Через несколько секунд мать догнала ее. – Я обещаю, что вернусь за ним. Но сейчас нам нужно уехать.

– Ева…

– Поверь мне, мамуся. Я прошу тебя.

Мать замолчала и пошла за ней следом. Только этого Еве и было нужно.

Через пятнадцать минут вдали показалось здание вокзала.

– Веди себя так, словно ничего не случилось, – прошептала матери Ева. – Мы французы, представители среднего класса, и нас совершенно не волнует то, что произошло сегодня ночью.

– С какой, однако, легкостью ты поворачиваешься спиной к своему народу! – пробурчала мать.

Ева постаралась не обращать внимания на ее слова, но они острой иглой вонзились ей в сердце и отзывались болью, пока она шла к вокзалу.

– Мы обе работаем секретарями. Ты – русская эмигрантка, а я – твоя дочь. Мой славный отец француз – твой муж – не вернулся с фронта. И у нас есть опасения, что он погиб.

– Да, Ева, давай притворимся, что твой отец умер! – с яростью возмутилась мамуся.

– Мамуся, ну послушай же меня! От этого зависят наши жизни. Мы купим билет до Клермон-Феррана через Виши.

– Виши?

– Я посмотрела карту. Это самый быстрый путь до Ориньона.

– Что это за место?

– Там живет твоя сестра Ольга, – решительно сказала Ева. – Она заболела и попросила тебя помочь ей приглядеть за ее тремя детьми.

Мамуся лишь удивленно выпучила глаза.

– Мамуся, это серьезно. Ты должна запомнить все, что я говорю.

– Но почему именно в Ориньон? Я никогда о нем не слышала.

– Там живут люди, которые помогают евреям перебраться в Швейцарию.

– Швейцарию? Но это просто смешно. Если город, про который ты говоришь, находится рядом с Виши, то от него до швейцарской границы около трехсот километров.

Такая мысль тревожила и Еву, но она старалась не сосредотачиваться на ней. Может быть, именно поэтому тот город и считался идеальным укрытием.

– Мамуся, это наш единственный шанс на спасение.

– Так теперь ты хочешь, чтобы мы уехали из Франции без твоего отца? – с обидой спросила мамуся, повышая голос.

– Нет, – ответила Ева. – Я хочу найти людей, которые нам помогут его освободить.

В 14:05 поезд отошел от станции на Лионском вокзале, переехал через реку Марна рядом с тем местом, где она впадала в Сену, и, пыхтя, направился на юго-восток – и только тогда Ева смогла наконец перевести дух. Купить билет оказалось намного проще, чем она ожидала: кассир лишь мельком взглянул на их документы и, зевнув, вернул их обратно. Ева подумала, что поимка беглецов не входила в его обязанности. Но молодой немецкий солдат, который проходил по вагону вскоре после того, как Ева с матерью сели в поезд, тоже без особого интереса проверил документы и молча вернул их обратно. Когда поезд набрал скорость и, выехав из пригорода Парижа, помчался по сельской местности, Ева позволила крошечной надежде поселиться у нее в душе, а вместе с надеждой пришла и легкая гордость за мастерски проделанную работу.

А потом она увидела, что сидевшая рядом с ней мать, прижавшись лбом к стеклу, плачет, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий, и напряжение снова охватило Еву.

– Мамуся, – пробормотала она, стараясь говорить как можно тише. Вагон был полупустым, большинство пассажиров увлеченно читали книги или газеты, но кто-нибудь из них в любой момент мог что-то заметить.

– Пожалуйста, перестань. Ты привлекаешь к нам внимание.

– И что с того? – прошипела мамуся, поворачиваясь к Еве. Ее глаза горели возмущением. – Мы только обманываем себя. Нам не удастся убежать.

– Мы должны сделать это, мамуся. Смотри, нам уже удалось уехать из Парижа.

– Они найдут нас, где бы мы ни были. Мы же не можем просто исчезнуть. Как мы будем питаться? Где жить? Откуда возьмем карточки на продукты? Чистое безумие. Лучше бы остались. По крайней мере, в Париже у нас есть знакомые.

– Да, но про нас знает слишком много людей, – напомнила ей Ева. – И невозможно понять, кому стоит доверять, а кому – нет.

Мамуся покачала головой:

– Это ошибка. Ты просто воспользовалась моим горем и убедила меня.

– Мамуся, я не хотела… – Голос у Евы сорвался, ее захлестнуло чувство вины. Она так спешила поскорее уехать, найти способ, как выбраться из города, и ей даже в голову не пришло, что, возможно, гораздо безопаснее было бы остаться. А вдруг мать права?

Поезд по-прежнему мчался на юг – через мосты над стремительными реками, набирая скорость, пересекал пустынные фермерские земли, и в конце концов мамуся уснула, тихо посапывая рядом с дочерью. Но слишком взбудораженная Ева никак не могла расслабиться. Она приняла решение за них обеих, и, если их схватят, виновата будет она. Возможно, им стоило остаться дома, где они могли рассчитывать на помощь друзей. Но кто стал бы рисковать ради них? Теперь они в бегах, нравилось им это или нет. Даже месье Гужон, который всегда казался ей достойным человеком, постарался поскорее от них отделаться.

Когда поезд остановился на полчаса в Мулене, в вагон вошли два десятка немецких офицеров и стали проверять документы, но вид у них был скучающий и усталый. Молодой темноволосый немец с румяными щеками мельком взглянул на разрешения на выезд Евы и ее матери, а затем перевел взгляд на ряд позади них. Ева облегченно вздохнула – до этой минуты, она, не отдавая себе в этом отчета, сидела, задержав дыхание. Однако полностью расслабиться она смогла лишь после того, как немцы вышли и поезд двинулся дальше.

– Так это и есть «Свободная Франция»? – пробормотала мамуся, когда час спустя поезд замедлил ход и стал подползать к Виши. Город даже в вечерних сумерках выглядел красиво. Корзины на окнах были полны цветов, а великолепные здания девятнадцатого века величественно устремлялись в самое небо. Они остановились посередине железнодорожных путей, и Ева стала высматривать в окно немецких солдат, но увидела лишь патрульных полицейских, французов. Однако, с другой стороны, именно французские полицейские приходили за ее отцом прошлой ночью. Никому нельзя доверять.

Поезд снова двинулся. Ева смотрела в окно, надеясь увидеть дворец, в котором разместились Петен и его министры после того, как они покинули Париж. Но перед ней проносились лишь парки, жилые дома и кафе. Когда поезд пересек реку Алье, протекавшую среди виноградников, начали сгущаться сумерки. После короткой остановки в Рьоме они продолжили движение на юг, и к этому времени за окнами уже совсем стемнело. Около девяти вечера поезд вздрогнул и наконец-то остановился под низкими сводами вокзала города Клермон-Ферран.

– И что теперь? – спросила мамуся, как только они вышли из поезда вместе с еще двумя дюжинами пассажиров. – Уже поздно, и автобусы вряд ли ходят.

Ева глубоко вздохнула. Даже после того, как им удалось выбраться на не оккупированную французскую территорию по поддельным документам, ей казалось, что самая опасная часть их путешествия только начинается.

– Будем ждать.

– Чего?

– Утра. – На станции было тихо, но Ева и ее мать были не единственными, кому пришлось провести эту ночь на жестких деревянных лавках. Почти половина пассажиров, которые приехали с ними на поезде, также расположились на платформе. Они клали под головы чемоданы и сумки, и, несмотря на теплую погоду, накрывались пальто, как одеялами. – Мамуся, попробуй уснуть. Я прослежу, чтобы ничего не случилось.

На следующий день ближе к вечеру Ева и ее мать наконец-то сели в автобус до Ориньона. Поездка заняла около полутора часов. Сначала они ехали по улицам мимо старых каменных домов, а затем – через зеленый лес и фермерские угодья.

Ориньон располагался на вершине холма и был окружен густым сосновым лесом. Когда автобус въехал в город и стал подниматься вверх по склону, до предела напрягая двигатель, Ева заметила очертания высокой горной гряды на западе. Она прижалась лбом к стеклу и разглядывала окутанные туманом склоны, пока автобус не свернул за угол, не замедлил ход и не остановился, завизжав тормозами, на маленькой площади, которую со всех сторон окружали невысокие приземистые здания.

– Ориньон! – объявил водитель шести пассажирам, которые находились в салоне. – Конец маршрута.

Люди медленно встали, взяли свои вещи и побрели к выходу. Ева с матерью выбрались из автобуса последними, и, когда он уехал, Ева наконец-то расслабилась и осмотрела новую для себя обстановку. У них все получилось.

Ориньон был совсем не похож на Париж, Ева еще никогда не бывала в таких местах. Родители несколько раз ездили с ней, тогда еще ребенком, на север, на побережье Бретани, где соленый морской воздух окрашивал фасады деревянных зданий в серый, «голубиный», цвет. Еще пару раз они выезжали в предместья Парижа, в тех местах на бескрайних пастбищах, изрезанных извилистыми ручейками, то тут, то там виднелись небольшие дома, а города были маленькими, милыми и опрятными.

Этот городок выглядел более компактным. Дома с узкими окнами стояли необычайно близко друг к другу, и их расположение казалось порой совершенно беспорядочным, как будто когда-то их построили строго в ряд, но потом земля поднялась и разметала их в разные стороны. Выложенные булыжником мостовые петляли, поднимаясь вверх по склону холма, а некоторые улицы, расходившиеся в разные стороны от городской площади, выглядели слишком узкими даже для одного автомобиля. На самом верху холма возвышалась маленькая каменная церковь с витражами и простым деревянным крестом над главным входом.

Но больше всего Еву поразило то, каким живым выглядел этот город, пускай на площади и была всего небольшая горстка людей. В Париже после прихода немцев люди одевались в основном в серую и черную одежду и ходили с опущенными головами, будто пытались слиться с окружающими их домами. Все краски словно вылиняли; во многих местах цветы и деревья, которые прежде пышно разрастались и наполняли город жизнью, теперь засохли или вовсе исчезли.

А здесь ящики на окнах были полны перечной мяты, кервеля, розовой, сиреневой и белой герани; плющ весело взбирался вверх по стенам каменных зданий, и казалось, что он рос тут еще со времен Французской революции. Одежда сушилась на веревках, натянутых на деревянных балконах. Даже церковь над городом словно вся светилась изнутри, и этот свет озарял разноцветные стекла ее витражей. Посреди площади стоял каменный фонтан со статуей бородатого мужчины, который в одной руке держал крест, а в другой – кувшин с водой, стекающей, весело журча, к его ногам. Сердце этого города еще не было растоптано, и на несколько секунд Ева замешкалась, не зная, что ей делать дальше.

– Что это за город? – шепотом спросила мамуся, обменявшись с Евой робкими улыбками впервые после ареста отца. Ева почувствовала, как у нее защипали глаза от слез радости. На несколько мгновений ей показалось, что все в их жизни еще может наладиться.

Она проглотила подступивший к горлу ком.

– Правда, здесь красиво?

– Похоже на деревню, в которой я выросла. – Мамуся, глубоко вздохнув, закрыла глаза. – Свежий деревенский воздух. Я уже почти забыла его.

Ева тоже вдохнула полной грудью – запахи примулы, жасмина и сосен не поддавались описанию словами. Когда она открыла глаза, мимо них прошла женщина, державшая за руки двух маленьких девочек, которые внимательно смотрели на Еву. Она тут же образумилась. Они уехали из Парижа, но опасность еще не миновала – они путешествовали по поддельным документам и должны были найти место, где можно остановиться, не вызвав при этом подозрений.

– Пойдем, – сказала она матери.

Сжав ручку чемодана, Ева пошла вперед, мамуся последовала за ней, они покидали площадь с таким видом, словно хорошо знали, куда им идти. На самом деле Ева никогда еще не чувствовала себя такой потерянной, однако она старалась держаться спокойно и осматривалась по сторонам только в поисках какой-нибудь гостиницы. В центре этого маленького городка наверняка можно было найти какое-нибудь жилье.

Но поиски не сразу принесли результаты – она четыре раза сворачивала за угол, прежде чем увидела вывеску, на которой было указано, где находится pension de famille[9]. Облегченно вздохнув, Ева ускорила шаг, мать последовала за ней.

Они добрались до небольшого каменного здания в полутора кварталах от центральной площади. Его дверь оказалась закрытой и запертой на ключ, а занавески на окнах – задернутыми. Но Ева все равно постучала, потом, когда никто не открыл, постучала еще раз, настойчивее. Она принялась колотить в дверь и в третий раз, когда та распахнулась. На пороге появилась маленькая полная женщина с недовольным лицом в домашнем платье в горошек. Ее седые волосы были растрепаны и всклокочены, а щеки – круглые и красные, как помидоры.

– Ну? – спросила женщина вместо приветствия; ее глаза блестели, пока она смотрела то на Еву, то на мамусю. – И кто из вас поднял такой шум?

– М-м… здравствуйте, мадам, – неуверенным голосом начала Ева и натянуто улыбнулась женщине, когда та повернулась к ней, раздувая ноздри. В этот момент она была похожа на дикую кабаниху. – Мы… мы ищем гостиницу, где есть свободные комнаты.

Лицо женщины немного смягчилось, но сдаваться она не собиралась.

– И вы думаете, что можете просто заявиться сюда и потребовать, чтобы вам дали комнату?

Ева посмотрела на вывеску пансиона, затем – снова на женщину.

– Но ведь это пансион, поэтому…

Женщина слегка скривила губы, и Ева не смогла понять, что та сделает в следующую минуту: засмеется или возмущенно заворчит.

– Но в такой час? Разве нормальные приходят так поздно? Уже скоро ночь!

– Мы только что приехали на автобусе после долгого путешествия.

– Путешествия? Откуда?

– Из Парижа.

Женщина прищурилась, затем скрестила руки на груди.

– И что у вас за дела в Ориньоне?

– Э-э… – Ева запнулась. Настойчивые расспросы сбили ее с толку. Она такого не ожидала.

– Мы работаем секретарями, а сюда приехали к моей сестре, она живет здесь неподалеку, – спокойно сказала стоявшая позади нее мамуся. – Но у нее трое детей, и квартира совсем маленькая, поэтому для нас не нашлось места. – Ева удивленно посмотрела на нее, пытаясь скрыть свое потрясение. Она сама требовала от матери, чтобы та запомнила все эти сведения, но была уверена, что мамуся даже не слушала ее. – Так что, если у вас нет свободной комнаты, мы обратимся куда-нибудь еще.

Женщина посмотрела на мамусю, и ее губы изогнулись в легкой улыбке, но взгляд по-прежнему был крайне недоверчивым.

– Вы говорите с акцентом, мадам. Вы не француженка?

Несколько секунд мать Евы молчала, а Ева молилась, чтобы та все правильно сказала. Если она ошибется, женщина может заявить на них властям, и тогда все будет кончено.

– Моя мать… – начала было она.

– Русская, – уверенно сказала ее мать, и Ева не смогла сдержать вздоха облечения. – Я уехала из России в 1917 году после революции и вышла замуж за француза. Моя дочь Ев… – она осеклась, а затем решительным тоном поправила себя: – Колетт родилась здесь, во Франции, через несколько лет после этого.

– Русская, – повторила женщина.

– Из белой эмиграции, – без запинки пояснила мамуся.

– Вы и ваша дочь Ев-Колетт. – Женщина усмехнулась, но в ее глазах больше не было злобы.

– Просто Колетт, – с волнением сказала Ева.

– Понятно, – отозвалась женщина. Она внимательно посмотрела на них, но даже не шелохнулась, а затем спросила по-русски: – Прекрасный вечер, не правда ли? – И мило улыбнулась мамусе.

Ева замерла. Женщина говорила по-русски? Поразительно!

Но мамуся и бровью не повела.

– Да, – уверенно ответила она.

Женщина прищурилась и снова спросила по-русски:

– Вы приехали сюда со своей дочерью?

Ева выдавила из себя вежливую улыбку и краем глаза посмотрела на мать.

– Да, – по-русски ответила мамуся, но уже менее уверенно.

– Хм, – протянула женщина и спросила по-русски: – Вы на самом деле не русская, не так ли? Вы – мошенница?

Вид у мамуси был совершенно потерянный.

– Да? – ответила она на свой страх и риск.

Ева задержала дыхание, когда женщина смерила мамусю долгим взглядом, а затем сказала по-французски:

– Хорошо, мадам. Вы и ваша дочь – просто Колетт – можете войти, пока еще не совсем стемнело. Пусть мы и в свободной Франции, но было бы большой ошибкой считать ее действительно свободной. – С этими словами она развернулась и тяжелыми шагами прошла внутрь дома.

– О чем она тебя спрашивала? – шепотом поинтересовалась Ева у матери.

– Понятия не имею, – тихо ответила мамуся. Они удивленно переглянулись и последовали за женщиной, закрыв за собой дверь.

В фойе они увидели, как женщина ищет что-то на своем маленьком столике. Она достала тоненький журнал в бордовом кожаном переплете для регистрации гостей.

– Вот она. Гостевая книга. – Она распахнула ее и протянула Еве открытую ладонь. – Дайте мне посмотреть ваши документы. И, если можно, побыстрее.

Ева с матерью протянули свои удостоверения личности и стояли молча, пока женщина изучала их, прищурив глаза. Затем она кивнула и занесла их данные в гостевую книгу. Ева боялась вздохнуть до тех пор, пока женщина не вернула им документы.

– Очень хорошо, – сказала женщина, протягивая ей ручку и переворачивая гостевую книгу для подписи. – Мадам Фонтен. Мадемуазель Фонтен. Я – мадам Барбье, хозяйка пансиона. Здесь у нас все просто, без изысков, но место надежное, по крайней мере, до тех пор, пока вы будете платить. Кстати, у вас есть деньги?

Ева кивнула.

– Вот и славно. Вы будете жить во втором номере, он в конце коридора. Хотя, боюсь, там всего одна кровать. Ключ от входной двери найдете на комоде. Как долго вы собираетесь оставаться здесь?

– Я не знаю, – нерешительно ответила Ева. – Здесь есть другие жильцы?

Мадам Барбье удивленно приподняла брови.

– Вы двое – единственные, у кого хватило безрассудства приехать сюда из Парижа, чтобы провести отпуск в горах посреди войны.

Ева натянуто улыбнулась:

– Замечательно, спасибо, мадам Барбье. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. – Мадам Барбье повернулась к мамусе и пожелала ей спокойной ночи на русском.

– Спокойной ночи, – вежливо ответила ей по-русски мамуся и, не тратя время попусту, быстро пошла по коридору ко второму номеру. Ева последовала за ней, буквально ощущая на себе сверливший ее взгляд мадам Барбье.

Оказавшись в номере, вымотанная до предела Ева сменила свою дорожную одежду на рубашку и скользнула под одеяло. Вскоре усталость взяла свое, и той ночью она крепко спала, свернувшись калачиком и прижавшись к матери.

– Как думаешь, она нам поверила? – спросила мамуся, когда Ева, проснувшись рядом с ней на следующее утро, заморгала от солнечного света, заполнившего комнату. Здесь даже солнечные лучи казались чище и ярче, чем в Париже.

– Мадам Барбье? – Ева зевнула и перевернулась на другой бок, наконец-то отпустив руку матери, за которую держалась всю ночь. – Наверное. Она записала наши данные и позволила нам остаться.

Мамуся кивнула:

– Ты сказала ей, что у нас есть деньги, Ева. Но что мы будем делать, когда она поймет, что это не так?

Ева виновато пожала плечами:

– Но они у нас есть.

– Что?

– Я… ээ… я взяла немного франков из кухонного шкафчика в квартире мадам Фонтен.

– Что ты сделала?

– Я искала ручки. И случайно нашла деньги.

– Ева Траубе! Я воспитывала тебя не для того, чтобы ты стала воровкой!

У мамуси был такой возмущенный вид, что Ева не решилась рассмеяться.

– Знаю, мамуся, я никогда в своей жизни ничего не крала. Но нам очень нужны были деньги, и, честно говоря, если бы мадам Фонтен не была так занята заботой о матери, то тут же сдала бы нас властям.

Выражение лица мамуси немного смягчилось.

– Ева, а что, если она обратится в полицию, когда поймет, что мы ее ограбили…

– Мамуся, нас там уже нет. И что сможет сделать полиция? Во второй раз занести нас в свои списки?

Через полчаса они вышли из своего номера. Мадам Барбье ждала их в общем зале, перед ней стояла большая миска со спелой клубникой. Она жестом предложила им сесть напротив. Ева с матерью взволнованно переглянулись, но все же уселись. Ева поймала себя на мысли, что не ела клубники с тех пор, как началась война.

– Угощайтесь, – просто сказала она, и желудок Евы так громко заурчал, что мадам Барбье удивленно приподняла брови.

– Наверное, мы не сможем, – попробовала отказаться Ева. – У нас нет продовольственных карточек и…

– Я вырастила ее в своем саду, – перебила ее мадам Барбье. – И судя по вашему виду… да еще звукам, которые вы издаете, вы голодны. Так что поешьте. Я не буду предлагать дважды.

Ева немного помедлила, а затем взяла одну ягоду. Она откусила и с трудом сдержалась, чтобы не застонать от удовольствия, когда сладкий сок наполнил рот.

– Спасибо, – поблагодарила Ева и, проглотив ягоду, потянулась за другой, раздумывая о том, сколько им придется за это заплатить.

Однако, когда Ева и ее мать опустошили всю миску, мадам Барбье лишь кивнула.

– Хорошо, – сказала она, вставая. – Ужин ровно в семь, будет картофельный суп.

– Но мы не можем… – начала было Ева, но мадам Барбье жестом прервала ее.

– Нельзя, чтобы вы голодали. Как хозяйка пансиона, не могу этого допустить. – С этими словами она вышла из комнаты, половицы тяжело скрипели под ее ногами.

– Очень мило с ее стороны, – сказала мамуся после долгого молчания.

Ева кивнула, но на душе у нее было неспокойно. Пока они ели, мадам Барбье разглядывала их так, словно они были подопытными образцами в пробирке. Еве казалось, что вчерашняя попытка ее матери разговаривать по-русски закончилась полным провалом. Неужели хозяйка пансиона что-то замыслила? Но в то же время они не могли отказываться от бесплатной еды.

– Мамуся, я думаю, тебе сегодня лучше не выходить из нашей комнаты, – тихо сказала она. – Мне придется немного прогуляться одной. Я разговариваю без акцента, а значит, никто не будет задавать мне лишних вопросов.

– Не такой уж у меня сильный акцент, – заметила в свое оправдание мамуся.

– Мамуся, ты говоришь, как Владислав Сикорский.

Мамуся поморщилась:

– Gdy słoneczko wyżej, to Sikorski bliżej.

Ева удивленно округлила глаза, услышав популярное высказывание, восхвалявшее премьер-министра Польши в изгнании. Оно переводилось как: «Когда солнце выше, Сикорский ближе».

– Просто не выходи на улицу. И не закрывай окно на случай, если придется бежать.

– Теперь ты хочешь, чтобы я выпрыгнула в окно?

– Мамуся, я просто стараюсь быть осмотрительной. Все нужно продумывать на два шага вперед.

– Ты так говоришь, словно я – вторая Мата Хари, и, кстати, не забывай, что с ней случилось, – проворчала мамуся. Однако она встала и, шаркая ногами, побрела в их номер. Ева подождала, пока не раздастся щелчок замка, а потом вышла из дома.

Глава 6

В разгар дня Ориньон казался еще прекраснее: город купался в теплом сиянии золотистых солнечных лучей, заливавших улицы и дома. Цветы в ящиках на окнах при дневном свете казались намного ярче, чем вчера, и раскрашивали город в сияющие розовые, фиолетовые и красные цвета. Воздух здесь был намного чище, чем в сотне километров к югу отсюда в оккупированной зоне, и Еве казалось, что в нем чувствовался запах свободы.

Но они с матерью не собирались уезжать без отца. Татуш хотел, чтобы она бежала, но так поступить она не могла. Ева надеялась, что ей удастся освободить его, и не сомневалась, что найдет способ. У нее оставался еще один бланк удостоверения личности, который дал ей месье Гужон, а также фотографии отца. Все это она наспех зашила утром в полу пиджака, который убрала в чемодан. У нее было почти все необходимое, чтобы сделать новые документы для отца и предъявить их властям в доказательство того, что его арест был ошибкой. Однако ручки ей пришлось оставить в Париже – при любой проверке ее могли бы заподозрить в подделке документов. Поэтому Ева, решив не рисковать, не взяла их с собой в поезд.

Проблема заключалась в том, что без чернил определенного цвета она не могла изготовить такие же документы, как для себя с матерью; обычные чернила, которые использовались для письма, не подходили. Ей нужны были красные, голубые и черные. Мадам Барбье и так смотрела на них с матерью с подозрением, и даже то, что она угостила их клубникой, не убедило Еву в обратном. Она не хотела испытывать судьбу, спрашивая у мадам Барбье о магазине, где она могла бы купить все необходимое. Ева решила, что сама найдет такой магазин.

Она шла по узким улочкам, которые вели во все стороны от центральной площади, словно изогнутые спицы колеса. Она заглядывала в каждое окно, надеясь, что там окажется магазин с товарами для художников. В городе было совсем тихо, и Еве даже не верилось, что она находится на улице. В шумном Париже ей никогда не доводилось испытывать подобного чувства. Вдали от главной площади город казался еще красивее: каменные строения здесь чередовались с домами, построенными из дерева и кирпича, они напоминали Еве картинки из книг со сказками, которые она читала в детстве. Свернув в четвертый переулок, она немного расслабилась. Тихая идиллия, в которую был погружен город, где как будто не знали, что война в самом разгаре, успокаивала ее. Она чувствовала себя так свободно и непринужденно, что даже не сразу заметила в конце переулка высокого худого мужчину, одетого, несмотря на жаркую погоду, в плащ с поднятым воротником. Он шел, немного прихрамывая, правая нога у него не сгибалась в колене.

Ева видела его в паре улиц отсюда, и теперь она свернула за угол и спряталась в дверном проеме. Затаив дыхание, она размышляла о том, пойдет ли он за ней или нет. Если пойдет, значит, это вряд ли совпадение – зачем жителю Ориньона петлять по городским улочкам, следуя тем же путем, что и она? Если же нет, значит, ей нужно держать в узде свое разыгравшееся воображение.

Секунды тянулись бесконечно долго. Мужчина в плаще так и не появился. «Хватит! Нельзя во всех видеть страшных и ужасных немцев!» – упрекнула себя Ева. Она вышла из своего убежища, все еще продолжая отчитывать себя, и в этот самый момент столкнулась с мужчиной, который быстро повернул за угол. Ева вскрикнула и попятилась.

– Ой, простите, – тут же сказал он низким глухим голосом, пряча лицо за лацканами плаща.

Сердце Евы забилось быстрее. По крайней мере, он говорил без немецкого акцента. Светлые рыжеватые волосы, длинный острый нос, густые брови, на вид он был лет сорока пяти или около того. Вдруг это французский полицейский, который следил за ней после того, как его предупредила мадам Барбье? Но в таком случае почему он не попросил ее показать документы? Прокручивая в голове различные варианты, она решила просто обратиться к нему. А если ей придется бежать, то его хромота наверняка его задержит.

– Вы следите за мной? – требовательным тоном спросила Ева. Она хотела, чтобы ее голос звучал уверенно, но почувствовала, как он слегка дрогнул.

– Что? – Мужчина отступил назад, лацканы плаща по-прежнему скрывали нижнюю часть его лица. – Нет, конечно. Простите, мадемуазель. Хорошего вам дня. – Он пошел прочь, прихрамывая. Ева смотрела ему вслед, ожидая, что он оглянется. Но он так и не оглянулся. Возможно, она ошиблась.

Однако эта встреча ее расстроила, она продолжила заглядывать в окна магазинов, но ускорила шаг. Ощущение покоя испарилось, теперь и Ориньон начал казаться ей зловещим.

Через четверть часа Ева нашла маленький магазин, где продавались книги и канцелярские товары, и на витрине стоял большой футляр с перьевыми ручками. Она быстро прошмыгнула внутрь в надежде, что там также есть ручки для каллиграфии. В магазине она, на мгновение закрыв глаза, глубоко вдохнула знакомый запах бумаги, кожи и типографского клея, который словно перенес ее в библиотеку Сорбонны в Париже. Сможет ли она еще раз пройти среди всех тех книг, наслаждаясь царящей там тишиной и осознанием того, что ее окружает мир слов и знаний? Станет ли когда-нибудь Париж для нее домом, как прежде?

– Мадемуазель? Я могу вам помочь? – Когда Ева открыла глаза, она увидела за прилавком пожилую женщину, которая смотрела на нее с тревогой и подозрением.

– Прошу прощения. – Ева почувствовала, как зарделись ее щеки. – Я… я просто подумала, что это так приятно, когда тебя окружают книги. – Ее слова прозвучали странно, и Ева покраснела еще сильнее.

Но женщину они не смутили. Напротив, она улыбнулась, и все сомнения Евы рассеялись.

– А, как же я сразу не догадалась. Вы одна из нас.

– Простите?

– Вы из тех, кто находит себя на этих страницах, – объяснила женщина, показывая на окружавшие ее стеллажи. Они были до отказа забиты книгами, расставленными безо всякой системы, и чем-то напомнили Еве устройство города: хаотичное, но вместе с тем прекрасное. – Та, кто видит свое отражение в словах.

– О да, думаю, это про меня, – сказала Ева, и внезапно ее охватило чувство покоя. Ей захотелось остаться здесь на весь день, но ее ждала работа.

– Я могу подобрать для вас что-нибудь? – предложила женщина, проследив за взглядом Евы, которая рассматривала книжные полки. – Если вам нужен совет, спрашивайте, я знаю здесь все книги.

– Я… я с удовольствием купила бы одну из книг, – сказала Ева, – но у меня мало денег, и мне нужно приобрести кое-какие ручки.

– Ручки?

Ева кивнула и объяснила, что ей было нужно. Хотя женщину явно разочаровало нежелание Евы обсуждать с ней книги, она встала из-за прилавка, ушла в глубь магазина и вернулась с ручками, заправленными черными, красными и синими чернилами.

– Вам эти нужны?

– О да. – Ева потянулась за ручками, но женщина отвела руку, и на ее лице появилось выражение настороженности.

– Зачем они вам? Вы – художница?

– М-м… да.

– А я думала, что вы любительница книг.

– Я была. То есть до сих пор их люблю. – Ева снова вдохнула знакомый запах и добавила с грустью: – Я… я работала одно время в библиотеке в Париже.

– В Париже?

Ева тут же поняла, что совершила ошибку. Зачем она рассказывает незнакомому человеку о своей реальной жизни?

– Ну да, просто… – начала Ева, но женщина повернулась и, шаркая ногами, подошла к одному из стеллажей за ее спиной.

– Вы, наверное, скучаете по Парижу? Мой сын жил там, пока его не убили. Париж был поистине волшебным местом, пока туда не пришли немцы.

– Да, так и было, – тихо сказала Ева. – Мне жаль вашего сына.

– Спасибо. Он был хорошим человеком. – Женщина повернулась и протянула ей книгу, прежде чем Ева успела задать ей вопрос. После минутного колебания Ева взяла книгу и посмотрела на обложку. Это был «Милый друг» Ги де Мопассана. – В этой книге действие происходит в Париже, – сказала женщина.

– Да, я читала ее, – растерянно ответила Ева. – Она о мужчине, который соблазнил почти всех дам в городе.

Женщина рассмеялась.

– Совершенно верно. Ну, если уж на то пошло – чем пикантнее книга, тем она лучше, вы не находите? – Ее глаза заблестели. – Как бы там ни было, я думаю, вы скучаете по дому.

– В нынешнем Париже осталось так мало того, о чем можно было бы скучать. – И снова Ева испугалась, что сболтнула лишнего.

Женщина кивнула:

– Полагаю, что так и есть, но здесь рассказывается о Париже задолго до того, как он оказался в руках немцев, моя дорогая. Пожалуйста, возьмите эту книгу. Считайте ее подарком за покупку ручек.

– Но… – Ева была поражена добротой этой незнакомки. – Почему?

– Потому что книги переносят нас в другое время и место, – ответила женщина, отдавая ручки Еве и принимая от нее деньги. – И мне кажется, вам сейчас как раз это и нужно.

Ева улыбнулась:

– Не знаю, как благодарить вас, мадам.

– Моя дорогая, вы отблагодарите меня, если будете беречь себя.

Покинув магазин, Ева пошла обратно в пансион. По пути она все время оглядывалась по сторонам, проверяя, не следит ли за ней мужчина в плаще, и удивлялась, как кстати пришлось неожиданное пожелание той женщины из книжного магазина.

Остаток дня и весь вечер Ева подделывала документы для отца, тренировалась рисовать печати на газете, которую обнаружила в холле. Утром она собиралась ее сжечь. В какой-то момент мадам Барбье постучала в дверь и коротко объявила, что ужин готов и Ева с матерью могут поесть. Они ненадолго покинули номер и молча проглотили немного картофельного супа в столовой. Вскоре после полуночи, не выпуская ручку из пальцев, Ева заснула за столом в их маленькой комнате.

На рассвете что-то заставило Еву резко пробудиться, она рывком подняла голову со стола, моргая в полумраке комнаты, который уже чуть рассеивали первые робкие лучи. Мамуся громко храпела на кровати позади нее. На столе перед ней лежала газета, на которой были нарисованы поддельные печати. Теперь газета была влажной от ее слюны.

Ева попыталась понять, что именно ее разбудило, и тут в дверь тихо постучали. Ева замерла. Кто мог стучаться к ним в столь ранний час? Может, мадам Барбье пришла взять плату за номер?

Она быстро спрятала газету в ящик стола, а ручки и документы отца – под матрас. Мать даже не пошевелилась. Ева знала, что должна открыть дверь, – если затаиться, мадам Барбье может что-то заподозрить. Ну да, это точно мадам Барбье, кто же еще? В конце концов, полицейские вряд ли бы стали стучать так вежливо. Они колотили бы в дверь, а потом бы просто вышибли ее, если им не открыть. Убедив себя, что по другую сторону двери нет никакой опасности, Ева слегка приоткрыла дверь и выглянула в темный коридор.

Прошло полсекунды, прежде чем ее глаза привыкли к полумраку, и еще столько же, пока она, к своему ужасу, не осознала, что это не мадам Барбье. Перед ней стоял тот самый человек, который следил за ней в городе: высокий, худой, хромой мужчина в плаще.

Ева в ужасе открыла рот, но подавила крик и попыталась захлопнуть перед ним дверь, однако он мгновенно поставил ногу в образовавшуюся щель.

– Пожалуйста, мадемуазель Фонтен, – быстро проговорил он. – Я не причиню вам вреда.

Ева тщетно старалась закрыть дверь. Ее сердце бешено колотилось. Он назвал ее мадемуазель Фонтен, а значит, мадам Барбье выдала ее – кто еще мог ему сказать их фальшивые имена?

– Чего вы хотите? – возмутилась она. Он заговорил, но она прервала его. – Подойдете ко мне хоть на шаг – закричу.

Тут Ева вспомнила, что в номере находилась ее мать, которая способна спать в любой обстановке.

– Мадемуазель, я вас прошу. Не нужно этого делать. Честное слово. Я – друг.

– Друзья не ходят за вами по пятам и не являются среди ночи, – возразила Ева.

– Вообще-то хочу обратить ваше внимание, что я дождался, пока рассветет. – Его глаза улыбались. Еву поразило, каким неожиданно добрым выглядело его лицо. Ворот плаща больше не скрывал его, и она смогла полностью рассмотреть лицо незнакомца: чисто выбритый подбородок, большой рот, ямочка на левой щеке, совсем как у ребенка. Он показался ей моложе, чем вчера. На шее у него под белым воротничком поблескивал золотой крест.

– Кто вы такой? – спросила она.

– Я – отец Клеман, – ответил он. – Настоятель церкви Сен-Альбан, которая стоит на холме.

– Священник? – с недоверием спросила она. – Зачем католическому священнику преследовать меня по всему городу?

– Я приношу свои искренние извинения. Я не думал, что это будет выглядеть так явно. – У него был смущенный вид. – Я… х-м… впервые такое делал.

– Что делали?

Он почесал затылок.

– Понимаете, мадам Барбье рассказала мне о ваших документах.

У Евы все тело напряглось.

– А что такое? Они в полном порядке.

– Да, собственно она именно так и сказала. – Он запнулся. – А еще она сказала, что ваша мать по документам русская эмигрантка. Но на самом деле она вовсе не русская.

– Это неправда, – возмутилась Ева, чувствуя, как загораются ее щеки.

У отца Клемана был смущенный вид.

– Понимаете, мадам Барбье родилась в России. Она из настоящей белой эмиграции, приехала сюда после революции. Она уверена, что ваша мать – полька, а значит, вы путешествуете по поддельным документам.

– Разумеется, вы ошибаетесь. – Ева старалась не смотреть ему в глаза. – И что теперь? Вы заявите на нас в полицию?

– Нет, ничего подобного.

– А что же?

– Я надеялся, что вы расскажете мне, откуда у вас эти документы. Хотя, думаю, я уже знаю ответ на свой вопрос.

– Что вы имеете в виду?

– Ваши руки, – сказал он, понизив голос.

Ева опустила глаза и с ужасом поняла, что подушечки ее пальцев были серыми от размазанных по ним чернил.

– Это не то, что вы думаете.

Он отступил на шаг.

– Если вы хотите, чтобы я ушел, мадемуазель, я исполню ваше желание, но, знайте, у меня тоже есть друзья, чьи пальцы испачканы чернилами. Ваша работа впечатлила мадам Барбье, и я… я думаю, что мы с вами могли бы помочь друг другу.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Сегодня я весь день буду в церкви. Я мог бы предоставить вам материалы получше тех, что вы найдете в книжном магазине.

– Но я…

– Поймите, немцы смотрят не только на документы, удостоверяющие личность. Если вы хотите без приключений выехать из страны, одних только художественных навыков вам будет мало. – Ева ничего не ответила, а он слегка улыбнулся: – Я смогу вам помочь. Прошу вас, подумайте об этом. – Он кивнул, развернулся и быстро удалился. Ева увидела, как он прошел по коридору и исчез за углом. Мгновение спустя она услышала, как открылась и закрылась входная дверь, и лишь после этого с облегчением выдохнула, даже не осознавая, что все это время не дышала. И неважно, были ли слова отца Клемана искренними или нет, главное – их раскрыли, и виновата в этом она.

Глава 7

– Просыпайся! – Ева пыталась растолкать мать. Мамуся наконец проснулась и сонно заморгала, и Ева снова толкнула ее так сильно, что та едва не свалилась на пол. – Вставай, мамуся. Нас обнаружили. Нельзя терять ни минуты.

– Ты о чем? – Мамуся тут же очнулась и схватила висевшие на спинке стула у окна юбку и блузку, которые надевала вчера. – Что стряслось?

– Мадам Барбье поняла, что наши документы поддельные. Сегодня к нам приходил человек и спрашивал про них.

– Что? – Лицо матери побледнело, она дрожащими пальцами застегивала пуговицы на блузке и натягивала юбку на пышные бедра. – Это был полицейский? – Она начала собирать разложенные по комнате вещи, бросая их в чемодан.

– Нет. – После короткой паузы Ева добавила: – Священник.

Ее мать замерла на месте.

– Священник?

– Он так сказал.

– Но… зачем же он приходил? Он сотрудничает с властями?

– Не думаю. – Ева все еще размышляла о том, кем он был: другом или врагом. Разве то, что он ушел, после того как пригласил ее в церковь, не было хорошим знаком? – Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, он говорил, что сотрудничает с другими людьми, которые подделывают документы. Мне… мне показалось, что он хотел предложить мне работать с ним. – В тот момент, когда Ева произнесла эти слова, она вдруг сообразила, что, возможно, неправильно поняла суть недавней беседы. Священник возглавляет группу, занимающуюся подделкой документов? Звучало слишком неправдоподобно.

– Что он сказал?

– Что может помочь мне. Не знаю, что именно он имел в виду.

Мать уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

– Ева, а вдруг он поможет тебе найти твоего отца и добиться его освобождения?

– Но это может быть и ловушка.

– Расставленная священником?

– Разве все священники непременно должны быть достойными людьми?

– Я плохо знакома с католицизмом, но уверена – это одно из обязательных требований в их работе.

Ева пожала плечами. Но в одном ее мать права. Священник мог оказаться тем самым человеком, который поможет ей вытащить отца из тюрьмы. И времени у нее было мало. Возможно, после того как она спрячет мать, она все же рискнет, сходит в церковь и проверит, правда ли то, что ей предлагал этот человек. – Хорошо, – сказала она наконец. – Я встречусь с ним, но сначала отведу тебя в какое-нибудь безопасное место.

– Куда мы пойдем?

– Не знаю. Но тебе нельзя здесь оставаться, пока мы не выяснили, на нашей стороне мадам Барбье или нет. – Ева на минуту задумалась, и у нее появилась идея. – Думаю, я отведу тебя в книжный магазин. – Это единственный вариант, который пришел ей в голову. Та женщина была добра к ней. И Ева не хотела верить, что человек, живущий за счет книг, может быть злым в душе.

Ева отвела мать в книжный магазин и рассказала его пожилой владелице не особо убедительную историю о том, как ее мамуся давно мечтает полистать разные книги. Скорее всего, женщина поняла, что мать Евы ищет место, где она могла бы на время укрыться. Обнадеженная этой мыслью, Ева поспешила в церковь. «Моя дорогая, вы отблагодарите меня, если будете себя беречь», – сказала она ей вчера. Ева молилась о том, чтобы данное пожелание распространялось и на ее мать тоже.

Теплое утро вдохнуло жизнь в город, хотя он по-прежнему казался Еве самым тихим местом на Земле. Она могла по пальцам сосчитать, сколько человек встретилось ей на пути. На улице Паскаля мясник в забрызганном кровью фартуке мыл витрину своей лавки. С полдюжины женщин с продуктовыми карточками в руках выстроились в очередь перед пекарней на улице Леван. Некоторые из них обменивались сплетнями, склонив друг к другу головы, другие вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, сколько хлеба еще осталось внутри. Когда Ева проходила мимо цветочной лавки на углу, она поздоровалась с ее хозяйкой, полной женщиной средних лет, та расставляла в ведре небольшую охапку ярко-розовых пионов. Но остальную часть своей дороги Ева, взволнованная и встревоженная, не общалась ни с кем.

Церковь Сен-Альбан находилась всего в двух кварталах от книжного магазина на вершине холма, и Ева добралась до нее раньше, чем успела окончательно собраться с мыслями и обдумать, что ей делать дальше. У дверей она ненадолго остановилась, положив ладонь на железную ручку, но не решилась сразу войти. «Что же ты, Ева, – сказала она себе. – Нельзя упускать такой случай. Тебе будет непросто убедить власти отпустить отца».

Призвав на помощь все свое мужество, она открыла дверь и вошла. Церковь была маленькой и тускло освещенной; впереди, за дюжиной длинных узких деревянных скамей, располагался алтарь. На возвышении стояла кафедра, и за ней – маленькая золотая чаша. У дальней стены высилась золоченая фигура Иисуса: его лицо было искажено мукой, взгляд устремлен к небесам, а тело – пригвождено к деревянному кресту. На алтаре на маленьких подставках мерцали свечи. Отца Клемана нигде не было видно.

Ева вздрогнула и опустилась на одну из деревянных скамей. Она никогда раньше не бывала в церкви и не знала, что ей делать. Время шло, а отец Клеман так и не появился, и она начала волноваться за мать. Что если это ловушка? Вдруг отец Клеман проследил за ней до книжного магазина и привел туда полицейских, как только Ева ушла? Но, с другой стороны, зачем ему так делать, если он мог привести полицию к ним в номер еще утром?

Дверь в церковь распахнулась. Ева ожидала, что сейчас появится отец Клеман и, прихрамывая, пойдет по проходу между рядами скамей. Но вместо этого в храм вошла молодая пара примерно ее возраста. Мужчина надвинул шляпу на глаза, а у женщины, чья голова была покрыта тонким платком, был весьма настороженный вид. Она водила глазами по сторонам и, заметив Еву, перекрестилась. Молодой человек дернул ее за руку и повел в глубь церкви к двери, на которой висела маленькая табличка с надписью «Исповедальня». Они оба исчезли за ней.

Ева обернулась и посмотрела на крест, что-то ее встревожило. Разве католики исповедуются не поодиночке? По книгам у нее сложилось именно такое впечатление. Но дело не только в этом. Она могла поклясться, что молодая женщина перекрестилась неправильно. Ева видела, как крестился Жан Габен в фильме, – в каком точно, она не помнила, – возможно, в «Великой иллюзии», или «Человеке-звере», или «Набережной туманов». Но ей врезалось в память, что сначала он дотронулся до головы, потом – до груди, затем – до левого плеча и после – до правого. Эта же взволнованная женщина прикоснулась ко лбу, к правому плечу, к груди и в конце – к левому плечу. Получившаяся фигура по форме больше напоминала алмаз, а не крест.

Ева притворилась, будто молится, и стала ждать, когда пара вернется после исповеди. Если они оба были католиками, то что еще им там делать? Время шло, Ева снова подняла глаза к статуе Иисуса, выполненной в мельчайших подробностях. Он выглядел как живой человек, его лицо было полно страдания и боли, и Ева задумалась о том, каким гонениям он подвергся при жизни. Жизнь Иисуса никогда ее особенно не интересовала. Она не верила, что он был Мессией, однако считала его хорошим человеком, с которым жизнь обошлась несправедливо. Похоже, это была старая как мир история: людей, которые чем-то отличались от большинства, уничтожали.

Вдруг тишину нарушил скрип дверных петель. Ева незаметно обернулась и увидела, что пара уходит. Мужчина нес стопку бумаг, которые он засунул себе под рубашку перед тем, как открыть входную дверь. Солнечный свет проник в церковь и так же быстро исчез вместе с парой. Ева нахмурилась и опять обернулась к Иисусу.

– Ты, наверное, знаешь, что тут творится? – тихо проговорила она ему. – Ты ведь все видишь, не так ли?

– Он видит. Или по крайней мере мне хотелось бы в это верить.

Ева вскрикнула и обернулась влево, где примерно в двух метрах от нее на скамье спокойно сидел отец Клеман.

– Откуда вы появились? – Сердце Евы бешено забилось.

– О, я подсел к вам, пока вы наблюдали за тем, как уходят мои гости. Никогда не забывайте оглядываться по сторонам. Пусть это будет для вас одним из первых уроков.

– Уроков?

– Но, думаю, вы тоже можете нас кое-чему научить, – продолжал он. – И, отвечая на ваш вопрос, скажу, что мне нравится верить, будто Господь следит за всеми нами. Это позволяет мне чувствовать себя чуть более защищенным среди хаоса и неопределенности. Надеюсь, вы также сможете найти в этом немного утешения. – Он встал и пошел прочь. Ева смотрела ему вслед. Он уходит? Что это означало? Но он оглянулся и улыбнулся ей. – Ну что, моя дорогая? Вы идете?

– Куда?

– Сейчас увидите. – Он не стал дожидаться ее ответа и, прихрамывая, пошел дальше. Ева колебалась всего секунду, а затем последовала за пастором. Он отпер дверь справа от алтаря и вошел внутрь, даже не оглянувшись. Еще раз посмотрев с волнением на статую Иисуса, она шагнула за ним.

– Добро пожаловать в нашу библиотеку, – сказал отец Клеман, закрывая за ней дверь, пока Ева с изумлением рассматривала помещение.

Ей показалось, будто она попала в сказку: комната была заполнена книгами, вдоль дальней стены, над книжными полками, располагались окна примерно в метр высотой, каждое – с витражными стеклами. Сквозь них проникали разноцветные лучи, падавшие на бесчисленные фолианты в кожаных переплетах, которые стояли плотно друг к дружке и занимали практически все поверхности в помещении. Посреди комнаты находился деревянный стол, а по его краям – два деревянных стула.

Ева, как зачарованная, потянулась к книжной полке и достала первую попавшуюся книгу. У нее был коричневый кожаный переплет, потрепанный на уголках, и на корешке золотом вытиснены полустершиеся золотые цветы и завитки, а также название: «Послания и Евангелия». Она с благоговением провела пальцами по обложке. Книге было, наверное, лет двести.

– Я думаю, ее напечатали в 1732 году, – сказал отец Клеман, словно по-прежнему читая ее мысли. Она подняла глаза, не выпуская книгу из рук, а он улыбнулся ей и обвел взглядом комнату. – Большинство собранных тут книг изданы еще до Французской революции. Эта церковь стоит здесь с давних времен, и наша библиотека – одна из главных сокровищниц города. Честно говоря, это мое самое любимое место на свете, я прихожу сюда, когда мне требуется уединение. Я подумал, что вам здесь тоже может понравиться.

– Какое великолепие, – пробормотала Ева, на мгновение потеряв бдительность. Книги, в каком бы уголке света они ни находились, всегда ассоциировались у нее с домом. – Вы можете приходить сюда в любое время, когда только захотите? – спросила она. Ева с неохотой положила книгу на стол, но ей не терпелось рассмотреть и те, что стояли на полках.

Отец Клеман усмехнулся:

– Да, думаю, что в любое.

Ева посмотрела на него, и он улыбнулся. Лицо у него было открытым, расслабленным, и ей показалось, что он так же очарован этим местом, как и она.

– Зачем вы меня позвали?

– Думал, что мы могли бы помочь друг другу.

Ева снова насторожилась:

– Помочь друг другу?

Улыбка исчезла с его лица, и, хотя глаза по-прежнему оставались добрыми, в них сквозила неуверенность. Создавалось впечатление, что он старательно обдумывал каждое слово.

– Документы при вас? Я могу взглянуть на них?

– Зачем? – Ева попятилась к закрытой двери. Не могла ли эта чудесная библиотека оказаться всего лишь ловушкой? Позволившей ей ненадолго прикоснуться к совершенству, перед тем как капкан захлопнется навсегда?

– Перестаньте, мадемуазель, я уже сказал, что не желаю вам зла. – Он потер шею – казалось, что подбирает подходящие слова: – Ну хорошо, я не стану ходить вокруг да около. Нам нужен человек, обладающий, скажем так, художественными навыками.

– Художественными навыками?

– Да, определенными приемами, которые позволят ввести в заблуждение даже самого бдительного служителя закона. А людям, не сделавшим ничего дурного, вырваться на свободу.

– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

Он выглядел слегка растерянным:

– Ну, видите ли, нам с друзьями удалось раздобыть кое-какие материалы. Но потребность в них растет слишком быстро, и мы не успеваем оказывать свои услуги в должной мере. Мадам Барбье поддерживает меня, и она считает, что нам могли бы пригодиться ваши способности.

Ева глубоко вздохнула. У нее было такое чувство, словно она сейчас должна спрыгнуть со скалы и назад дороги у нее уже не будет.

– Вы говорите о подделке документов?

Он замер, встретившись с ней взглядом.

– Да. Да, мадемуазель. Именно об этом. Еще раз прошу, нельзя ли мне взглянуть на ваши документы?

Она немного помедлила, а затем достала их из кармана и молча передала ему. Священник, морща лоб, принялся изучать их. В ее душу закралось сомнение, не совершает ли она ошибку, доверившись ему.

Наконец он поднял глаза:

– Очень хорошо. Мадемуазель Фонтен, не так ли?

– Да, разумеется. Ведь так написано в моем удостоверении личности.

– Конечно, написано. – Он улыбнулся ей. – Что ж, мадемуазель Фонтен, вы произвели на меня впечатление. И теперь, если честно, я с еще большим рвением попрошу вас об одолжении.

Что будет, если она поможет еще кому-нибудь спастись, – точно так же, как спаслись они с матерью? Но она не смела и думать об этом, пока жизнь ее отца все еще оставалась в опасности. Ева откашлялась: – Знаете, я бы охотно вам помогла, но есть одна проблема. Мой отец арестован. Это недоразумение. – Она посмотрела ему в глаза: – В Париже несколько дней назад была большая облава. В тот день забрали много евреев.

– Да. Это ужасная трагедия. Около тринадцати тысяч человек.

Значит, ужасное предсказание Жозефа было не таким уж и абсурдным.

– Откуда вы знаете?

– Как я уже сказал, у меня есть друзья. Большинство арестованных отправили в Дранси к северо-востоку от Парижа, это большой концентрационный лагерь. Вы говорите, что ваш отец был среди них? Мне жаль это слышать.

– Да. – Ева все еще не была до конца уверена, что может доверять этому человеку. И она впервые услышала о концентрационном лагере. – Я хотела бы исправить эту ошибку, но у меня нет необходимых документов.

– А, понятно. Что ж, мадемуазель Фонтен, я мог бы вам в этом помочь.

– Правда? – У Евы перехватило дыхание.

– Конечно. Если вы поедете в Дранси с письмом от аргентинского консула, в котором будет указано, что ваш отец – гражданин Аргентины, властям придется освободить его, – буднично пояснил отец Клеман. – Видите ли, немцы заключили договор с правительством Аргентины. Они не должны арестовывать их граждан, даже евреев.

Ева удивленно открыла и закрыла рот. Ей и в голову не могло прийти, что понадобятся подобные бумаги. Но, разумеется, она не могла просто так заявиться к воротам лагеря и предъявить удостоверение личности отца, пусть даже и очень хорошо подделанное; этого явно было бы недостаточно.

– У вас есть друзья в аргентинском посольстве? – осторожно спросила она.

– Нет. – Отец Клеман поймал ее взгляд. – Но я знаю, как выглядят их документы. И в моем распоряжении много материалов. Я очень хочу вам помочь, мадемуазель. Однако и мне нужна ваша помощь. Есть бумаги, над которыми требуется поработать.

– Я понимаю.

– Может, обдумаете все хорошенько? – Он подвел Еву к двери, открыл ее и проводил девушку до выхода из церкви. Ева чувствовала себя совершенно растерянной. На мгновение она представила себя среди стеллажей с книгами в парижской библиотеке, где она волновалась только о том, как защитить диплом по английской литературе. Но затем реальный мир снова вторгся в ее жизнь. – Если вам это интересно, сегодня после наступления темноты приходите в церковь, но только одна. И клянусь своей жизнью, вы, мадемуазель Фонтен, и ваша мать можете доверять мадам Барбье.

– Даже после того, как она рассказала вам о нас?

Отец Клеман подошел к резной входной двери и взялся за ручку из кованого железа.

– Вы считаете, это предательством? Не думаете, что она пыталась спасти вас обеих?

Так и не получив ответа на этот вопрос, он распахнул дверь. Внутрь ворвались солнечные лучи, которые на мгновение ослепили Еву. Она повернулась, чтобы попрощаться со священником, но он уже исчез в глубине церкви, оставив Еву наедине с мучившими ее вопросами.

Глава 8

Май 2005

Бен примчался ко мне через тридцать пять минут после того, как я позвонила ему и сообщила, что через восемь с небольшим часов улетаю в Берлин и буду очень признательна, если он отвезет меня в аэропорт.

– Мам, ты с ума сошла? – набросился он на меня сразу, без лишних церемоний, едва я открыла ему дверь. Он стоял на пороге моего дома, на лбу у него выступали капли пота – свидетельство флоридского зноя. – Ты вдруг ни с того ни с сего решила улететь в Германию, а я должен вести себя как ни в чем не бывало?

– Мне все равно, как ты себя будешь вести, – пожала я плечами. – Мне нужно, чтобы ты отвез меня в аэропорт. Но ты, дорогой мой, рановато приехал.

– Мам, это выглядит очень странно, согласись. – Он вошел в дом, я закрыла за ним дверь, мысленно готовясь к спору. Чем он становился старше, точнее, чем становилась старше я, тем сильнее крепла его уверенность в том, что именно он знал, как для меня будет лучше. В последнее время наши битвы умов обычно сводились к его попыткам убедить меня переехать в дом престарелых – для моего же блага. Но зачем? Я полностью контролирую свою умственную деятельность, зрение и слух у меня почти такие же, как полжизни назад, я хожу на работу и могу самостоятельно доехать на автомобиле до магазина или врача. Да, три года назад я перестала косить траву на лужайке перед домом из-за того досадного эпизода с тепловым ударом. Но теперь этим занимался очаровательный садовник, который обходится мне всего в шестьдесят долларов в месяц.

– Я не понимаю, что тебя смущает. – И, повернувшись к нему спиной, я пошла в спальню, где на кровати лежал мой раскрытый чемодан. – Мне нужно собрать вещи, милый.

В моей комнате много книг, большинство громоздились тяжелыми кипами на прогнувшихся под их весом полках книжного шкафа, который собрал Луис много лет назад. В этих книгах истории других людей, и я провела всю свою жизнь, растворяясь в них. Иногда ночами, когда темно и тихо и я совсем одна, я спрашивала себя, удалось бы мне выжить, если бы эти страницы не помогали мне убегать от реальности? Но, с другой стороны, возможно, они лишь служили оправданием для моего нежелания жить своей жизнью.

– Мама. – Бен зашел следом за мной в комнату. – Объясни мне, что ты делаешь? Почему именно Германия? Почему именно сейчас? Ты никогда раньше не говорила про Германию! – В его голосе слышалось отчаяние, а также раздражение и досада из-за испорченного дня.

Я достала из нижнего ящика комода серый шерстяной кардиган. Интересно, в это время года в Берлине холодно? Я аккуратно свернула его и уложила в чемодан.

– Бен, я тебе многого не рассказывала о своем прошлом.

Бену теперь пятьдесят два года, он родился через много лет после того, как я распрощалась со всем, что напоминало мне о прошлой жизни. Но дети часто не могут понять, что их родители – независимые личности, со своими мечтами и желаниями; вот и Бен никогда по-настоящему не знал меня. Ему известно лишь то, чем я с ним делилась: мое тело, которое вскормило его; голос, который его отчитывал; руки, которые его ласкали. Но я гораздо сложнее, во мне заключено множество такого, что никак не связано с ролью матери и чего я никогда не позволяла ему увидеть.

– Прекрасно, – сказал Бен, ероша волосы, которые у него, в отличие от отцовских, густые и темные. К сорока пяти Луис почти полностью облысел, хотя и пытался мужественно прикрыть бо́льшую часть головы, зачесывая пряди с затылка. У меня так и не хватило смелости сказать ему, как глупо это выглядело. – Мам, давай поступим так. Ты подождешь несколько недель, а потом мы полетим вместе, хорошо? Я немного изменю свои планы, хоть будет непросто, но раз для тебя это так важно…

– Кажется, мы уже выяснили, что ты очень занятой и важный человек, – спокойно признала я. В этом я его подвела. Я люблю сына больше всех на свете, но время показало, что я совершила ошибку, позволив ему перенять жизненные приоритеты у отца, в то время как я была полностью погружена в мир книг. Почему меня не оказалось рядом, когда нужно было объяснить ему, что такое мужество, вера и отвага? Он хороший человек, я в этом не сомневаюсь, но слишком печется о своем успехе и почти не интересуется тем, что находится в наших сердцах. Я не такая.

– Мам, только не начинай снова, – ответил он усталым голосом. – Знаю, тебе кажется недостатком, что я переживаю за работу. Но, видишь ли, я люблю ее. И это не грех.

Не обращая внимания на его слова, я положила в чемодан темно-серое платье, а затем еще одно – сиреневое. Эти платья я купила много лет назад, потому что они напоминали мне о прошлом, и мне казалось уместным взять их сегодня с собой.

– Бен, – спросила я его, – скажи, я когда-нибудь рассказывала тебе о своей матери?

Теперь он обеими руками теребил волосы, напоминая чем-то безумного ученого.

– А это здесь при чем? – Я молчала, и он, вздохнув, опустил руки в знак своего поражения. – Нет, мама. Не рассказывала. То есть я знаю, что она была француженкой…

– Нет, она из Польши. Как и мой отец.

На мгновение он взглянул на меня обескураженно.

– Верно. Конечно. Но они переехали во Францию, когда ты была еще маленькой, так?

Я кивнула:

– Да, но я не это имела в виду. Я ведь никогда не рассказывала тебе о ней, не так ли? Как она танцевала на кухне, когда думала, что ее никто не видит? О том, как звучал ее смех? Я не рассказывала тебе, какие у нее глаза, Бен, а они были темно-темно карие, как горький шоколад, и от нее пахло ванилью и розами. – Я сделала паузу, чтобы перевести дух, и буквально почувствовала, как он уставился на меня. – Она боялась, что ее забудут, что все воспоминания о ней будут стерты, как будто они хранят самое ужасное, что только может случиться. Но я это сделала – я не рассказывала тебе о ней. Все эти годы она была предана забвению. Ты хотя бы знаешь, как ее звали?

– Мама, – глухим голосом сказал Бен. – Ты меня пугаешь. Почему ты завела разговор о своей матери?

– Файга. Ее звали Файга. – Он точно решил, что я умом тронулась. Внимательно посмотрев на него, я увидела в его взгляде не только сострадание и тревогу, но и раздражение. Он думал о том, что ему нужно сделать, о том, сколько стоила каждая его минута. И я поняла, что единственный выход – быть с ним честной. В какой-то мере. – Бен, дорогой, если тебе от этого станет легче, я поменяю свои планы насчет путешествия.

– Да, мама, вот и славно. Давай сегодня вечером все обсудим, хорошо? И ты расскажешь мне, почему так внезапно решила ехать в страну, с которой тебя ничто не связывает. – Снова вернулся его менторский тон, что немного приглушало мое чувство вины.

– Как скажешь, милый. – Я подошла к нему и крепко обняла. Он позволял себе видеть во мне не ту, кем я на самом деле была, и тем самым стирал меня настоящую так же, как я стерла свою собственную мать. Он смотрел на меня и видел человека, совершенно неспособного позаботиться о себе. Но я не такая. – Бен, я люблю тебя, – добавила я, пока он шел к выходу.

– Я тоже люблю тебя, мама. – Он улыбнулся мне. – И не чуди в мое отсутствие, хорошо?

– Конечно, малыш, – согласилась я. Когда дверь за ним закрылась, я взяла телефон и набрала номер «Дельты». Через десять минут я изменила бронирование на 15:11 сегодняшнего дня. Я вылечу на шесть часов раньше и буду в Берлине завтра в 10:50 после пересадки в Нью-Йорке. Я постаралась убедить себя, что не обманула Бена. Ведь я поменяла рейс, то есть изменила свои планы, как, собственно, и говорила.

Еще много лет назад я узнала, что истина заключается в нюансах. Я вызвала такси и начала складывать в сумку туалетные принадлежности, готовясь к встрече со своим будущим.

Глава 9

Июль 1942

– Ты должна делать то, что говорит священник, – заявила мамуся после того, как Ева забрала ее из книжного магазина, привела в их комнату в пансионе и кратко рассказала о встрече в церкви. – Ради твоего отца. – Пока они шли домой, город сиял в лучах полуденного солнца, а покрытые глиняной черепицей крыши блестели так ярко, словно были охвачены пламенем.

– Думаю, речь идет не только о папе. Отец Клеман хочет, чтобы я сделала кое-что взамен.

– Значит, ты поможешь ему подделать несколько документов, – сказала мамуся после небольшой паузы. – Сколько на это уйдет времени? День? Два? Потом мы должны будем уехать. Все вместе, в Швейцарию.

Ева кивнула, однако она не была уверена, что это будет так просто.

В начале восьмого вечера в их дверь постучали. Ева осторожно открыла и увидела на пороге мадам Барбье.

– Я накрыла ужин в столовой, – сообщила она.

– Но вы же знаете, что у нас нет продуктовых карточек, – возразила Ева.

– Мы в Ориньоне заботимся друг о друге.

Ева тяжело вздохнула:

– Именно поэтому вы рассказали о нас отцу Клеману?

Мадам Барбье отвернулась.

– Я спасаю вам жизнь, мадемуазель, вам и вашей матери. У вас хорошие документы, однако вы не все учли. Пока что не все. – Она развернулась и ушла, прежде чем Ева успела произнести хоть слово.

Несколько минут спустя Ева с матерью уселись за стол в пустой столовой и обнаружили, что их ждало настоящее пиршество. Посреди стола, накрытого на три персоны, стояло блюдо с жареным цыпленком на подушке из зеленого лука, рядом – большая тарелка с блестящей румяной жареной картошкой, бутылка красного вина и графин с водой. Ева с матерью нерешительно переглянулись. Все это было слишком замечательно, чтобы оказаться правдой. Ева не видела такого богатого стола с начала войны. Оглянувшись по сторонам, мамуся быстрым шепотом прочитала Хамоци – еврейское благословение над хлебом, а затем – благословение над вином, и как раз в этот момент в комнату вошла мадам Барбье.

– Надеюсь, вы не против, если я присоединюсь к вам, – сказала мадам Барбье и уселась на стул, не дождавшись ответа. – На окраине города живет фермер, которому я в свое время оказала большую услугу. И теперь он иногда приносит мне еду. Но я не могу съесть все это в одиночку.

– Почему вы нам помогаете? – спросила Ева, пока мадам Барбье резала курицу. От жареной птицы шел пар, и Ева, на секунду закрыв глаза, с наслаждением вдохнула дивный аромат.

– Потому что вы очень многое пережили. – Мадам Барбье положила толстый кусок куриной грудки на тарелку мамуси и зажаренную ножку – на тарелку Евы. – И еще я надеюсь, что вы задержитесь в Ориньоне на некоторое время. Можете жить в своей комнате сколько захотите. Я слышала, что отец Клеман предложил вам небольшое жалованье за работу – этого будет достаточно, чтобы расплатиться за жилье.

– Спасибо, – сказала мамуся, разглаживая салфетку на коленях, – но мы не сможем долго оставаться здесь.

– Само собой. – Мадам Барбье не смотрела в их сторону, пока раскладывала по тарелкам картошку и зелень. Она налила немного вина каждому в бокал. – Мне показалось, что ваша дочь говорила с отцом Клеманом.

Ева сидела как на иголках. Мадам Барбье тихо читала молитву, после чего перекрестилась и принялась есть свою куриную ножку.

– Мы еще не приняли решение.

Мамуся смерила ее пристальным взглядом:

– Конечно же, приняли. Ты добьешься освобождения отца, а потом мы уедем.

Мадам Барбье повернулась к Еве, ее глаза ярко блестели.

– Вы тоже так думаете? Бросите нас, как только мы вам поможем?

Ева вдруг почувствовала, что у нее совсем нет аппетита.

– Я… я не знаю.

– Но твой отец… – сказала мамуся, повышая голос.

Сидевшая напротив мадам Барбье откашлялась.

– Отец Клеман – хороший человек, мадам. Вы можете доверять ему. И он делает благое дело.

Мамуся недовольно посмотрела на мадам Барбье:

– Уверена, что так и есть, но мы здесь совершенно ни при чем.

– Au contraire[10]. Я думаю, что вы как раз очень даже при чем, если хотите еще раз увидеть своего мужа, – спокойно сказала мадам Барбье.

Мамуся фыркнула и отодвинулась от стола. На мгновение Еве показалось, что ее мать сейчас даст волю праведному гневу. Но та, похоже, передумала, и не последнюю роль в этом, возможно, сыграла стоявшая перед ней тарелка, полная еды. Она снова пододвинула стул к столу, что-то сердито бормоча себе под нос, а мадам Барбье продолжила есть цыпленка с приветливо-отрешенным выражением лица.

– Так вы… живете здесь одна? – спросила Ева, понимая, что пауза уже слишком затянулась.

– Да, моя дорогая, – ответила пожилая женщина. – В прежние, счастливые времена мы с мужем вместе управляли этим пансионом. Ориньон был когда-то популярным местом отдыха для людей, живших в Лионе, Дижоне и даже в Париже, они приезжали сюда летом, чтобы провести время на лоне природы. Затем в тридцать девятом мой муж умер, и началась война.

– Я сочувствую вам по поводу вашего мужа, – сказала мамуся и наконец-то подняла глаза.

– А я сочувствую вам по поводу вашего, но у вас, по крайней мере, еще есть надежда. И у вас есть дочь. – Мадам Барбье кивнула на Еву. – Мой сын пошел воевать за Францию вскоре после смерти отца. И не вернулся.

– Это тоже так печально, – сказала мамуся и посмотрела на Еву, которая тихо проговорила слова соболезнования.

Мадам Барбье выслушала их и кивнула.

– Как вы понимаете, я не питаю симпатии к немцам, даже если этот старый дурак Петен готов вылизывать им сапоги. За мою Францию мой муж воевал в великой войне, а сын отдал свою жизнь. – Она взглянула на Еву, ее глаза полыхали огнем. – И я надеюсь, что вы, мадемуазель, тоже будете сражаться за эту Францию. А теперь прошу прощения, но я уже закончила трапезу. – Она резко встала, отодвинув стул от стола, и взяла свою тарелку. В этот момент Ева заметила, что по ее щеке катилась слеза.

– Мы ничего им не должны, – пробурчала в скором времени мамуся, нарушив тишину, которая воцарилась с уходом мадам Барбье.

Ева вздохнула:

– Ты ошибаешься. Мне никогда бы не пришло в голову подделывать документы аргентинского посольства. А если бы даже и пришло, я просто не имею представления, как их делать.

– Итак, священник сообщает тебе нужные сведения, мадам Барбье готовит для нас еду. И что получается?

– Но мамуся, это лучшее, что мы ели за последние два года.

Мамуся отвернулась.

– Но это не значит, что мы должны делать то, чего не хотим.

– А если я хочу им помочь?

– Ты ведь даже не знаешь, во что ввязался этот священник.

– Он помогает людям. И, вероятно, я должна сделать то же самое.

Мамуся крепко сжала зубы.

– Если тебе что-то и нужно сделать, moje serduszko[11], то это позаботиться о своей семье. Не забывай, Франция повернулась к нам спиной. И к тебе тоже. – С тяжелым вздохом она продолжила трапезу, а Ева смотрела, как она ест, и внутри у нее все сжималось от собственной беспомощности.

Может быть, Франция и повернулась к ней спиной. Но означало ли это, что Ева должна поступить так же, когда на карту поставлены человеческие жизни?

В опустевшей кухне она помогла матери убрать со стола и вымыть посуду, а затем ополоснула лицо и в сумерках вышла из пансиона, чтобы встретиться с отцом Клеманом.

Тяжелая дверь церкви оказалась незапертой, но внутри было темно и тихо, лишь слабо поблескивали язычки нескольких догоравших свечей. Еве показалось, что статуя Иисуса над алтарем наблюдала за ней. Ева не понимала, стоит ли ей насторожиться, или причин для опасения нет. На что она рассчитывала? Что отец Клеман радостно встретит ее и расстелет перед ней красную ковровую дорожку? Она на мгновение замерла, а затем направилась к двери справа от кафедры. Та тоже не была заперта.

Отца Клемана Ева там не нашла, но пустая комната выглядела так, словно здесь все было подготовлено к ее приходу. Окна с витражами были занавешены, из-за чего у Евы создалось впечатление, будто она очутилась в подземелье. Помещение освещали три светильника, и еще один стоял на столе в центре. Ева осторожно вошла, закрыв за собой дверь. Ее глаза удивленно распахнулись, когда она увидела, что находилось в самом центре стола. Официальный бланк аргентинского консульства, а под ним – несколько чистых листов плотной бумаги, а также ручки для каллиграфии с красными, синими, черными и фиолетовыми чернилами. Слева от лампы ее поджидала старая пишущая машинка, завидев которую ее отец с радостью тут же начал бы ее осматривать. На углу стола лежала книга в кожаном переплете – та самая, с позолоченным корешком, которая, по словам отца Клемана, была напечатана в 1732 году.

– Отец Клеман? – тихонько позвала она. Но ответом ей послужила лишь тишина. Через несколько секунд она осторожно села на один из двух стульев, стоявших около стола, и взяла оригинальное письмо из аргентинского консульства. Формат стандартный, а печать, как казалось на первый взгляд, довольно легко подделать. Она подождала еще минуту, затем взяла чистый лист и вставила его в пишущую машинку. Сначала она напечатает письмо по предложенному образцу, а уж потом займется шапкой бланка и печатями.

Она рассеянно напевала себе под нос, пока печатала официальное письмо, в котором говорилось, что Лео Траубе, проживавший в Париже на улице Эльзевир, родился в Аргентине, а потому не может быть арестован по приказу немецких властей. Она написала, что вследствие этого его надлежит немедленно освободить. Закончив печатать, Ева подделала размашистую подпись дипломата, после чего взяла черную ручку и принялась копировать шапку консульского бланка.

Далее наступила очередь красно-синей печати, и Ева подвинула к себе старую религиозную книгу в кожаном переплете, чтобы зафиксировать лист, пока она будет над ним работать. Когда она рисовала печать, ее мысли витали где-то далеко, так часто бывало у нее в моменты творчества. Она ощущала ритм своего дыхания каждый раз, когда ее перо касалось бумаги. Постепенно печать на листе стала обретать форму, а в ее душе просыпаться надежда. Она понимала, что справилась.

Ева уже почти закончила с печатью и рисовала синими чернилами солнце, когда звук открываемой двери заставил ее вернуться в реальный мир. Она вскрикнула и подскочила на месте, сжимая в руке поддельное письмо. Из тени между двумя рядами книжных полок появился молодой человек, в этот момент Ева потянулась за настоящим письмом из аргентинского консульства. Она схватила его и спрятала вместе с фальшивым за спину, заткнув за пояс своей юбки.

Мужчина молча уставился на нее. У него были черные волосы, а глаза в мерцающем свете ламп казались не то зелеными, не то светло-карими. Он был смуглым, с квадратной челюстью, широкими плечами и узкой талией. Выражение его лица было абсолютно безучастным.

– Добрый вечер, месье. – Ева старалась говорить непринужденно и простодушно, но ее голос срывался.

Не меняя выражения лица и не отрывая от нее глаз, он скрестил на груди руки:

– Что вы здесь делаете?

Ева одарила его нервной наигранной улыбкой и стала шарить рукой по столу.

– Да так, решила немного почитать, – ответила она и схватила книгу в кожаном переплете.

– «Послания и Евангелия», – сказал он, немного наклонив голову, чтобы прочитать название на корешке. – Ах да. Ничто так не услаждает чувства, как это двухсотлетнее пособие для еженедельных месс.

Ева почувствовала, как загорелись ее щеки.

– Видите ли, я человек верующий. Отец Клеман сказал, что я могу сюда приходить.

Мужчина по-прежнему не двигался с места.

– Да, он всегда поддерживал любителей религиозной литературы вроде вас.

– Это так.

Он снова смерил ее долгим взглядом. Еве хотелось отвернуться, но сделать этого она не могла.

– Полагаю, – сказал он наконец, – вы и есть печально известная Колетт Фонтен?

Ее сердце бешено забилось. Неужели отец Клеман предал ее? Или это была мадам Барбье?

– Вы так и будете сидеть, словно изваяние, мадемуазель? – сказал мужчина, не дождавшись ее ответа. – Отец Клеман рассказал мне о вас все.

Ева удивленно моргнула, а затем наконец-то отвела взгляд.

– Не понимаю, о чем вы.

Он сделал шаг ей навстречу, потом еще один. Теперь он стоял так близко, что Ева чувствовала его теплое дыхание на своем лбу, она уставилась на свои ноги, не в силах поднять глаза.

– Мне кажется, все вы понимаете. – При этих словах он обхватил ее рукой, почти что обнял; она вскрикнула. Что это было? Он пришел, чтобы арестовать ее? Мужчина отступил. Ева почувствовала облегчение, но лишь на мгновение. Она похолодела с ног до головы, когда поняла, что в руках он держал бумаги, которые она пыталась спрятать за пояс юбки.

– Я… я могу это объяснить… – проговорила она.

– Вам не нужно было так кричать, – сказал он как ни в чем не бывало и стал рассматривать документы. – Люди снаружи могли вас услышать. Вы же не хотите, чтобы нас рассекретили?

– Чтобы нас… что?

Он поднял глаза.

– Рассекретили, – повторил он медленно, словно разговаривал с ребенком. – Вы, конечно, знаете, что никто не должен знать об этом тихом месте. Отец Клеман сказал, что вы произвели на него впечатление умного человека, но если вы не понимаете таких простых вещей, то, похоже, он вас переоценил.

Кто этот человек? Может, ей просто сбежать? Она стала потихоньку продвигаться к двери.

– Куда это вы собрались? – У него был удивленный вид.

Она нервно сглотнула и вернулась на прежнее место.

– Никуда. – Должен быть и другой выход. – Послушайте, я просто обнаружила эти бумаги. Они лежали здесь, когда я пришла сюда, чтобы почитать «Евангелия».

– Вы хотели сказать «Послания».

– Да, да, конечно.

Он снова посмотрел на бумаги.

– Вы пропустили черточку над буквой «е» в подписи консула. Но в остальном – очень хорошо. Я впечатлен. – Он поднял глаза и вернул бумаги Еве, которая смотрела на него с изумлением. – Но есть одна проблема. В ваших документах значится, что вы Колетт Фонтен? Я понимаю, они выглядят достоверно, и я ценю проделанную вами работу. Но откуда у вас это имя?

– Это… это мое настоящее имя, месье.

Он лишь небрежно отмахнулся от ее слов.

– Поздно, мадемуазель. К тому же я не собираюсь причинять вам зла. Я здесь, чтобы помочь. Так вот, такого рода фальшивые имена хороши для чрезвычайных ситуаций, когда приходится срочно уезжать. Но если вы планируете не просто проехаться на поезде, а, например, добраться до ворот лагеря для интернированных и освободить одного из заключенных, вам понадобятся более убедительные документы.

– Но я не понимаю…

– Представители властных структур проверят ваши данные по архивным записям, – продолжал он, прерывая ее возражения и не обращая внимания на ее слова. – А теперь я расскажу вам о некоторых способах получить данные настоящих людей. Больше всего я люблю фальшивые документы о демобилизации, потому что их легко подделать. Но они подходят только для мужчин призывного возраста – не для вас, поскольку вы женщина. У нас нет времени искать реального человека, который захочет поделиться с вами своим именем, к тому же город маленький, и я не уверен, что нам удастся найти подходящую кандидатуру. Лично мне кажется отвратительным бродить по кладбищам в поисках нужных имен и дат. – Ева с ужасом наблюдала за ним; ей казалось, что он разговаривает сам с собой. – Но вот газета «Журналь офисьель» – это ваш счастливый билет, мадемуазель. Она уже не раз выручала нас.

– «Журналь офисьель»?

Этот его бешеный поток мыслей вслух окончательно сбил ее с толку. Разумеется, она знала эту газету, которую часто называли «ЖО», – там публиковались тексты законов, указов, а также официальных заявлений для всей страны, но какое это имело отношение к ней?

– Вы наверняка всегда пропускали разделы с информацией о рождениях, смертях, заключениях браков, натурализациях и тому подобных вещах? Я прав? – Он не стал дожидаться ответа. – Конечно же, прав. Да и кто станет тратить время на эту скукотищу, спросите вы. Так вот что я вам скажу, мадемуазель: я стану. Это же подлинная сокровищница имен, которые только и ждут, когда их позаимствуют.

Она несколько раз удивленно моргнула и наконец поняла, к чему он клонит.

– Вы берете из «ЖО» имена для липовых документов.

– Вы очень смышленая.

Ева пристально посмотрела на него:

– Выходит, вы подделываете документы.

Он усмехнулся.

– Ну, я предпочитаю называть себя художником, а иногда и просто гением. Но подделка документов – это проще для понимания. Так вот, до меня дошли слухи, что вы в этом деле большая мастерица. Вы не против, если мы это проверим? – Он повернулся к книжному шкафу слева от нее и достал несколько книг. За книжным шкафом находился тайник: небольшой отсек размером с хлебницу. У нее на глазах он достал оттуда несколько чистых листов и разложил перед ней на столе, после чего задвинул деревянную панель и поставил на место книги, скрывавшие ее. – Это бланки документов, – сказал он, кивая на бумаги.

Ева опустила глаза. Действительно, перед ней было несколько бланков удостоверений личности, а также просто листов бумаги.

– Но что…

Он снова перебил ее, но теперь его голос звучал повеселее.

– Я взял на себя смелость и выбрал для вас имя. Искать нужные сведения в «Журналь офисьель» – занятие весьма утомительное, а у вас очень усталый вид. Не обижайтесь, пожалуйста.

Она медленно покачала головой.

– Мари Шарпантье, – просто сказал он.

– Прошу прощения?

– Мари Шарпантье. Попробуйте это написать. – Он терпеливо ждал, пока она с удивленным видом брала перо и послушно выводила это имя. – Второе – Рене. Родилась одиннадцатого февраля 1921 года в Париже. Вы работаете секретарем. И живете в Париже в доме восемнадцать по улице Висконти в Шестом округе. Ах да, в начале одиннадцатого утра с городской площади уходит автобус до Клермон-Феррана. Вы поняли?

Она подняла на него глаза:

– Но…

– Хорошо. Вам придется ослабить скрепку на фотографии в вашем нынешнем удостоверении, и если вы так хороши, как говорит отец Клеман, то сможете дорисовать недостающий фрагмент печати, который остался на вашей фотокарточке. Разумеется, подделывать печати очень трудно, они такие разные; мне удалось изготовить только самые распространенные из них. Но, вижу, вы можете рисовать их от руки. Впечатляет. В любом случае, когда вы вернетесь из Парижа, мы изготовим вам документы получше. Мадемуазель Шарпантье, надеюсь, вы не возражаете, если я буду вас так называть? Вы сможете сделать другие документы?

– Я… я никогда не пробовала.

Он нахмурился:

– Любопытно. Когда будете уходить, не забудьте погасить светильники, договорились? Вы же не хотите спалить церковь?

– Я… – начала она, но он уже направился к двери.

– Приятного чтения «Посланий»! – сказал он, и на его губах наконец-то появилась легкая улыбка.

Он ушел прежде, чем она успела ответить; закрыв за собой дверь, он оставил Еву наедине с ее мыслями, путавшимися у нее в голове. Она посмотрела ему вслед, а затем опустила взгляд на письмо, которое только что подделала. Там действительно отсутствовала черточка, как он и сказал.

Глава 10

Вернувшись из церкви с новым удостоверением личности на имя Мари Шарпантье, Ева не могла уснуть всю ночь. Перед рассветом, пока ее мать мирно спала, она подделала разрешения на проезд для себя и отца, чтобы они могли добраться до Ориньона после того, как она освободит его из Дранси. Несмотря на мучительные сомнения, она ушла из пансиона еще до того, как проснулась ее мать, и попыталась найти отца Клемана. Но в пустынной, погруженной в тишину церкви священника не оказалось. Так же, как не встретилась ей по пути и мадам Барбье. И хотя незнакомец брюнет упоминал о десятичасовом автобусе, Ева увидела в расписании на городской площади еще один – в восемь утра. Ей не терпелось поскорее добраться до Парижа, поэтому она решила поехать на нем, но сначала нужно было разбудить мать и рассказать ей о том, что произошло прошлым вечером в церкви.

– И все равно это совсем не значит, что ты чем-то обязана тем людям, – проворчала мать.

– Мамуся, если они помогут спасти папу, я буду у них до конца жизни в долгу!

Мамуся вздохнула:

– Главное, привези его сюда живого и здорового, сердечко мое. Я так на тебя рассчитываю.

Через несколько часов она уже была в Клермон-Ферране. Слова матери все не шли у нее из головы, пока она показывала свои документы скучающему французскому полицейскому и садилась на поезд до Парижа. «Главное, привези его живого и здорового… Я так на тебя рассчитываю». Она чувствовала, что эти слова тяжелым грузом легли ей на плечи. И когда поезд медленно двинулся по рельсам, унося Еву на север, на оккупированную немцами территорию, она закрыла глаза и прижалась лбом к прохладному стеклу. «Боже, пожалуйста, – проговорила она, – не оставь мою маму».

Первая часть пути прошла без приключений, но Ева так и не смогла уснуть из-за избытка все еще бушующего у нее в крови адреналина. Виноградники, ветряные мельницы и крошечные деревеньки проносились за окном. Ева изо всех сил старалась не привлекать к себе внимание других пассажиров и немецких солдат, которые время от времени проходили по вагону.

Они только что проехали Сен-Жермен-де-Фоссе к северу от Виши, когда рядом с ней громко откашлялся мужчина. Ева, никак не реагируя, продолжала наблюдать за извилистым узким ручьем, который протекал мимо маленькой фермы. Там паслись овечки, похожие издалека на точки. Но когда мужчина с выраженным немецким акцентом сказал: «Фрейлейн? Ваши документы», ей пришлось к нему повернуться.

Перед ней стоял светловолосый юноша, почти мальчишка, в немецкой форме и с хмурым лицом. Он казался на несколько лет моложе ее, но держался нарочито прямо, словно надеялся, что если вот так вытянется в полный рост, то будет выглядеть более грозным и внушительным. Ей хотелось сказать солдату, что одна только нацистская символика на его груди уже способна вселять страх, так что ему совсем не обязательно напускать на себя столь воинственный вид. Но вместо этого она протянула ему, стараясь сохранять бесстрастное выражение лица, фальшивые удостоверение личности и разрешение на проезд, которые она изготовила сегодня утром.

Солдат прищурился и принялся изучать оба документа. Наконец он снова обратил на Еву надменный и суровый взгляд.

– Фрейлейн Шарпантье, – сказал он с явным пренебрежением в голосе, – куда вы сегодня направляетесь?

– В Париж.

– С какой целью?

Ее сердце учащенно забилось. Почему он решил придраться именно к ней? Прежде ее документы не вызывали никаких нареканий. Она быстро огляделась по сторонам и заметила, что некоторые пассажиры смотрят на нее: кто-то с сочувствием, а кто-то – с подозрением. Она снова повернулась к немцу:

– Возвращаюсь домой.

– А откуда вы едете? – Взгляд солдата стал еще более недоверчивым.

– Из Ориньона.

– Что вы там делали?

– Навещала тетю.

– Мне нужно посмотреть другие ваши документы.

– Другие документы?

– У вас ведь есть с собой и другие документы? Доказывающие, что вы именно та, за кого себя выдаете?

Ева уставилась на него, ее сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Но ведь достаточно иметь при себе разрешение на проезд и удостоверение личности, чтобы перемещаться по стране, не нарушая при этом закон.

Глаза солдата возбужденно заблестели, и Ева почувствовала себя раненым зайцем, которого преследует голодный волк.

– Однако большинство граждан носят с собой и другие документы, доказывающие, кто они на самом деле. – Он поднял брови и добавил: – Если только их документы не поддельные.

– Похоже, у вас затруднения? – из-за спины солдата послышался низкий голос, говоривший на безупречном французском. Немец презрительно фыркнул и обернулся, а Ева открыла было рот от удивления. Неподалеку от места, где она сидела, стоял темноволосый молодой человек, которого она встретила вчера вечером в церковной библиотеке. Она глубоко вздохнула.

– А вы?.. – спросил немец.

– Ее муж. – Он непринужденно уселся рядом с Евой, по-хозяйски положил руку ей на бедро и чмокнул в щеку. – Здравствуй, дорогая. Прости, что не возвращался так долго. Я залюбовался пейзажем за окном и потерял счет времени.

– З-здравствуй, – только и смогла выдавить из себя Ева.

– Вы – ее муж? Покажите документы.

Ева перестала дышать. Как он теперь выкрутится?

Но он лишь слегка улыбнулся, вытащил из кармана документы и протянул их немецкому солдату.

– Реми Шарпантье, – прочитал солдат вслух, и на этот раз Ева не смогла сдержать удивленного вздоха, чем заслужила легкий тычок в ребра.

– Прости, милая, – весело сказал он и бросил на нее испепеляющий взгляд, не переставая улыбаться. – Рука соскользнула.

Пока Ева с удивлением глядела на него, он достал еще какие-то документы и протянул их солдатам.

– Вот, возьмите. Это студенческое удостоверение моей жены, ее читательский билет, а также квитанция на оплату штрафа, которую она получила на прошлой неделе за то, что каталась на велосипеде без фонаря. Она вечно все теряет, поэтому я стараюсь держать их у себя. Вы же знаете, какими бывают женщины.

Солдат пролистал документы со спокойным видом, а затем вернул их владельцу.

– Очень хорошо. Но не позволяйте ей путешествовать в одиночку. Она слишком похожа на еврейку.

– Да, конечно, спасибо за совет. – Темно-волосый мужчина вежливо кивнул, и солдат пошел дальше.

Подождав, пока он отойдет достаточно далеко и не сможет ее услышать, Ева наклонилась и прошептала мужчине на ухо:

– Будьте любезны, уберите вашу руку с моей ноги.

– И это вместо благодарности за то, что я вас спас? – Мужчина улыбнулся и через несколько секунд выполнил ее просьбу. Однако Евины документы по-прежнему находились у него.

– Что вы здесь делаете?

– Как что? Путешествую с тобой, милая, – громко ответил он и показал на окно. – Смотри, мы ведь проехали Варен-сюр-Алье, верно? Да, думаю, так и есть. Взгляни, как красиво река пересекает деревню. Видишь, вон там, за полем?

– Хотите обсудить со мной местные достопримечательности?

– Нет. – Неожиданно он зашептал ей на ухо тихим и резким голосом: – Я хочу, чтобы вы успокоились и притворились, будто влюблены в меня. Или, по крайней мере, хорошо меня знаете. Я только что выручил вас, так что можете мне доверять. Хотя бы на ближайшие несколько часов. Я вам все объясню, когда мы доберемся до Парижа. Здесь слишком много людей, которые не сводят с нас глаз. – Он мило улыбнулся пожилой женщине, сидевшей через два ряда от них и пристально их разглядывавшей. Она хмыкнула и вернулась к своему вязанию.

– Отлично, – проворчала Ева. – А теперь вы вернете мне документы?

Он отдал ей бумаги, которые сделала она сама, и новые, с помощью которых он убедил немецкого солдата, что она действительно та, за кого себя выдавала. Ева посмотрела на них с хмурым видом:

– Но эти выглядят просто ужасно.

Молодой человек посмотрел на нее обиженно.

– Полагаю, на самом деле вы хотели сказать: «Спасибо большое, милый Реми, за то, что пришли мне на помощь».

– Я…

– На мой взгляд, для работы на скорую руку они смотрятся вполне прилично.

Она молча уставилась на него.

– О, ради бога, не надо опять смотреть на меня глазами загнанного кролика, – закатил он глаза. – А теперь, будьте добры, возьмите меня за руку. Наш приятель солдат возвращается.

Ева оглянулась и увидела немца, который шел в их сторону из противоположного конца вагона. Но прежде чем солдат успел что-либо сказать, Реми наклонился, прижал свои мягкие, нежные губы к ее рту – и поцеловал ее. Ева на мгновение замешкалась и снова посмотрела на ухмыляющегося немца, а потом, закрыв глаза, ответила на поцелуй. Ей показалось, что стало нечем дышать, и у нее слегка закружилась голова. Когда Реми отстранился от нее с довольным видом, немца уже не было; сердце Евы колотилось как бешеное. Она понимала, что поцелуй был всего лишь уловкой, призванной отвлечь внимание, но его нежность обескуражила ее.

– Вы не можете просто так целовать меня, – прошептала она.

Он лишь рассмеялся и покачал головой:

– Простите? Видимо, вы хотели сказать: «Спасибо большое, милый Реми, что пришли мне на помощь во второй раз»?

– Так значит, вы просто помогли мне? И больше ничего?

– Конечно, – сказал Реми и со вздохом откинулся на спинку сиденья, а на его губах заиграла легкая довольная улыбка. – В конце концов, вы же моя жена.

Поезд сделал еще с дюжину остановок и уже в сумерках прибыл в Париж. Один раз они слышали вдали взрывы, а подъезжая к городу – артиллерийские залпы. Неужели прошло всего четыре дня, с тех пор как Ева покинула столицу? Теперь здесь, казалось, все было окутано мраком и предчувствием беды.

Они вышли из поезда, Реми подал ей руку и взял ее маленький саквояж; они оба вежливо кивнули немцу, который донимал ее расспросами. Он лишь рассеянно махнул им рукой, но Ева чувствовала, как он буравит взглядом ее затылок, пока они шли по перрону.

Когда они покинули здание вокзала и направились на север по улице де-Лион, Ева вырвала у него свою руку.

– Ну вот, теперь мы остались одни. Расскажите, что вы здесь делаете?

– Моя очаровательная супруга по-прежнему не испытывает ко мне никакой благодарности. – Он улыбнулся ей.

– Я серьезно. Вы следили за мной?

– Если хотите знать, то сегодня утром я пришел к вам в пансион и принес документы, но вас уже не было. Я уговорил почтальона довезти меня до Клермон-Феррана, надеялся, что найду вас на станции, но вы уже сели в поезд. Так как догнать вас не удалось, я в последний момент купил билет и стал искать вас уже в поезде, пока не увидел, как вы беседуете с немецким солдатом.

– Но почему у вас оказалось удостоверение личности на имя моего мужа?

Он рассмеялся:

– Я сделал его вместе с вашим студенческим билетом.

– Но для чего?

– На случай, если они мне понадобятся.

Ева раздраженно покачала головой. Когда они проходили мимо бара, где стояла кучка смеявшихся немецких солдат, он снова взял ее за руку и поцеловал в щеку.

– Зачем они могли вам понадобиться? – спросила она, снова выдергивая руку, как только солдаты остались далеко позади.

– Для ситуаций вроде той, что произошла сегодня. По-моему, я появился вовремя.

Он никак не хотел прямо отвечать на ее вопрос, и ей начало казаться, что ему нравится тянуть время и насмехаться над ней.

– Отлично, замечательно, спасибо. И желаю вам благополучно добраться до Ориньона.

Он резко замер на месте. Ева сделала еще несколько шагов, а потом тоже с неохотой остановилась и обернулась. У него было растерянное выражение лица, совсем как у потерявшегося щенка.

– Что? – вздохнув, поинтересовалась она.

– Колетт, это серьезно. Вам угрожала серьезная опасность.

– Со мной все будет хорошо.

– Я не мог рисковать.

– Почему?

Он помедлил с ответом:

– Потому что, хоть мне и неприятно в этом сознаваться, но я не настолько хороший мастер, как вы. И мы не можем потерять такого специалиста.

– Мы? – повторила она.

Он огляделся по сторонам.

– Отец Клеман. И другие…

– Аферисты.

– Тсс, – тут же одернул ее он.

– Спасибо, конечно, за комплимент. И я тронута тем, что вы проделали весь этот путь. Но я приехала сюда, чтобы освободить отца, а потом мы с родителями уедем в Швейцарию.

Он кивнул:

– Я ожидал услышать нечто в этом духе.

– Ну, тогда простите, что доставила вам неудобства. Я думаю, мы еще увидимся в Ориньоне. – Она замялась. – Я понимаю, что должна оказать кое-какую помощь отцу Клеману, не так ли? Поэтому перед тем, как мы отправимся на восток, я задержусь на пару дней, но не больше.

– Вы действительно хотите, чтобы я оставил вас одну в Париже?

– Это мой родной город.

Он нахмурился:

– Боюсь, что это не так.

Теперь она почувствовала, что начинает на него злиться.

– Вы ошибаетесь. Я живу здесь всю свою жизнь.

Он жестом указал на немцев у них за спиной и на флаг со свастикой, который развевался в вечернем небе над кварталом.

– Колетт, это больше не ваш Париж. И не мой. Он уже не принадлежит французам. По крайней мере, сейчас.

Мельком взглянув на флаг, она внимательно огляделась по сторонам. Улица де-Лион всегда сияла красивыми вечерними огнями, а в кафе и под окнами домов всегда толпились счастливые люди, которые наслаждались теплым летним воздухом. Теперь же здесь царило запустение, большинство окон были темными и плотно зашторенными. Ева вздохнула и почувствовала, что у нее окончательно пропало настроение спорить.

– Ева.

– Простите?

– Это мое настоящее имя. Я не Колетт, а Ева. Ева Траубе. – В тот момент, когда эти слова слетели с ее губ, она подумала, что, возможно, сболтнула лишнего. Разумеется, ей не следовало никому называть свое настоящее имя, тем более здесь. Но этот человек спас ее в поезде, и он явно не желал ей зла.

Он кивнул и взял ее за руку, когда они снова тронулись с места. На этот раз она не стала выдергивать ее.

– Что ж, Ева, приятно познакомиться.

– А вас, как я понимаю, на самом деле зовут не Реми?

– Вообще-то, именно так меня и зовут.

Она пристально посмотрела на него:

– И вы думаете, я поверю, что и ваша фамилия случайным образом совпала с той, что указана в моих поддельных документах?

Он улыбнулся:

– Нет. Разумеется, моя фамилия не Шарпантье, но меня действительно зовут Реми.

– И вы использовали настоящее имя на поддельных документах?

Он пожал плечами.

– Зачем вам все эти сложности?

Он крепко сжал ее руку:

– Видите ли, я считаю, что дружба не должна начинаться со лжи.

– Но вы весь день притворялись моим мужем.

– В таком случае, я думаю, когда-нибудь вам придется выйти за меня замуж.

Она рассмеялась и тут же опустила голову, чтобы он не видел, как зарделись ее щеки.

– Это предложение?

– Нет. Но вы это поймете, когда я на самом деле сделаю вам предложение. – Он смерил ее долгим взглядом и усмехнулся: – Между прочим, я – Реми Дюшан. Это чтобы вы знали, какую фамилию будете носить после того, как мы поженимся. – Он слегка толкнул ее локтем, когда они шли по площади Бастилии. Над ними возвышалась Июльская колонна, с вершины которой златокрылый Гений свободы с разочарованием взирал на город. – И куда мы теперь? Скоро комендантский час, а мы не должны привлекать к себе внимание.

– В квартиру моей семьи.

Он резко остановился, вынуждая ее сделать то же самое, и еще сильнее сжал ей руку.

– Ева, – тихо сказал он.

– Что? Пойдемте. Вы правы, нужно спешить.

– Ева. – Он дождался, когда она поднимет на него глаза. – В вашу квартиру? Мы не можем этого сделать.

– Она всего в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Но вы же не думаете… – Он покачал головой. – Ева, простите, но нам туда нельзя.

Она снова зашагала, потянув его за собой.

– Я знаю, что вы хотите сказать. Что, возможно, квартиру разграбили и мне будет тяжело смотреть на все это. Я в курсе и готова к чему-то подобному.

– Ева, меня тревожит другое.

– Что же? Вы думаете, что полиция следит за ней? Мне кажется, у них есть дела поважнее, чем наблюдать за квартирой каждого депортированного парижского еврея.

– Ева… – Казалось, что Реми пытается подобрать слова. – Велик шанс, что в квартире уже кто-то живет.

– Да быть такого не может.

– Ева, люди не просто грабят пустые квартиры. Они въезжают в них. Так как считают, что вы уже не вернетесь.

Она уставилась на него с удивленно раскрытым ртом.

– Вы думаете, что кто-то чужой поселился в моей квартире? Так скоро?

– Я в этом почти уверен.

– Но мы уехали всего несколько дней назад.

– Падальщики не теряют времени. – Он сжал ее руку, а затем отпустил. – Давайте я первым войду туда. Постучу в дверь. Если квартира занята, скажу, что разыскиваю дядю и назову неправильный адрес. А если там никого нет, я спущусь за вами и мы вместе поднимемся туда.

Она кивнула, но сердце ее вдруг стало тяжелым, словно камень.

– Хорошо, но я уверена, что вы ошибаетесь.

Следующие пять минут они шли молча, пока не остановились, уже в вечернем сумраке, около Евиного дома. Последние закатные лучи освещали тонкую полоску неба на горизонте. Скоро должен был начаться комендантский час, и времени у них оставалось совсем мало.

– Второй этаж, квартира С? – спросил Реми, глядя на нее с сочувствием, о котором она не просила и которого не хотела.

– Все верно.

– Ева, я вернусь через несколько минут. Постарайтесь никому не попадаться на глаза, вас могут узнать.

С замиранием сердца Ева смотрела ему вслед. Через три минуты он снова появился, и она сразу все поняла.

– Кто там был? – глухо спросила она. Он обнял ее за плечи и повел прочь от дома, где прошла вся ее жизнь. – Кто там теперь живет?

– Женщина с лицом, похожим на сливу, у нее двое детей, две девочки, – сказал Реми, когда они быстро направились на восток, словно стараясь догнать заходящее солнце. – Младшую зовут Симона.

– Мадам Фонтен. – Почему-то Еву это не удивило.

– Вы взяли фамилию этой мегеры для своих поддельных документов?

Ева вздохнула.

– Зато нет никаких сомнений в том, что она – христианка, не так ли?

Прошло несколько минут, прежде чем Реми ей ответил.

– По моему мнению, христиане так не поступают. Вселиться в чужой дом, который прежние хозяева покинули при таких обстоятельствах? Больше похоже на пляски на могиле. Хотя я готов поспорить, что эта грымза мадам Фонтен в жизни своей никогда не танцевала.

Ева не смогла сдержать улыбки, представив себе, как мадам Фонтен отплясывает джигу.

– Простите, что впустую потратила ваше время. Я должна была сразу вам поверить.

Реми пожал плечами:

– Просто запомните, что я всегда прав.

Ева удивленно посмотрела на него, но он улыбался.

– И что теперь? – спросила она. – Куда мы пойдем?

– Я знаю одно местечко.

Ева последовала за ним в сгущающуюся тьму. Внезапно на нее накатила такая усталость, что она больше ни о чем не хотела думать. У нее было только одно желание: найти место, где можно было бы переночевать и не бояться, что явятся немецкие солдаты и начнут рвать ее на куски, пока от нее ничего не останется.

Глава 11

– Публичный дом? Да вы что?! – ужаснулась Ева через полчаса, когда они остановились на грязной боковой улочке в районе площади Пигаль напротив каменного здания, в окне которого на немецком и французском языках были написаны часы работы заведения. – Вы хотите, чтобы я ночевала здесь?

– Во-первых, это место называется борделем, а не публичным домом, – улыбнулся Реми. Его явно забавляло ее смущение.

– Бордель, вертеп, дом терпимости, да какая разница?

– Видите ли, тут проводят ночь уважаемые господа, поэтому я советую вам быть вежливой.

– Ах да, «уважаемые господа» – первая фраза, которая приходит мне на ум, когда я думаю о ночных бабочках. – Ева с хмурым видом посмотрела на здание. На окне, прямо под расписанием, печатными буквами было выведено: «Jeder Soldat ist strengstens verpflichtet die frei gelieferten Präservative zu benutzen». – Что это значит? Немецких солдат принимают здесь с широко распростертыми руками? Или широко распростертыми ногами?

Реми рассмеялся.

– А я вижу, у вас есть чувство юмора, моя дорогая. – Он слегка толкнул ее локтем. – На самом деле здесь написано следующее: «Каждый солдат обязан использовать презервативы, предоставляемые заведением бесплатно». Честно говоря, это довольно респектабельное заведение.

Еву всю передернуло от этих слов.

– Давайте больше не будем об этом?

– Как скажете. Но я предлагаю войти через черный ход. Не хочу, чтобы кто-нибудь из немцев подумал, будто вы тоже входите в меню.

Ева скорчила недовольную мину, но пошла за ним в переулок за домом. Он постучал три раза в дверь, на которой не было ни таблички, ни других опознавательных знаков, и когда та открылась, быстро втащил Еву внутрь. Она очутилась на темной кухне, где пахло сигаретами, чесноком и потом, и от этого сочетания ее замутило.

– Bonjour, Реми, – сказала женщина, которая стояла в тени. Когда она шагнула, чтобы расцеловать Реми в обе щеки, Ева увидела, что ей не меньше пятидесяти, у нее сильно нарумянены щеки, на губах – ярко-розовая помада, а седые волосы стянуты в тугой пучок. – Ты привел с собой подружку? – Она с интересом посмотрела на Еву, и та отвела взгляд.

– Нам нужно где-то переночевать. Моя дорогая, это мадам Гремийон. Мадам Гремийон, это Мари Шарпантье.

– Разумеется, это не настоящее ее имя, – сказала пожилая женщина, осматривая Еву с ног до головы оценивающим взглядом.

– Мадам, вы не только красивы, но и ужасно проницательны, – ответил Реми.

– Если ей нужно подработать… – начала мадам Гремийон.

– О, спасибо, но думаю, нам пока необходима только комната для ночлега. – Реми говорил так, словно он с трудом сдерживает смех.

Мадам Гремийон вздохнула:

– Хорошо, вам виднее. Я просто пытаюсь помочь. Можете занять комнату Одетты – 3G. Эта глупая маленькая распутница сбежала на прошлой неделе с немцем.

– Спасибо, мадам. Я ваш должник.

Женщина закатила глаза, а затем еще раз окинула Еву оценивающим взглядом и вышла из кухни, оставив в полумраке Еву и улыбающегося Реми.

Проснувшись на следующее утро в незнакомой постели, которая пахла выдохшимся кальвадосом, Ева не сразу смогла вспомнить, где находится. Но когда события прошлого вечера наконец-то всплыли в ее памяти, она тут же села на кровати и огляделась по сторонам. Ночью было слишком темно и почти ничего не видно, но теперь при свете дня она увидела, что в комнате повсюду валялись украшенные перьями пеньюары, а с одной из стоек кровати свисал кружевной бюстгальтер.

Реми улыбался ей со стоявшего возле ее кровати потрепанного кресла, на котором он спал ночью.

– С добрым утром, спящая красавица.

– Вижу, мадам Гремийон даже не убралась здесь после того, как прежняя постоялица сбежала.

На прикроватном столике она обнаружила бокал для шампанского с отпечатками губной помады по краям, а рядом – недоеденный и покрывшийся плесенью кусок хлеба.

– У мадам Гремийон много достоинств, – весело откликнулся Реми, – но, если честно, хорошей хозяйкой ее не назовешь.

– Полагаю, она ваш старый друг? И при этом она безо всякого смущения обслуживает немцев, не так ли?

Реми пожал плечами.

– Для меня она – что-то вроде современного Робин Гуда. Берет с немцев в два раза больше, чем с французов, а разницу отдает на наше дело.

– Наше дело?

– Людям вроде нас, Ева. А еще бордель – отличное место для выведывания секретов. Бывает, что немцы болтают лишнего, особенно в те моменты, когда они наиболее уязвимы.

– Вы хотите сказать, что женщины, которые здесь работают, французские шпионки? Что они торгуют своим телом из патриотических соображений? Ради веры и своей страны?

Реми рассмеялся:

– Может, и так. Многие по-своему вносят вклад в борьбу с оккупантами. Так что вы поаккуратнее, не стоит их недооценивать. Сейчас же меня волнует, что у нас будет на завтрак?

– О, в этом очаровательном заведении еще и кормят?

– Вы же не думаете, что женщины станут работать на пустой желудок? Вставайте, нам нужно поесть.

Пока Ева наспех одевалась, ополаскивала лицо и красила губы огрызком помады, хранящимся у нее в сумочке, Реми просмотрел бумаги, подготовленные ею для освобождения отца. Когда она отвернулась от умывальника, находившегося в углу комнаты, он больше не улыбался как сумасшедший. Его лицо было встревоженным.

– В чем дело? – спросила она. – С бумагами что-то не так?

– Нет, Ева, они просто идеальны.

– Тогда что случилось?

Он ответил не сразу.

– Вы должны быть готовы к тому, что вашего отца там может не оказаться.

У Евы внезапно пересохло в горле. Она отвернулась:

– Конечно, он там. Где же еще ему быть?

– Его могли депортировать. Или… – голос Реми сорвался.

Ева вытянула вперед руки, растопырив пальцы, словно хотела отгородиться от его слов.

– Какая глупость. Мы сегодня же найдем его там и увезем вместе с нами в Ориньон.

Реми кивнул:

– В любом случае я поеду с вами.

Он протянул ей руку, и она взяла ее после того, как аккуратно сложила бумаги для освобождения отца и убрала их в сумочку.

Внизу, в комнате, куда прошлой ночью один за другим заходили немцы, возле большого стола, слонялись без дела два десятка женщин в шелковых пеньюарах.

– Доброе утро, дамы, – приветствовал их как ни в чем не бывало Реми, таща за собой упирающуюся Еву.

Некоторые женщины подняли глаза и посмотрели на них со скучающим видом, другие даже не прервали своих разговоров. Мадам Гремийон тяжелой поступью вышла из кухни. В руках у нее был большой поднос. Она кивнула им. При ярком дневном свете и без толстого слоя макияжа она выглядела еще старше.

– Вы как раз вовремя, – сказала она Еве. – Мои девочки, может, и трахаются, как крольчихи, но едят, как лошади. Возьмите себе немного еды, пока она еще есть.

Ева не хотела изменять своим принципам, но в этот момент мимо нее проплыл поднос со свежим хлебом, глянцевыми апельсинами, сосисками и большими треугольными кусками сыра. От удивления она даже открыла рот.

– Но откуда?.. – начала было она.

– Немцы любят баловать девочек, – усмехнулась мадам Гремийон в ответ на вопрос, который крутился на языке у Евы. – Сытый желудок – залог хорошей…

– О, боюсь, у нас сегодня нет времени для уроков анатомии, – перебил ее Реми. – Простите, мадам Гремийон, но мы не можем здесь задерживаться. Возьмем с собой немного в дорогу.

Пожилая женщина презрительно фыркнула:

– Вечно ты брезгуешь пообедать с нами.

– Ну что вы, мадам Гремийон! Просто мне нужно в одно место. – Он взял несколько ломтей хлеба, кусок сыра и толстую сосиску. – Спасибо вам за гостеприимство.

Мадам Гремийон посмотрела на него неодобрительно и обратилась к Еве:

– Не понимаю, как такая хорошенькая молодая женщина могла влюбиться в человека с такими манерами?

Ева почувствовала, как зарделись ее щеки.

– Но я не… он не…

Реми схватил ее за руку и смачно поцеловал в щеку.

– Она хотела сказать, что уже слишком поздно. Она уже вышла за меня замуж.

Несколько девушек за столом уставились на них.

– Нет, я… – возразила Ева.

– Пойдем, дорогая. Не то опоздаем на поезд. До скорой встречи, дамы! – Прижимая одной рукой к груди еду, а второй по-прежнему крепко держа Еву за руку, Реми потащил ее из комнаты к черному ходу, ни разу даже на нее не взглянув.

– Вы, наверное, считаете себя очень забавным, – заметила Ева, с жадностью откусывая большой кусок хлеба, когда несколько минут спустя они быстрым шагом шли в сторону авеню Жана Жореса в Девятнадцатом округе. Реми договорился о встрече там с одним знакомым, у которого была машина – он обещал отвезти их в Дранси.

– Обычно люди находят меня очаровательным. А теперь пойдемте, и, кстати, вы что, пытаетесь оставить о себе след на улицах столицы? Как будто мы Гензель и Гретель?

Ева оглянулась и поняла, что Реми был прав; она с такой жадностью засовывала в рот хлеб, что разбросала крошки по всему бульвару Осман. Она слегка улыбнулась.

– Похоже, моя манера вести себя за столом оставляет желать лучшего. Или я просто очень проголодалась.

Ева стала отставать от него, и Реми, замедлив шаг, протянул ей большой кусок сыра: твердый и покрытый воском.

– Здесь нет стола, и я совсем не осуждаю вас.

Она хотела сказать ему, что тоже не осуждает его, но это было неправдой. Она к нему не испытывала никакой симпатии с момента их первой встречи. И, возможно, совсем незаслуженно.

Им потребовалось около часа, чтобы преодолеть тринадцать километров до Дранси – мрачного и безрадостного места к северу от Парижа. Изрытую снарядами дорогу буквально наводнили французские полицейские; они покуривали, прислонившись к своим патрульным машинам, в то время как мимо них проносились грузовики с пересмеивающимися молодыми немецкими солдатами. Реми представил Еве их водителя: Тибо Брюн. Когда они садились в его старый грузовик, он лишь что-то проворчал вместо приветствия. Ева и Реми сидели на пассажирском сиденье, прижавшись друг к дружке бедрами, им было неудобно и тесно, а Брюн за всю дорогу не проронил ни слова. Однако складывалось впечатление, что он знал почти всех полицейских, мимо которых они проезжали: одним махал рукой, другим – кивал.

– Приехали, – пробурчал он, затормозив на обочине в безликом жилом квартале. – Я вас подожду, но постарайтесь уложиться за час. И половину суммы я хочу получить сейчас.

Реми молча протянул водителю пачку наличных и, бесцеремонно подтолкнув Еву к выходу, выпрыгнул из машины следом за ней. Когда они зашагали прочь, Брюн принялся пересчитывать купюры, а его грузовик тем временем продолжал изрыгать выхлопные газы, наполняя воздух ароматом протухших яиц.

– А у вас интересные друзья, – проворчала себе под нос Ева, пока они шли по темной мрачной улице, где даже в разгар дня было на удивление тихо.

– Брюн мне не друг. Он – контактное лицо, – уточнил Реми.

– Где вы взяли деньги?

– Это имеет значение?

Ева замялась:

– Нет. И спасибо вам.

Реми кивнул и просунул руку ей под локоть.

– Думаю, вам сейчас лучше задержать дыхание.

– О чем вы… – Ева не успела закончить фразу, как на нее обрушился – словно удар наотмашь по лицу – запах человеческих испражнений; его ни с чем не спутаешь. Он обволакивал их, смешиваясь с солоноватым запахом человеческой плоти и грязи. Она стала судорожно хватать ртом воздух, пытаясь сдержать рвотные позывы, и споткнулась, но Реми успел подхватить ее, прежде чем она упала.

– Как вы? – И, не дождавшись ответа, добавил еле слышно: – Идем дальше. Ваша реакция может вызвать подозрения.

– Боже, – только и смогла выдавить из себя Ева. Ее глаза стали влажными от слез, когда они дошли до конца квартала и свернули за угол. – Что это?

– Боюсь, что это Дранси.

Ева смотрела вдаль и снова чуть не споткнулась, когда перед ней вырос огромный депортационный лагерь. Над обвитой колючей проволокой оградой летали тучи мух. Сами строения напоминали современные многоквартирные дома: три длинных, правильной формы прямоугольника, образующих букву П. В каждом – по шесть этажей. Казалось, эти дома были выстроены для того, чтобы разместить здесь несколько сотен семей, но в центре обширного двора толпились тысячи человек. Они теснились, как скот в товарном вагоне, некоторые плакали, другие – кричали, но большинство были безучастны, будто уже смирились со своей участью. Замызганные дети, кричащие младенцы, изможденные высохшие старухи, плачущие старики… Над толпой грозно возвышались сторожевые вышки, а французские полицейские с бесстрастными лицами патрулировали периметр лагеря.

– Такого не должно быть, – пробормотала Ева, пока они шли к главным воротам.

– Разумеется, не должно.

– Я хочу сказать, что здесь нельзя содержать пленных. Это… это место не подходит даже для животных. – Еве было тяжело дышать, но теперь ее тревожил отнюдь не запах. Внезапно она почувствовала, что теряет всяческие ориентиры. Разумеется, аресты, которые происходили на прошлой неделе, были чудовищными, но они проводились с соблюдением хоть какой-то видимости приличия. А здесь людей содержали в их собственных нечистотах, что было настоящим варварством. Еву снова замутило, когда она представила своего отца – среди этой толпы. – Реми, мы должны немедленно освободить папу!

Реми лишь кивнул.

– Приготовьте документы, – тихо сказал он. – И ведите себя спокойно, не давайте волю чувствам. От этого зависят наши жизни.

Ева не представляла себе, как она сможет притворяться и словно ни в чем не бывало общаться с французской полицией. Но, с другой стороны, как охране лагеря удавалось сохранять такое спокойствие? Она заметила около дюжины солдат, которые бродили вокруг забора, еще больше находилось в башнях наверху, и ни у кого из них на лицах не было ни отвращения, ни даже тревоги из-за творившейся здесь жестокости. Неужели они были настолько злобными? Или же им удалось найти в себе какой-то потайной рычаг, который позволял на время отключать в себе все человеческое? А вечером, возвращаясь домой к своим детям, они просто опять включали нормальные человеческие чувства и снова становились людьми?

Реми переговорил о чем-то с офицером на воротах, тот пролистал их документы, а затем впустил, указав на административное здание. Когда они пошли к нему, несколько пленных, собранных за еще одной оградой из колючей проволоки, стали кричать им:

«Пожалуйста, вы должна позвонить моему сыну в Ниццу! Пьеру Дени с улицы Кювье!»

«Пожалуйста, найдите моего мужа Марка! Марка Вишневского! Нас разлучили на Вель д’Ив!»

«Мой ребенок умер! Неужели мой ребенок умер? Мой ребенок умер!»

Ева чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Реми так крепко сжимал ее руку, что ей казалось, будто она слышит, как хрустят ее кости. Однако она хорошо запомнила его слова. «Успокойся», – сказала она себе, судорожно вздыхая.

Французский офицер, тучный темноволосый мужчина лет сорока пяти, вышел из своего кабинета и протянул им руку. Его глаза были холодными, а улыбка натянутой. Он молча предложил им пройти внутрь.

– Итак? – сказал он, когда дверь за ними закрылась, заглушив жалобные крики снаружи. Воздух в комнате был неподвижным, горячим и затхлым. В разгар лета окна обычно открывали, чтобы впустить свежий ветерок, но, разумеется, в таком случае сюда проникли бы и голоса тех, кто так страдал за стенами этого здания. – Что привело вас в наше чудесное заведение?

Его шутка над здешними условиями еще больше разозлила Еву, но Реми снова мертвой хваткой сжал ее пальцы, и она была вынуждена сдержаться и выдавила из себя рассеянную улыбку. Реми обратился к офицеру:

– Я – Реми Шарпантье, а это моя жена Мари, которая работает моим секретарем. Боюсь, что одного из лучших наших рабочих по ошибке поместили сюда. Мы приехали за ним. – Тон его голоса был легким, живым и беззаботным, и Ева поразилась, как непринужденно и уверенно он говорил.

– Ошибка, говорите? – Офицер покачал головой. – Сомневаюсь.

– Конечно, мы понимаем, что произошло недоразумение, – как ни в чем не бывало продолжал Реми, словно офицер и не произносил этих слов. – Наш рабочий действительно еврей. Но, видите ли, он из Аргентины.

Лицо офицера слегка изменилось.

– Продолжайте.

– Вы, конечно, знаете о дипломатическом соглашении между Германией и Аргентиной. И аргентинский консул очень расстроился, когда узнал, что один из его сограждан был арестован. И поскольку ему не хотелось бы поднимать этот вопрос при общении с немецкими коллегами…

Реми протянул поддельное письмо с аргентинской печатью. Офицер вырвал письмо у него из руки и просмотрел, что-то злобно бормоча себе под нос.

– Ну, по крайней мере, ошибку совершил не я, – резко ответил он, взглянув на своих гостей. – Лео Траубе? Как по мне, это не самое распространенное для Аргентины имя.

– Да кто их разберет в наши дни? – Реми нарочито пожал плечами. – Возможно, он поляк, чьи родители эмигрировали поколение назад. Но аргентинцы все равно недовольны…

– Я посмотрю, что можно сделать. – Мужчина встал и вышел, громко хлопнув дверью. Реми и Ева остались одни посреди удушающей жары.

– Вы действительно думаете, что… – начала было Ева, но Реми поднял руку, жестом велев ей замолчать.

– Тсс. У стен тоже есть уши.

Ева закрыла рот и, повернувшись к окну, посмотрела на огромную толпу людей, истекающих потом и страдающих под неумолимым июльским солнцем. Был ли отец среди тех, с кем обращались хуже, чем со скотом? Она даже не заметила, как слезы потекли по ее щекам, пока Реми не зашипел:

– Соберитесь. Вы всего лишь секретарь.

Она взглянула на него – но в его глазах не было раздражения, только жалость. Он быстро вытер ее щеки большим пальцем.

Наконец офицер вернулся с журналом в кожаном переплете. Он закрыл за собой дверь, выражение его лица было абсолютно непроницаемым. Он старался не смотреть им в глаза, пока листал страницы, а потом остановился на середине журнала, положив палец на страницу.

– Лео Траубе, – произнес он и на этот раз поднял глаза.

– Да, верно, – слишком уж пылко вклинилась Ева, и Реми легонько ткнул ее в бок.

– Что ж, боюсь, что это недоразумение больше меня не касается, – заявил офицер и повернул журнал к Еве и Реми. Он провел своим мясистым пальцем по графе под номером тридцать пять, где было аккуратно написано имя «Лео Траубе», а также указаны его возраст – пятьдесят два года – и адрес на улице Эльзевир, где Ева прожила всю свою жизнь. – Его переправили.

– Переправили? – спросила Ева.

Глаза офицера были совершенно пустыми. Он кивнул и провел пальцем дальше. Ева наклонилась поближе. Под датой его ареста – 16 июля 1942 года – была еще одна запись: «Эшелон 7, 19 июля».

Окончательно сбитая с толку, Ева подняла глаза и заметила, что офицер смотрел прямо на нее.

– Это было два дня назад. Девятнадцатого июля. Что это значит?

– Что он был отправлен из Дранси эшелоном номер семь, – бесстрастным голосом ответил офицер.

Реми подвинулся чуть ближе к Еве и провел рукой по ее спине, но ее, похолодевшую с ног до головы, уже ничто не могло утешить.

– И куда направился этот эшелон? – прошептала Ева.

– В Освенцим.

Ева молча уставилась на него, перед глазами у нее все закружилось. Она слышала, как сидевший рядом Реми что-то говорил, его голос был спокойным, но шум в ушах заглушал его слова.

– Освенцим? – прошелестела она. Ева слышала об этом месте; до нее доходили слухи, что немцы отправляли туда евреев, где те работали, пока не умирали, – тогда она в это не верила. Теперь поверила.

Офицер внимательно посмотрел на нее:

– Это трудовой лагерь к западу от Кракова. Если родители вашего сотрудника эмигрировали из Польши, значит, там он будет как дома, правда? – наконец улыбнулся он.

– Спасибо, что уделили нам время, – поблагодарил Реми и потащил Еву к дверям. Ее ноги словно налились свинцом. – Пойдемте, – еле слышно шепнул Реми Еве, когда офицер встал со своего места, чтобы открыть перед ними дверь. – Только не здесь. – Обняв Еву, он потащил ее к выходу через ужасающую какофонию отчаяния, разложения и смерти, окружавшую их со всех сторон, мимо страданий и безысходности людей, которые по-прежнему были заточены за колючей проволокой.

И лишь когда они вернулись в машину Брюна и поехали по разбитой снарядами дороге в Париж, Ева наконец-то дала волю слезам. Сначала ее рыдания были тихими, но постепенно превратились, даже для ее собственных ушей, в жуткий нечеловеческий вой.

– Скажи ей, пусть заткнется, – бросил Брюн.

– Нет, – ответил Реми и прижал Еву к себе, подставляя свое плечо, в которое она уткнулась. – Не скажу.

Когда к ней вернулся дар речи, она прошептала хриплым от слез голосом:

– Что мы будем делать? Как освободим его из Освенцима?

Губы Реми слегка коснулись ее лба:

– Боюсь, это невозможно.

Ева закрыла глаза.

– И что же теперь?

– Теперь, – тихо сказал Реми, – будем молиться.

Пока они возвращались в Париж, Евой постепенно овладевал ужас, но вместе с ним просыпалась решимость. Возможно, было уже слишком поздно, чтобы спасти ее отца, но она своими глазами увидела, что происходило с тысячами других евреев. И если она могла хоть чем-то им помочь, она обязана была это сделать.

Глава 12

– Что с ним будет? – Первое, что смогла сказать Ева после больше чем двухчасового молчания. Она знала, что должна задать этот вопрос вслух, хотя боялась услышать ответ. Они ехали в поезде на юг от Парижа, и Ева настолько была поглощена своим горем, что почти не обратила внимания на немецкого солдата, который после посадки целую минуту внимательно изучал ее поддельное удостоверение личности и разрешение на проезд.

– Трудно сказать, – ответил Реми, стараясь не смотреть на нее.

– А вы попробуйте. – Она осознавала, что в ее голосе сквозит холод, но к Реми это не имело никакого отношения. Просто внутри у нее все заледенело.

Реми вздохнул. Поезд был почти пустым, но он все время смотрел по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их и не появятся ли в вагоне солдаты.

– Его возраст был указан верно? Пятьдесят два года?

– Да.

– Он здоров?

– Для своих лет – вполне.

– Тогда с Божьей помощью его определят в рабочую бригаду.

– С Божьей помощью?

Реми откашлялся:

– Я слышал, что альтернатива – еще хуже.

Ева смотрела на свои руки. Ее глаза были красными и воспаленными, но она уже выплакала все слезы.

– Спасибо, – сказала она через некоторое время.

– За что? Я ведь подвел вас.

Она покачала головой:

– Вы были честны со мной. Я это ценю. И вы не подвели меня, Реми. Без вас я бы вообще ничего не смогла сделать.

Реми собирался ответить ей – уголок его рта чуть дрогнул, готовясь изогнуться в усмешке, – но, похоже, он передумал, посмотрел в окно, а потом сказал:

– Знаете, у меня ведь тоже был отец. – Он запнулся. – Он умер у меня на руках два года назад.

– Я сочувствую вам, Реми.

Он кивнул.

– А ваша мать? – спросила Ева после паузы.

– Она умерла, когда я был еще ребенком. Так что я теперь совсем один.

Ева положила ладонь на его руку и, подержав ее несколько секунд, убрала.

– По крайней мере, – сказал Реми, поворачиваясь к ней, – у вас все еще есть мать.

– Моя мама. – Ева закрыла глаза. – Боже, как я сообщу ей эту новость?

Татуш был для мамуси всем, и Ева боялась, что это известие сломит ее.

– Постарайтесь отдохнуть, – прошептал через некоторое время Реми. – Я тут за всем прослежу.

Ева слишком устала, чтобы возражать, поэтому просто кивнула и положила голову на плечо Реми. Наконец она уснула, и ей приснился отец, который ехал на поезде на восток навстречу своей неведомой судьбе.

* * *

Без каких-либо сложностей они прошли проверку в Мулене: солдат лишь мельком взглянул на их документы, вернул их и, зевнув, занялся другими пассажирами. Оставшуюся часть пути до Клермон-Феррана они преодолели без приключений. Солнце давно уже село, когда они с Реми вышли из автобуса в Ориньоне и направились к старому каменному дому, где располагался пансион мадам Барбье.

– Приходите завтра в церковь. Мы что-нибудь придумаем, – сказал Реми, а затем взял ее за руку и слегка сжал ее.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что мы будем делать. Как будем сражаться с немцами. Как поможем другим, таким же, как ваш отец. – Прежде чем она успела что-либо ответить, Реми добавил: – А с вашей матерью все будет хорошо. И с вами тоже. – И напоследок он еще раз сжал ее руку.

Ева молча кивнула. Реми отпустил ее руку и ушел, она смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом. А потом, глубоко вздохнув, повернулась и вошла в дом.

Увидев Еву, мадам Барбье, сидевшая за столиком в фойе, подняла голову. Ее брови поползли вверх, а глаза вопросительно уставились на Еву. Девушка лишь слегка качнула головой, и лицо пожилой женщины аж вытянулось от досады.

– Моя дорогая, мне так жаль.

Когда через минуту Ева шагнула в их номер, мать уже встала и сложила перед собой руки, словно в молитве. Она посмотрела сначала на Еву, а потом – на пустое место за ее спиной. И стала мрачнее тучи.

– А отец?.. – спросила мамуся.

– Он… его там уже не было. Прости.

Повисла пауза. Они обе стояли не шелохнувшись. Мамуся все еще смотрела через плечо Евы, словно ждала, что отец преподнесет им сюрприз и неожиданно войдет.

– Мамуся? Ты слышишь меня?

Когда мамуся наконец снова перевела взгляд на Еву, вид у нее был озадаченный.

– Куда… куда его увезли?

– На восток. – Ева глубоко вздохнула. – В трудовой лагерь под названием Освенцим. В Польшу.

– Но этого не может быть! Еще и недели не прошло после его ареста. И мы ведь живем во Франции, Ева. Такого не может случиться во Франции.

– Боюсь, что может. – Всякий раз, когда Ева закрывала глаза, перед ее мысленным взором появлялась толпа людей, которых согнали в Дранси.

– Но мы уехали из Польши. Мы… мы – французы.

– Мы – евреи. – Голос Евы был таким тихим, что она едва слышала себя.

Мать повернулась и подошла к окну. Занавески были задернуты на ночь, но мамуся раздвинула их и посмотрела на длинные тени, которые разукрасили улицы Ориньона. Через несколько минут город должен был погрузиться в непроглядную тьму, и свет из окна их комнаты вызывал бы подозрения. Еве хотелось оттащить мать от окна и плотно его зашторить, но она не могла пошевелиться.

– Где находится восток? – шепотом спросила мамуся, и Ева проследила за ее взглядом из окна. Они стояли спиной к исчезающему за горизонтом солнцу, и небо перед ними уже стало темным, как патока.

– Там, – сказала Ева и кивнула в сторону величественного шпиля церкви Сен-Альбан, который возвышался над зданиями на противоположной стороне улицы.

– Он не вернется, – сказала мамуся, наблюдая за тем, как меркнет свет. – Он умрет там.

– Нет, – возразила Ева. Она вспомнила слова Реми и подумала, не солгал ли он ей. Могут ли отобрать для работ пятидесятидвухлетнего мужчину, или для этого дела возьмут тех, кто моложе и сильнее? Не сказал ли ей Реми то, что она хотела от него услышать? – Нет, – повторила она, уже не веря своим словам. – Татуш сильный. Он вернется.

Мамуся покачала головой. Когда она наконец отвернулась от окна, ее лицо было бледным, а губы сжаты так сильно, что их почти не было видно. – Ты обещала привезти его ко мне.

Вина острой стрелой впилась в сердце Евы.

– Я старалась.

– Ты опоздала.

Ева опустила голову:

– Прости меня.

– Ты подвела его. – Последовала пауза, но продлилась она всего несколько секунд, а затем низкий скорбный вой разорвал тишину. Это был отчаянный крик раненого животного, но исходил он от ее матери, лицо которой исказилось гримасой боли.

– Мамуся! – прошептала Ева и подбежала к ней, но пальцы матери вдруг изогнулись, словно когти, она зарычала и попятилась назад. Вопль становился все громче и громче, и Ева зажала уши, а мамуся упала на колени и зарыдала, закрыв глаза. Ее голос был подобен первобытной песне скорби, он ранил Еву, как острый нож. – Мамуся! – снова попыталась обратиться к ней Ева, но ее мать уже пребывала в своем мире.

Ева не слышала, как вошла мадам Барбье, но внезапно она оказалась рядом и положила свои сильные руки на плечи Евы.

– Пойдемте. Переночуете в фойе, – сказала она твердым и спокойным голосом. – Я позабочусь о вашей матери.

– Но я не могу ее оставить!

Снова раздался вой, оглушительный разрывающий сердце вопль.

– Вы должны. Предоставьте это мне. – Мадам Барбье уже подошла к мамусе и крепко обняла ее. Тело мамуси обмякло, и она позволила мадам Барбье прижать себя к ее пышной груди. – Вы сделали все, что могли, моя дорогая, – пробивался сквозь крики мамуси голос мадам Барбье. – Теперь вам нужно отдохнуть. Ступайте. Я дам вашей матери чего-нибудь успокоительного.

Наконец Ева попятилась и вышла из комнаты. Она знала, что не сможет уснуть, однако все равно расположилась на диване и закрыла глаза, позволяя призракам из Дранси мучить ее в темноте.

На следующее утро Ева проснулась рано от запаха настоящего кофе. Она приоткрыла глаза и на мгновение подумала, что, должно быть, все еще спит. Она не ощущала этого запаха с начала оккупации; кофейные зерна, как и многое другое, исчезли из повседневной жизни. Ева не помнила, как заснула вчера, но чувствовала себя даже отдохнувшей, когда поднялась с дивана и пошла на запах кофе, на кухню. Там мадам Барбье, что-то напевая себе под нос, разливала кофе в белые фарфоровые чашки.

– Доброе утро, – сказала мадам Барбье, не оборачиваясь. – К сожалению, у меня нет молока, зато есть немного сахара, если хотите.

– Но… где вам удалось достать кофе?

– У меня оставалось немного в погребе, сохранила его для особых случаев. – Она наконец-то повернулась к Еве и протянула ей чашку с дымящимся темным напитком. Ева глубоко вдохнула исходивший от него аромат. – Мне кажется, вам с матерью сегодня утром нужно взбодриться.

– Спасибо вам. – Еве показалось, что ее слова звучат как-то неуместно, поэтому она просто стояла с неловким видом, держа в руках чашку.

– Пейте, дитя мое, – сказала мадам Барбье. – Пейте, пока кофе не остыл. – Она подняла свою чашку, словно хотела сказать тост, а потом они с Евой встретились взглядами поверх ободков своих чашек.

– Простите, – сказала Ева, опуская чашку на блюдце и чувствуя, как тепло разливалось по груди, а кофеин побежал по венам. – За прошлый вечер.

– Ну что вы, милая, вам не за что извиняться.

– Но я не знала, как ей помочь.

– Никто этого не знает. Тем более в вашем состоянии.

– Но вы…

– Дала ей пилюлю. Иногда человеку нужно просто поспать. У меня осталось несколько штук с тех времен, когда я потеряла мужа.

Мадам Барбье похлопала ее по плечу и дала вторую чашку, и Ева заметила сострадание в ее глазах, которое тут же растворилось в ней вместе с кофеином.

– Возьмите и отнесите это своей матери. Она уже должна проснуться.

Мадам Барбье оказалась права – когда Ева вошла в комнату, мамуся сидела на кровати. Ее волосы были спутаны, а под глазами полумесяцами черной тоски залегли глубокие тени.

– Мамуся? – осторожно спросила Ева.

– Ева. – Голос мамуси звучал бесстрастно, но глаза ее ожили. Она снова стала похожа на себя прежнюю.

– Мадам Барбье сварила немного кофе. – Ева подошла к ней на несколько шагов и протянула чашку. Мамуся взяла ее, глубоко вдохнула аромат, а затем поставила чашку на прикроватную тумбочку. Ева подошла к кровати и присела на краешек. Она протянула руку и дотронулась до руки мамуси, но та отпрянула, что огорчило Еву.

– Я… прости меня, мамуся. Я так жалею о том, что не смогла сделать большего.

– Ты сделала все, что могла. Я не должна была винить тебя. – Мамуся посмотрела в окно. – Я просто не могу себе представить, что он где-то далеко. В таком ужасном месте. – Ее голос сорвался, и она смахнула слезу. – Что мы будем делать?

– Мы должны выжить, – сказала Ева. – И мы будем ждать его возвращения.

Мамуся вздохнула:

– Ты оптимистка. Как и твой отец. Но смотри, что с ним стало.

– Мамуся…

– Нет, мое солнышко. Я не хочу сейчас слышать слова надежды. Что бы ты ни говорила, это уже ничего не исправит.

Ева опустила глаза. Ее кофе остыл. У нее свело живот от чувства вины, сожаления и от желудочной кислоты.

– Они стирают нас из жизни, а мы им в этом помогаем. – Голос мамуси был по-прежнему бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций. – Он же сам открыл им дверь, не так ли? Отец сдался без боя. И посмотри на нас. Мы даже не носим больше его фамилию. Мы расстались с ним меньше недели назад и, выходит, уже отреклись от него?

– Но, мамуся, я…

– Что будет, когда они придут и за нами? И отвезут нас на восток? Кто о нас вспомнит? Кому будет до нас дело? Благодаря тебе от нас не останется даже имен.

У Евы хватило сил лишь помотать головой. Неужели ее мать права? И они исчезнут, как пыль, уносимая ветром с земли? Но как она может этому помешать?

В тот самый момент в ее голове зазвучал голос Реми. «Приходите завтра в церковь. Мы что-нибудь придумаем». Смогут ли они вдвоем действительно оказаться полезными? Ведь ради этого им придется остаться в Ориньоне и не предпринимать попыток перебраться через швейцарскую границу.

А с другой стороны, могла ли она и дальше оставаться в стороне и сидеть сложа руки? Разве не так поступало большинство граждан Франции? Разве не так поступал почти весь мир, пока евреи постепенно вымирали по всей Европе?

– Мамуся, – тихо сказала она, и взгляд матери наконец-то упал на нее. – Мне… мне нужно идти.

– Идти? – Мамуся с удивлением посмотрела на нее: – Куда это?

Ева встала.

– Я хочу помочь в спасении таких, как мы.

– Ева, я здесь не останусь. И ты тоже. Мы уедем отсюда при первой же возможности. – Мамуся нахмурилась, но не стала ее удерживать. – Иди к тем католикам, но к концу дня ты должна попрощаться с ними. Ты будешь большой дурой, если решишь, будто способна что-то изменить.

Выходя из дома, Ева подумала, что, возможно, ее матери было известно нечто такое, чего не знала она. И что действительно уже поздно пытаться кого-либо спасти, и, скорей всего, она ничего не сможет сделать. Но Ева не простила бы себя, если хотя бы не попробовала.

В маленькой библиотеке за алтарем было тепло, но, когда Ева вошла в нее, она отшатнулась от пропитавшего всю комнату солоновато-молочного запаха – жутко резкого и сильного. Реми сидел за столом посередине комнаты, сгорбившись над разложенными перед ним листами бумаги.

– Что это за ужасный запах? – спросила Ева, прикрыв ладонью рот.

Он повернулся к ней. Его правая щека была испачкана чернилами, и Ева с трудом поборола в себе странное желание подойти к Реми и вытереть ему лицо.

– И вам тоже здравствуйте. – Он взял лежавшую рядом тряпку, вытер руки и встал. – Это молочная кислота.

– Молочная кислота?

Он проигнорировал ее вопрос.

– Ева, у вас все хорошо? Как ваша мать восприняла новость?

Ева глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, но в этот момент запах показался ей еще отвратительнее, она закашлялась и зажала рот рукой.

– Ничего, вы привыкнете к этому. Но расскажите, как ваша матушка?

– Она безутешна. Сказала, что мне не нужно было идти сюда сегодня утром. Что это ошибка.

– А вы сами как думаете?

– Я… я не знаю, что мне думать.

– Но вы все-таки пришли.

Ева кивнула.

– Да, я здесь. Пока что. – Она снова вздохнула и поморщила нос. – Может, расскажете, для чего вы используете молочную кислоту в библиотеке?

Он улыбнулся:

– После того как умерла моя мать, мне пришлось на некоторое время уехать из Парижа и поселиться на ферме моего дяди в Бретани. Раз в неделю я ходил на близлежащую маслобойню, помогал там. Фермеры, которые продавали нам сливки, иногда жадничали и пытались разбавить их водой. Знаете, для чего на маслобойню приглашают аптекарей и как они проверяют жирность продукта?

– Э-э… Нет. – Ева не понимала, как масло и содержание жира в сливках связаны между собой.

– Мы брали немного сливок у каждого фермера и растворяли в них метиленовую синь. А потом считали, сколько пройдет времени до полного исчезновения цвета. Потому что молочная кислота полностью нейтрализует метиленовую синь.

– Понятно. – Ева почувствовала себя окончательно сбитой с толку.

– Большинство настоящих документов из префектуры заполняются синими чернилами фирмы «Ватерман». Точно такие же используются для печатей. Эти чернила содержат краситель метиленовый синий, поэтому их практически невозможно стереть. Думаю, именно поэтому их и выбрали.

Наконец-то до Евы дошло. Ее глаза расширились от удивления, когда она посмотрела на стол за его спиной. На нем были разложены документы, удостоверяющие личность, и выглядели они так, словно их промокнули мокрой губкой.

– Так вы используете молочную кислоту, чтобы стереть чернила? На настоящих документах?

– Мы занимаемся этим уже несколько месяцев. Неплохо, правда?

– Просто восхитительно, Реми! Но, наверное, на это уходит много времени.

– Нам не всегда удается заполучить бланки. В конце концов, мы нашли сочувствующего нам сотрудника местной префектуры, который снабжает нас материалами. Однако в некоторых случаях все равно проще бывает изменить уже существующий документ.

Ева снова посмотрела на стол.

– И вы хотите, чтобы я тоже участвовала в этом?

– Нет. Если разобраться в химических процессах, то эту работу сможет выполнить любой. Я думаю, отец Клеман считает, что вы сможете воссоздавать документы, которые уже высохли. У вас, очевидно же, есть к этому способности. – Он указал на край стола, где сиротливой стопкой лежало с дюжину документов. – В них нужно внести новые имена и сведения.

– Это я смогу сделать.

– Хорошо. Мне понадобится помощь. Мы уже задолжали несколько сотен таких бумаг.

– Сотен?

Он нахмурился:

– Я один не справляюсь, Ева.

– Возможно, я смогу придумать, как ускорить процесс. – С того момента, когда Ева скрупулезно подделывала документы отца, ее не покидала мысль, что должен быть какой-то способ изготавливать сразу несколько документов одновременно, ведь печати на всех одинаковые. У нее появилась идея, но для того, чтобы выяснить, насколько она выполнима, ей придется еще раз посетить книжный магазин.

– Ева, ценю ваш энтузиазм, но я и так работаю очень быстро – насколько это возможно.

– Я в этом не уверена.

Он посмотрел на нее с обиженным видом:

– Вы делаете такой вывод, исходя из вашего богатого опыта подделки документов? Вы же сами сказали, что пока еще новичок. Ева, не поймите меня превратно, я очень ценю ваше умение рисовать, но тут не художественная школа. Здесь решаются вопросы жизни и смерти.

– Вы думаете, я этого не понимаю?

– Я думаю, что вам удалось добиться успеха в довольно отчаянных обстоятельствах, и теперь вы считаете, что знаете все. Но вспомните, что едва не произошло с вами в поезде, когда вы ехали в Париж. Многих тонкостей вы пока еще не усвоили.

Ева с укором посмотрела на него:

– Ну так научите меня.

Его лицо просветлело. Теперь у него был немного удивленный вид.

– Научить вас? Значит ли это, что вы собираетесь здесь задержаться?

Она поймала себя на мысли, что невольно обнадежила его.

– Пока не знаю. – Ева не стала дожидаться ответа и пошла в церковный зал, чтобы встретиться со священником. Реми последовал за ней. Она скажет отцу Клеману, что у нее есть идея, как ускорить процесс, но она не останется здесь навсегда. Большего Ева не могла им предложить, и ей казалось, что она поступает правильно. – А сейчас не будем терять время, да?

Глава 13

Десять минут спустя отец Клеман с удивлением наблюдал за спором Реми с Евой о том, чья идея подделки документов лучше. Ева нашла его в пустой исповедальне, он опустил перегородку и попросил ее пригласить Реми для краткого разговора.

– Колетт, – сказал он, когда Реми наконец-то перевел дух после отчаянной попытки объяснить, что его идея использовать молочную кислоту по-настоящему революционная. – Вы знаете, как ускорить процесс изготовления документов?

– Да. Хотя и не уверена, что у меня получится.

Реми пробурчал себе под нос что-то нечленораздельное.

Ева сердито глянула на него, а затем снова обратилась к священнику:

– И, отец Клеман, называйте меня Евой. Реми уже известно мое настоящее имя, думаю, и вы должны быть в курсе.

Он улыбнулся.

– Приятно познакомиться, Ева. – Он повернулся к Реми. – Ева способная. Очень способная. Я уверен, что ты тоже это понимаешь. В противном случае ты бы вряд ли поехал с ней в Париж, даже не предупредив меня, не так ли?

Реми бросил быстрый взгляд на Еву.

– По крайней мере, я лучше вычищаю лишнюю информацию, – проворчал он. – С этим не поспоришь.

– Ладно, посмотрим, сможет ли Ева быстрее и качественнее делать новые документы, – сказал отец Клеман. – Она нам нужна.

Реми снова взглянул на Еву:

– Буду рад, если она согласится помогать мне.

Губы отца Клемана изогнулись в легкой усмешке:

– А я думаю, что, скорее, ты станешь ее помощником.

Ноздри Реми раздулись, и на этот раз, когда он снова принялся бормотать себе под нос, все слова звучали четко и оказались весьма неприятными для Евы. Реми развернулся и покинул исповедальню, громко хлопнув дверью.

– Реми, подождите! – Ева встала и направилась за ним.

– Пусть идет, – спокойно сказал отец Клеман.

Ева остановилась и вздохнула.

– Простите, – сказала она. – Наверное, мне не стоило…

Он перебил ее:

– Не нужно извиняться. В нашей организации нет места уязвленному самолюбию, и Реми об этом знает. Он хорошо выполняет свою работу. У каждого есть своя сильная сторона, а когда мы объединяемся, то становимся еще сильнее. Ева, вы будете работать с равными себе, если, конечно, согласны.

– Да, разумеется.

– Хорошо. А теперь давайте пройдем в библиотеку и займемся делом. Нельзя терять ни минуты.

Он покинул исповедальню, Ева последовала за ним. Она надеялась, что найдет Реми в библиотеке, куда они зашли минуту спустя, однако его там не оказалось, что вызвало у нее легкое чувство вины. У Евы на виду отец Клеман вынул несколько книг, за которыми находился тайник, тот самый, что за пару дней до этого открывал Реми. Отец Клеман достал оттуда какие-то бумаги, опустил крышку тайника и, поставив книги на место, повернулся к Еве.

– Вот, возьмите, – сказал он.

Она взглянула на бумаги, которые он ей протянул. Там было несколько бланков удостоверений личности, четыре или пять дюжин чистых листов плотной бумаги, какую использовали для свидетельств о рождении. А еще написанный от руки список с именами и датами рождения. Ева быстро просмотрела его.

– Но здесь же почти одни дети, – заметила Ева, подняв глаза. – Маленькие дети.

– Да, – подтвердил отец Клеман, пристально глядя на нее.

– Кто они?

– Им нужно уехать как можно быстрее. Многие из них совсем юные, им не требуются удостоверения личности, только свидетельства о рождении, справки о крещении и продуктовые карточки, доказывающие, что они действительно те, за кого себя выдают. Ну и также разрешения на проезд и тому подобное.

У Евы перехватило дыхание.

– А где их родители?

– Их увезли. На восток.

«На восток». Их родителей, как и ее отца, отправили в Освенцим или в другие подобные места.

– Где эти дети сейчас? – спросила Ева, еще раз просматривая список. Большинству не было и десяти, некоторые были совсем крохами. Неужели все они потеряли родителей? Это просто не укладывалось в голове. – За ними кто-нибудь присматривает?

Отец Клеман смерил ее долгим взглядом:

– Ева, я могу вам доверять?

– Ну кому я об этом расскажу? Я ведь еврейка, которая оказалась в незнакомом месте и путешествует по поддельным документам. – Когда он удивленно приподнял брови, она смущенно откашлялась и пробормотала: – Я просто хотела сказать, что, разумеется, вы можете мне доверять.

Он кивнул.

– Видите ли, Ева, как вы уже наверняка догадались, эта церковь является частью эвакуационного канала по переправке беженцев в Швейцарию, где они окажутся в безопасности. Мы сотрудничаем с группами Сопротивления, которые работают в оккупированной зоне. В последние несколько месяцев, когда участились аресты, детей стали переправлять сюда и в другие города вроде нашего, расположенные в свободной зоне. – Он глубоко вздохнул: – Как вам уже известно, в Париже на прошлой неделе было много облав и арестов. Наши люди помогли некоторым детям бежать, иначе их отправили бы в лагерь вместе с родителями. Многие из них находятся здесь, спрятаны в частных домах без документов.

– Все евреи, – тихо проговорила Ева, чувствуя тяжесть на сердце.

– Все евреи, – повторил отец Клеман. – Все в большой опасности, и угроза растет с каждым днем.

– Как вы собираетесь их переправлять? Если перевозить через границу такую большую группу, это вызовет подозрения.

– Вот здесь мне и понадобится ваша помощь. Детей будут перевозить в Швейцарию небольшими группами по четыре-пять человек, под видом большой семьи, путешествующей с матерью или отцом. Но для этого нам потребуются документы, которые выглядели бы как настоящие. И они нужны нам как можно скорее. – Он замялся. – Понимаете, ходят слухи, что немцы планируют захватить и свободную зону.

У Евы от удивления округлились глаза.

– Свободную зону? Но они же заключили договор с Петеном.

– И вы думаете, они будут верны своему слову? Их обещания ничего не стоят. И если они пойдут на это, то покинуть Францию станет намного сложнее.

Отец Клеман внимательно посмотрел на нее, и Еве показалось, что он читает ее мысли. Если граница скоро закроется, ей надо успеть вывезти свою мать.

– Но время пока есть, – сказал он, отвечая на ее незаданный вопрос. – Я прошу вас остаться. Число беженцев постоянно растет.

Ева с усилием сглотнула:

– Хорошо.

– Вы сказали, у вас есть идея, как ускорить изготовление документов?

– Да, хотя я не уверена в ее жизнеспособности. Она пришла мне на ум вечера вечером. Вы слышали про ручной печатный станок? Такие используют в школах, чтобы готовить материалы для учеников.

– Кажется, я понимаю, о чем вы. Это такой войлочный валик, на который наносят специальный гель. А потом учителя пишут поверх этого геля? Но как вы собираетесь это использовать? Ведь документы должны заполняться от руки.

– Так и будет, но я имею в виду печати. Их сложнее всего нарисовать, и на это уходит больше всего времени. Если мне удастся скопировать их на войлочном валике и мы подберем чернила подходящего цвета, то сможем делать их по пятьдесят штук за раз. Я могла бы заняться этим, пока Реми будет заполнять документы от руки.

Отец Клеман с удивлением уставился на нее:

– Вы думаете, что сможете скопировать печати достаточно аккуратно, чтобы их нельзя было отличить от настоящих?

Ева медленно кивнула:

– Думаю, да. Во всяком случае, надеюсь на это.

– Ева, это же чудесно! Не хотите составить мне компанию в покупке этого инструмента?

Она замялась:

– А это не вызовет подозрений?

– Нет, если хозяйка магазина – одна из нас. – Его глаза заблестели. – Мадам Нуаро хорошо отзывалась о вас.

– Мадам Нуаро?

– Хозяйка книжного магазина. Вы же не думаете, что я мог к вам обратиться, не наведя предварительно справки в городе?

– Женщина, которая дала мне книгу «Милый друг»? – Ева была озадачена. – Но почему она поручилась за меня? Мы с ней побеседовали совсем недолго.

– Да, но она разглядела в вас родственную душу, и ее предположение, для чего именно вам понадобились те ручки, оказалось верным. Она навестила меня и сказала, что только хороший человек может разглядеть магию в книгах.

– Неужели все жители города участвуют вместе с вами в подделке документов?

Он улыбнулся:

– Нет. Но в нашем городе живут достойные люди. Многие из нас работают на общее дело, а еще больше народа предпочитает закрывать на это глаза. Так что здесь вы в относительной безопасности. И все же постарайтесь не совершать ошибок и не терять бдительности. Ну как, проведаем мадам Нуаро?

Ева кивнула, но, когда она пошла вслед за ним к двери, тревога закралась в ее душу.

Десять минут Ева и отец Клеман петляли по пустынным извилистым переулкам, обрамленным с обеих сторон деревянными балконами и карнизами, украшенным затейливыми завитками лепнины, и наконец добрались до книжного магазина. Внутри никого не было, кроме мадам Нуаро, она возле входа приводила в порядок полку с блокнотами. Услышав звон дверного колокольчика, мадам Нуаро подняла глаза и улыбнулась:

– Ах, отец Клеман. Я не сомневалась, что вы вернетесь. О, вы привели с собой вашу знакомую? – Она улыбнулась Еве: – Моя дорогая, вы еще не начали читать «Милого друга»?

– К сожалению, нет, мадам. – Ева вдруг поймала себя на мысли, что никогда еще у нее не было столь долгого перерыва в чтении, и загрустила. Немцы лишили ее даже этого. – Я была… занята.

– Ах да, я слышала.

Ева посмотрела на отца Клемана, но он, казалось, умышленно отводил от нее взгляд.

– Что привело вас сюда? – спросила мадам Нуаро. – Возможно, вы хотите взять еще какую-нибудь книгу?

– Нет, мадам, спасибо. Мы подумали, что, возможно, у вас есть печатный валик? Вроде тех, которые учителя используют, чтобы размножать задания для учеников.

Мадам Нуаро сморщила лоб:

– Вам нужно что-то скопировать?

– Понимаете, у Евы родилась блестящая идея. – Отец Клеман наконец-то отвлекся от разглядывания ручек и подошел к Еве. – Как лучше воспроизводить настоящие печати, – добавил он шепотом.

Мадам Нуаро молча открыла и закрыла рот.

– Я думала, что Реми вырезает печати из резины.

Отец Клеман кивнул.

– Но вы же прекрасно знаете, сколько на это уходит времени и как много разных печатей нам приходится изготавливать. Он рассказал об этом Еве, когда они только познакомились, и у Евы появилась идея: использовать такой валик, на котором просто нужно будет твердой рукой сделать копию нужной печати.

Мадам Нуаро медленно кивнула:

– И еще нужны чернила соответствующего цвета.

– Мы надеемся, что в этом вы нам тоже поможете, – подытожил отец Клеман.

Мадам Нуаро повернулась к Еве и несколько секунд изучала ее с восхищенным видом:

– Если бы я не знала всех обстоятельств, Ева, то подумала бы, что вас послал нам Бог.

Ева почувствовала, как краснеют ее щеки, а мадам Нуаро скрылась в глубине магазина, сообщив, что у нее точно было где-то несколько валиков и при необходимости она может заказать еще разных гелей.

– Зачем вы сказали ей мое настоящее имя? – шепотом спросила Ева отца Клемана.

Он удивился:

– Ну, во-первых, я сказал ей только ваше имя, а не фамилию. И разве Реми не рассказал вам, что подыскал для вас с матерью новые данные в «Журналь офисьель» и теперь вы можете использовать свое имя – Ева.

– Но он уже сделал для меня новое удостоверение личности на имя Мари Шарпантье.

– Это было временное удостоверение. К тому же вы использовали его в Дранси, значит, это имя попало в официальные протоколы и вам лучше про него забыть. Кроме того, новое имя нужно не только вам, но и вашей матери, раз уж вы живете вместе. Реми нашел идеальную семью – натурализованную белоэмигрантку, которая приехала во Францию через Турцию, вышла замуж за француза, а в 1920 году у них родилась дочь – Ева. То, что семья частично русская, позволяет мадам Барбье выдавать вашу мать за свою кузину и объясняет ваше проживание в ее пансионе. Вы будете Евой Моро, а ваша мать – Еленой Моро.

Ева с удивлением посмотрела на него.

– Чтобы найти такую семью, наверное, ушла уйма времени!

– Думаю, Реми не спал сегодня ночью. Он видел, как вы расстроились из-за отца, и хотел помочь вам, утешить. Он считал, что будет лучше, если вы сможете использовать ваше настоящее имя.

Ева заморгала, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза слезы. Она заблуждалась насчет Реми. Но, с другой стороны, ничего странного, что она так плохо думала о человеке, который был на короткой ноге с хозяйкой борделя, обслуживающего нацистов.

– Он ведь хороший человек, не так ли?

– Да, Ева. Он такой.

В эту минуту вернулась мадам Нуаро и с гордостью продемонстрировала им две упаковки валиков.

– Я нашла их. Потом я достану еще гель, но для начала вам должно этого хватить. У меня под прилавком есть чернила особых цветов, и в ближайшее время я пополню их запас.

– Но не берите сразу много, чтобы не вызвать подозрений, – предупредил ее отец Клеман и забрал у нее пакет, в который она сложила валики и чернила. Он передал ей несколько франков, которые она взяла, даже не взглянув на них.

Мадам Нуаро прижала руку к груди.

– Ох, отец Клеман, почему вы ведете себя так, словно я в первый раз делаю нечто подобное? – Она подмигнула Еве: – Не волнуйтесь. Я прекрасно знаю, как играть роль старого спятившего книжного червя. Это самое лучшее прикрытие.

Ева улыбнулась ей, и, когда они с отцом Клеманом уже повернули в выходу, мадам Нуаро снова обратилась к ней:

– Подождите. Ева?

– Да?

– Спасибо вам. Спасибо, что вы здесь. Вы спасете много жизней.

Ева улыбнулась, пробормотав в ответ: «Merci». Однако, выходя из магазина вместе с отцом Клеманом, она не могла отделаться от чувства, будто она самозванка. В конце концов, Ева не собиралась играть роль спасительницы, она просто задержится здесь немного и поможет Реми справиться с авралом. Потом она отвезет мать в Швейцарию, где они будут ждать возвращения отца.

– Отец Клеман, – начала она, пока они быстрым шагом возвращались к церкви, – можно вас кое о чем спросить?

– Конечно, Ева, – сказал отец Клеман после того, как ненадолго отвлекся, чтобы кивнуть усатому мяснику – тот закрывал свой магазин – и махнуть рукой полной цветочнице, с которой поздоровалась Ева, когда в первый раз шла в церковь.

– Где вы берете деньги, чтобы платить за материалы?

Он улыбнулся:

– У нас есть поддержка. Подполье не только снабжает нас необходимым, но и помогает с финансами. Кстати, если вы решите остаться у нас на некоторое время, мы выделим вам небольшое жалованье. Вы будете выполнять работу и получать за нее плату.

– Вам не стоит…

– Это позволит вам оплатить жилье, купить еду. – Он подмигнул ей. – Между прочим, у меня есть несколько продовольственных карточек для вас и вашей матери.

Ева с трудом подавила чувство вины. Теперь ей будет намного сложнее уехать.

– Я могу спросить вас еще кое о чем? Вы сказали, что у тех детей, чьи документы мне предстоит подделать, нет родителей. – Она глубоко вздохнула. – Кто будет уточнять их настоящие имена?

Он пришел в замешательство:

– Их настоящие имена?

– Чтобы они могли найти своих родителей после войны.

– Ох, Ева, вы должны понять, что их родители могут не дожить до конца войны.

– Я знаю. – Она прогнала мысли об отце, когда в ее ушах вновь зазвучали слова матери: «Кто нас вспомнит? Кому будет до нас дело?» – Но, отец Клеман, должен же быть какой-то способ. Что, если после окончания войны самые юные из них не смогут даже вспомнить, откуда они?

– Ева, слишком опасно отправлять их через границу с тем, что позволит их опознать. – Его взгляд был полон сострадания. – Мне очень жаль.

– Но вы могли бы… хотя бы выяснить их настоящие имена ради меня?

– Ева, зачем вам это? – мягко спросил отец Клеман.

– Я буду знать, кто они, – тихо ответила Ева. – Пожалуйста. Мне… очень важно, чтобы они не были забыты.

Некоторое время он молча смотрел на нее.

– Я подумаю, что можно сделать. И вот еще, Ева.

– Да, отец Клеман?

– Спасибо. Мне кажется, мадам Нуаро была права, когда подумала, что вас послал нам Бог.

Тем вечером, когда за витражными окнами над книжными полками померк свет и Ева закончила ставить печати на пачке документов, в библиотеку пришел Реми. Ева так долго сидела сгорбившись за столом, что у нее затекли плечи, а пальцы болели, после того как она скрупулезно вырисовывала все детали печатей, заполняла бланки и ставила на них подписи. У нее щипало глаза и пересохло в горле. С тех самых пор, как утром они с отцом Клеманом вернулись в церковь, она не отрывалась от работы даже для того, чтобы выпить стакан воды.

Еве понадобился час, чтобы изучить и опробовать в деле примитивное устройство, которым она никогда прежде не пользовалась, и еще час, чтобы нанести на него первую печать, необходимую для ее работы. Как только филигранный рисунок печати был полностью исполнен на гелевой основе, она быстро смогла поставить поддельную печать на двадцати одном бланке свидетельств о рождении. Вторая печать заняла меньше времени, после чего ей осталось только вписать новые имена детей и даты их рождения, а также поставить на документах неразборчивую подпись. Во время работы она размышляла о судьбах родителей этих детей и о своем отце. Сколько из них уже обречены? Ей не раз приходилось прерываться и вытирать слезы, чтобы они не размазали чернила на новых документах.

– Ну что? – спросил Реми, входя в библиотеку с маленьким свертком, от которого исходил приятный запах. – Я купил немного сыра и картошки. У вас уже есть готовые документы? – Он положил сверток на стол, и в животе у Евы заурчало.

Ева с трудом сдерживала улыбку:

– О да, несколько.

– И сколько именно?

Ева взяла в руки пачку документов.

– Пока двадцать один.

Реми посмотрел сначала на нее, затем – на бумаги в ее руках.

– За один день? Но это невозможно.

– Посмотрите сами. – Она протянула ему пачку и с жадностью принялась за еду, застонав от удовольствия, когда откусила от картофелины, все еще горячей, словно ее только что вытащили из печки.

Не обращая внимания на Еву, Реми принялся перебирать бумаги, первые несколько листов он изучал придирчиво, остальные – просмотрел лишь мельком.

– Но… – Он поднял глаза, и его голос дрогнул: – Они выглядят просто идеально. Как вам удалось сделать их так быстро?

Ева уже заворачивала остатки сыра и половинку своей картофелины, чтобы отнести матери.

– Сама не знаю. Но, согласитесь, у меня слишком высокая квалификация, чтобы быть просто вашей скромной помощницей?

На этот раз она не стала прятать улыбки и, встав и взяв кофту, направилась к двери. Она уже прошла половину пути через темную церковь и вдруг услышала за спиной шаги. Реми появился сбоку и взял ее за руку.

– Постойте, – сказал он.

Она повернулась к нему.

– Я… простите меня за то, что я говорил. Похоже, у вас все отлично получается, даже несмотря на отсутствие практики.

– Но вы ведь проделали весь тот путь до Парижа ради меня, не так ли? Будем считать, что мы с вами в расчете.

– Вы покажете, как это делаете? – Он понизил голос: – Если мы сможем работать вместе…

– Конечно. – Она сделала паузу. – Но при одном условии.

– Договорились…

– Я хочу сохранить список детей, для которых мы подделываем документы. Ведь у всех у них есть семьи.

– Отец Клеман, разумеется, объяснил вам, как это опасно – хранить сведения с их настоящими именами?

– Тогда помогите мне сделать так, чтобы это не было опасно. – Она посмотрела ему в глаза. – Мы должны поступить так ради них. Ради их родителей. Пожалуйста.

– Почему для вас это так важно?

Ева отвернулась, снова вспомнив отчаяние матери. «Они стирают нас из жизни, а мы им в этом помогаем».

– Потому что кто-то должен помнить. Иначе как они смогут найти дорогу домой?

Реми открыл рот, а потом закрыл его.

– Я ничего не могу обещать. Но я подумаю об этом.

– Спасибо, – улыбнулась ему Ева. – И спасибо за еду. Вы передадите документы месье Клеману? – Уходя, она чувствовала, как он провожал ее взглядом, пока она не исчезла в тихих сумерках.

– Где ты была?

Когда Ева перешагнула порог, мамуся ходила по комнате с раскрасневшимся лицом. Она была в пальто, а собранный чемодан стоял около двери.

– Мамуся, что это значит? – Ева остановилась в дверях, удивленно глядя на мать.

– Я решила – мы возвращаемся в Париж, – твердо ответила мамуся. – Теперь нам, разумеется, придется отложить отъезд до завтра. Но мы и так сильно задержались.

Ева перевела взгляд с матери на чемодан, а затем снова посмотрела на мать. И тихо закрыла за собой дверь.

– Мамуся, мы не можем ехать в Париж.

– Конечно, можем! – обиженно возразила мать. – Я уже давно и тщательно все обдумала. Мы должны находиться там, когда вернется отец. Как иначе он нас найдет? Если мы будем в Швейцарии, он не сможет этого сделать. Нет, Париж – это единственный путь.

– Но, мамуся, – мягко сказала Ева, – татуш не вернется.

– Как ты смеешь такое говорить? – Голос мамуси сорвался на визг. – Разумеется, он вернется. Его депортировали по ошибке, и как только это выяснится…

– Мамуся, – повторила Ева, на этот раз более твердым тоном, – это не было ошибкой.

– Отец найдет способ, как…

– Нет, – перебила ее Ева. – Не найдет. С ним все кончено.

– Ты же не хочешь сказать, что он умер? – хриплым голосом закричала мать.

– Нет, – быстро ответила Ева, хотя в глубине души понимала, что, возможно, ее «нет» – ложь. Эта мысль, засев глубоко в ее сознании, не отпускала весь день, как будто чей-то голос шептал ей страшную правду на ухо, пока она старательно вписывала имена и даты рождения в надежде спасти хотя бы несколько жизней. – Нет, я не говорила этого, мамуся. Но в ближайшее время он не вернется домой.

– Откуда ты знаешь? Нет, Ева, мы едем в Париж, и точка!

– Мамуся, Париж уже не тот город, из которого мы уехали. Мы даже не сможем вернуться в нашу квартиру.

– Ты говоришь чушь. Почему это мы не сможем? Она ведь наша!

Ева глухо вздохнула. Она еще не рассказала матери про бывших соседей, желая избавить ее от лишней боли. Но теперь уже было все равно.

– Потому что в нее переехали Фонтены.

Мамуся с непониманием уставилась на нее:

– Не говори ерунды. У Фонтенов есть своя квартира рядом с нашей.

– Но наша больше и лучше. Я не сомневаюсь, что мадам Фонтен положила на нее глаз еще в самом начале войны. Как по-твоему, что будет, когда мы приедем и попытаемся вернуть ее? Ты правда не думаешь, что она сразу вызовет полицию и нас арестуют?

– Она живет в нашей квартире? – Лицо мамуси изменилось. – И мы позволим этой ужасной женщине присвоить ее себе? После того, как мы столько лет усердно работали и честно платили за нее? А теперь нас можно вышвырнуть на улицу, как собак, которыми она нас считает?

– Мне это не нравится так же, как и тебе, но у нас нет выбора.

Мамуся так крепко сжала от гнева губы, что кожа вокруг них побелела.

– Выбор есть всегда. И мне кажется, что ты свой выбор сделала – решила отказаться от того, что нам принадлежит, и отречься от отца.

– Мамуся, мы не отрекаемся от него. Мы пытаемся выжить. Именно этого он хотел.

– Откуда ты знаешь? – Ее мать душили рыдания. – Мы подвели его, Ева! Неужели ты не понимаешь? Мы позволили им забрать его! Ты позволила им забрать его! Ты знала, что они придут, и просто стояла и ничего не делала.

Ева повесила голову, принимая эти обвинения. Она должна была убедить отца уехать. Теперь ее всегда будет терзать совесть.

– И что теперь? – спросила мать. Она снова начала ходить по комнате, выкрикивая гневные фразы и яростно размахивая руками. – Теперь ты хочешь, чтобы мы остались жить здесь и делать вид, будто наш настоящий дом не в Париже? Ты ведь даже не спросила меня, хочу ли я этого! – Ее слова сменились рыданиями.

Ева заморгала, пытаясь сдержать слезы.

– Мамуся, наша прежняя жизнь закончилась.

Мать нахмурилась и внимательно посмотрела на нее:

– Ладно. Тогда мы поедем в Швейцарию. Ведь отец говорил, что мы должны так поступить, правда? А он приедет к нам, когда его ситуация разрешится.

Ева отвела взгляд, чтобы мать не видела боли в ее глазах. Неужели мамуся верила в то, что отцу удастся договориться и его выпустят из немецкого лагеря, а потом у него получится проехать через половину континента и найти их?

– Да, мамуся, мы поедем туда. Но сначала мне нужно кое-что сделать.

Мать взглянула на нее с недоумением.

– Кое-что? Ты говоришь о подделке документов, об обмане, вроде того, который помог нам выбраться из Парижа без отца.

– Мамуся…

– Ложь, Ева, все это ложь! – На Еву упали брызги ее слюны. – Ты обманываешь саму себя! Как ты можешь быть такой эгоисткой? Почему для тебя важнее остаться здесь и работать с незнакомцами, вместо того чтобы поступить так, как сказал твой отец?

– Потому что им я еще могу помочь, – выпалила Ева. – Потому что их дело еще не безнадежно!

Она тут же пожалела о сказанном, но было уже поздно. Лицо мамуси побагровело, глаза горели, а сжатые губы вытянулись в тонкую ниточку. Она пошла к двери, оттолкнув Еву в сторону.

– Ты куда? – спросила Ева, когда мать очутилась в коридоре. Но мамуся не ответила и удалилась прочь, едва не столкнувшись с мадам Барбье. Та, видимо, услышала крики и пришла узнать, что случилось.

– Простите, – пробормотала Ева и устремилась вслед за матерью.

Но мадам Барбье преградила ей путь.

– Оставьте ее, – сказала она. – Вы, моя дорогая, пытаетесь найти дорогу в будущее, а ваша мать пока способна лишь оглядываться назад. Ее боль слишком сильна, и она не видит ничего, кроме своей утраты.

– Но…

– Дайте ей время, – сказала мадам Барбье, голос ее был убаюкивающим, как колыбельная. – Я постараюсь ей помочь. А вы тут немного отдохните.

Ева кивнула и вернулась в комнату. Все ее тело болело, голова гудела от переутомления, но она понимала, что не сможет заснуть, пока не вернется мать.

Глава 14

Мамуся вернулась в комнату в начале пятого утра и тут же улеглась в постель. Лишь после этого Ева позволила себе задремать – тепло материнского тела успокаивало ее. Через несколько часов, когда она проснулась, тонкие солнечные лучики уже пробивались сквозь щелки в шторах. Ева повернулась, посмотрела на мирно спящую рядом с ней мать, и внезапно ее охватила грусть. Боевой настрой покинул мамусю, и теперь она напоминала маленькую девочку. Возможно, отчасти она оставалась такой до сих пор. Мамусе было всего восемнадцать, когда она вышла замуж. Лишившись мужа, она еще не до конца осознала, каково это – быть самостоятельной. Ева тихо оделась и вышла, стараясь ее не разбудить.

– Вы присмотрите за ней сегодня? – спросила она мадам Барбье, которую встретила в коридоре.

– Смотря куда вы направляетесь. Вы идете к отцу Клеману?

Ева замешкалась, но затем кивнула.

– Хорошо. Тогда я позабочусь о ней, – согласилась она. – Подождите здесь минуту. – Она ушла и вернулась с яблоком и куском сыра. Ева сделала отрицательный жест рукой, пытаясь отказаться от угощения, но урчащий желудок предал ее, и мадам Барбье с улыбкой настояла, чтобы Ева взяла еду. – Я оставила немного и для вашей матери. Вам обеим нужно подкрепиться.

Несколько минут спустя Ева шла к церкви Сен-Альбан, сжимая в руках свой паек. На улицах Ориньона стояла тишина, но ее трудно было назвать мирной. Чистый воздух был неподвижен, словно небо затаило дыхание, даже птицы не пели, приземистые горы вдали за церковью отбрасывали свои рассеянные тени на город и казались зловещими.

Отец Клеман подметал пол между рядами скамей. Когда Ева вошла, он поднял голову.

– Ева, ваша матушка хорошо себя чувствует? Вчера вечером я видел ее на городской площади. Вы должны напомнить ей, что после захода солнца выходить на улицу небезопасно. Город маленький, и в таких местах слухи распространяются быстро.

– Я передам ей. И спасибо, у нее все хорошо. – Она замялась, а потом добавила: – Думаю, она сильно подавлена.

– Как и все мы. – Отец Клеман грустно улыбнулся. – Ева, вчера вечером Реми принес мне документы. Вы проделали удивительную работу.

Ева опустила голову, чтобы он не увидел, как покраснели ее щеки.

– Спасибо. Надеюсь, они вам пригодятся.

– Уже пригодились. Я принес для вас еще материалы. Пока вы живете здесь, мы будем признательны вам за помощь. – С этими словами он протянул ей ключ. – Возьмите. Он от библиотеки. Кроме меня, такие ключи есть только у Реми и теперь еще у вас.

Он ушел, прежде чем она успела ответить. На лице Евы появилась слабая улыбка, и она отправилась в маленькую библиотеку.

Там она к своему удивлению обнаружила, что Реми уже сидит за столом, низко склонившись над работой. Когда она закрывала за собой дверь, он посмотрел на нее и улыбнулся.

– Я принесла яблоко и немного сыра. Если хотите, могу поделиться, – сказала Ева, доставая из кармана юбки еду и укладывая перед ним на стол, словно в знак примирения.

Он посмотрел на ее скромную пищу.

– Вам совсем не обязательно меня угощать.

– Да, я знаю, – ответила Ева, но все равно протянула ему сыра и подождала, пока он не отломит немного.

– Спасибо. – Он вернул ей сыр и отказался от яблока. – Кстати, у меня тоже есть кое-что для вас. – Он достал книгу, которую Ева в панике схватила в первый вечер их знакомства. Это были «Послания и Евангелия» – выпущенный в восемнадцатом веке толстый сборник религиозных текстов в потертой обложке, который использовали во время религиозных служб.

Ева с хмурым видом взяла у него книгу.

– Вы хотите подшутить надо мной?

Реми рассмеялся:

– Нет, напротив. Пожалуйста, откройте первую страницу:

Она нерешительно посмотрела на него. Он снова засмеялся и указал на книгу:

– Открывайте.

Ева медленно распахнула обложку, открыв первую страницу, на которой были напечатаны выходные данные: заглавие книги, подзаголовок, имя издателя и год издания. Она перевела глаза на Реми.

– И что…

– Нет, листайте дальше. До страницы под номером один.

Старая бумага возмущенно хрустела, пока она не перелистала около восьмидесяти страниц, которые были пронумерованы римскими цифрами, в поисках страницы, на которой стояла арабская единица. Там она заметила крошечную черную звездочку, нарисованную над буквой «е» в слове «Его», а затем точку над «в» в слове «Рождество».

Ева с непониманием посмотрела на Реми:

– Теперь вы портите своими рисунками старинные книги?

Реми продолжал посмеиваться:

– Только ради благих целей. Листайте дальше. Ищите вторую страницу.

На второй странице была точка над буквой «а» в слове «так», а на третьей – точка над буквой «т» в слове «погубить», но на четвертой никаких отметок она не обнаружила. На пятой странице была точка над буквой «р» во фразе «с того времени», а на шестой – снова никаких отметок.

– Я не понимаю, – сказала Ева и отложила книгу.

– Вы когда-нибудь слышали о последовательности Фибоначчи? – спросил Реми.

– Кажется, нет.

– Я всегда любил математику. Видите ли, последовательность чисел Фибоначчи начинается с единицы, потом опять следует единица. Если сложить эти два числа, то получается два. Потом сложить один и два и получится три. Два плюс три будет пять. Три плюс пять – восемь. И так далее – нужно складывать два предыдущих числа, чтобы получить следующее. Вам понятно?

Ева с недовольным видом взглянула на Реми:

– Я знаю, что такое математика. Я не понимаю, какое она имеет отношение к этой старой книге?

Он усмехнулся:

– Терпение, Ева. Подождите еще немного. Теперь попробуйте продолжить эту последовательность.

– Реми…

– Просто сделайте то, о чем я вас прошу.

Она вздохнула и снова почувствовала себя ученицей младших классов, которую попросили решить необычную задачку по арифметике.

– Ну хорошо. Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре… – Ее голос сорвался.

Реми записывал числа, которые она называла, а затем передал ей этот листок.

– Теперь откройте каждую из этих страниц и найдите на них точку. А потом выпишите на бумаге буквы, над которыми эти точки стоят.

Ева нахмурилась, но выполнила его просьбу. На восьмой странице точка была над буквой «а» в слове «апостол». На тринадцатой – над буквой «у» в слове «посему».

И лишь когда Ева дошла до буквы «б» в слове «больше», она осознала, что пишет.

– Это же мое имя?

– Очень хорошо. Это способ записать имя так, чтобы оно не было забыто.

Она с изумлением посмотрела на него:

– Реми…

– Конечно, этот способ не назовешь абсолютно надежным. Но кому придет в голову искать в старой католической религиозной книге имена пропавших еврейских детей? И кто додумается расшифровывать звездочки и точки подобным образом? И это довольно просто. Каждое имя будет начинаться на новой странице, и нам нужно будет добавлять это число к каждому из чисел серии. К примеру, первая буква второго имени будет на второй странице, вторая – на третьей странице вместо второй, третья – на четвертой вместо третьей, четвертая – на шестой вместо пятой, пятая – на девятой вместо восьмой и так далее. Если на странице уже есть точка, ставьте еще одну, так код будет сложнее расшифровать, если кто-нибудь попытается это сделать.

У Евы закружилась голова.

– А что насчет поддельных имен, которые мы даем детям? Как мы сможем отследить связь между фальшивыми и настоящими именами так, чтобы детей не обнаружили?

– Просто. Берете последовательность чисел каждого человека и начинаете зашифровывать поддельное имя в обратном порядке. Используем для примера ваше имя. В книге шестьсот восемьдесят восемь страниц, пронумерованных арабскими цифрами, значит, последняя страница, которая соответствует числам Фибоначчи, – шестьсот десятая. Мы поставим треугольник над первой «е», затем – над буквой «в» на странице триста семьдесят семь, затем над «а» на странице двести тридцать три, а потом приступим к зашифровке вашей поддельной фамилии – «Моро» на странице сто сорок четыре. И так до тех пор, пока вся фамилия не будет зашифрована в обратном порядке на тех же самых страницах, где написано ваше настоящее имя. Если нам не хватит места в обоих направлениях, если букв окажется больше, чем страниц, то не беда. Начала имени будет достаточно, чтобы освежить нашу память. Видите, Ева, это почти идеальный метод.

Он улыбнулся ей, а у нее перехватило дыхание. Она посмотрела на книгу, а затем на него.

– Вы это только что придумали?

– Я размышлял над этим всю ночь. Вы были правы, Ева. Мы не можем стирать память о детях, которые еще не способны говорить от своего имени. Мы должны составить список всех их имен.

– Я… я даже не знаю, что сказать.

– Можете сказать: «Реми, вы – гений!» Или: «Реми, вы такой неотразимый!»

Ева рассмеялась, к своему удивлению почувствовав, как на глаза у нее навернулись слезы.

– Я могла бы сказать о вас и то и другое. А еще, Реми, вы герой. Это просто замечательно. Но что если отец Клеман прав и хранить такой список очень опасно?

Реми пожал плечами.

– Он прав. Именно поэтому такая система будет работать. Я в этом уверен. Книгу не найдут, а даже если и найдут, то звездочки, точки и треугольники никому ни о чем не скажут. Кроме того, мы будем держать книгу на видном месте, поэтому кому придет в голову, что в ней может содержаться что-нибудь подозрительное. – Он сделал паузу. – Страницы будут заполняться быстро, поэтому сначала можно использовать черные чернила, а когда место в книге закончится, заменим их на синие. – Он снова открыл книгу на первой странице и тихонько пододвинул ее к Еве. – Но на первой странице не будет больше начинаться ничье имя. Только ваше. – И Ева увидела, что его лицо стало мрачным.

Она встретилась с ним взглядом, а потом опустила глаза на книгу и почувствовала, как кровь ударила ей в лицо.

– Я даже не знаю, как благодарить вас, Реми.

– Что ж, теперь вы у меня навеки в долгу.

Ева улыбнулась ему в ответ и взяла ручку, которую он оставил на столе. Молча она открыла вторую страницу и поставила крошечную звездочку над буквой «р» в слове «приимет» и точку над «е» в слове «является». На третьей странице она поставила точку над «м» в слове «римляне», а на четвертой – точку над «и» в «имел». Когда она подняла глаза, Реми смотрел на нее.

– Вы написали мое имя, – тихо сказал он.

– Да, – ответила она. – Вторая страница только для вас.

Три дня ушло на то, чтобы убедить отца Клемана в надежности их системы записи имен. В конце концов он с неохотой согласился – после того, как Ева пригрозила, что не будет больше заполнять документы, а Реми предложил ему взять книгу и попробовать расшифровать код. Священник полтора дня корпел над «Посланиями и Евангелиями», а когда вернул книгу, он все еще испытывал некоторые сомнения.

– Вы знаете, что нам известны имена далеко не всех детей, которых к нам привозят, – предупредил он.

– Тогда мы должны постараться выяснить, кто они на самом деле, прежде чем их личности будут стерты, – тут же ответил Реми. – Это очень важно.

Ева с удивлением посмотрела на него, она была благодарна Реми за то, что он принял ее сторону.

Отец Клеман наморщил лоб:

– Вы же понимаете, что Бог всегда знает, кто они такие.

– Конечно, – ответил Реми и пожал плечами. – Но у Бога сейчас слишком много дел. Почему бы ему чуть-чуть не помочь?

– Но если кому-нибудь станет известно об этих именах…

– Этого никто не узнает, – твердо сказал Реми. – Да и кто станет их искать в старой скучной религиозной книге?

Уголки губ отца Клемана изогнулись в улыбке.

– По-вашему, она скучная? – Он взял в руки книгу.

– А вы так не считаете? – с улыбкой ответил Реми.

Отец Клеман рассмеялся:

– Не думаю, что мне нужно отвечать на этот вопрос.

Несколько минут спустя Реми ушел, оставив Еву наедине с отцом Клеманом в маленькой потайной библиотеке.

– Знаете, Ева, – священник положил «Послания и Евангелия» на стол между ними, – я никогда не пытался стереть прошлое этих детей. Я старался лишь спасти их.

– Знаю, – тихо ответила она. – Я тоже хочу их спасти. Но нельзя допустить, чтобы память о том, кто они на самом деле, была утрачена.

Он снова дотронулся до корешка книги.

– Я рад, что вы работаете с нами, Ева.

Она подумала о матери.

– Я не знаю, как долго смогу здесь задержаться.

– Не забывайте – человек предполагает, а Бог располагает.

Ева кивнула. Хотелось верить, что в жизни ей было уготовано что-то значительное, но неужели Бог все заранее спланировал за нее? Но с другой стороны, разве не благодаря Божьему промыслу она оказалась здесь, в Ориньоне, в этой церкви, где каким-то невероятным образом обрела новый дом и смогла приносить пользу? Ей хотелось спросить отца Клемана, не разделяет ли он ее страхов, что Бог повернулся к ним спиной, но опасалась, что не выдержит ответа. Вместо этого она спросила:

– Почему вы стали помогать людям вроде меня?

Он улыбнулся:

– Я, как и вы, приехал сюда из Парижа. Я прожил здесь пять лет, а потом началась война. От своих знакомых из зоны оккупации я слышал, какие жуткие события там происходят. Ориньон не представлял стратегического интереса – мы находимся в горах, в глуши, – и я предложил своим старым друзьям приехать и отсидеться здесь.

– Отсидеться?

Он пожал плечами и слегка улыбнулся:

– Один из них допустил оплошность: он ударил немецкого солдата в метро, и нацисты устроили на него охоту. Ему грозила казнь, как и его брату, который был там и даже не попытался вмешаться.

– Ваш друг ударил нациста? Он тоже священник?

Отец Клеман засмеялся.

– Нет. Мой школьный товарищ. Он неплохой человек, но когда они с братом приехали сюда, я напомнил им, что, чем бить врага по лицу, лучше хорошенько утереть ему нос.

Ева не смогла сдержать улыбку, а священник продолжал:

– Ну, в любом случае ему нужно было уехать из Франции, пока немцы его не схватили. Он уже обзавелся поддельными документами, поэтому мне оставалось только познакомить его и брата с проводником, который помог бы им перебраться через границу в Швейцарию. Это была довольно простая задача. Но ночью накануне их отъезда мы засиделись допоздна за бутылкой вина, и, прежде чем лечь спать, он спросил, не хочу ли я помочь его друзьям. Он сказал, что уже поручился за меня, и, если у меня возникнет такое желание, он знает одну организацию, которая могла бы при необходимости присылать на юг, в Ориньон, людей. Я думал, что мне придется иметь дело с одним или двумя участниками Сопротивления в месяц, поэтому согласился, радуясь возможности внести свой вклад в общее дело.

Но когда он сообщил в Париж, что я готов помогать им, мне показалось, что открылись шлюзы, и сюда хлынул настоящий поток. Через неделю приехал человек, говоривший с британским акцентом, он задавал мне много вопросов, а затем стали поступать беженцы. Поначалу они были из Сопротивления, затем – евреи. Было даже несколько летчиков, сбитых на севере Франции и пытавшихся вернуться домой. Также сюда прислали несколько человек, чтобы создать сеть из людей, пользующихся доверием, которые могли быть нам полезны. Когда число людей резко увеличилось, они прислали мне Реми.

– Реми?

Отец Клеман кивнул:

– Он входил в парижскую группу, и его хорошо знали в среде тех, кто занимался подделкой документов. Но были и другие, кто работал быстрее и лучше его, а вы уже успели убедиться, что он чрезвычайно самолюбивый и гордый. Возможно, он слишком часто бывал несдержан на язык, оскорбил кого-то. А Сопротивление не могло потерять такого способного специалиста по подделке документов, поэтому его отправили в Ориньон.

– Вы хотите сказать, что его таким образом наказали? – спросила Ева.

– Я предпочитаю смотреть на это как на новую возможность, – с улыбкой ответил отец Клеман. – Надеюсь, и Реми так считает. Что бы там ни случилось, но он стал для нас ценным приобретением. Иногда я в шутку говорю обратное, однако он талантлив и предан делу. И хотя здесь сейчас работает целая сеть, но Реми – единственный, кому я готов доверить свою жизнь.

Ева открыла было рот, чтобы спросить почему, но поняла, что уже знает ответ на свой вопрос. Она совсем недавно познакомилась с Реми, но он уже пришел ей на выручку, доказав свою надежность. Реми был дерзким, но вместе с тем она чувствовала: если он поймет, что ты с ним заодно, он сохранит преданность тебе до конца.

– Вы сказали, что Реми – хороший человек, – продолжил отец Клеман. – И, как мне видится, вы, Ева, тоже замечательная девушка. Во время войны твердо держаться своих принципов – это огромный риск, но отказываться от них, на мой взгляд, еще опаснее.

– Что вы имеете в виду?

Казалось, он подбирал нужные слова.

– Я хочу сказать, что скорее умру, стараясь поступать по совести, нежели буду жить с сознанием того, что я отвернулся от своих идеалов. Вы меня понимаете?

У Евы дрожь пробежала по телу. Хотя он и не спросил ее прямо, она догадалась, что его интересовало, разделяла ли она его чувства. Она не знала, что ответить, – даже себе самой. Готова ли она пожертвовать жизнью ради общего дела? И не пожалеет ли однажды о принятом решении, если окажется под прицелом нацистов? Не совершала ли она ошибку, соглашаясь работать с людьми, которых почти не знала? Или именно это и было ее предназначением? Разве не чудо, что ее путь пересекся с организацией, занимающейся переправкой беженцев, которой требовался человек, умеющий хорошо подделывать документы?

Она глубоко вздохнула и посмотрела перед собой, на книгу в потертом кожаном переплете – книгу, которая будет хранить секреты и, возможно, однажды поможет восстановить чьи-то жизни.

– Понимаю, – ответила она наконец. – И думаю, что, возможно, я сейчас нахожусь именно там, где и должна быть.

Глава 15

Май 2005

«Я нахожусь именно там, где и должна быть». Я сказала эти слова отцу Клеману больше шестидесяти лет назад, и с тех пор они преследуют меня, неожиданно звучат на моем родном языке в те самые моменты, когда, казалось бы, я уже могла отпустить прошлое.

Шестьдесят три года назад в разгар войны я сделала свой выбор, осталась в Ориньоне, и этот шаг навсегда изменил мою жизнь. И вот я сижу в международном аэропорту Орландо в ожидании посадки в самолет, предчувствуя, что мой мир скоро снова неотвратимым образом изменится. Наша жизнь зависит от решений, которые мы принимаем; в считаные мгновения все может преобразиться.

На этот раз у меня еще было время передумать. Я могла развернуться и поехать домой. Освободиться от прошлого, не будить спящих призраков, позвонить Бену и сказать ему, что не полечу в Берлин. Так было бы проще всего, но одному Богу известно, как часто я выбирала эти самые простые пути, после того как покинула Францию.

Когда я решила связать свою жизнь с Луисом, улететь в Америку, избавиться от французского акцента, ассимилироваться, мне казалось, что распрощаться с прошлым будет довольно просто. Ведь разве я не превратилась к тому времени в мастера по перевоплощениям? Впоследствии, когда от Ориньона меня отделял океан, я считала сначала месяцы, затем – годы и десятилетия со смерти Реми. Каждый день должен был приносить облегчение, а потом и вовсе все бы покрылось, как водится, мхом забвения.

Только ничего не забылось. И вот теперь пришло время вернуть себе хотя бы частичку утраченного.

Я вытерла внезапно навернувшиеся на глаза слезы, мой взгляд упал на маленького мальчика, он лежал на полу, возле ног женщины, сидевшей неподалеку от меня, и рисовал что-то в раскраске. На вид – годика три-четыре, с кудрявыми рыжевато-каштановыми волосами, как у маленького Бена в его возрасте. Когда ребенок поднял голову и улыбнулся мне, сердце у меня замерло – в это мгновение все прошедшие годы стерлись, и я увидела своего сына таким, каким он был когда-то. Вероятно, из-за того, что я смотрела на него слишком долго, глаза у мальчика удивленно округлились, и в ту же секунду его личико сморщилось и он заплакал.

Его мать подняла глаза от журнала.

– Джей, малыш, что такое?

– Та леди. – Он указал на меня. – Почему она на меня смотрит?

Я в ужасе взглянула на мать:

– Простите. Я не хотела…

– Нет, нет, он просто расстроился, потому что я не купила ему шоколадку в самолет, – быстро возразила его мать. – Джей, солнышко, надо быть вежливым. – Она виновато улыбнулась, и я заметила, как она измотана. Я вспомнила, что чувствовала себя так же в первые годы, когда родился Бен, меня тогда мучил вопрос, смогу ли я снова стать собой. Но прошли десятилетия, и я до сих пор не знаю, что значит быть собой. Кто я вообще такая? Студентка? Аферистка? Верная жена без прошлого? Усталая старая библиотекарша, до которой наконец дошло, что ей давно пора на пенсию? Возможно, я не была никем из этих людей, а может быть, всеми ими одновременно.

Я прогнала прочь вопросы, на которые не было ответов, и заставила себя улыбнуться.

– Он напомнил мне моего сына. – Женщина удивленно сморщила лоб, и я пояснила: – Сейчас моему Бену пятьдесят два, но когда-то давным-давно он был очень похож на вашего мальчика.

– А. – Женщина, кивнув, взъерошила волосы сына. Тот снова сосредоточился на своей картинке и принялся раскрашивать красным и бирюзовым карандашами корову, напомнившую мне одного из персонажей детской книжки «Бе-бе, и-го-го, му-му», которую я последние пять лет рекомендовала посетителям библиотеки. Есть нечто волшебное в том, как загораются глаза ребенка, когда ты даешь ему книжку, способную заинтересовать его. Мне всегда казалось, что именно таких детей, которые считают книги волшебством, ждет самая интересная жизнь.

– Он любит книги? – спросила я вдруг. – Ваш сын? – Мне почему-то очень хотелось, чтобы он их любил.

Женщина снова подняла на меня глаза, но теперь ее взгляд был настороженным.

– Обычно я читаю ему по вечерам, – медленно ответила она. И добавила: – Он еще маленький и не умеет читать. – Как будто я не способна догадаться, что дошколенок вряд ли будет читать книги самостоятельно.

– Ну конечно. Понимаете, я – библиотекарь, – объяснила я, и выражение ее лица немного смягчилось. – Я только хотела сказать: это прекрасно, когда дети любят книги. Мне кажется, книги способны менять мир.

Женщина кивнула и вернулась к чтению журнала, тем самым закончив нашу беседу. Я взглянула на часы – до посадки оставалось пять минут, потом посмотрела через окно на взлетную полосу, где в лучах солнца блестел наш толстобрюхий самолет. Я потопталась на месте и расправила плечи, пытаясь избавиться от охватившего меня волнения. Я чувствовала себя словно выброшенная на берег рыба или, точнее, рыба, которая понятия не имеет, как доплыть до нужного ей места.

Мой взгляд снова упал на мальчика Джея. Когда Бен был маленьким, я совершила множество ошибок, сейчас их уже невозможно исправить, а ведь они сформировали самую суть его личности. Я надеялась, что Джея ждет лучшее будущее, но беда в том, что родители всегда совершают ошибки, так как в воспитании детей ориентируются на свою жизнь, которую прожили до их появления.

Меня охватило чувство вины. Я не могла улететь, не предупредив сына, даже если он никогда не знал, кем я была на самом деле. В этом виновата я, а не он. Достав из сумочки мобильный, я набрала его номер. И ждала, глубоко вздыхая, пока его телефон прозвонил два раза, потом раздался щелчок и включилась запись его голоса. Я нахмурилась. Бен прислал мне голосовое сообщение.

После секундного колебания я отключилась. Так даже лучше. А если бы он ответил? И стал настаивать на том, чтобы я вернулась домой? Как бы я поступила? Неужели опять отказалась бы от своего прошлого, проигнорировала бы вой сирены в Ориньоне? Возможно. А потом до конца жизни жалела бы об этом.

Резкий голос объявил по громкой связи: «Начинается посадка на рейс 2634 авиакомпании “Дельта” до Нью-Йорка. Пройдите к выходу 76». Я встала, мое сердце громко стучало в груди. Пассажиры вокруг меня выстраивались в очередь, каждый норовил оказаться поближе к началу, но я медлила. Вот и все. Если я сяду в самолет, обратной дороги не будет. Пересадка в Нью-Йорке короткая, придется торопиться, чтобы успеть на самолет до Берлина, и у меня уже не останется времени передумать.

– Мэм, вам не нужна помощь при посадке? – Позади меня возникла заботливая сотрудница «Дельты», глядя на меня широко открытыми глазами, какими смотрят на мир совсем юные девушки. – Принести коляску, чтобы вы могли подняться по трапу?

– Нет, спасибо, я сама в силах о себе позаботиться, – ответила я фальшиво-приторным голосом, хотя понимала, что мое раздражение направлено не на нее конкретно, а скорее на Бена и всех молодых людей. – Я еще пока не стою одной ногой в могиле.

Пожав плечами, она ушла, но тут завибрировал мой телефон. Я поискала его в сумочке и увидела, что на экране высветилось имя Бена. Я замерла в нерешительности, с пальцем, занесенным над экраном. Затем, не успев опомниться, я сбросила вызов и отключила телефон.

Я больше не могла отворачиваться от прошлого. Поэтому потихоньку начала переставлять ноги и заняла очередь, которая, извиваясь змейкой, вела к самолету. Время пришло.

Глава 16

Ноябрь 1942

Когда с деревьев облетели последние листья и наступил ноябрь, немцы и итальянцы вторглись в свободную зону, и вся Франция оказалась оккупированной войсками гитлеровской коалиции. Беженцы из Парижа больше не могли найти на юге надежного убежища, а значит, тем, кто приезжал в Ориньон, необходимо было как можно скорее пересечь швейцарскую границу. Число таких желающих стремительно росло, что создавало дополнительные сложности.

В августе Швейцария закрыла свои рубежи, затем снова их открыла, а двадцать шестого сентября вновь заперла границу на замок, на сей раз уже официально. Теперь Швейцария принимала только стариков, беременных женщин и больных, а также детей без сопровождения и семьи с детьми младше шестнадцати лет. Пограничный контроль был строгим. К тому же, чтобы добраться до Швейцарии, беженцам приходилось ехать через территорию Франции, и эти поездки становились все опаснее с каждым днем.

Невзирая на просьбы мамуси одуматься, Ева решила провести в Ориньоне хотя бы несколько месяцев, чтобы помогать отцу Клеману. Мамуся неохотно осталась с ней, а после закрытия границы выяснилось, что задержаться им придется на куда более длительный срок. Даже при наличии безупречных документов двум женщинам, одной из которых чуть за двадцать, а другой – около пятидесяти, было не так просто попасть в Швейцарию, – то есть, другими словами, Ева и мамуся больше не имели возможности покинуть Ориньон.

– Как теперь мы найдем отца? – стенала иногда мамуся после вечерней молитвы, когда они лежали рядом на маленькой кровати в своем номере в пансионе. – Ева, что ты натворила? – Этих слов Еве было достаточно, чтобы погрузиться в глубокую и темную пучину вины. Но она не могла бросить свою работу, которая с каждым днем приобретала все более важное значение.

Ева и Реми проводили вместе много времени, они старались работать максимально быстро, но все равно не поспевали за постоянно растущим спросом. Теперь они изготавливали документы не только для евреев. Не реже чем раз в месяц их организация принимала раненых пилотов, обычно из Великобритании, иногда из Канады или США, и, как правило, все они почти не говорили по-французски. Кроме того, молодым людям, работавшим на Сопротивление, также требовались поддельные документы, помогавшие им избежать service du travail obligatoire[12]. По новым правилам все мужчины в возрасте от восемнадцати до пятидесяти и незамужние женщины до тридцати пяти лет должны были трудиться на благо Германии. С мужчинами младше двадцати пяти все решалось довольно просто – они легко могли получить отсрочку на год или два с помощью фальшивых документов, согласно которым им еще не было восемнадцати. С мужчинами, которые уже не выглядели как подростки, все обстояло сложнее: им приходилось оформлять кучу бумаг, подтверждающих, что они – фермеры, студенты или врачи, и это освобождало их от необходимости ехать на восток. Женщинам повезло больше: их реже отправляли на принудительные работы, но даже если такое предполагалось, они всего лишь нуждались в фиктивном муже, документы которого прошли бы строгую проверку.

Но самой тщательной работы требовали подложные документы на детей. Поэтому их книга имен росла день ото дня.

– Спасибо, – сказала однажды Ева Реми, пока они вместе работали над бумагами для новой группы сирот. Дети на неделе прибыли в Ориньон из Парижа, где недавно арестовали полторы тысячи евреев. Ева делала свидетельство о рождении для трехлетней девочки, родившейся вскоре после того, как немцы вторглись в Польшу. Этот ребенок даже не знал, что такое мир без войны.

Реми сидел совсем рядом, так что их локти соприкасались, хотя за столом было достаточно места. В последнее время Ева с трудом сдерживалась, чтобы не подвинуться к Реми еще ближе, и ей казалось, что он испытывал такие же чувства. Они стали в буквальном смысле слова неразлучны. О нем она думала по утрам, сразу после пробуждения, и вечерами перед тем, как заснуть. Мамуся предупреждала ее: «Ты не должна проводить так много времени наедине с молодым мужчиной, который к тому же не еврей!» – но Ева доверяла ему больше, чем кому бы то ни было.

– За что спасибо? – спросил Реми, отрывая взгляд от стопки продуктовых карточек, с которых он убирал надписи с помощью молочной кислоты. Ее тяжелый запах буквально пропитал всю комнату, но Ева больше не обращала на это внимания.

– За то, что поверил мне. – Она почувствовала себя глупо, как только эти слова слетели с ее губ.

Он повернулся к ней, его лицо оказалось так близко, что она видела зеленые крапинки на радужной оболочке его светло-карих глаз.

– Конечно, я верю тебе. – Вид у него был озадаченный.

– Я говорю о «Книге утраченных имен». И о том, что мы должны записывать настоящие имена детей, перед тем как дадим им новые.

Он нахмурился, взглянув на свидетельство о рождении, которое она держала в руках. Лишь в этот момент Ева осознала, что ее бьет дрожь.

– «Книга утраченных имен»? – Реми осторожно накрыл ее руки своими ладонями и не убирал до тех пор, пока лист бумаги не перестал дрожать. – Ева, то, что это так важно для тебя… – его голос сорвался, и он посмотрел ей в глаза, – говорит о многом. И я рад, что делаю это вместе с тобой.

Реми мягко отнял руки, и она облегченно вздохнула, но ее сердце по-прежнему учащенно билось. Ева вдруг стала задыхаться, как будто в комнате исчез весь кислород. Она сделала глубокий вдох, набрав в легкие растворенные в воздухе химикаты, от чего закашлялась так сильно, что согнулась пополам. Реми похлопал ее по спине. Она наконец перестала кашлять и выпрямилась, но он не убрал руку – его большой палец легкими круговыми движениями массировал ей позвоночник. Их взгляды снова встретились, и по коже у нее пробежали мурашки.

– Ева… – начал он, его голос был низким и хриплым.

Внезапно ей показалось, что комната как будто сжалась в размерах и в ней вдруг стало очень тепло. Она отпрянула назад, но не смогла оторвать взгляда от Реми, который тоже не отводил от нее глаз.

– Ч-что такое? – пробормотала она, слыша стук своего сердца.

Реми все смотрел и смотрел на нее, и в какой-то момент Еве показалось, что он вот-вот заглянет ей прямо в душу.

– Ты понимаешь, что мы, в отличие от нацистов, не забираем у детей их личности, и это важно. Мы даем им шанс выжить. Никогда не забывай об этом.

Она удивленно заморгала, глядя на него:

– Но благодаря нам они становятся другими…

– Мы не делаем их другими. – Он снова коснулся ее руки, а когда убрал свою, Ева с трудом сдержала желание потянуться к нему. – Мы с тобой тоже изменили наши имена, но это не меняет нашей сути. – Он нежно дотронулся до ее груди под ключицей, прямо над сердцем, и оно забилось еще быстрее. – Не меняет того, что мы чувствуем.

– Но я уже не та, какой была когда-то, – возразила Ева. – Прошло всего четыре месяца, как я уехала из Парижа, и порой мне кажется, что я не узнала бы себя прежнюю. – Она замолчала, а потом добавила: – Как думаешь, если отец вернется, он тоже решит, что я сильно изменилась?

– Ева, – сказал Реми, не отрывая от нее взгляда. – Ты все та же. Ты просто обнаружила в себе силу, которая была заложена в тебе с самого начала. – Он помедлил, затем подвинулся к ней так близко, что она даже услышала, как стучит его сердце. – Мне кажется, ты необыкновенная. – Он склонился над ней, и на мгновение все ее мысли заняло воспоминание о поцелуе, которым они обменялись в поезде. Как чудесно она себя в тот момент чувствовала, пусть этот поцелуй и служил всего лишь для отвода глаз. Затем он резко отстранился и откашлялся. – Я… м-м… мне нужно прогуляться.

Реми вышел, прежде чем она смогла немного успокоиться и унять бешеное сердцебиение. Он вернулся полчаса спустя, сел напротив нее, и все оставшееся время они работали молча.

Вечером, пока они ужинали похлебкой из говяжьих потрохов с картофелем в столовой пансиона, мать не сводила с нее глаз. Мадам Барбье ушла, впервые за много недель оставив их за столом одних.

– Как я понимаю, ты ходишь на церковные службы, – сказала мамуся, наконец-то нарушая тишину. – В католическую церковь.

Ева подняла глаза, ее охватило чувство вины.

– Ну да. Отец Клеман предложил мне.

Последние два месяца она посещала мессы каждое воскресенье, это помогало ей наладить отношения с жителями города. Мадам Барбье рассказывала всем, готовым ее выслушать, что к ней приехала ее русская кузина, которая оплакивает своего недавно умершего мужа, а ее дочь теперь убирается в церкви за чисто символическую плату. Разумеется, у людей мог возникнуть вопрос, почему они не ходят на службу.

– Он пытается обратить тебя в свою веру, Ева, и ты слепо идешь у него на поводу.

Ева покачала головой:

– Мамуся, ничего подобного не происходит. Мне это необходимо для прикрытия. Если городские жители заподозрят, что я еврейка, у нас обеих могут быть неприятности.

Ее мать только презрительно фыркнула:

– Священник просто запудрил тебе мозги. Точно так же, как он морочит голову тем детишкам, которым ты якобы помогаешь.

– О чем ты вообще говоришь?

– Разве не ты даешь им христианские имена и не ты отправляешь затем жить в христианских семьях, где их заставят забыть, кто они на самом деле? А потом каждое воскресенье ты падаешь на колени перед крестом и читаешь молитвы. Ева, я даже не знаю, в кого ты превратилась. Но ты точно уже не та, какой я тебя воспитала.

Ева открыла было рот, но тут же закрыла его.

– Мамуся, все не так, как ты говоришь.

– Неужели? Ты даже не читаешь вместе со мной молитву Шма.

– Я… я часто прихожу домой слишком поздно. – На самом деле, когда Ева была маленькой, родители учили ее, что перед сном надо обязательно читать такую молитву – она защитит ее от притаившихся в темноте демонов. Отец всю жизнь читал эту молитву по вечерам, и все же одной тихой июльской ночью демоны пришли за ним.

– Ты пытаешься оправдаться, Ева. Ты – еврейка, как и я. Как и твой отец. Ты отрекаешься от этого, посещаешь церковь. То есть пытаешься забыть, кем на самом деле являешься.

Глаза Евы щипало от слез, она ничего не ответила. Ей хотелось возразить – но что, если мать права? Она никогда не была такой же религиозной, как ее родители. И разве не стирала она свою собственную идентичность так же, как стирала имена детей, над судьбой которых она иногда плакала по утрам, пока не приходил Реми?

– Я никогда этого не забуду, – прошептала она.

Но что, если она уже забыла?

К декабрю Ориньон накрыло толстым покрывалом снега, еда стала совсем скудной, а мамуся еще больше замкнулась в себе. Ханука началась третьего декабря, но мамуся отказалась от щедрого предложения мадам Барбье, которая хотела поделиться с ней драгоценными свечами, и сухо ответила, что в этом году не станет праздновать без мужа.

– В этот праздник мы возносим хвалы и благодарения, – сказала она в первую ночь, когда они с Евой лежали в темноте под горой одеял, спасавших их от холода. – Но за что мы должны испытывать благодарность теперь? Кроме того, мы должны были бы поставить на окно подсвечник менору, показав всему миру, что нам нечего стыдиться. А вместо этого мы сидим здесь, скрывая ото всех, кто мы на самом деле. Нет, Ева, мы не будем зажигать свечей в темноте, чтобы отпраздновать чудо – только не в этом году.

Растущая ожесточенность матери пугала Еву, ей казалось, что женщина, которую она знала всю жизнь, исчезает. Пока Ева расцветала, мамуся, казалось, превращалась в камень.

– Лично я благодарна за то, что мы с тобой живы и здоровы, – сказала Ева. – Благодарна за то, что мы есть друг у друга.

– Но ты ведь уже больше не моя, правда? – сказала мамуся после долгой паузы. – В последнее время все твои мысли заняты тем молодым католиком.

Ева смущенно закашлялась:

– Кем?

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Этим Реми. Ты краснеешь всякий раз, когда произносишь его имя. За ужином ты так часто говоришь о нем, что мне начинает казаться, будто именно из-за него ты пропадаешь в церкви все дни напролет.

Слова больно задели ее, отчасти потому, что Ева всеми силами старалась не дать разгореться своим чувствам. Она смутилась, когда поняла, как часто упоминала Реми.

– Мамуся, я просто с ним работаю.

– Ева, думаешь, я ничего не вижу? Ты ходишь с таким видом, будто хранишь какую-то необычайно ценную тайну. Ты думаешь, я не знаю, как выглядит влюбленный человек? Тебе должно быть стыдно. Твой отец в тюрьме, а ты ведешь себя, как втрескавшаяся по уши девчонка!

– Мамуся, между мной и Реми ничего нет. – Но на самом деле чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее она им увлекалась. Он хороший, добрый, порядочный, он каждый день рисковал жизнью ради людей вроде нее. Разве было во всем этом что-то дурное? Она никогда прежде не влюблялась, и ее очень интересовало – всегда ли это чувство начинается так? С желания полностью раствориться в другом человеке, даже если ради этого придется отбросить всякую логику. Не исключено, что ее мать права. – Я… прости меня, – слабым голосом добавила она. – Мамуся?

Ответа не последовало. Мать повернулась на бок спиной к Еве, а та все смотрела в потолок, стараясь сдержать слезы, пока наконец усталость не взяла свое.

Наутро после окончания Хануки, когда Ева отправилась в церковь, повалил сильный снег. Она вошла внутрь, как всегда, перекрестилась у входа на случай, если кто-нибудь увидит ее. У нее уже стало привычкой на пару минут опускаться на колени на одной из скамей, чтобы, осторожно осмотревшись, убедиться, что вокруг ни души. И лишь после этого Ева шла в библиотеку. Иногда в церкви присутствовали другие люди, они перебирали четки, смотрели на крест или стояли, преклонив колени. Ева тогда притворялась, что тоже молится, пока они не уходили. Но в последнее время Ева пришла к выводу, что это было идеальное место для ее молчаливых бесед с Богом. И все же не предавала ли она свою иудейскую веру тем, что искала Бога в католической церкви? Она думала, что, возможно, и ее отец где-то далеко тоже разговаривал с Ним из-за колючей проволоки в своей горькой, безутешной скорби.

В тот день в церкви никого не было. Ева опустилась на колени для молитвы и вспомнила слова, которые сказала мать вчера вечером: «В последнее время все твои мысли заняты тем молодым католиком». Возможно, мамуся верно подметила? И Ева в самом деле постепенно отдалялась от матери и все сильнее тянулась к Реми?

– Боже, пожалуйста, помоги мне поступить правильно, – прошептала Ева, потом встала и направилась в библиотеку. Она подошла к алтарю, и тут перед ней внезапно возник отец Клеман, он кивнул ей с мрачным видом. Она кивнула в ответ, но у нее появилось дурное предчувствие, когда он, прихрамывая, последовал за ней в маленькую потайную комнату.

– У нас неприятности, – сказал он, закрывая за собой дверь.

– Что-то с Реми? – тут же спросила она. – С ним все хорошо?

– С Реми? Насколько мне известно, у него все замечательно. Нет, Ева, это касается некоторых документов.

У Евы перехватило дыхание.

– Документов?

– Помнишь, ты подделывала бумаги для человека по имени Жак Лакруа? Ты оставила его имя, как он и просил, но изменила дату рождения и род деятельности?

– Да, конечно. – Ева подготовила для него документы неделю назад. Парню было почти двадцать четыре года. И чтобы его не отправили на принудительные работы, они с Реми решили снизить ему возраст до семнадцати, так как, судя по его фотографии с чисто выбритым лицом, он вполне мог сойти за подростка. Ей не сказали, какова его роль в подполье, но Реми знал его. У Евы сложилось впечатление, что этот человек был особенно важен и его необходимо защитить. У нее сдавило горло. – Отец Клеман, я что-то сделала не так?

– Нет, дело не в тебе, – ответил он сразу. – Твои документы безупречны и пройдут любую проверку, все дело в бумаге – в той бумаге, которую мы получаем не из префектуры. Похоже, у немцев появились новые методы выявлять поддельные удостоверения личности и разрешения на проезд, оформленные не на той бумаге.

Ева попыталась сглотнуть комок в горле.

– О нет. Месье Лакруа…

– У него все хорошо. Одному из тюремщиков дали взятку, и Лакруа бежал. Но, Ева, власти начинают догадываться, что кто-то в этом регионе занимается подделкой документов и причем на редкость качественно. Тебе угрожает опасность, кроме того, под ударом может оказаться вся наша сеть. – Отец Клеман сделал паузу. – Один из лидеров местного подполья – человек, которого все называют Жераром Фоконом, – может оказать нам помощь, но сначала он должен убедиться, что тебе можно доверять.

– Конечно, можно. Вы поручитесь за меня?

– Я уже сделал это, но он меня почти не знает. Он приехал из Парижа и собирается поделиться с нами кое-какими новшествами, которые они используют там. Ему хотелось бы встретиться с тобой лично, сегодня утром. – Он выжидающе посмотрел на нее.

– Да, разумеется. Реми тоже придет?

– Нет, он… – Отец Клеман резко осекся, так и не сказав то, что хотел. – Он не придет.

Тревога снова закралась в душу Евы.

– Но с ним все хорошо?

– Даю тебе слово. Так мы пойдем? Думаю, работу над документами можно отложить до середины дня.

Ева осмотрелась по сторонам, и ее взгляд упал на «Послания и Евангелия», на ее «Книгу утраченных имен», которая стояла на полке между двумя религиозными сочинениями, сливаясь с общим фоном. Чем больше имен она вносила на ее страницы, тем сильнее ей не хотелось расставаться с этой книгой даже на время, но хранить ее здесь было безопаснее всего.

– Да, – сказала она, снова поворачиваясь к священнику. – Пойдемте.

Отец Клеман повел Еву по извилистым лабиринтам заснеженных переулков к школе, которую она никогда не видела раньше. Внутри несколько ребятишек в теплых свитерах и вылинявших пальто смотрели, как учитель пишет что-то мелом на доске.

– Запомни, – прошептал отец Клеман, пока они обходили здание и снег скрипел у них под ногами, – Фокон знает тебя как Еву Моро. Вам не стоит раскрывать друг другу свои настоящие имена.

С другой стороны школы была красная дверь с наполовину облупившейся краской, отец Клеман постучал в нее дважды. Сделав паузу, постучал еще раз, потом опустил руку в карман и извлек оттуда ключ. Не глядя на Еву, он отпер дверь и вошел, пригласив ее жестом следовать за ним.

Они очутились в большой заброшенной классной комнате рядом с черным ходом. Здесь было темно, но сквозь грязные окна с улицы проникало немного света. Когда глаза Евы привыкли к полумраку, она увидела парты и пустые стулья, отодвинутые так, как будто дети, которые здесь учились, в спешке покинули помещение, не успев привести его в порядок перед уходом. У Евы возникло неприятное предчувствие, и оно только усилилось после слов отца Клемана, который мягко предупредил ее, что собирается уйти, прежде чем появится Фокон.

– Он хотел встретиться с тобой наедине, – пояснил священник, взглянув на дверь.

– Но почему?

– Вероятно, чем меньше людей будет в курсе вашего разговора, тем лучше. – Голос отца Клемана внезапно стал жестким, и Ева вдруг поняла, что Фокон по какой-то причине не позволил отцу Клеману присутствовать на этой встрече.

– Простите. – Ее извинение прозвучало совсем неуместно, но вызвало у него улыбку.

– Моя дорогая, тебе не за что извиняться.

– Вы уверены, что этому человеку можно доверять?

– Абсолютно, – не раздумывая, ответил отец Клеман. – Он проявил себя как человек изобретательный и полезный. И не волнуйся, Ева. Я не уйду далеко. Подожду здесь на улице, если вдруг понадоблюсь тебе. Хорошо?

Она кивнула. Его слова немного успокоили ее, но, когда отец Клеман вышел навстречу ясному морозному утру и закрыл за собой дверь, а она снова осталась в полумраке, ее вновь охватило беспокойство. Минуты тянулись бесконечно долго, и у Евы возникло желание уйти. И почему здесь нет Реми? Он ведь тоже занимается подделкой документов, как и она.

Чем больше она думала о нем, тем сильнее становились ее опасения. Вдруг дверь открылась, и во вспышке яркого солнечного света появился незнакомец – воротник его пальто был высоко поднят, а кепка надвинута на глаза. Он захлопнул за собой дверь, мрак окутал его, и он зашагал по комнате, направляясь к ней.

– Bonjour, – сказал он, шарф заглушал его низкий голос.

– Bonjour. – Было в нем что-то знакомое, и она встревожилась, поскольку не могла вспомнить, где именно его видела.

Но когда он размотал шарф, снял кепку и широко улыбнулся ей, Ева от удивления открыла рот.

– Жозеф Пелетье? – воскликнула она.

– Так-так, неужели это мой маленький книжный червь? И как такое возможно? – Он подошел к ней и заключил ее в крепкие объятия, а у Евы голова пошла кругом. Она и представить себе не могла, что их пути с этим красавчиком-студентом из Сорбонны снова пересекутся. Тем более здесь, в ее новой жизни, когда она нынешняя уже так мало напоминала прежнюю Еву.

– Ты – Жерар Фокон?

– Да, это я. А ты – Ева Моро, мастер по подделке документов?

Ева кивнула, хотя его слова заставили ее почувствовать себя дурой.

– Жозеф, что ты здесь делаешь?

– Как что? Разумеется, сражаюсь с проклятыми немцами, – весело сказал он и наконец-то отпустил ее, а затем прижал свою ледяную руку к ее щеке. Он пристально посмотрел на нее, склонив набок голову, словно не мог поверить, что это действительно она. – Но кто бы мог подумать, что эта молодая талантливая изготовительница фальшивых документов, о которой я столько слышал, на самом деле – ты?

Глава 17

Еве понадобилась пара минут, чтобы прийти в себя от потрясения, которое она испытала при виде Жозефа, и она посмотрела на него трезвым взглядом.

Он стал еще более привлекательным, черты его лица заострились от недоедания, плечи стали шире, завиток волос лихо спадал на лоб, и у Евы невольно возникло желание протянуть руку и убрать его. Она мысленно осадила себя. Они оба сражались за Францию, и ей не следовало поддаваться таким глупым детским порывам.

– Но… как ты здесь оказался?

– Я мог бы задать тебе тот же самый вопрос, Ева. Как случилось, что ты участвуешь в нашем деле? Честно говоря, для меня это полная неожиданность!

Она не знала, как лучше объяснить, поэтому решила рассказать обо всем, начиная с главного, полностью изменившего ее жизнь события.

– Они забрали моего отца.

– Я слышал. Мне очень жаль.

Ева пожала плечами, пытаясь сделать вид, что уже не переживает, что смирилась с произошедшим, но, к своему ужасу, вдруг расплакалась. Жозеф прижал ее себе и стал что-то шептать ей в волосы, пока она старалась совладать с собой. Наконец она успокоилась и отстранилась от него.

– Я… даже не знаю, что на меня нашло. Я уже несколько месяцев не плакала из-за него. Но когда увидела тебя…

– Встретив тебя, я тоже невольно вспомнил прошлое. – Его голос был ниже, чем прежде.

Время как будто ожесточило его и сделало другим человеком. Может, и он думал про нее то же самое?

– Но почему ты здесь? – снова спросила она.

– Разумеется, я не должен тебе об этом рассказывать, это противоречит правилам нашей организации, но ты ведь, в конце концов, Ева Траубе. – Он усмехнулся, словно все еще не мог в это поверить. – Видишь ли, Ева, я работаю на похожую сеть в Париже. Помнишь, я предупреждал тебя о планировавшихся массовых арестах в июле и попросил сообщить об этом твоим родителям? – Вопрос был задан мягким тоном, но Ева почувствовала в нем скрытый упрек. Он сообщил ей информацию, которая могла спасти ее отца, а она не воспользовалась ею. Ева отвернулась.

– Я пыталась, Жозеф, но они мне не поверили.

– Многие тогда не верили, что такое может произойти, – тут же ответил он. – Но теперь мы все знаем. Как бы там ни было, оказалось, что я умею опережать врага на шаг. – Он снова улыбнулся, тем самым напомнив ей, что, несмотря на все его обаяние, скромность никогда не была сильной стороной Жозефа Пелетье. – Нам понадобилось расширить сеть в этой части Франции и наладить ее сотрудничество с парижским подпольем, и это задание поручили мне.

– Ты давно здесь?

– С августа. – Он сделал паузу. – А твоя мать, Ева? Ее тоже арестовали вместе с отцом?

Ева почувствовала боль при мысли о матери.

– Нет, слава богу. Она здесь, со мной.

Он с удивлением посмотрел на нее:

– Надо же, вам повезло. Она в добром здравии?

Ева на мгновение задумалась, стоит ли рассказывать ему о том, как сильно горюет ее мать и как винит ее, Еву, в аресте отца. Но Жозеф приехал сюда не для того, чтобы выслушивать жалобы, к тому же она знала, что ее беды были ничтожными в сравнении с тем, что пережил он, участвуя в подполье.

– С учетом нынешних обстоятельств, да – у нее все хорошо.

– Передай ей мои лучшие пожелания.

– Ты должен встретиться с ней. Приходи завтра на обед. – Ева почувствовала себя глупо из-за этого приглашения. Вряд ли она сможет угостить его чем-то особенным. Отец Клеман платил ей небольшое жалование, и у нее имелось достаточно поддельных продуктовых карточек, однако посреди зимы почти невозможно было достать нормальную еду. Например, вчера вечером мадам Барбье подала на стол котелок с кормовым горохом, который варила целый день. Эти твердокаменные зерна всегда шли только на корм скоту. Еве с трудом удалось проглотить несколько ложек, и понятно почему: от гороховой каши пахло, как от грязных носков. Кроме того, даже если Жозефу вдруг придется по душе это варево, у него наверняка найдутся дела посерьезнее обеда с Евой и ее мамусей.

Поэтому она удивилась, когда после небольшой заминки Жозеф улыбнулся ей:

– А знаешь что? Я с удовольствием приду. И принесу с собой материалы.

– Материалы?

– Которые я хотел обсудить с мастером по подделке документов, с Евой Моро. Я все еще не могу поверить, что это ты. – Он погладил ее по голове, как маленькую. – Давай адрес, я обязательно приду.

– Мы живем в пансионе мадам Барбье. Слышал о ней?

– Да. Только запомни, никому не называй моего настоящего имени. – Он покачал головой и снова дотронулся до ее щеки, задержав там на мгновение свою ледяную руку. – Кто бы мог подумать, что маленькая Ева Траубе станет сражаться с немцами? Чудеса, да и только!

Потом он надел свою кепку, замотал шею шарфом, вышел и исчез в ярких утренних лучах солнца.

За все то непродолжительное время, пока они шли обратно к церкви, Ева так и не сказала отцу Клеману, что в прошлом была знакома с Жозефом. Она лишь сообщила, что встреча прошла хорошо, и была рада, что отец Клеман никаких вопросов ей больше не задавал. Оставшуюся часть пути они не проронили ни слова. Он попрощался с ней у дверей церкви, по-отечески поцеловав в лоб, а Ева направилась в библиотеку, прокручивая в голове миллион всяких мыслей.

– Ну что? Ты виделась с Фоконом? – Голос Реми прозвучал так неожиданно, что она даже вскрикнула. Когда Ева вошла, он стоял в тени около книжного шкафа, а она была настолько погружена в свои размышления, что не заметила его. Реми вышел из темноты с хмурым видом. – Он наверняка сказал тебе, что мы здесь все делаем неправильно?

– На самом деле он показался мне довольно милым.

– Я бы точно не стал использовать это слово по отношению к нему.

Она удивленно заморгала:

– Так вы уже встречались?

– Два раза. И если бы он тратил на помощь подполью столько же времени, сколько на свою прическу, возможно, мы бы уже победили немцев.

– Реми, не такой уж он и плохой. – Ева хотела объяснить ему, что человек, которого он знал под именем Жерар Фокон, учился с ней в одной школе, что они были знакомы с детства, что он знал ее мать, а она – его родителей, что он хороший парень, просто немного эгоистичный. Но она не имела права делиться с ним этими сведениями.

– Ладно, все с ним нормально, просто мы не сошлись характерами. Не будем об этом. Так какие там у него претензии?

– Я пока не знаю. Он все объяснит сегодня вечером.

Реми удивленно приподнял брови:

– Сегодня вечером?

– Да. Он… э-э… придет к нам на обед.

На лице Реми появилась обида, и он отвернулся.

– Понятно. Выходит, у вас свидание?

– Нет-нет, конечно, нет. – Не могла же Ева вдаваться в подробности. Она лишь вздохнула и сменила тему разговора: – Значит, вы с ним встречались два раза? Зачем?

Реми грустно посмотрел на нее и снова отвернулся.

– Ева, мне бы хотелось больше участвовать в делах подполья. Я подумал, что он посодействует в этом.

– Но ты и так много чего делаешь. Посмотри, сколько детей мы с тобой спасли.

– Неужели у тебя не возникало желания сделать еще что-нибудь? Иногда я чувствую себя таким бессильным, особенно в последние месяцы, после того, как немцы заняли всю страну. – Он вздохнул. – Несколько недель назад я договорился о встрече с Клодом Годибером. Ты слышала о нем?

Ева кивнула. Этим псевдонимом пользовался лидер Сопротивления в их регионе; она слышала, как отец Клеман и мадам Нуаро говорили о нем.

– Так вот, он прислал вместо себя Фокона, и, похоже, я не произвел на него особого впечатления. Он много расспрашивал меня о нашей работе и пообещал связаться со мной позднее и сообщить, чем еще я могу быть им полезен. От него не было вестей до начала этой недели. Он сказал, что Годибер интересовался, готов ли я участвовать в некоторых операциях.

– Каких именно операциях?

Реми снова взглянул на нее:

– Ему нужны люди, которые сопровождали бы детей через границу. Кажется, им срочно требуется замена, так как недавно арестовали их проводника, одного из участников подполья.

– Но, Реми, это наверняка очень опасно. Ты ведь не думаешь соглашаться? – Ева чувствовала, что в глазах у нее стоят слезы; она поняла, что Реми это заметил, потому что выражение его лица смягчилось, он подошел к ней поближе и коснулся ее щеки.

– Ева, я должен. Должен сделать что-то большее. И я здесь, чтобы сказать тебе об этом. Отец Клеман уже все знает.

– Знает что?

– Что сегодня вечером я ухожу с первой группой детей.

Ева похолодела.

– С-сегодня вечером? Но сейчас зима! И переход через границу – огромный риск.

Он покачал головой:

– Мне сказали, что мы переправляем детей через границу неподалеку от Женевы, через Альпы переходить не придется, поэтому серьезных проблем из-за погоды мы не ждем. Зато она ограничивает перемещение войск, что нам только на руку.

– Но, Реми, а вдруг с тобой что-то случится?

– Я буду осторожен. – Он приблизился к ней еще на один шаг, она чувствовала его дыхание на своей щеке и на мгновение подумала, что он сейчас поцелует ее. Но он лишь коснулся губами ее лба и быстро отступил, словно это прикосновение обожгло его. – Как бы там ни было, желаю хорошо отобедать в Фоконом.

– Реми, я…

Но он уже повернулся к ней спиной и через секунду вышел; дверь со щелчком захлопнулась за ним. Еве хотелось кинуться следом, умолять его передать работу сопровождающего кому-нибудь еще – но разве стал бы он ее слушать? Он ей ничего не должен.

Но как Годибер мог с такой легкостью рисковать жизнью Реми? Если его схватят, их группа лишится искусного мастера по подделке документов. Она пыталась гнать от себя эти мысли, погрузилась в работу над многочисленными документами, которые ей предстояло подготовить за день, но поняла, что не может сосредоточиться. Каждый раз, когда она моргала, перед ее мысленным взором появлялся Реми, замерзший и одинокий, посреди снежной бури, а к его голове была приставлена нацистская винтовка.

– Жозеф Пелетье? – Глаза мамуси радостно заблестели, когда Ева вернулась домой и рассказала ей, что вечером к обеду у них будет гость, но они не должны называть его настоящее имя в присутствии мадам Барбье. За последние месяцы Ева еще не видела мать такой счастливой. – Просто чудо какое-то! Ты не знаешь, что он любит есть, мое сердечко? Мы приготовим для него что-нибудь особенное.

– Мамуся. Думаю, он понимает, какой скудный у нас паек, и обрадуется любому угощению.

– Но это ведь Жозеф Пелетье! Он был самым красивым мальчиком в школе, и к тому же он из хорошей семьи. Я уверена, мы сможем договориться с мадам Барбье и ее другом фермером, чтобы они нам оказали услугу.

Ева хотела ответить, но прикусила язык.

Жозеф пришел с наступлением темноты, на нем был темно-серый шерстяной свитер и отглаженные черные брюки, он выглядел так, словно только что вышел из дорогого парижского ресторана. Мамуся суетилась вокруг него, без умолку восторгалась, какой он красивый, как она рада видеть его и какая это честь, что он решил отобедать с ними. На мадам Барбье, которая по такому случаю раздобыла драгоценного цыпленка и немного картошки, он, судя по всему, также произвел впечатление. Она достаточно активно участвовала в деятельности подполья, слышала имя Жерара Фокона и знала, что он был важной фигурой в Сопротивлении.

– Жо… то есть Жерар, – вздохнула мамуся и нетерпеливо подалась вперед, после того как мадам Барбье, открыв для них бутылку вина, с неохотой ушла, оставив их одних. – Разве не удивительно, что вы с Евой оказались здесь вместе, вдали от дома?

– Мамуся, – шепотом предупредила ее Ева.

Жозеф улыбнулся, сначала – мамусе, а потом – Еве, и его взгляд задержался на ней.

– Но Ева – сама по себе удивительный человек.

Мамуся покраснела и театрально всплеснула руками, как будто комплимент Жозефа был адресован ей.

– Ой, Жозеф, ты такой учтивый. А правда она у нас красавица?

– Мамуся, перестань!

Жозеф улыбнулся, и их с Евой взгляды снова встретились.

– Да, разумеется.

– Может, лучше сменим тему? – процедила сквозь зубы Ева.

– Ну хорошо. – Мать вздохнула и начала рассказывать о том, как была приглашена на вечер, который родители Жозефа устроили летом 1937 года в их большой квартире на улице дю Ренар, и как она потом рассказывала мужу, что все там было образцом великолепия и организовано по высшему разряду. Однако при упоминании о муже улыбка ненадолго исчезла с ее лица, и она посмотрела на дверь, словно ожидала, что он в любой момент может войти в комнату.

– Мне очень грустно было услышать о депортации вашего супруга, – мрачным голосом сказал Жозеф и взял мамусю за руку.

– Спасибо тебе, Жозеф, – всхлипнула мамуся. – Я все же надеюсь, что после окончания войны мы снова будем вместе. Я так по нему тоскую.

Ева, проглотив комок в горле, уставилась в свою тарелку. Похоже, мамуся была уверена, что отец однажды вернется, и не рассматривала других вариантов.

– Мамуся, – тихо сказала Ева, а Жозеф дотронулся до ее руки под столом, осторожно сжал и уже не отпускал.

– Мадам Траубе, я постараюсь навести о нем справки. Надеюсь, это поможет вам, – сказал Жозеф, и Ева увидела, как мать резко вскинула голову.

– Ты наведешь справки о моем Лео? – спросила мамуся высоким и хриплым голосом. – А это возможно?

Жозеф пожал плечами, как будто ему ничего не стоило получить сведения из нацистского концентрационного лагеря, как будто секретарь по приему корреспонденции только и ждал его письма на той земле смерти и отчаяния.

– У меня обширные связи, – заметил он. – Я непременно попытаюсь все выяснить, и тогда, возможно, удастся отыскать вашего мужа. Не сомневаюсь, что он все время думает о вас, мадам Траубе.

– Жозеф, мне кажется, так не… – начала было Ева.

– Ах, Жозеф, – перебила ее мамуся. Ее глаза блестели от слез, когда она улыбнулась ему. – Я всегда знала, что ты чудесный мальчик. И не уставала повторять это Еве, правда, милая? Я же говорила, что ты должна связать свою жизнь с таким милым еврейским мальчиком, как Жозеф.

От стыда Ева прикрыла глаза правой рукой, но Жозеф не засмеялся и не отпустил ее левой руки. Он сжал ее еще крепче, а потом большим пальцем стал водить по ее ладони, словно пытался успокоить ее этим интимным жестом.

– Знаете, мадам Траубе, мне очень повезет, если я найду такую женщину, как Ева. Вы и ваш супруг вырастили прекрасную дочь.

Мамуся снова всплеснула руками и захихикала, как девочка-подросток, а потом извинилась и ушла на кухню за основным блюдом. Как только она скрылась из вида, Ева простонала:

– Я хочу извиниться за мою мать. Кажется, она решила, что у нас свидание.

– По-твоему, в этом есть что-то плохое? – спросил Жозеф. Когда она подняла на него удивленный взгляд, он добавил: – Признайся, Ева, а из нас могла бы получиться прекрасная пара?

Ева выдернула руку из его ладони и смущенно опустила глаза.

– Жозеф, я…

– О, не переживай так, – со смехом сказал Жозеф. – Из-за работы у меня совсем не остается времени для романтики. Я просто заметил, как ты одинока и как сильно изменилась с тех пор, когда мы виделись в последний раз. – Он опять подождал, пока их с Евой взгляды встретятся. – Разве в моих словах есть что-то дурное?

– Спасибо тебе. – Она снова почувствовала себя робкой школьницей и, отчаянно пытаясь сменить тему, спросила: – Ты знаешь, насколько серьезной опасности подвергаются участники подполья, которые переводят еврейских детей через швейцарскую границу?

Жозеф рассмеялся:

– Я думал, у нас с тобой разговор по душам, а ты спрашиваешь о безопасности сопровождающих группу? Да ты просто мастер вести такие беседы!

Она почувствовала, как ее щеки зарделись еще сильнее.

– Я переживаю за одного человека.

Жозеф больше не улыбался.

– А, ты про своего коллегу, с которым занимаешься подделкой документов? Кажется, его зовут Реми?

– Да, верно.

– С ним все будет хорошо, Ева. Он в состоянии о себе позаботиться.

Она пыталась заглянуть ему в глаза.

– Он тебе не понравился. Почему?

– Просто в нынешние времена я чувствую себя намного спокойнее, когда меня окружают более предсказуемые люди. Вроде тебя.

Ева не могла понять, показалось ли ей, что в его голосе звучало пренебрежение, или нет. Неужели Жозеф пришел только потому, что считал ее прежней Евой – кроткой студенткой английского факультета, не умеющей за себя постоять, неопытной, замкнутой девчонкой, которая была слишком стеснительной, чтобы флиртовать с мужчинами.

– Не знаю. Мне кажется, важно уметь меняться, когда в этом есть такая необходимость. Иначе мы просто остановимся в развитии.

Жозеф удивленно приподнял брови.

– Да, ты абсолютно права. Я лишь хотел сказать, что уважаю тебя как личность, восхищаюсь твоим постоянством. Я всегда знаю, чего от тебя ждать, и это не может не радовать меня. – Он одарил ее еще одной обворожительной улыбкой.

– Значит, ты думаешь, что с Реми все будет хорошо? – Ева никак не могла успокоиться.

– Что ж, он перемещается по документам, которые вы же вдвоем и сделали. Мне кажется, нет причин за него переживать. А теперь, Ева, давай ближе к теме, которую нам нужно обсудить. – Он вытянул шею и выглянул в коридор. Убедившись, что мать Евы пока решила их не беспокоить, он повернулся к своей собеседнице: – Видишь ли, удостоверения личности, которые ты подделываешь, не вызывают нареканий. И у тебя отлично получаются печати. Однако сопроводительные документы в последнее время все чаще стали вызывать подозрения при проверке.

Ева в ужасе распахнула глаза. Неужели тот случай с участником Сопротивления по фамилии Лакруа был не единственным?

– Жозеф, прости. Ты хочешь сказать, что из-за нашей работы кого-то арестовали?

– Речь сейчас не об этом. Проблема в том, что бумага, на которой печатаются эти документы, не должна вызывать сомнений.

Еву снова бросило в краску.

– Мы… мы пытались обрабатывать бумагу как надо, но мы же не специалисты в этом деле. – Она всегда подозревала, что это их уязвимое место. Документы печатались на разных типах бумаги: кремовая и белая, с текстурой и без нее. Ей казалось, что они с Реми хорошо справлялись с работой и подбирали правильные варианты. Реми даже пытался изготавливать свою бумагу из деревянных опилок и воды, но у него не было времени довести эту затею до ума, так как приходилось возиться со слишком большим количеством документов. Они работали вдвоем, и времени постоянно не хватало.

– Ты ни в чем не виновата; просто ваша группа не снабжает тебя всем необходимым. Скоро все изменится. – Жозеф встал и подошел к вешалке в коридоре. Он извлек из кармана своего пальто прямоугольный пакет, толстый, как словарь, и, когда вернулся к столу, Ева удивилась, как ему удалось так хорошо его спрятать. – Возьми, – сказал Жозеф, передавая ей сверток.

– Что это?

Он еще раз посмотрел в коридор. Ни матери, ни мадам Барбье не было видно.

– Открой. Побыстрее.

Ева размотала веревку и развернула коричневую бумагу для упаковки мяса. Внутри оказалась большая пачка различных бланков, некоторые были напечатаны на плотной бумаге, другие – на тонкой, как промокашка; здесь было все: от продовольственных карточек до приказов о демобилизации. Она пролистала их, а потом в изумлении посмотрела на Жозефа.

– Это так непохоже на ту бумагу, которую нам удавалось раздобыть здесь! Но как?..

– Их изготовили в свободной зоне Алжира, а потом сбросили с самолета сюда.

– Сбросили с самолета? – Ева слышала, что союзники поставляли таким образом оружие, но бланки документов? – И кто же их сделал?

Жозеф только улыбнулся в ответ:

– Меньше знаешь, крепче спишь. Но этого должно вам хватить на некоторое время. Убери куда-нибудь до завтра. А когда пойдешь утром в церковь, мои люди присмотрят за тобой, только аккуратненько спрячь пачку под пальто. Нацисты знают, что у них под носом кто-то занимается подделкой документов, но они не станут обыскивать девушку. И уж тем более такую хорошенькую, как ты.

И опять Ева почувствовала, что заливается румянцем.

– Спасибо. Я спрячу их у нас в комнате. – Она встала.

– Вот и славно. – Жозеф похлопал себя по животу. – Я умираю с голода. Куда подевалась твоя матушка с едой?

Жозеф ушел через час после того, как вдоволь наелся: цыпленок, вино и ячменный кофе, в котором было совсем чуть-чуть сливок. На прощанье он еще раз пообещал матери Евы, что постарается узнать что-нибудь о ее муже.

– Значит, ты так же, как и я, веришь, что он еще жив? – спросила мамуся и крепко сжала его руку.

– Да, мадам Траубе. – Он расцеловал их обеих в щеки. – У нас есть все основания для оптимизма.

Ева накинула пальто и вышла вместе с Жозефом из пансиона. Шел снег, и на улице было темно, пустынно и ветрено.

– Ты правда думаешь, что сможешь узнать что-нибудь об отце?

Жозеф ответил не сразу:

– Ева, ты ведь понимаешь, что он, скорее всего, уже умер?

Она сдержала рыдания. Разумеется, она понимала, что почти наверняка так все и было, но эти слова, сказанные таким будничным тоном, подействовали на нее как пощечина. Жалость в глазах Жозефа только усугубила ее состояние.

– Тогда почему ты сказал маме, будто веришь в то, что он жив?

– Я хотел немного утешить ее. И, кажется, у меня получилось.

На них налетел снежный вихрь, и Жозеф поднял воротник пальто.

– Ложь не может утешить, Жозеф, – возразила Ева.

Жозеф приблизился к ней и нежно погладил по щеке. Его большой палец был шершавым и холодным.

– Не соглашусь с тобой, – тихо сказал он. – Ведь мы все притворяемся другими людьми, не так ли? – Он наклонился и легко поцеловал ее в губы, а потом еще на несколько секунд прижал свои губы к ее. Затем он отстранился и заглянул ей в глаза. – В нынешние времена, мне кажется, это единственный способ примириться с собой.

Глава 18

В следующие четыре дня Ева работала не покладая рук, подделывая читательские и профсоюзные билеты, продуктовые карточки, свидетельства о демобилизации – те самые бумаги, с изготовлением которых возникали большие проблемы, пока она не получила бланки из Алжира. Проще всего было с удостоверениями личности, поскольку бумага для них продавалась во многих магазинах. Свидетельства о рождении и крещении тоже не представляли большой сложности для работы, особенно после того, как они с Реми научились быстро подделывать штемпели и печати, а также поняли, в чем отличие документов в зависимости от региона. Со многими другими материалами дело обстояло куда хуже – с теми, которые немцы, если у них возникали хотя бы малейшие подозрения, проверяли особенно дотошно.

Реми до сих пор не вернулся. В последние месяцы они с Евой превратили маленькую церковную библиотеку в свою мастерскую. Здесь хранились резак для бумаги, действующий по принципу гильотины, пишущая машинка фирмы «Ундервуд», два степлера, с дюжину баночек с химикатами, корректирующая жидкость для подчистки продовольственных карточек и целая коллекция разноцветных чернил, которые Реми смешивал между собой, чтобы в точности добиться оттенка, нужного для официальных документов. Были там и резиновые штемпели, на которые Ева аккуратно наносила рисунок часто используемых печатей, и с десяток копировальных роликов для изготовления оттисков довольно редких штампов – здесь в работе важна была скорость. При помощи простого ручного устройства, которое изобрел лично Реми, используя растертые в пыль старые графитные грифели, они искусственно состаривали документы. Тут стояла даже швейная машинка «Зингер», давным-давно ее подарил церкви кто-то из прихожан, и в прошлом месяце Ева выяснила, что на ней можно делать гербовые марки, всего лишь заменив тонкую иголку на толстую.

Каждый вечер все эти вещи, за исключением пишущей и швейной машинок, она, опасаясь вызвать лишние подозрения, прятала в тумбы с двойным дном или между книгами на полках, – лишь от запаха химикатов невозможно было избавиться.

В четверг утром Жозеф пришел в церковь и принес новые бланки, которые доставил ему курьер с севера. Отец Клеман провел его в маленькую библиотеку, чем немного напугал Еву, которая привыкла к тому, что в это потайное помещение имели доступ только они с Реми и сам святой отец. Он извинился и оставил молодых людей наедине, а Ева вдруг почувствовала себя так, будто он предал ее доверие. Но, с другой стороны, какие у нее были основания полагать, что отец Клеман станет скрывать эту секретную комнату от человека, пользующегося таким авторитетом в Сопротивлении?

– Ты здесь творишь чудеса, Ева, – оценил ее работу Жозеф, с изумлением разглядывая машинки, чернила и химикаты. После чего он сел рядом с ней и осторожно положил руку ей на спину. Жест слишком интимный, и Ева невольно от Жозефа отодвинулась. Не то чтобы ей были неприятны его прикосновения. Да что уж там говорить: еще совсем недавно она мечтала о чем-то подобном. Нет, дело в том, что он сидел на стуле, принадлежавшем другому человеку.

– Спасибо, но в эту неделю я с трудом справляюсь в одиночку. Ты не получал никаких вестей от Реми?

– Нет, но если бы с ним что-нибудь случилось, нам бы уже стало известно. То, чем он занят, требует времени. Он обязательно вернется. – Жозеф встал и поцеловал ее в обе щеки. – Передай мои наилучшие пожелания своей матушке. – И он ушел, закрыв за собой дверь.

Ева склонилась над столом и начала заполнять бланки продовольственных карточек. Двадцать минут спустя дверь снова открылась. Она повернулась, решив, что возвратился Жозеф, который забыл ей что-то передать. Но это был Реми. Ева тут же вскочила и бросилась к нему.

– О, Реми, как хорошо! – воскликнула она, а он, немного помедлив, крепко прижал Еву к себе и зарылся лицом в ее волосы. Он ничего не сказал, но она чувствовала, как бьется его сердце, ей этого было достаточно. Он жив, он рядом, они в объятиях друг друга. Реми обнимал ее так крепко, как и она его, – и слова для них уже не имели значения.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Ева заметила у него на лице свежие царапины, порез на шее и пожелтевший синяк под левым глазом.

– Ты попал в переплет?

Он с удивленным видом дотронулся до синяка, как будто сам только что обнаружил его.

– Ерунда.

– А дети?

Легкая улыбка тронула его губы.

– Их было четверо, все из Польши. Те, кому мы с тобой делали документы на прошлой неделе.

– Арлетт, Жанин, Жан-Пьер и Ролан. – Лучше бы она запомнила их настоящие имена, а не те, которые сама же им дала. Им было от двух до семи лет – слишком маленькие, чтобы переходить границу самостоятельно.

Он кивнул.

– Страницы со сто седьмой до сто десятой в нашей книге. Они живы, здоровы и находятся сейчас в Женеве.

– О, слава богу! А ты, Реми? И кто тебя так?

– Я вернулся, Ева. Со мной все хорошо. Остальное неважно. – Он отвел взгляд. – Я волновался за тебя.

– Но ведь это ты рисковал жизнью, не я!

– И все же я не переставая думал о тебе. – Он откашлялся и отвернулся, и Ева обрадовалась, что он не видит ее зардевшихся щек. – Итак, – не глядя на нее, поинтересовался он, – как прошел твой обед с Фоконом?

Его голос, который еще секунду назад был полон теплоты и нежности, внезапно стал резким, и ее поразила эта неожиданная перемена.

– Замечательно. Он теперь будет работать с нами, поставлять материалы.

Реми удивленно приподнял брови:

– Материалы?

Ева жестом указала на стол.

– Бумагу, которая намного лучше, чем та, которую удавалось нам раздобыть. Видишь, он полезен для дела.

Реми, взглянув на лежавшие на столе документы, крепко сжал челюсти.

– Ну да. Фокон всех нас выручил.

– Реми…

– Прости. – Он внимательно посмотрел на нее и, ссутулив плечи, вздохнул: – Последние дни выдались тяжелыми. Маленькие городки и деревни все в руинах… – Он замолчал и покачал головой: – Ева, я все еще не могу избавиться от мысли, что по-прежнему делаю недостаточно.

Холодок пробежал по телу Евы.

– Но это не так. Мы здесь занимаемся необычайно важной работой. И теперь, когда ты вернулся, мы сможем приносить гораздо больше пользы с помощью этих бланков…

– Ева, в другом, идеальном мире у меня было бы лишь одно желание – остаться здесь, с тобой. Но после того как я переправил тех детей… Я понял, что могу сделать больше. Здесь-то у меня этого точно не получится.

Внутри у Евы все сжалось. Она понимала, о чем он говорит и что все это значило, но она отчаянно пыталась разубедить его.

– Реми, ты нужен мне, – сказала она. – Пойми… у нас здесь столько работы. – Она указала на бумаги, которые лежали перед ней на столе, и поймала себя на мысли, что невольно выдала себя этими словами, и он понял их истинный смысл. Реми отвернулся. Чуть позже, когда она посмотрела на него, то увидела в его глазах столько боли, что самой оказалось мучительно трудно выдержать его взгляд.

– Ева, я хочу создать для тебя новую Францию, которая будет лучше прежней, – тихо сказал он. – И вновь станет для тебя домом. Но я не смогу этого сделать, если останусь здесь.

– Обещай, что не будешь принимать спонтанных решений. – У нее перехватило дыхание.

Он встретился с ней взглядом и долго смотрел ей в глаза:

– Обещаю.

Тем же вечером за обедом, который состоял из жидкой говяжьей похлебки с тоненькими макаронами, мамуся не сводила пристального взгляда с дочери. А Ева пыталась поддерживать непринужденную беседу с мадам Барбье, стараясь не думать о тревожившем ее разговоре с Реми и том решении, которое он собирался принять несмотря на ее мнение. Когда они убрали со стола и мадам Барбье поднялась наверх, Ева встала рядом с матерью и начала вытирать тарелки, которые та мыла.

– Солнышко мое, ты отказываешься от возможности, дарованной тебе самим Богом, – вдруг нарушила гнетущую тишину мамуся.

– Какой еще возможности?

– Я, разумеется, говорю о Жозефе Пелетье.

– Мамуся…

– Невооруженным глазом видно, что молодой человек к тебе неравнодушен. Он же сам сказал, что ты – красавица. Неужели ты так занята этой своей работой по подделке документов, что не замечаешь очевидного? Он же идеальная пара для тебя, Ева. Я уверена, что сама судьба привела его сюда.

– Вообще-то, я думала, что его прислало Сопротивление, – проворчала Ева.

– Можешь шутить сколько угодно, но бессмысленно бежать от Божьей воли. Это он привел к нам Жозефа. Разве ты не понимаешь? Ты представляешь, как обрадуется отец, когда вернется из Польши и узнает, что ты счастлива в браке с молодым мужчиной-евреем, родителей которого мы так хорошо знаем.

– Если папа вернется и застанет нас живыми – одного этого ему будет достаточно для счастья.

– Почему ты не хочешь хоть раз послушать меня, Ева? Тебе кажется, что я сама не знаю, что говорю, что я просто старая дура. Но традиции не пустой звук. В такие трудные времена очень важно держаться всем вместе. Наша вера очень важна, хотя ты, похоже, и готова отказаться от нее.

Ева бросила на стол полотенце и быстро заморгала, пытаясь сдержать слезы.

– Мамуся, я не отказываюсь от своей веры!

– Ты ведешь себя так, словно считаешь меня слепой, но я все вижу, особенно, как ты говоришь об этом юноше-католике. Я тебя предупреждала, но ты меня не слушаешь.

Эти слова, произнесенные холодным осуждающим тоном, прозвучали как пощечина. Евины щеки запылали – от чувства вины и смятения кровь прилила к лицу.

– Мамуся, ты даже не знаешь его. Реми – хороший человек.

– На свете много хороших людей, Ева, но зачем тратить время на католика? Думаешь, что ты лучше своих соплеменников, но от себя убежать невозможно.

– Я и не пытаюсь!

– Ох, Ева, ты и правда пытаешься убежать – забыть, кто ты, с тех самых пор, как мы сюда приехали.

Ева повернулась к ней, и внезапно ее поразило, как исхудала мать. Как она могла не замечать этого прежде? Лопатки мамуси напоминали птичьи крылья, а острые ключицы выпирали из-под блузки. Несмотря на гнев и обиду, Ева почувствовала тревогу.

– Мамуся, я никуда не убегаю и ничего не забыла. Я просто… испытываю чувства, которых сама от себя не ожидала. Но не бойся, ничего такого не было.

Лицо мамуси покраснело.

– Значит, ты признаешься? Ты его любишь?

– Я этого не говорила.

– Тогда запомни вот что. Мы с твоим отцом уехали из Польши совсем еще молодыми на поиски новой жизни для себя и для нашего ребенка, которого надеялись однажды произвести на свет. Ты, Ева, стала этим ребенком, и ценой жертв, на которые нам пришлось пойти, ты родилась свободной. Если ты отречешься от своей веры, от своих корней, ты предашь нас и тебе никогда не удастся это исправить.

– Мамуся…

Но мать уже пошла к двери.

– Ты разочаровала меня, Ева, и такого сильного разочарования я еще не испытывала за всю свою жизнь.

Ева еще долго стояла как вкопанная и смотрела ей вслед, мысли крутились у нее в голове, она не понимала, почему все, кто был ей дорог, казалось, стремились только к одному – разбить ей сердце.

На следующий день после полудня, когда Ева с головой ушла в работу, в дверях маленькой библиотеки вдруг появился отец Клеман.

– Как идут дела? – поинтересовался он.

– Новые бумаги нам очень помогли. – Ева со вздохом показала на толстую стопку документов, которые она уже сделала. – Только, знаете, я… я не справлюсь со всем этим без Реми.

– Мне тоже хочется, чтобы он остался, – сказал отец Клеман. – Но, возможно, у подполья для него есть другие задания. Он продемонстрировал ум и находчивость, сопровождая детей, и не исключено, что ему доверят еще какую-нибудь работу.

– Он нужен здесь. Я не могу заниматься всем этим в одиночку.

Отец Клеман вздохнул:

– Возможно, они пришлют на подмогу кого-нибудь вместо него.

Ева в недоумении уставилась на священника. Как ему могло прийти в голову, что кто-то способен заменить Реми?

– Отец Клеман… – начала было она.

– Твоя работа здесь очень важна, Ева. Ты ведь понимаешь это?

Ева склонила голову:

– Да, но я…

– Ева, – перебил он ее, – можно отвлечь тебя на час? Я хочу тебе кое-что показать.

Ева замерла в нерешительности, но потом кивнула. Не сказав больше ни слова, он вывел ее из библиотеки в церковь, а затем – на улицу, освещенную ярким дневным солнцем.

Они молча зашагали в центр города. С карнизов, сверкая в лучах солнца, свешивались сосульки, а крыши домов покрывал ослепительно-белый снег. Отец Клеман вежливо кивнул двум нацистским солдатам, которые стояли у стены одного из домов, а Ева отвела взгляд. В последнее время их стало здесь слишком много – всегда одетые строго по форме, с грозными лицами. В маленьком городке, где любой приезжий, даже не в военной форме, всегда оказывался в центре внимания, они сильно выделялись на общем фоне.

– Я могу задать вам вопрос? – подала голос Ева, когда они свернули с площади на тихую улицу Жиро.

– Конечно, Ева.

– Вам не кажется, что я… – Ее голос сорвался, и она глубоко вздохнула: – Вам не кажется, что я предаю свою религию? Своих родителей?

Отец Клеман с удивлением посмотрел на нее, и они ненадолго прервали разговор, чтобы поприветствовать месье Деньо. Тот, стоя около своей мясной лавки, беседовал с местным жандармом, которого Ева часто видела в городе. Месье Деньо с раздраженным видом помахал им рукой, а жандарм даже не удостоил взглядом.

– Ева, ну разумеется, я так не думаю, – ответил отец Клеман, когда они свернули в узкий темный переулок между двумя жилыми домами. – Почему ты об этом спрашиваешь?

Ева смутилась от того, что на глазах у нее выступили слезы.

– Это все из-за мамы, – только и смогла сказать она.

– Ох, Ева. – Отец Клеман смотрел на нее глазами, полными грусти.

Бродячая кошка, такая тощая, что ребра проступали сквозь облезлую шкуру, вынырнула из дверного проема и прошмыгнула под занесенный снегом велосипед, который стоял у стены. Ева почувствовала жалость к этому несчастному живому существу. Кошка непременно умрет с голоду или замерзнет, если ее никто не приютит.

– Может быть, она права, – пробормотала Ева. – Я не молюсь, как она, хотя понимаю, что молиться нужно. Для родителей традиции всегда были важнее, чем для меня, и я, наверное, должна стыдиться этого, особенно сейчас. Когда немцы пытаются уничтожить нас, стереть с лица земли.

Отец Клеман вздохнул.

– Ева, вот что тебе скажу насчет необходимости беспрекословно выполнять религиозные правила. Видит Бог, они играют очень важную роль в жизни священника. Но с тех пор, как началась война, я понял кое-что еще: если мы верим, то наша вера всегда с нами. Тогда что бы мы ни делали, где бы ни оказались, наши помыслы всегда будут чисты. – Они свернули на маленькую улицу Фландена, где стояли жилые дома и откуда открывался вид на заснеженные холмы. – Я думаю, самое главное, это то, что у тебя в душе. Ты все еще веришь в Бога?

– Да, разумеется. – Вопрос застал ее врасплох, потому что даже посреди такого ужаса и мрака, когда ей казалось, что Бог не слышит ее, она все равно ни разу не усомнилась в его существовании.

– И ты стала католичкой за время работы в церкви?

Она пристально посмотрела на него:

– Нет, конечно!

Он улыбнулся:

– Но твоя мать переживает из-за этого, не так ли? Что ты в какой-то момент можешь стать одной из нас?

Ева замялась.

– Да. Она… Она говорит об обращении в католицизм как о самом ужасном, что только может случиться с человеком. Простите, – тут же добавила она.

Отец Клеман покачал головой:

– Ева, ей просто страшно. И я не виню ее в этом. Ты нашла способ, как помочь благому делу, но представь, какой беспомощной чувствует себя она, особенно теперь, когда рядом нет твоего отца. Ты не можешь винить ее в том, что она боится потерять и тебя тоже. И для ее спокойствия постарайся почаще молиться вместе с ней. Возможно, тебя это тоже утешит. Но главное, не забывай прислушиваться к своему сердцу. Ты не должна слепо следовать ни ее, ни моим словам. Ты одна знаешь, как именно тебе общаться с Богом, и никто не вправе решать за тебя.

Ева ощутила, как между ними воцарилась приятная умиротворяющая тишина.

– Благодарю вас, отец Клеман.

– Ты можешь в любое время приходить ко мне, Ева. И точно так же в любой момент ты можешь обратиться к Богу. Самые темные пути в нашей жизни это те, по которым мы предпочитаем идти в одиночестве. – Через мгновение отец Клеман резко свернул направо, на маленькую боковую улочку, носившую имя Николя Тюри, и потянул за собой Еву. Они внезапно остановились около узкого трехэтажного каменного дома с одним-единственным маленьким балконом, нависавшим над улицей. Отец Клеман постучал один раз в потрескавшуюся черную дверь, помедлил, а затем быстро постучал еще три раза. Прошло довольно много времени, прежде чем дверь открылась и на пороге появилась почтенного вида женщина с узкими глазками и седыми волосами, собранными в пучок. Ева видела ее в церкви, но никогда с ней не разговаривала. Широкая улыбка появилась на лице женщины, как только она узнала священника.

– Отец Клеман! – Она вышла за порог и расцеловала его в обе щеки, а затем бросила взгляд на Еву, и ее глаза снова превратились в две щелочки. – Чем обязана такой чести?

– Мадам Травер, позвольте представить вам мадемуазель Моро, – сказал отец Клеман и официальным жестом указал на Еву. – Мадемуазель Моро, это мадам Травер.

Мадам Травер кивнула Еве, но ее взгляд был по-прежнему подозрительным.

– И что привело вас сюда, мадемуазель Моро? – спросила она, а затем перевела взгляд на отца Клемана.

– Она – одна из нас, – объяснил отец Клеман. – И я хочу, чтобы она увидела детей.

Секунду мадам Травер стояла абсолютно неподвижно.

– Отец Клеман, при всем моем уважении к вам, мы стараемся, чтобы они как можно меньше общались с незнакомыми людьми. – Затем она снова посмотрела на Еву и холодно улыбнулась. – Надеюсь, вы понимаете.

– Мадам Травер, – возразил отец Клеман, – я уверен, что вы видели поддельные документы и разрешения на проезд, которыми мы снабжаем детей для их переправки.

– О чем вы? Я не совсем пони…

– Так вот, это дело рук мадемуазель Моро, – сообщил отец Клеман, прервав на полуслове возражения мадам Травер.

Женщина снова посмотрела на Еву, и ее лицо немного смягчилось, в нем исчезла прежняя холодность.

– Да что вы говорите.

– Думаю, ей тяжело целыми днями сидеть в церкви, даже не имея возможности пообщаться с теми, кого она спасает. И было бы неплохо показать ей тех, ради кого она так сильно рискует.

Мадам Травер открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Она по-прежнему смотрела на Еву с подозрением, однако все же отошла в сторону, жестом пригласив их войти в дом. Ева пробормотала merci, а мадам Травер едва заметно кивнула.

Вслед за хозяйкой они поднялись на второй этаж в большой пустой зал. Ева в замешательстве осмотрелась по сторонам. Никаких детей здесь не было. В недоумении она поджала губы, но тут мадам Травер взяла в руки метлу и быстро постучала ею три раза по потолку. После большой паузы она постучала еще два раза и, чуть подождав, – еще один, последний раз.

– Зачем она это делает? – шепотом спросила Ева у отца Клемана, но тот лишь улыбнулся.

Через несколько секунд в потолке открылся потайной люк, и из темного отверстия сверху спустился мальчик лет десяти, за ним – еще один, чуть помладше, потом – две девочки одна за другой, первая лет тринадцати и вторая, с неаккуратно заплетенными косичками, – на вид ей было не больше семи.

– Когда вы постучали в дверь, у них как раз заканчивались уроки, – сказала мадам Травер. – Мне понадобилось время, чтобы спровадить их на чердак.

Ева вопросительно посмотрела на нее.

– Они прячутся, когда кто-то приходит, – объяснила хозяйка. – На всякий случай.

– И… они продолжают учиться?

– Ну да, разумеется, – резко ответила мадам Травер. – Вы же не думаете, что они тут на каникулах? Я не позволяю им только играть и ничего не делать. Иначе они совсем оглупеют.

– Мадам Травер пытается сказать, – с улыбкой вмешался отец Клеман, – что мы стараемся обустроить для них нормальную жизнь, насколько это здесь возможно. А значит, они должны продолжать обучение. И мадам Травер – их наставница.

– Война когда-нибудь кончится, – заметила та, – и что с ними станет, если они не будут учиться?

Когда дети спускались с чердака, они посматривали на Еву с некоторым интересом, но теперь они занялись своими делами и не обращали на нее никакого внимания. Мальчики играли в углу в шахматы; девочка-подросток что-то увлеченно рисовала в блокноте, а самая маленькая уселась на краю дивана и стала читать книгу. Взгляд Евы остановился на ней.

– Все они беженцы из еврейских семей?

Мадам Травер отвернулась, но отец Клеман кивнул:

– Да. С севера.

– И что будет с ними, когда они окажутся в Швейцарии?

– Их отдадут в приемные семьи, – сухо сообщила мадам Травер. – На время. Пока не вернутся их родители.

Ева, проглотив слезы, подумала о своем отце.

– А если родители не вернутся?

– На этот случай у нас тоже продуманы варианты, – сказал отец Клеман. – Некоторые из них вернутся во Францию, другие останутся в новых семьях. Но мы постараемся, чтобы они не лишились опеки. Для нас это самое главное. – Помолчав, он добавил: – И ты, моя дорогая, тоже играешь в этом важную роль.

– Ну что ж, – подвела итог мадам Травер, хлопнув в ладоши, – вы все увидели. Мы можем идти?

Ева уже направлялась к лестнице, когда маленькая девочка с косичками подняла глаза и посмотрела на нее, и она почувствовала, что ее, как магнитом, тянет к этому ребенку. Она прошла через комнату, игнорируя возмущенную мадам Травер, которая считала, что посторонним не следует общаться с детьми.

– Как тебя зовут, милая? – спросила Ева и склонилась над девочкой, на коленях у которой лежала раскрытая книга.

Малышка удивленно посмотрела на нее:

– Анна.

По ее тону и по тому, как она отвела взгляд, Ева поняла, что на самом деле ее звали иначе, а это имя она, скорее всего, получила недавно.

– Очень приятно познакомиться, Анна. А меня зовут мадемуазель Моро.

Анна внимательно изучала ее:

– Это ведь не настоящее ваше имя, мадемуазель?

Ева покачала головой, ее охватило чувство вины. Как она могла солгать ребенку? Хотя и говорить правду было слишком опасно.

– Нет, не настоящее.

Однажды Еве придется сделать поддельные документы для этой девочки, и тогда она узнает, как ее в действительности зовут. Ей стало интересно, откуда она и куда уедет отсюда. Она такая юная, но у нее уже отняли ее прежнюю жизнь.

– Анна, сколько тебе лет? – спросила она.

– Шесть с половиной. Почти семь.

– А что ты читаешь?

Девочка опустила взгляд на свою книгу:

– «Волшебника из страны Оз». Вы знаете такую книжку? Она про девочку Дороти, которая оказалась в удивительной стране под названием Оз и встретила там пугало, железного дровосека и трусливого льва.

Ева улыбнулась:

– Да, я ее читала. Но не слишком ли сложная эта книжка для такой малышки?

Девочка пожала плечами:

– Я знаю почти все слова, и мадам Травер подсказывает мне, если я чего-то не понимаю. Но я думаю, это не так важно, главное, все понимать про героев книги.

– Наверное, интересно читать о таких волшебных существах?

– Да, но я не это хотела сказать. Я ведь сама похожа на Дороти, правда? Меня ждут удивительные приключения, и однажды я найду дорогу домой.

Ева проглотила комок в горле и лишь потом ответила:

– Мне кажется, это прекрасная мысль.

Девочка заглянула Еве в глаза:

– А вы знаете, что будет в конце? Дороти вернется домой?

– Да. Да, конечно.

– И там ее будут ждать?

Ева смогла лишь кивнуть в ответ.

– Хорошо, – сказала Анна. – Однажды дорога из желтого кирпича и меня выведет домой. Я это знаю.

Отец Клеман подошел к Еве и обнял ее за плечи:

– Ева, нам пора. Вижу, ты уже успела познакомиться со здешней любительницей книг.

Анна улыбнулась священнику:

– Отец Клеман, оказывается, мадемуазель Моро тоже читала «Волшебника из страны Оз».

– А знаешь, Анна, мадемуазель Моро когда-то работала в большой библиотеке, в которой было много разных книг. Я думаю, она, как и ты, очень любит читать.

Анна посмотрела на Еву широко раскрытыми глазами:

– Я тоже хочу когда-нибудь работать в библиотеке. Как вы думаете, я смогу?

– Конечно, – ответила Ева глухим голосом. – Библиотека – это волшебное место.

Анна кивнула с серьезным видом и погрузилась в книгу, снова затерявшись в стране Оз. Ева еще несколько секунд смотрела на нее, пока отец Клеман осторожно не вывел ее из комнаты.

Мадам Травер уверенным жестом захлопнула за ними входную дверь. На улице уже смеркалось, и они пошли от дома, где жили дети, обратно в церковь.

– Спасибо вам, отец Клеман, – тихо сказала Ева, когда они свернули за угол.

– В городе шестнадцать подобных домов и еще семь – в сельской местности, в каждом из них скрываются дети. Мадам Травер дольше всех в городе прячет у себя детей. Она первой предложила свои услуги, после того как сюда стали привозить детей из Парижа.

Четверо сегодняшних ребятишек – всего лишь малая часть тех сирот, которые лишились родителей. Что с ними будет? Смогут ли они когда-нибудь жить нормальной жизнью? Можно ли возродиться, когда у тебя ничего не осталось?

– Что нам поможет спасти их? – шепотом спросила наконец Ева.

– Мужество, Ева, – тут же ответил отец Клеман. – И крупица веры.

Глава 19

К наступлению нового 1943 года даже не верилось, что когда-то было тепло. Зима вцепилась своими ледяными когтями в Ориньон и крепко держала его, заваливая город снегом, замораживая улицы, насылая холодные ветра, которые блуждали по переулкам.

Единственный прок от холода заключался в том, что немцы теперь редко выходили на улицу. Вместо того чтобы дежурить на углах улиц, они укрывались в единственном городском кафе, сидели около ревущего очага и потягивали кофе, который привезли с собой из Германии. Иногда по улицам разносился запах горячего шоколада, и тогда Ева чувствовала такую злость, что на время даже забывала о безопасности. Кто они такие, чтобы наслаждаться французской зимой в тепле и комфорте, в то время как вокруг голодали и мерзли скрывавшиеся в домах дети? Жители Ориньона привыкли к долгим суровым зимам, но в последнее время число горожан сильно выросло из-за беженцев, и продуктов на всех не хватало.

Несмотря на ворчливые возражения мадам Травер, Ева стала раз в неделю навещать детей. Она с большой осторожностью проходила в дом, прежде убедившись, что на улице нет никого, кто мог бы ее случайно заметить. Ориньон – маленький городок, его население не превышало тысячи жителей, а это значило, что все более-менее в курсе дел своих соседей. Чем меньше горожан будет за ней наблюдать, тем лучше. Даже в церкви на воскресной мессе она ловила на себе пристальные взгляды жандармов, пока стояла, преклонив колени в молитве. Позволить им – или кому-то еще – увидеть, что она каждую неделю появляется возле дома мадам Травер, было слишком опасно.

Из-за морозов им не привозили новых беженцев, и дети, которых Ева встретила после Хануки, до сих пор находились в том доме и уже привыкли к жизни на новом месте. Каждое утро они занимались с мадам Травер, а в остальное время развлекали себя сами в ее гостиной.

– Как вы думаете, мои родители еще живы? – неожиданно спросила Еву Анна как-то в феврале. Они сидели рядом на диване, и на коленях у Анны лежал потрепанный томик «Детей капитана Гранта». Мальчики и девочка-подросток окружили патефон, который где-то раздобыл Реми, тихо слушали джаз и перешептывались друг с другом. Мадам Травер заявила, что само наличие в ее дома патефона факт возмутительный, но отец Клеман убедил ее, что патефон поможет поддержать моральный дух детей. «Ну хорошо, – проворчала она. – Только никаких танцев!»

– Я думаю, есть все основания надеяться, что они живы, – осторожно ответила Ева после долгой паузы. Она мало что знала о жизни Анны до ее приезда в Ориньон, поскольку детям запрещено было говорить о своем прошлом. Но по рассказам отца Клемана она поняла, что Анна жила в пригороде Парижа и ее родителей арестовали в октябре.

– Так вот, – сказала Анна некоторое время спустя, – когда Дороти была в стране Оз, она не знала, уцелел ли ее дом в Канзасе или его уничтожил торнадо. Но она старалась вернуться к тете и дяде, хотя понятия не имела, где они.

– Да, – осторожно ответила Ева. Анна закончила читать книгу перед Новым годом и с тех пор все время говорила о ней, надеясь на волшебство, которое помогло девочке из Канзаса найти дорогу домой.

– Но они были там, мадемуазель Моро. Они ждали, переживали за нее. И когда Дороти вернулась, они снова стали жить как одна семья.

– Да, – снова согласилась с ней Ева и глубоко вздохнула. – Но, Анна, милая моя девочка, здесь не страна Оз.

– Я знаю, мадемуазель Моро, – сразу ответила Анна. – Но мы ведь можем себе такое представить, правда?

Ева промолчала. Конечно, девочка права – ведь именно для этого и существуют книги. Они открывают двери в другие миры, другие реальности, другую жизнь, которую мы можем прожить в нашем воображении. Но не опасно ли мечтать о чем-то почти несбыточном в подобные моменты?

– Мадемуазель Моро, – снова заговорила Анна, после того как Ева замолчала слишком надолго. – Я знаю, иногда трудно поверить в хорошее. Но скажите, ведь это же лучше, чем верить в плохое?

Ева с удивлением посмотрела на нее. Откуда у этой маленькой шестилетней девочки такие мысли?

– Анна, ты абсолютно права.

– Я хочу надеяться, – подвела итог Анна и похлопала Еву по руке – этим жестом обычно взрослые пытаются успокоить ребенка. – Я думаю, и вам нужно так поступить. Иначе станет слишком страшно, и вы ничего не сможете сделать. А эту книгу вы читали? «Дети капитана Гранта»?

Ева улыбнулась:

– Жюля Верна? Да, читала, когда была примерно в твоем возрасте.

– Хорошо. Тогда вы должны знать, что, даже если все совсем плохо, надежда все равно есть.

Ева смутно помнила, что эти дети из названия книги в конце концов нашли своего отца после долгого и изматывающего кругосветного путешествия.

– Думаю, так и есть, Анна. Так и есть.

В тот день Ева работала в церковной библиотеке одна, при свете единственной свечи. В комнату вошел отец Клеман, вид у него был мрачный.

– Эти документы нужно сделать срочно, – сказал он и передал Еве список. – Если получится, то к завтрашнему утру.

Ева посмотрела на список. Четыре имени – за последние месяцы она хорошо познакомилась с их обладателями. Она вздрогнула и замерла, когда прочитала последнее из них: Анна.

– Я думала, их будут переправлять, когда потеплеет, – тихо проговорила она и подняла глаза.

– Мы получили сведения, что немцы собираются устроить обыск в доме мадам Травер, возможно, даже завтра. Они заподозрили, что там скрывают еврейских детей.

Кровь прилила к лицу Евы.

– Но как они узнали? Кто им сказал?

Отец Клеман поджал губы.

– Это мог быть кто угодно: завистливые соседи, случайный прохожий, полицейский, который старается втереться немцам в доверие. Большинство горожан ненавидят оккупантов, но некоторые ищут способа нажиться на этом.

– Но как эти люди могли выдать детей? – Ева чувствовала, как внутри у нее все закипает. – От детей-то что немцам нужно? Какой они причинят им вред?

Отец Клеман вздохнул:

– Не в этом дело, Ева.

– Могу я хотя бы попрощаться?

– Боюсь, что нет. Если немцы следят за домом, мы не можем позволить, чтобы тебя заподозрили в какой-либо связи с детьми. Кроме того, я думаю, сегодня вечером у тебя будет много дел – документы должны быть готовы завтра на рассвете. Передать твоей матери, чтобы не ждала тебя сегодня вечером?

Ева медленно кивнула и провела пальцами по хорошо знакомому ей вымышленному имени Анны и дате ее рождения. Девочке занизили возраст – указали, что ей пять лет вместо шести с половиной.

– Кто она на самом деле?

Отец Клеман засунул руку в карман, извлек оттуда второй список и передал ей. Для них это уже стало традицией – она заносила в книгу настоящие имена детей, а потом сжигала список. Настоящие имена писались на отдельном листе на случай, если кто-нибудь вдруг обнаружит их, прежде чем они будут уничтожены.

– Первая в списке.

Ева посмотрела на имя.

– Франия Кор, – прочитала она вслух. Затем перевела взгляд на отца Клемана, слезы застилали ее глаза. – Это польское имя. Вам известно, что оно означает?

– Нет.

– «Франия» – это от слова «Франция». – Ева проглотила комок в горле. – Возможно, она родилась уже во Франции, как и я, а ее родители думали, что с таким именем девочке ничего не будет угрожать и у нее появится шанс на лучшую жизнь.

– Но мы можем дать ей этот шанс, Ева, – сказал отец Клеман. – Мы можем сделать это вместо них, сберечь ее, подарить ей будущее. – Он замолчал. – Зря я позволил тебе так привязаться к ней.

Ева смахнула слезы.

– Нет. Я даже рада, что вы так поступили. Это напоминает мне о том, ради кого я все это делаю.

Кроме того, отец Клеман уже никак не мог ей в этом помешать. С того момента, как Ева увидела маленькую девочку, она обрела в ней родственную душу, еще одну мечтательницу, которая с головой погружалась в книги в поисках себя.

– В разгар войны не следует отдавать кому-либо часть своего сердца. – Отец Клеман подождал, пока она поднимет на него глаза. – Это опасно, Ева.

Ева знала, что он имел в виду не только детей. Она подумала о Реми, которого в последнее время видела все реже, поскольку он стал выполнять различные поручения подполья.

– Мне кажется, еще опаснее вовсе этого не делать. – Со вздохом она повернулась к книжной полке у себя за спиной и достала «Книгу утраченных имен».

– Я позову Реми, – сказал отец Клеман. – Тебе понадобится помощь, чтобы подготовить все документы к сроку.

– Спасибо, – ответила Ева, и когда отец Клеман вышел, заперла за ним дверь, а потом взяла книгу и открыла ее на странице 147. На второй строчке она нарисовала маленькую черную звездочку над буквой «Ф» в слове «фарисей» и точку над буквой «р» в слове «образ». По крайней мере, на страницах этой книги маленькая Франия Кор все еще будет существовать, пускай мир и пытался стереть это имя с лица земли. И если она очутилась в стране Оз, значит, однажды ей понадобится найти дорогу домой.

Час спустя, когда Ева уже успела подготовить два первых комплекта документов, пришел Реми. Его пальто было запорошено снегом, а на плече висела сумка. Он бросил сумку в углу, снял кепку и нервно смял ее в руках.

– Как идет работа?

Ева вздохнула:

– Ночь будет долгой.

– Это точно. Чем тебе помочь?

Ева показала на имя мальчика, которого она много раз заставала за игрой в шашки, – ему было десять лет, и она слышала, как его называли Октавом. Теперь она узнала, что на самом деле его звали Йоханом, и подумала, что его родители, вероятно, приехали из Германии или Австрии, но точно невозможно было определить. Он был уже достаточно взрослым и мог сохранить тайну своего прошлого, и все же Ева добавила его в книгу; она заносила туда имена всех детей. Если во время перехода через границу его схватят или убьют, имя, по крайней мере, сохранится. И если когда-нибудь члены семьи мальчика попытаются отыскать его, она сможет хотя бы частично рассказать о том, что с ним случилось за то время, которое он провел в маленьком городе в горах.

– В последнее время ты редко сюда приходишь, – тихо сказала Ева, когда Реми стал аккуратно вносить фиктивные данные в бланки свидетельств о рождении, которыми Жозеф снабдил их в ноябре. Бланки уже почти все закончились, и Ева понимала, что в ближайшее время ей придется отыскать его и попросить принести новые.

Реми отвернулся.

– Теперь мужчины собираются в лесу, – сообщил он негромко. – Мы там тренируемся. Готовимся.

– К чему?

– К предстоящей битве.

– Но я думала, ты сопровождаешь беженцев.

Он повернулся и посмотрел на нее, его глаза были полны страдания и решимости.

– Знаю, отец Клеман считает, что в этой войне можно победить только благодаря мирному протесту. Но я с ним не согласен.

– Что ты такое говоришь? – Ева уже знала ответ и постаралась сдержать слезы, которые ей еще предстояло выплакать позже, когда она останется одна.

– Кто-то должен сражаться с немцами, Ева. Никто не будет нас спасать. Британцы оказывают нам некоторую помощь, но их ведь нет здесь, не так ли? Как и американцев. Мы сами по себе, а немцы становятся только сильнее, пока мы сидим сложа руки и тихонько подделываем документы у них под носом. Мы должны остановить их, пока не поздно, иначе нам некого будет винить, кроме самих себя, за то, что мы потеряли Францию.

– Реми, я…

Он посмотрел на Еву, но она не знала, что еще добавить. Как она могла требовать от него бездействия, если в глубине души была с ним согласна? И как объяснить, что после того, как они семь месяцев проработали вместе, рука об руку, она стала так сильно беспокоиться о нем? Она успела многое о нем узнать: о его чувстве юмора, о том, как он гордится своими умениями, а также о его неуверенности, которую он старался спрятать за циничным поведением. Но ведь она не должна была испытывать к нему особых чувств, правда? Они не давали друг другу никаких обещаний, не приносили клятв. Вот она ничего и не сказала. Он также молчал.

– Ева, со мной все будет хорошо, – наконец проговорил он. – Как всегда. Я умею находить выход из любой ситуации, помнишь?

– Реми, я очень боюсь, что в конечном счете это уже не будет иметь значения.

Он не ответил, и следующие несколько часов они работали молча; Ева аккуратно наносила на ролик нужные изображения, а Реми старательно заполнял бланки, воспроизводя каракули опытного клерка. Она оставила малышку Анну, точнее Франию Кор, напоследок. И когда Ева забрала у Реми ее документы, попросив, чтобы он дал ей возможность заполнить их самой, по ее щеке покатилась слеза. Ева отвернулась, но было уже поздно, – Реми заметил это и медленно, с нежностью, которая удивила ее, протянул руку и осторожно стер слезинку большим пальцем.

Он задержал указательный палец у нее под подбородком, Ева подняла на него глаза – его лицо оказалось совсем близко. Сквозь темное окно уже начали пробиваться первые лучи рассвета, скоро должен был вернуться отец Клеман, чтобы забрать бумаги и отправить детей в путь. Но время как будто застыло, как свисающая с карниза сосулька, и, когда Реми наклонился, чтобы поцеловать ее, она поняла, что именно этого и ждала.

Реми притянул ее к себе, и она крепко прижалась к его телу. Ее плавные изгибы и его сильные грудные мышцы соединились словно фрагменты пазла, о существовании которого она никогда и помыслить не могла. Его поцелуи пробудили в ней невероятное ощущение, будто он всегда знал ее, возможно, даже лучше, чем она сама. Его пальцы запутались в ее волосах, а затем стали исследовать ее тело: сначала застенчиво и робко, а затем все более уверенно.

Никто еще никогда не целовал Еву с таким пониманием ее души и тела. Всю жизнь она старалась вести себя пристойно и быть сдержанной, хотела, чтобы родители гордились ею, и чувствовала себя виноватой из-за того, что несколько раз целовалась с хорошими еврейскими мальчиками из школы. Но она никогда не позволяла себе ничего большего. Теперь же, когда Реми, сжав ее бедра, приподнял ее и уложил на стол, за которым они работали, она желала только одного: почувствовать прикосновение его кожи, быть как можно ближе к нему.

Внезапно он остановился и резко отпрянул назад, оставив ее там одну. Она была полностью одета, ее щеки горели, а тело было охвачено огнем.

– Я… мы не можем, – пробормотал он, а затем отвернулся и заправил рубашку.

– Но… – прошептала она в растерянности. Неужели она сделала что-то не так? Возможно, ее неопытность была слишком очевидной?

– Дело не в тебе, – ответил он на ее незаданный вопрос. Он все еще не смотрел на нее, но, когда она села и пригладила растрепанные волосы, ей показалось, что он заметил, с каким трудом она сдерживает слезы.

– А в чем же?..

– Я… я не могу вот так воспользоваться ситуацией, – проговорил он, глядя себе под ноги.

– Но, Реми, ты не…

– Нет, – перебил он ее. Она слышала, как его всегда твердый голос слегка подрагивает. – Я не хочу подвести тебя, Ева, как ты этого не понимаешь? Иначе я себя не прощу. Я… извини. Мне надо идти.

И он ушел, выбежал за дверь маленькой библиотеки, как будто в церкви начался пожар. Единственным утешением для Евы послужило то, что перед уходом он оглянулся и их глаза снова встретились – в это краткое мгновение она прочитала столько страдания и грусти в его лице. Для Евы стало ясно, что слова Реми были искренними; он так быстро покинул ее, потому что боялся причинить ей боль.

И, возможно, она теперь до конца дней будет сожалеть о том, что не бросилась за ним, а осталась на месте, – стыд и преданность матери не позволили ей этого сделать. Когда она пришла в себя и подбежала к дверям церкви, Реми уже не было видно. И только его следы на снегу, ведущие в сторону дома, где жили дети, свидетельствовали о его недавнем присутствии.

* * *

Утром Ева не вернулась домой; ей хотелось передать документы лично отцу Клеману, и в глубине души она еще надеялась, что Реми передумает и вернется.

С матерью ей тоже не хотелось видеться – слишком сильные чувства бушевали в ее душе. Когда Реми целовал ее, для нее это казалось самым приятным, самым естественным, что только бывает на свете. Но как такое возможно, ведь он даже не был евреем? Ее мать никогда бы не простила ее, не исключено, что и отец не одобрил бы ее поведения. Как она могла их предать сейчас? Чем дольше она сидела на ступенях церкви, тем больше росло ее смятение. Можно ли считать смелым поступком попытку последовать зову сердца, даже если ради этого ей придется обмануть ожидания родителей? Или же она поступит намного мужественнее, если откажется от человека, к которому питала запретную любовь, чтобы сохранить традиции своего народа, оказавшегося на грани уничтожения? Ни один из вариантов не казался ей верным.

Когда час спустя вернулся отец Клеман и увидел, что она сидит одна на холоде, следы Реми уже замело снегом.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, поднимаясь по ступеням с красным от мороза лицом. – Что-то случилось?

– Я… – Как она могла объяснить ему все и при этом не показаться дурой? – Мне просто захотелось подышать свежим воздухом.

Судя по выражению его лица, он ей не поверил, однако кивнул и помог подняться.

– Пойдем внутрь, Ева, а то ты замерзнешь насмерть. Вы с Реми закончили работу?

Она отвернулась, чтобы отец Клеман не увидел румянца на ее лице.

– Да, святой отец.

В церкви было тепло, но, когда Ева сопровождала отца Клемана к маленькой библиотеке, ее тело по-прежнему напоминало ей ледышку, а сердце было таким же холодным, как и красное обмороженное лицо.

– Господи, Ева, – сказал отец Клеман и с тревогой посмотрел на нее, когда они оказались в потайной комнате. – Сколько ты там просидела? Ты же совсем замерзла.

– Недолго, – уклончиво ответила она. Она потеряла счет времени, хотя и догадывалась, что пробыла там достаточно долго, раз следы Реми на снегу успели исчезнуть. – Реми ушел.

– Да, – сказал отец Клеман, и она поняла, что ему уже все известно.

– Вы не знаете, где его можно найти? Мне нужно ему кое-что сказать. Я должна была сделать это еще прошлым вечером.

Отец Клеман нахмурился:

– Он что, тебе не сообщил?

– О чем?

– Ева, сегодня он сопровождает детей.

– Он… что?

– Он сказал, что знает, как ты сблизилась за последние месяцы с воспитанниками мадам Травер, в особенности с Анной, и хотел убедиться, что они перейдут границу в целости и сохранности.

– Он мне этого не говорил.

– Возможно, не хотел тебя волновать.

Ну да, скорей всего, Реми знал, что она попытается отговорить его. Значит, их поцелуй был прощальным? И именно это он имел в виду, когда сказал, что не хочет подвести ее? Он боялся, что не вернется? Дрожь пробежала по ее телу, теперь ей стало еще холоднее, чем на церковном крыльце.

– Переход может быть опасным в это время года, – тихо сказала она.

– Да.

– Как думаете, сколько ему понадобится времени, чтобы вернуться в Ориньон?

– Ева, я не уверен, что он вернется, – ответил он, выдержав паузу. – Мне сообщили, что подполье нашло для него другую работу.

– Другую работу?

Взгляд отца Клемана был полон тревоги:

– Прежде чем приехать в Ориньон, он работал со взрывчатыми веществами.

– Взрывчатыми веществами? Реми?

– Ну да. Он неплохо разбирается в химии.

– Ну конечно, – сказала Ева. – Молочная кислота.

Отец Клеман кивнул.

– Насколько я понимаю, для изготовления взрывчатки требуется определенный опыт.

Значит, Реми отправится куда-то далеко, будет работать со взрывными устройствами, рисковать жизнью. Увидит ли она его снова? Внезапно ее охватила страшная тоска.

– Но он мне нужен, – слабым голосом проговорила она.

Ева не знала: то ли отец Клеман не понял смысла ее слов, то ли решил прийти ей на помощь и избавить от неудобных вопросов.

– Ева, с ним все будет хорошо. Кстати, Сопротивление пришлет еще одного человека, чтобы помогать тебе с подделкой документов.

– Еще одного? – Ева с ужасом огляделась по сторонам. Она делила эту комнату с Реми и не могла себе представить, что здесь появится кто-то еще, будет дышать его воздухом, займет его место, которое должно принадлежать лишь ему одному.

– Между прочим, она примерно твоего возраста.

– Так это женщина? – Ева не ожидала такого поворота, хотя он был вполне вероятным.

Отец Клеман кивнул:

– Она должна приехать в течение месяца.

Ева медленно потянулась к документам, которые они с Реми подделывали ночью. С их помощью дети смогут перебраться через швейцарскую границу, если все пойдет по плану. Собравшись с мужеством, она протянула бумаги отцу Клеману.

– Я могу пойти с вами? Чтобы попрощаться с ним?

Она заглянула ему в глаза, и ей показалось, что он видит, что у нее на сердце.

– Нет, Ева, боюсь, это невозможно. Видишь ли, дети и их сопровождающий уже покинули город. Я сейчас отправлю кого-нибудь с этими документами за ними следом. А иначе риск будет слишком большим.

– Значит, и вы тоже не увидитесь с Реми?

Он взял ее за руки:

– Мне кажется, мы оба обязательно встретимся с ним. Запомни, Ева… ты должна верить.

Эти слова не принесли ей утешения, но она знала о вере католиков в то, что после смерти они встретятся в загробном мире. И отец Клеман не пообещал ей, что Реми вернется живым. Вероятно, он хотел сказать, что однажды, если все они будут вести праведную жизнь, то обязательно соберутся вместе где-нибудь очень далеко отсюда. Но к тому времени, возможно, будет уже слишком поздно.

Глава 20

Через две недели подполье прислало нового человека – двадцатишестилетнюю женщину, которая представилась как Женевьева Маршан. У нее были короткие и волнистые темные волосы, и этой прической она напомнила Еве актрису Мари Бель. Женевьева, с ее длинными ногами и красивой внешностью, при других обстоятельствах и сама могла бы стать кинозвездой. Однако здесь ее красота вызывала только подозрения, и Ева удивлялась, как такая девушка могла работать на Сопротивление, где больше ценились люди незаметные, способные слиться с толпой, вроде той же Евы.

Женевьева прибыла из Плато, находившегося в 150 километрах к юго-востоку от Ориньона. Она жила там в одной деревне, где подделка документов была поставлена на поток, а местный протестантский пастор, работавший на Сопротивление, помог скрыться тысяче с лишним евреев. Когда Женевьева впервые рассказала об этом, Ева подумала, что та преувеличивает, но отец Клеман подтвердил правдивость ее слов.

– Теперь, когда наша сеть стала более организованной, мы смогли наладить с ними связь, – объяснил он. – Вот как Женевьева попала сюда. Человек по фамилии Плюн, который обучал ее этому ремеслу, подделал тысячи документов.

Как позже выяснилось, метод Плюна мало чем отличался от того, который использовала Ева, хотя масштаб его деятельности был гораздо значительнее. В основе метода Плюна были те же идеи для ускорения процесса подделки документов, включая применение копировальных валиков для изготовления печатей. Поэтому Женевьева могла сразу же включиться в работу. Она оказалась более аккуратной и скрупулезной, чем Реми, хотя Ева никогда бы не признала этого вслух. Иногда Женевьева прежде Евы подмечала маленькие ошибки – описки или неточности в деталях, что делало ее присутствие особенно ценным. Если ее внимательность могла спасти хотя бы одного человека от не менее остроглазых немцев, значит, она была здесь на своем месте.

К тому времени, когда снег начал таять, Женевьева уже больше месяца работала вместо Реми, а сам Реми так до сих пор и не появился. Ева боялась, что начнет забывать его, но каждое утро, в первые мгновения между сном и бодрствованием, она по-прежнему ощущала приятную солоноватость его губ на своих губах и чувствовала, как призрак его тела прижимается к ней. А когда она окончательно просыпалась, эти ощущения исчезали и Ева снова сознавала, насколько она одинока.

Но чем дольше он отсутствовал, тем чаще она задавалась вопросом – не обманывала ли она себя, полагая, что ее чувства к нему могут к чему-то привести. Даже в идеальном мире, где не было войны с врагом, уничтожающим людей вроде нее, Реми по-прежнему оставался католиком, а она – дочерью еврейских родителей, которые ни за что бы не одобрили подобный союз. Если прошедшие месяцы и научили ее чему-то, так это тому, как важно ценить и уважать семью. Возможно, ее мать была права, Еве стоило забыть о нем и обратить внимание на более подходящую кандидатуру, вроде Жозефа. Но тут она натыкалась на главную проблему – хотя Еве и удавалось убедить в этом свой разум, но уговорить сердце, что Реми не достоин ее любви, она не могла.

Но разве он не сам оставил ее? Она знала, что он ведет борьбу, делает благое дело, – если он вообще еще жив. Однако темными ночами Еву мучила мысль: любил бы он ее на самом деле, если бы остался.

Женевьева была неразговорчивой, но Еву это даже устраивало. И хотя со временем она завоевала доверие Евы, та не рассказала ей про «Книгу утраченных имен». Вначале у нее возникло желание поделиться с девушкой своим секретом, ведь они работали вместе каждый день, и Ева не сомневалась – Женевьева была предана своему делу. Но, с другой стороны, она решила, что секрет будет в большей сохранности, если знать о нем будут только Реми и отец Клеман. Священник согласился не упоминать про книгу в присутствии Женевьевы, и Ева вносила имена лишь тогда, когда той не было рядом.

В первый теплый день 1943 года, в конце апреля, когда лед и снег уже растаяли, Ева ушла из потайной библиотеки немного раньше обычного и предложила матери немного прогуляться. В Париже они с матерью были, что называется, comme les deux doigts de la main – не разлей вода. Они всем делились друг с другом, и Ева старалась изо всех сил, чтобы мать гордилась ею. Однако здесь все изменилось. Мать не одобряла занятия Евы, а Ева, чтобы не потерять уверенность в себе, делала вид, будто ей более-менее все равно. Но это было не так, она осознавала всю важность работы и в то же время мучилась из-за того, что они с мамусей так сильно отдалились друг от друга. Теперь, когда рядом не было Реми, Ева еще отчетливее видела ту зияющую пустоту, которая возникла на месте прежнего обожания и привязанности.

– Ты хочешь погулять со мной? – спросила мать. Она прекратила сворачивать одеяло, с удивлением посмотрев на Еву. Пока Ева подделывала документы, мамуся стала заниматься уборкой и готовкой в доме мадам Барбье. Летом, по словам мадам Барбье, в пансион могли заселиться постояльцы, а пока мамуся поддерживала здесь чистоту и порядок за небольшую плату. Ева задавалась вопросом, подозревала ли ее мать, что мадам Барбье просто жалела ее и пыталась чем-то занять. По крайней мере, у Евы сложилось именно такое впечатление.

– Мамуся, ты находишь это странным? – Ева старалась смягчить тон, но в ее голосе все равно чувствовалось напряжение.

Мамуся снова взялась за одеяло.

– Я уж думала, ты совсем обо мне забыла, как забыла о том, что ты не католичка.

– Не надо так говорить.

– Как так? Я говорю как человек, который все тебе отдал, лишь бы у тебя была хорошая жизнь, а ты просто отодвинула меня в сторону.

Ева глубоко вздохнула:

– Мамуся, ничего такого не было.

Мамуся фыркнула, но наконец отложила одеяло в сторону и повернулась к Еве.

– Хорошо. Думаю, мы можем прогуляться. Но я обещала мадам Барбье сварить сегодня похлебку, так что через час мы должны вернуться.

Пять минут спустя, когда они шли от городского центра в противоположную сторону от церкви и дома мадам Травер, Ева впервые почувствовала, как легко ей дышится. В ящиках на балконах под теплыми лучами солнца начинала зацветать герань, и даже немецкие солдаты, попадавшиеся им на улицах, не обращали на них никакого внимания. Ева помахала рукой мадам Нуаро, та приводила в порядок витрину своего книжного магазина. И поприветствовала месье Деньо, на котором сегодня не было его привычного мясницкого фартука, но при этом она старалась избегать взгляда бдительного жандарма, топтавшегося рядом с лавкой, – Ева знала, что его фамилия Беснар. В тот день ей казалось, что его глаза следят за ней до тех пор, пока они с мамусей не свернули за угол.

– Мадам Барбье так добра к нам, – сказала Ева, когда между ними повисла слишком долгая пауза.

Мамуся смерила ее долгим взглядом.

– Я хорошо выполняю всю работу для нее. Содержу дом в чистоте. А ты говоришь так, словно она жалеет нас.

– Я этого не говорила.

– Вот и хорошо, потому что мадам Барбье несказанно повезло, что она встретила нас. В любом случае, она очень мало мне платит. Моя работа стоит дороже. Да и тебе платят недостаточно за то, что ты делаешь. Видишь, они нас совсем не ценят.

Ева вздохнула. На самом деле отец Клеман предложил Еве повысить жалование за счет тех денег, которые он получал от подполья, но Ева попросила отдавать эти деньги в дома, где прятались дети. В Ориньон приехали новые беженцы, которые ожидали отправки в Швейцарию, и на эти деньги можно было их получше кормить.

– Нам достаточно того, что мы имеем, – напомнила Ева матери.

– Конечно. Я, между прочим, откладываю на будущее. Нам понадобятся эти деньги, когда мы вернемся в Париж и встретимся с отцом. – Несмотря ни на что, ее мать была уверена, что отец вернется.

– Мамуся… – начала было Ева.

– Ева, ты – дочь своего отца, – перебила ее мать. – Но ты пытаешься построить жизнь, в которой для него нет места.

– Это неправда. Я… в моей жизни всегда есть для него место. Для вас обоих.

Мать фыркнула и замолчала. Ева почувствовала, как от огорчения у нее защипало в уголках глаз.

– Реми исчез, мамуся. Я просто хотела, чтобы ты об этом знала.

Ее мать помолчала, а потом сказала:

– Но все-таки ты думаешь о нем.

– Я стараюсь не думать.

Снова повисла долгая пауза, а когда мать заговорила, в ее голосе появилась теплота, которую Ева уже давно не ощущала:

– Что ж, возможно, ты все-таки не забыла, кто ты на самом деле.

На следующий день Ева и Женевьева работали за одним столом в церковной библиотеке. В молчании они аккуратно размазывали четкие линии только что нанесенных чернилами букв на продуктовых карточках, чтобы надписи выглядели более старыми, истертыми. Когда они закончили с надписями, им нужно было свернуть, а затем развернуть документы. Этот совершенно механический процесс, не требовавший умственного напряжения, был необходим, чтобы документы выглядели так, словно их держали какое-то время в кармане.

– Чем ты занималась до того, как приехала сюда? – вдруг спросила Женевьева. Ее голос резко нарушил тишину, и рука у Евы от неожиданности соскользнула, оставив на карточке длинный чернильный след. Теперь ее придется выбросить. – Извини. – Женевьева виновато улыбнулась Еве.

– Ничего страшного. – Ева вздохнула и потянулась за новым бланком. – Все равно она у меня не очень хорошо получилась.

Женевьева кивнула, но ничего больше не сказала. Ева поняла, что та ждет ответа на свой вопрос.

– Хочешь знать, кем я работала? – уточнила Ева.

Женевьева снова кивнула.

– У тебя отлично получается. – После паузы она продолжила: – Вот, к примеру, Плюн хотел стать врачом, но закон запрещал ему изучать медицину, поэтому вместо этого он стал чинить в Ницце пишущие машинки, а потом им с матерью пришлось уехать. Но мне казалось, что он выполнял свою работу с точностью хирурга.

Ева удивленно приподняла брови. Ее поразило не только почтение, с которым она отзывалась о своем прежнем наставнике, но и та легкость, с какой она делилась сведениями о его личной жизни. Разумеется, Женевьева уже поняла, что Еве можно доверять, однако им по-прежнему не стоило рассказывать друг другу такие подробности. Если, к примеру, Еву арестуют и будут пытать, то теперь она знала, откуда родом и кем прежде работал еще один человек, активно занимавшийся подделкой документов, за которым наверняка охотились нацисты.

– Мы должны быть осторожными, – мягко сказала Ева. – Мне не следует знать этих сведений о Плюне, хотя они очень интересные.

У Женевьевы порозовели щеки.

– Ева, это его кличка, а не настоящее имя. В любом случае, извини, я просто хотела поддержать разговор.

– Я понимаю. И, наверное, слишком осторожничаю. – В карих глаза Женевьевы блестели слезы, поэтому Ева добавила: – Но я отвечу на твой вопрос – я была студенткой, изучала английскую литературу.

Женевьева вытерла глаза и улыбнулась. Кажется, она поняла, что Ева просто попыталась разрядить ситуацию. Однако на самом деле Еве показалось, что она уже сказала лишнего, но в Париже было много учебных заведений, поэтому, даже если кто-то получит эту информацию, ею сложно будет воспользоваться.

– А ты? – спросила некоторое время спустя Ева. – Мне лишь известно, что ты приехала из Плато.

– Я… – начала Женевьева, но в этот момент дверь в библиотеку у них за спиной распахнулась. Они обе тут же стали собирать разбросанные по столу продуктовые карточки и прятать их под книги – Ева всегда реагировала подобным образом, когда не ожидала чьего-либо визита. В этом они с Женевьевой были похожи.

Но на этот раз опасности не было. В дверях стоял Жозеф.

– Простите, что напугал вас, дамы. – Он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. – Отец Клеман отдал мне свой ключ.

Женевьева с удивлением посмотрела на Еву, а Жозеф смерил новенькую темноволосую девушку пристальным оценивающим взглядом. Ева поняла, что они еще ни разу не встречались, хотя Ева и Женевьева теперь работали вместе каждый день.

– Женевьева, это… Жерар Фокон. – Ей по-прежнему казалось странным называть его кодовым именем – оно так не подходило тому Жозефу, которого она знала в Париже. – Кхм, Жерар, это Женевьева Маршан, теперь она работает со мной.

– А. – Жозеф подошел к столу, взял Женевьеву за руку и с галантной нежностью поцеловал. Он улыбнулся сначала Еве, затем – Женевьеве. И Ева с трудом скрыла свое удивление, когда увидела реакцию Женевьевы. Та покраснела, захихикала и захлопала длинными ресницами. – Я не знал, что Еве помогает такая красавица, – добавил с усмешкой Жозеф, – иначе заглянул бы к вам пораньше.

Женевьева рассмеялась:

– Рада познакомиться с вами, месье Фокон.

– И я с вами, мадемуазель. Пожалуйста, зовите меня просто Жераром.

– Хорошо. А вы меня – Женевьевой.

– Почту за честь. А теперь, Женевьева, надеюсь, вы извините, но мне придется ненадолго похитить Еву.

– Ничего страшного. – Лицо Женевьевы по-прежнему было красным, как помидор.

– Хорошо. Постараюсь не задерживать ее.

Жозеф вывел Еву из библиотеки и жестом указал на одну из скамей.

– Если кто-нибудь вдруг войдет, мы не вызовем подозрений, – сказал он. – Просто двое влюбленных, которые решили тут уединиться.

Эти слова немного задели Еву; неужели мужчина и женщина не могут прийти в церковь по другой причине? Но взгляд Жозефа был мрачным, выражение лица – серьезным, и Ева поняла – что-то случилось.

– Жозеф, в чем дело?

Он подождал, пока они не опустятся на колени рядом друг с другом и не сделают вид, будто молятся.

– Несколько дней назад в Анси арестовали некоторых наших людей. Среди них был твой бывший соратник – Реми.

У Евы перехватило дыхание.

– Что?

– Он сопровождал в Швейцарию группу детей. Его документы вызвали подозрение при проверке.

– Жозеф, он… – Она не смогла договорить.

Он посмотрел на нее с безучастным видом.

– Погиб? – наконец выдавила из себя Ева. – Его казнили?

– Нет, нет. Теперь его допрашивают, вместе с той женщиной, которая была с ним.

«Женщина, которая была с ним». Разумеется, еще одна подпольщица, но Ева почувствовала, как внутри у нее все сжалось от ревности. На мгновение она подумала, что именно этого и добивался Жозеф.

– А дети? – спросила она, наконец-то собравшись с духом.

– С ними все хорошо. Его арестовали на обратном пути, когда он уже отвез детей в безопасное место и возвращался обратно.

– Но… я думала, что он занимался взрывными работами для подполья.

Жозеф пожал плечами.

– Ну да, это так. Но у него уже имелся опыт пересечения границы, и нам нужен был такой человек. Мы не ожидали, что проблемы возникнут из-за документов. – Он опять пожал плечами, а лицо Евы вспыхнуло от стыда.

– Но как? – спросила она. – Как вышло, что документы не прошли проверку?

– Нацисты становятся все сообразительнее, Ева.

– Да, разумеется. Именно поэтому мы используем «Журналь офисьель». – Этот способ казался совершенно надежным. Уже несколько месяцев подряд с его помощью им удавалось создавать безупречные удостоверения личности.

– К несчастью, Реми использовал имя человека, которого знал местный жандарм. И ему было известно, что тот молодой человек год назад погиб во время несчастного случая на ферме.

– О боже, – пробормотала Ева, эта новость полностью раздавила ее.

– Ева, послушай, я знаю, это большая потеря. – Жозеф обнял ее за плечи. – Но мы должны подумать о будущем. Я поговорю с отцом Клеманом, а вы с Женевьевой в ближайшие несколько дней должны залечь на дно.

Она удивленно уставилась на него:

– Это еще зачем?

– На случай, если Реми выдаст тебя.

Слезы обиды хлынули из глаз Евы.

– Он никогда так не поступит.

– Ева, его, разумеется, будут пытать. Никто не знает, на что способен человек под таким давлением.

Ей стало дурно.

– Но я знаю его.

– Ева. – Он дождался, пока она наконец посмотрит на него.

– Невозможно знать кого-либо досконально. Вот ты можешь сказать, что знаешь себя?

Ева выдержала его взгляд:

– Разумеется.

Он грустно улыбнулся ей.

– Ты правда так считаешь? Ведь ты уже не та девушка, которая жила в Париже, не правда ли? Люди меняются, Ева. – Он встал. – Я уверен, что ты права насчет Реми, но береженого Бог бережет.

Он удалился, прежде чем она успела возразить. После его ухода Ева почувствовала себя предательницей из-за того, что не защищала Реми решительнее.

Прошло полчаса. Ева сидела на скамье. Все тело у нее затекло. Через черный ход в церковь вошел отец Клеман и присел рядом с ней.

– Ты говорила с Фоконом?

Она кивнула и, взглянув на священника, почувствовала, как у нее снова потекли слезы.

– Отец Клеман, Реми никогда не предаст нас.

– Думаю, ты права, Ева… но и Фокон тоже прав. Вы с Женевьевой какое-то время не должны здесь появляться. На всякий случай. – Его взгляд был полон сочувствия.

– Я так не могу, – возразила она после долгого молчания, и он кивнул, словно уже предвидел ее ответ. – Нужно придумать, как его спасти. Если это из-за документов, которые мы делали вместе, я должна помочь ему.

– Ева, ты ни в чем не виновата.

– Знаю. – Она все понимала, но если и существовал какой-то способ вытащить Реми из лап нацистов, она обязана была найти его. – Я скажу Женевьеве, чтобы она пока не приходила сюда. И вам, отец Клеман, тоже нужно подумать о своей безопасности.

Отец Клеман покачал головой.

– Это мой дом, Ева. – Он жестом указал на безмолвного Иисуса на кресте и улыбнулся: – Что бы ни случилось, я всегда с ним.

Ева кивнула. Она правильно поняла его слова. Когда любишь кого-то, ты не можешь от него отречься. Теперь это было для нее особенно важным.

Глава 21

Когда Ева вернулась в потайную библиотеку, Женевьева, согнувшись, сидела за столом и готовила новое удостоверение личности для юного бойца Сопротивления.

– Женевьева, – тихо сказала Ева.

Девушка подняла голову и улыбнулась, но улыбка тут же исчезла, когда она увидела мрачное лицо Евы.

– Что такое?

– Ты должна сейчас же уйти.

– Прошу прощения?

– Есть вероятность, что нас могут раскрыть. Фокон хочет, чтобы мы не приходили сюда несколько дней, пока не убедимся, что нам ничто не угрожает.

У Женевьевы был растерянный вид.

– Но у нас столько дел. На следующей неделе отправляют еще одну группу детей.

– Я сама со всем справлюсь. Не хочу подвергать тебя опасности.

– Что-то случилось? – спросила Женевьева. Ее тон смягчился, когда она внимательно присмотрелась к Еве.

Ева пришла в отчаяние.

– Реми, человека, который работал здесь до тебя… его арестовали.

Женевьева ничего не сказала, и Ева даже не слышала, как она встала со своего места, но ее руки вдруг обвились вокруг Евы, и Женевьева крепко прижала ее к себе. От неожиданности Ева вся напряглась, но потом тоже обняла ее. Затем отстранилась и вытерла слезы.

– Вижу, для тебя он много значил, – сказала Женевьева.

– Да, – только и смогла ответить Ева.

– Но как он?..

Пока Ева кратко пересказывала ей историю ареста Реми, документы которого не совпадали с официальными данными, что-то в лице Женевьевы внезапно переменилось.

– Что такое? – спросила Ева, оборвав свой рассказ на полуслове. – Ты думаешь, его уже убили?

– Нет, нет, ничего подобного, – возразила Женевьева, и Ева заметила, что в глазах ее напарницы появились огоньки надежды. – Ты сказала, что он взял имя из «Журналь офисьель»? И вы решили использовать имя французского фермера, с которым был знаком жандарм?

Ева печально кивнула.

– Но что, если он сможет доказать, как к нему попали документы того молодого человека? Мы же сделаем ему документы натурализованного француза, а он, как бы извиняясь, объяснит, что обзавелся фальшивым удостоверением личности из опасения, что соседи-французы не захотят иметь с ним дело, если узнают о его происхождении. В крайнем случае, ему придется просидеть пару недель в тюрьме за использование фальшивых документов, но тогда к нему отнесутся просто как к дурачку и не станут его убивать, особенно если он поддерживает Германию. Нам только нужно найти подходящего человека, который натурализовался много лет назад, еще ребенком, это объяснит отсутствие акцента у Реми.

Сердце Евы бешено колотилось.

– Они захотят узнать, откуда у него фальшивые документы.

– Он сообщит имя человека, который занимался подделкой документов в Париже и которого давно казнили. Например, Лорана Буланже. Или Мариуса Огюстена.

Ева с удивлением посмотрела на нее:

– Ты думаешь, у нас может получиться?

– Если найдем кандидатуру, которая подойдет по всем параметрам. – Женевьева уже встала и направилась к двери. – Послушай, давай я сама поищу нужное имя, а ты пока займешься текущими документами. Я постараюсь вернуться как можно скорее.

– Женевьева, почему ты мне помогаешь? – не удержалась от вопроса Ева. – Это большой риск для тебя.

– Я не привыкла убегать от опасности, Ева, иначе бы меня здесь просто не было.

– Спасибо, – прошептала Ева, но Женевьева только пожала плечами и ушла, оставив Еву в тишине пустой библиотеки, где она не будет знать покоя до тех пор, пока не вернется Реми. Женевьева стала для нее новой союзницей. Очень важно, чтобы в самые тяжелые минуты рядом оказывались люди, которым можно доверять.

Весь день и всю ночь за работой Ева не могла отделаться от мысли, что в этот момент нацисты, возможно, пытают Реми. Когда к утру пришла Женевьева с полотняным мешком в руках, Ева закончила подделывать удостоверения личности и другие сопроводительные документы для очередной группы детей-беженцев и теперь заносила их имена в «Книгу утраченных имен».

– Ты провела здесь всю ночь? – Женевьева, поставив мешок на стол, посмотрела на аккуратные стопки документов.

– Я не смогла бы уснуть.

– Ты отлично поработала. – Женевьева достала из мешка несколько газет. – Надеюсь, у тебя хватит сил, чтобы изготовить еще один комплект документов. Я нашла идеального кандидата для Реми – это молодой мужчина двадцати семи лет, который натурализовался двадцать лет назад после того, как приехал из Австрии, а в августе 1942-го его имя снова появилось в официальных записях в связи с женитьбой. Так что эти данные должны пройти проверку. В кабинете отца Клемана я просмотрела все выпуски «Журналь офисьель», которые выходили после этой даты, и не нашла соответствующего некролога, так что можно предположить, что этот человек все еще жив. Вот два выпуска, в которых упоминается о нем.

Ева взяла слегка пожелтевшие газеты и в изумлении покачала головой:

– Я даже не знаю, что сказать.

– Ничего и не надо говорить, Ева. Мы же с тобой делаем одно дело. А сейчас о главном – чем конкретно я могу тебе помочь?

Быстро, но очень тщательно Ева стала готовить поддельные документы для Реми на имя Андраса Кёнига, который родился 12 мая 1915 года, а затем вместе с родителями эмигрировал из Австрии и в октябре 1922 года натурализовался во Франции. Он был фермером, поэтому его не отправили на обязательные работы, и, в соответствии с августовским выпуском газеты «Журналь офисьель», Ева указала, что он заключил брак в департаменте Эн с француженкой Мари Травер 1920 года рождения. Также у Евы было несколько фотографий Реми, которые она хранила вместе со своими фотокарточками на случай, если им срочно понадобится изготовить новые документы. Поэтому она без особого труда прикрепила одну из этих фотографий к удостоверению личности и поставила необходимые печати. Кроме того, она подготовила разрешение для поездок на велосипеде без фонаря в Серва и читательский билет библиотеки города Бурк-ан-Брес.

Когда в полдень отец Клеман пришел проведать их, Ева уже почти закончила.

– Тебе еще нужно много времени, чтобы завершить работу? – спросил он, закрывая за собой тяжелую дверь.

– Совсем чуть-чуть.

– Замечательно. Когда документы будут готовы, я заберу их.

Улыбка исчезла с лица Евы.

– Куда заберете?

– Я хочу лично передать их Реми.

– Но отец Клеман…

Он жестом прервал ее.

– Я молился об этом всю ночь, Ева. Так будет правильно. Я сам поеду туда, как церковный настоятель, который переживает за судьбу одного из прихожан, и постараюсь убедить их, что он стесняется своего австрийского прошлого, да и сам по себе немного простачок. Я извинюсь за то, что он совершил ужасную ошибку, решив воспользоваться поддельными документами, и заверю их, что ничего подобного впредь не повторится.

– А если они уже заставили его во всем сознаться… – с трудом выговорила Ева.

– Ева, я согласен с тем, что ты сказала прежде, и я уверен: ничего подобного не должно было произойти. Рискую ли я? Да. Но на этой войне я не собираюсь отсиживаться в безопасности в стенах церкви, пока люди вроде Реми или Фокона каждый день рискуют жизнью. Пора и мне последовать их примеру.

– Я поеду с вами, – заявила Ева.

Он решительно покачал головой.

– Это все только усложнит и сделает нашу операцию еще более опасной. К тому же мы не можем рисковать тобой в случае, если что-то пойдет не так.

Ева не согласилась с ним, но понимала, что священник прав.

– Я… я даже не знаю, как вас благодарить.

– Это я у тебя в большом долгу, Ева, – возразил отец Клеман. Он обнял ее и прижал к себе, стараясь утешить.

* * *

Три дня спустя Ева в одиночестве работала в библиотеке. Вдруг распахнулась дверь.

– Реми? – воскликнула она и вскочила с места.

Но на пороге появился отец Клеман. Лицо у него было суровым, и у Евы екнуло сердце.

– Отец Клеман, он?..

– С ним все хорошо, – быстро проговорил отец Клеман. – Реми молодец, он подыграл мне. По правде говоря, оказалось, что каким-то чудом он знает несколько слов на австрийско-баварском диалекте, и этого оказалось достаточно, чтобы одурачить жандармов. Слава богу, его не успели передать немцам.

Ева почувствовала облегчение, но страх все еще не отпускал ее. Она снова заглянула за плечо отца Клемана.

– Тогда где же он?

Отец Клеман подошел к Еве и взял ее за руку.

– Пока он не может сюда вернуться.

– Но…

– С ним все в порядке, Ева, но сейчас он должен поехать на север. Я не знаю, почему Годибер и Фокон поменяли планы, чтобы Реми чаще переходил через границу. Подполью же нужна его помощь как специалиста по взрывчатым веществам. Но теперь он больше не будет сопровождать беженцев, так как оказался в поле зрения властей и, как говорится, спалился.

– Но ему… не причинили вреда?

– С ним обошлись довольно грубо, но ничего страшного. Жандармы решили, что он занимался контрабандой сигарет ради наживы. Они и понятия не имеют, что Реми работал против них. Это недоразумение, вероятно, и спасло ему жизнь.

Ева облегченно вздохнула:

– Он в безопасности?

– Пока что – да. Но дело, которым он занимается, опасное. Если немцы застанут его за попыткой устроить против них саботаж, его немедленно расстреляют. Ева, ты должна понимать, что шансы не на его стороне.

– И не на моей тоже. Но я все равно здесь.

Легкая улыбка появилась на его губах.

– Думаю, сейчас нам остается только молиться… и прилагать все усилия, чтобы поддерживать общее дело. Как, впрочем, и всегда.

– Отец Клеман? – спустя какое-то время спросила Ева. – Он спрашивал обо мне?

– Конечно.

– И?

Отец Клеман поймал ее взгляд:

– Он хотел убедиться, что с тобой все хорошо, что ты в безопасности.

– И все? Он не просил ничего передать?

– Нет, Ева.

Когда отец Клеман ушел, Ева наконец дала волю слезам. Она пыталась успокоиться, убедить себя, что получила отличные новости – Реми был жив. Он почти не пострадал и больше не будет ходить через границу.

Но к ней он не вернется. И теперь у нее даже нет никаких шансов узнать, не угрожает ли ему какая-нибудь опасность. По крайней мере, документы на имя Андраса Кёнига обеспечат ему дополнительную защиту. Но она понимала, что все это окажется бесполезным, если его поймают с поличным при совершении какого-нибудь преступления или если он ненароком выдаст себя. Отец Клеман был прав, ей оставалось только молиться.

Поэтому она сосредоточилась на стопке газет «Журналь офисьель». Ева перелистывала страницы и искала имена, которые она могла бы использовать для людей вроде Реми, готовившихся к сражению на передовой в битве, о приближении которой немцы еще даже не догадывались.

* * *

На следующей неделе Ева всего три раза возвращалась в пансион переночевать с матерью в их номере, в остальные ночи она оставалась в церкви, изучала газеты, подделывала документы и, когда получалось, выкраивала несколько часов для сна. Нужно было печатать продуктовые карточки, делать удостоверения личности, защищать детей, помогать скрываться участникам Сопротивления. Работы не становилось меньше, а Женевьева хоть и уходила до наступления вечера, работала, к ее чести, так же напряженно, как Ева, и умела разрядить мрачную атмосферу в библиотеке.

В четверг вечером, после того как отец Клеман сообщил новости о Реми, Ева наконец-то позволила себе уйти чуть пораньше. Она застала мать в холле пансиона. Мамуся сидела у окна и смотрела в него с отсутствующим видом.

– Мамуся, с тобой все хорошо? – спросила Ева и села рядом.

Мать даже не обернулась и не посмотрела на нее.

– Я думаю о том, где сейчас отец.

Ева крепко зажмурилась, а потом снова открыла глаза.

– Мамуся… – начала она.

– Ты знаешь, что мы делали в этот день тридцать лет назад?

– Нет, мамуся.

– Мы поженились. Он взял напрокат костюм, а я была в белом платье, и мне казалось, что все мои мечты осуществились. Мы думали, что впереди нас ждет чудесная жизнь вместе. Долгая жизнь. И что с нами стало? Он где-то на востоке, возможно, переживает за меня, а я здесь, совсем одна.

– Ох, мамуся! – Ева совсем забыла про эту дату. – С годовщиной! Прости, что не поздравила. Но ты не права, ты вовсе не одна. Я с тобой.

– Ты живешь в своем мире, Ева, и в нем нет места для меня.

Еве хотелось сказать, что там ни для кого не осталось места, но это было неправдой. В ее мире когда-то было место для Реми, а теперь этот уголок оставался темным и холодным.

– Мамуся, я всегда буду с тобой. Прости, что не смогла убедить тебя в этом.

Мамуся вздохнула:

– Эти извинения не вернут мне твоего отца. – Она встала и ушла. Через некоторое время Ева услышала, как хлопнула дверь в их комнату.

Из кухни появилась мадам Барбье, вытиравшая полотенцем руки.

– Все хорошо?

– Я… что бы ни делала, я только расстраиваю маму.

– Моя дорогая, ваша мать опустошена. Она устала надеяться, устала ждать. – Мадам Барбье подошла к Еве и положила ей руку на плечо. – Как и все мы. Эта война продолжается слишком долго. И ваша мать считает, что у нее отняли самых дорогих ее сердцу людей: вас с отцом.

– Отняли? Но ведь я же с ней.

– Она не чувствует этого, и вы тут не виноваты.

– Но она – вся моя семья.

– Во время таких войн, как нынешняя, приходит понимание, что семья – это не только те, с кем связывают кровные узы. Я теперь тоже ваша семья, как и отец Клеман. И все те дети, которых вы помогаете спасать, а также мужчины и женщины, продолжающие сражаться за Францию, в том числе и благодаря вашему участию.

– Но это никак не наладит моих отношений с матерью.

– Однажды она поймет, что таково ваше призвание.

Ева внимательно посмотрела на нее.

– Но теперь, когда с нами нет отца… – Она не смогла закончить фразу.

– Милая моя девочка, неужели не ясно? – Мадам Барбье улыбнулась ей. – Без людей вроде вас Франция будет брошена на растерзание волкам. Единственный способ спасти вашу мать – спасти Францию. Именно этим вы и занимаетесь.

После того как мадам Барбье снова вернулась на кухню, Ева постучала в запертую дверь комнаты, которую она делила с матерью, но ей никто не ответил.

– Мамуся, пожалуйста, открой, – крикнула Ева через деревянную дверь. – Я люблю тебя. И не хочу, чтобы ты страдала из-за меня.

– Уходи. – Ответ матери прозвучал глухо, но Ева хорошо расслышала это слово.

– Мамуся…

– Я прошу тебя, Ева. Мне хочется побыть одной.

Сначала Ева думала остаться и, попросив прощения, переубедить мать, ведь она не желала причинить ей боль, но мадам Барбье была права. Если Франция падет, ее мать в конце концов депортируют просто из-за того, что в ее жилах течет еврейская кровь. Долг Евы – помешать этому, а значит, ей необходимо вернуться к работе.

Улицы были пустынными, и по дороге к церкви никто не потревожил ее. У алтаря горели свечи, Ева опустилась на колени, чтобы помолиться. Ее больше не смущало, что этот распятый на кресте человек с добрыми печальными глазами не должен ничего для нее значить. Теперь она знала – все они на одной стороне. Она молилась о матери и об отце; молилась о Реми; молилась, чтобы у нее хватило сил поступать по совести, какой бы смысл она в это ни вкладывала.

Полчаса спустя Ева тихонько проскользнула в потайную библиотеку и зажгла фонарь, в ее душе воцарился покой, которого она уже давно не испытывала. Возможно, все дело было в словах, сказанных мадам Барбье о спасении Франции, или Бог услышал ее молитвы и помог выбрать правильную дорогу. Она села за работу, и тяжелый груз упал с ее плеч; возможно, поэтому ее почерк стал увереннее и сам процесс пошел быстрее. К полуночи она закончила еще три комплекта документов для детей, которые недавно прибыли в Ориньон.

Наступил комендантский час, и возвращаться в пансион было поздно. Руки Евы болели от напряжения, а мысли все еще путались в голове. Она встала, чтобы немного размяться, походила по комнате, а затем решила вернуться в храм и еще раз помолиться. Прежде это помогало ей успокоиться, а сейчас ей особенно требовалось утешение.

Она приоткрыла дверь библиотеки, как вдруг услышала голоса, доносившиеся из глубины церкви. Ее сердце бешено забилось, она тут же нырнула обратно в тень. Кто мог оказаться здесь в столь поздний час? Просто закрыть дверь теперь было слишком опасно. Разговор продолжался. Ева поняла, что не привлекла к себе внимания, но удача могла отвернуться от нее, если она попробует запереться. Поэтому она замерла на месте и постаралась дышать как можно тише.

Оба голоса принадлежали мужчинам. Еве понадобилось некоторое время, чтобы узнать в одном из говоривших отца Клемана. Она немного успокоилась – у него были все основания находиться здесь, пусть и не в самое подходящее время. Другим мужчиной мог оказаться один из участников Сопротивления или даже какой-нибудь отчаявшийся прихожанин, который пришел сюда в поисках Господа.

В тот момент, когда Ева перевела дух, тот другой человек заговорил снова, и она едва смогла сдержать крик ужаса. У мужчины был явный немецкий акцент. С замирающим сердцем она тихонько сделала несколько шажочков вперед, стараясь ступать бесшумно. «Этому должно быть какое-то логическое объяснение», – пронеслось у нее в голове.

Но когда она наконец выглянула из-за скамьи, находившейся рядом с дверью в библиотеку, и увидела в противоположной стороне зала отца Клемана, кровь застыла у нее в жилах. Рядом с ним стоял мужчина примерно того же возраста, что и Ева, у него были светлые волнистые волосы и румяные щеки.

Одет он был в нацистскую форму.

Ева зажала рот ладонью и снова спряталась в тени. Ей конец. «Если, конечно, эта встреча не носит обыденный характер, – напомнила она себе. – Немец вполне мог обратиться к отцу Клеману за религиозным наставлением. Возможно, я слишком поспешно делаю выводы».

Но когда она вслушалась в их беседу, от ее оптимизма не осталось и следа.

– Переброска намечена на тринадцатое, – сказал немец так тихо, что она едва смогла разобрать его слова.

– Раньше, чем планировалось. – Голос отца Клемана звучал четче.

– Да. Поэтому я и пришел. Мне нужны имена.

– И что потом?

– Мы ожидаем, что в начале недели приедут Шрёдер или Краузе.

– Значит, это все?

– Пока что да. Список у вас?

– Вот он.

– Я сделаю все, что в моих силах.

Ева услышала шуршание, а несколько минут спустя – шаги. Она осторожно попятилась назад, стараясь слиться со стеной. Шаги отдалялись, судя по звуку, в сторону выхода из церкви. Она снова задержала дыхание, пока не услышала, как открылась и закрылась дверь. Отец Клеман, вероятно, вышел вместе с немцем, так как она больше не слышала шагов. Ее сердце громко стучало, но она подождала еще пару минут, а затем быстро прошмыгнула в библиотеку и закрыла за собой дверь. Если отец Клеман застанет ее, она притворится, будто находилась здесь все это время.

Ева села за маленький стол, ее руки дрожали. Неужели отец Клеман предал их? Он обменивался информацией с нацистами? Она снова мысленно прокрутила в голове услышанный разговор. Эти двое общались дружелюбным тоном. Священник был хорошо осведомлен о том, какие фамилии носили упомянутые в разговоре немцы. И он передал немцу какой-то список. Но что это могло значить? Возможно, отец Клеман затеял какую-то сложную партию, о которой она ничего не знала? Или она вообще все не так поняла?

В этот момент у двери в библиотеку послышался шорох, и Ева испуганно охнула. Когда же дверь начала открываться, Ева, положив голову на руки на столе, притворилась, будто заснула во время работы. Ее все еще трясло, однако она заставила себя глубоко и медленно вдохнуть. Почувствовав, что она уже не одна в помещении, Ева изобразила тихий стон в надежде, что это отвлечет внимание отца Клемана от ее рук, дрожь в которых она так и не смогла унять.

– Ева? – тихо спросил отец Клеман. – Ева, ты проснулась?

Ева крепко зажмурилась и стала мысленно молиться, чтобы он ушел. Он постоял еще несколько секунд, вздохнул и пробормотал себе под нос что-то неразборчивое. Потом она услышала его шаги, и дверь в библиотеку снова открылась. Из-под ресниц Ева наблюдала за тем, как отец Клеман, все еще одетый в сутану священника, тихо вышел из библиотеки в церковь. Он затворил за собой дверь и оставил ее в кромешной тьме.

Глава 22

До самого рассвета Ева не смела не то что покинуть библиотеку, но даже пошевелиться. Во время этого мучительного ожидания ее все же сморило; это был даже не сон, а странная полудрема, полная кошмаров, – ей снились чудовища в человеческих одеждах.

В начале девятого утра она наконец решилась выйти из библиотеки; отца Клемана нигде не было видно. Лишь вернувшись в пансион, Ева смогла перевести дух. Ее мать все еще в ночной рубашке и халате пила ячменный кофе в гостиной, она устало посмотрела на вошедшую Еву.

– Ночь за ночью я с ума схожу, переживая за тебя, – сказала она вместо приветствия. – Но тебя, похоже, это совсем не волнует?

У Евы гудела голова.

– Мамуся, я не могу сейчас с тобой говорить. Мне нужно найти Жозефа.

Лицо мамуси тут же посветлело.

– Жозефа? Вот замечательно! Может, пригласишь его еще раз на обед? Он красивый, молодой, холостой…

– Пожалуйста, перестань.

– Не надо от меня отмахиваться, Ева. Он хороший человек, из хорошей семьи. Ты в курсе, что он приходит проведать меня раз в неделю?

Ева застыла на месте, с изумлением глядя на мать.

– Что он делает?

Мамуся гордо выпрямила грудь.

– Жозеф говорит, что я напоминаю ему о его матери. Он приходит и молится вместе со мной, а ты даже этого не делаешь. Знаешь, ты могла бы кое-чему у него поучиться. Из него выйдет прекрасный зять.

– Мамуся, хватит уже!

– Ева, тебе нужно подумать насчет него. Ты должна быть с такими, как мы.

– Но разве нацисты не то же самое говорят, когда хотят натравить свою молодежь на тех, кто отличается от них? – Ева понимала, что заходит слишком далеко, но ничего не могла поделать. Ее мать жила в черно-белом мире, а Ева знала, что в действительности этих двух цветов не существует, только различные оттенки серого.

Мамуся прищурилась:

– Ты просто не желаешь меня слушать, но такому человеку, как Жозеф, можно доверять. Как ты этого не поймешь?

Ева вздохнула:

– Мамуся, я прошу тебя, перестань подыскивать мне жениха.

Мать нахмурилась, но ничего не сказала. Через десять минут Ева вышла из их комнаты, где она наспех умылась и переоделась. Мамуся лишь махнула ей на прощание и слегка улыбнулась, словно хотела приободрить Еву, чтобы та последовала ее совету.

Ева не знала, где ей искать Жозефа, и не хотела спрашивать об этом у отца Клемана. Но потом ей пришло на ум, что мадам Травер, возможно, знала, как связаться с ним в случае крайней необходимости, а уж она точно производила впечатление человека, которому можно доверять. Ведь она уже больше года рисковала своей жизнью ради спасения невинных детей.

Двадцать минут спустя Ева постучала в дверь дома, где жили дети, и почти сразу же перед ней возникла седовласая воспитательница. Она лишь слегка приоткрыла дверь и с подозрением выглянула в щелку.

– Что случилось? – резким тоном спросила она.

– Это я, Ева Моро. – Она до сих пор стеснялась называть свой псевдоним в присутствии людей, которым доверяла. К тому же прошедшая ночь научила ее, что никому нельзя верить.

Мадам Травер поджала губы, задумалась, а затем открыла дверь пошире, пригласив Еву войти.

– Мадемуазель Моро, это немного непривычно. Меня не известили о том, что вы придете.

– Я прошу прощения, мадам. Ситуация необычная. Мне очень нужно поговорить с Жераром Фоконом, и я подумала, что вы, возможно, мне поможете.

Мадам Травер ничего не сказала, вместе с Евой они поднялись по лестнице в гостиную, где тихо играли пятеро детей в возрасте примерно от трех до восьми лет. После февральских обысков, когда полиции ничего не удалось найти, мадам Травер и остальные участники группы выждали две недели, а затем снова начали принимать детей. Другого выхода не было: в городе оставалось не так много мест, где можно было спрятать детей, и не так много проверенных, действительно надежных людей. Увидев ребятишек, Ева почувствовала, как волна грусти буквально захлестнула ее.

– Мадемуазель Моро.

Ева повернулась к мадам Травер и поняла, что пожилая женщина внимательно следит за тем, как Ева рассматривает детей. Выражение ее лица немного смягчилось, и у Евы возникло странное ощущение, будто она прошла какое-то неизвестное испытание.

– Я понимаю, что в городе немало молодых особ, которым хотелось бы пообщаться с Фоконом, но…

– Что? Нет, это совсем не то, я… – Ева осеклась, смущенно покачав головой. – Мне срочно нужно с ним поговорить, и я не знаю, где его найти.

Мадам Травер снова смерила ее мучительно долгим взглядом, после чего утвердительно кивнула.

– Но почему вы не хотите спросить у отца Клемана?

Ева нервно сглотнула. Ей казалось, что подслушанный ею разговор разоблачал священника, доказывая его участие в ужасном преступлении, но вдруг она ошибалась? Она не хотела делиться своими сомнениями до тех пор, пока сама во всем не убедится. Хотя бы из уважения к отцу Клеману, которого она все еще не утратила.

– Я… я не нашла отца Клемана сегодня утром, поэтому пришла к вам. Пожалуйста, это крайне важно.

Мадам Травер поджала губы и, судя по всему, задумалась над ее просьбой.

– Вы очень хорошо подделываете документы для детей, – сказала она наконец. – И сильно рискуете, помогая нам. Но почему?

Вопрос застал Еву врасплох, однако она все равно постаралась на него ответить:

– Потому что эти дети не заслуживают того, что с ними происходит. Когда я помогаю им, мне кажется, что я возвращаю немного света в наш мир, который погружен во тьму.

– Я разделяю ваши чувства. – Мадам Травер медленно кивнула. – Хорошо, мадемуазель Моро. Вы можете справиться о Фоконе на ферме на северной окраине города, там еще синий амбар, а вокруг растут красные розы. Хозяева фермы поддерживают подполье. Как я понимаю, Фокон останавливается в этом месте, когда приезжает в город. Ступайте на север по улице Де-Шибот, и вы выйдете к ферме, она расположена на холме. Именно там уже много месяцев собираются участники Сопротивления, которые потом уходят в леса.

Ева покачала головой. Каждый день она узнавала о городе что-то новое, со всех сторон ее окружали многочисленные тайны.

– Спасибо, мадам Травер.

– Вам спасибо, мадемуазель Моро, – ответила она и заглянула Еве в глаза. – Что бы там ни было, пожалуйста, берегите себя. Вы нам очень нужны.

Еве потребовалось сорок пять минут, чтобы дойти до фермы по дороге, которая на выходе из города из мощеной превратилась в грунтовую. По пути ей не встретилось ни одного человека, и когда ее взгляду открылись фермерские угодья на склонах холма, Ева поняла, почему это место так хорошо подходит для укрытия.

Ферма состояла из нескольких строений, включая большой каменный дом, синий амбар, окруженный кустами красных роз, и еще ряд зданий, напоминающих хозяйственные постройки. На ферме работало несколько мужчин, они подняли головы, когда Ева проходила мимо них. Ева дружелюбно помахала им рукой и почувствовала, как они буравят ее глазами, пока она не поднялась на крыльцо и не постучала в дверь главного дома.

Ей открыла молодая женщина примерно того же возраста, что и Ева. У нее были темные волосы и огромные карие глаза. Ее загорелая кожа была безупречно гладкой, а на щеках играл румянец. Женщина удивленно наморщила лоб, когда увидела перед собой Еву.

– Кто вы? – тут же спросила она.

– М-м… я – Ева Моро, – с запинкой ответила Ева. Такое неприязненное приветствие немного сбило ее с толку. К тому же она еще не отдышалась после долгой прогулки.

Женщина окинула Еву с ног до головы жестким взглядом.

– И что вы здесь делаете? Мы не продаем зерно. И яйца тоже. Поэтому вам придется стоять в очереди, как и всем остальным.

– Я пришла не за зерном и не за яйцами, мадам. – Ева набрала в грудь побольше воздуха. – Мне нужен Фокон.

Женщина отступила на шаг, выражение ее лица стало еще менее дружелюбным.

– Флакон? Видите ли, флаконы мы тоже не продаем. Возможно, вам стоит поискать в другом месте.

– Нет, я…

– Спасибо, что заглянули к нам. – С этими словами женщина захлопнула дверь прямо перед носом Евы.

Потрясенная Ева простояла несколько секунд, удивленно моргая, а затем снова постучала, но никто больше не открыл.

Подождав, Ева наконец повернулась и пошла к полю, намереваясь справиться у работавших там мужчин, не знают ли они, где можно найти Фокона. Но их уже и след простыл. Вся ферма внезапно опустела и теперь стала напоминать город-призрак.

Ева подошла к амбару и заглянула внутрь, но там было тихо и темно. Трактор и прочий сельскохозяйственный инвентарь, казалось, бдительно сторожили тюки сена.

– Эй? – крикнула Ева, но ответом послужило ее собственное эхо.

В конце концов ей пришлось признать свое поражение, и с понурым видом она отправилась обратно в город. Что же теперь делать? Возможно, она сможет передать Фокону весточку через мадам Травер? Но сколько пройдет времени, прежде чем он получит ее? А пока что Ева должна ходить в церковь, как будто ничего не произошло, ведь в противном случае это может вызвать подозрения.

Проходя мимо дома мадам Травер, Ева обратила внимание на странное движение тени на противоположной стороне улицы. Там кто-то был? Она прищурилась, внимательно вглядываясь в темноту и ожидая, когда оттуда кто-нибудь выйдет.

Но на улице так никто и не появился, и она убедила себя, что это всего лишь игра воображения. Однако, когда она пошла дальше, краем глаза она снова что-то заметила. Ева обернулась и увидела человека в немецкой униформе, он вышел на улицу из переулка и отвернулся от нее.

– «Успокойся, – сказала она себе. – Ты встречаешь немцев каждый день».

Но затем немец посмотрел на нее, их глаза на мгновение встретились, и она узнала его. Внутри у нее все похолодело. Это он, тот самый человек, который разговаривал с отцом Клеманом, она была в этом почти уверена. Он следил за ней? Бред какой-то. Ева не сомневалась, что он не заметил ее прошлой ночью, зато ее видел отец Клеман. А вдруг он сказал немцу, что она могла подслушать их тайный разговор?

Ева ускорила шаг, ее мускулы напряглись, в любую секунду она готова была спасаться бегством, но в скором времени немец свернул в другой переулок. Теперь Ева почти бежала, но, когда она пошла по широкой улице Валадон, которая вела к городской площади, немец уже пропал из вида. Возможно, она просто выдумала, что он следил за ней? Или это вообще не тот человек, которого она видела ночью, ведь в церкви было темно?

И все же интуиция подсказывала ей, что она права. Что-то здесь не так. Она сменила направление и пошла к единственному человеку в городе, которому доверяла.

Когда через несколько минут Ева вошла в книжный, он показался ей совсем пустынным. Но колокольчик на двери оповестил о ее приходе мадам Нуаро, и она вышла ей навстречу с улыбкой, которая тут же исчезла, как только она увидела выражение лица Евы.

– Моя дорогая! – воскликнула мадам Нуаро. Она быстро подошла к Еве и обхватила ладонями ее лицо. – Что случилось? У вас такой вид, будто вы встретили привидение!

На мгновение Ева замялась. Что она здесь вообще делала? Ведь отец Клеман близко знаком с мадам Нуаро; а вдруг и она – предательница? Ева осмотрелась по сторонам, взглянула на прекрасные книги, а потом снова посмотрела в широко распахнутые и полные тревоги глаза пожилой женщины, которая первой позволила ей почувствовать себя здесь как дома, и внутри у нее что-то сломалось. Если и мадам Нуаро имела дурные намерения, то все происходившее окончательно теряло смысл. Еве нужно было кому-нибудь довериться, и мадам Нуаро казалась наилучшей кандидатурой.

– Я… ночью я была в церкви и слышала, как отец Клеман разговаривал с немецким солдатом.

Мадам Науро, удивленно посмотрев на Еву, убрала руки с ее лица.

– И о чем они говорили?

– Что-то про немцев, которые должны приехать в скором времени. И о списке. То есть отец Клеман дал ему какой-то список. Это выглядит очень подозрительно.

– Но этому должно быть какое-то объяснение.

– А если его нет?

Костяшки на руках мадам Нуаро побелели, когда она сжала ладони Евы.

– Ева, не говорите глупостей. Отец Клеман всегда помогал вам, и вы видели, как он рисковал жизнью ради других. Мы не имеем права в нем сомневаться.

– Знаю, – понурив голову, сказала Ева. Именно поэтому она ничего не сказала мадам Травер. Но страх был слишком силен. – Я пыталась отыскать Фокона. Он наверняка придумает, что делать.

– А вы уверены, что ему стоит доверять?

Ева кивнула. Она так давно его знала, к тому же он уже оказал им большую помощь.

– Да, уверена.

– И все-таки я думаю, что вам стоит поговорить с отцом Клеманом. Прежде чем вы встретитесь с Фоконом, потому что тогда вы уже ни на что не сможете повлиять. Иногда в подполье реагируют сразу, не проверив всех фактов. Они тоже боятся, а страх не всегда лучший советчик.

Ева медленно кивнула. Мадам Нуаро была права. Но у Евы кровь леденела в жилах. Ужас охватил ее. Что, если своим разговором с отцом Клеманом она подпишет себе смертный приговор?

– Если со мной что-то случится…

– Я найду Фокона и поговорю с ним. И позабочусь о вашей матери. Но не думаю, моя дорогая, что у вас есть причины для опасений.

– Надеюсь, что вы правы, – тихо сказала Ева. – Как бы там ни было, я должна это сделать. – Она давно уже жила с предчувствием скорого конца. После июльской облавы ее не покидало ощущение, что каждая минута может стать для нее последней. А отец Клеман помог ей обрести здесь смысл жизни. Поэтому ей оставалось только одно – ступить в огонь и надеяться, что он ее не сожжет.

– Удачи, моя дорогая, – сказала мадам Нуаро. – Я помолюсь за вас.

Ева покинула книжный магазин в глубоких раздумьях. Ей нужно было немедленно встретиться с отцом Клеманом, пока она окончательно не пала духом, пойти в церковь и поговорить с ним. По крайней мере, в разгар дня он вряд ли решится причинить ей вред, даже если она ошибалась на его счет. Кого она пытается обмануть? Если он заодно с немцами, она уже обречена. Как ни странно, но эта мысль принесла ей облегчение, ведь в таком случае ей нечего терять.

– Ева. – Шепот, прозвучавший из тени, заставил ее остановиться на полпути к церкви. Она оглянулась на голос, но никого не увидела.

– Ева! – снова послышался голос, и на этот раз из переулка прямо перед ней появился отец Клеман. В шляпе, надвинутой на лицо.

Ее сердце замерло. Да, она шла, чтобы поговорить с ним, но еще не была готова к этому разговору. Она не привела свои мысли в порядок и не продумала плана отступления. Ее глаза забегали, она с трудом выдавила из себя улыбку.

– Отец Клеман, что вы здесь делаете?

– Хочу тебя спросить о том же самом. – Он вышел из тени и нахмурился: – Обычно в это время ты работаешь в церковной библиотеке.

– Мне нужно было кое-что сделать.

Он смерил ее долгим пристальным взглядом:

– Ты слышала, как я разговаривал в церкви ночью?

Ева почувствовала, как загорелись ее щеки.

– Я… я не понимаю, о чем вы.

В его глазах, внимательно изучающих ее, промелькнула не только усталость, но и грусть.

– Ты сказала кому-нибудь об этом?

Она ответила не сразу.

– Нет. – Если он замыслил что-то плохое, то речь шла пока только о ней, но в опасности могут оказаться и все, кто в курсе дела.

– Но ты искала Фокона, не так ли?

Она наклонила голову:

– Да.

– Я рад, что смог найти тебя прежде. Ева, я прошу тебя, пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Она подняла голову, и их взгляды встретились.

– Я…

Он несколько раз моргнул.

– Ева, клянусь Богом, я не желаю тебе зла. – Она все еще стояла не шелохнувшись, и тогда он сам приблизился к ней на шаг. – Ева, ты ведь знаешь меня. Я никогда не предам клятв, которые принес Господу… и я никогда не причиню тебе вреда. Я хочу, чтобы ты поняла, что именно видела ночью.

Она глубоко вдохнула:

– Вы разговаривали с нацистом. И отдали ему список.

– Да. – Он протянул ей руку. – Ева, прошу тебя. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла.

Она в нерешительности помедлила, но затем позволила ему взять себя за руку. Он прав; она не могла себе представить, чтобы отец Клеман отвернулся от Бога. И если он хотел объясниться, она должна выслушать его.

Он молча повел ее по темному переулку. Когда они начали плутать по маленьким улочкам и все дальше и дальше уходить от городской площади, Ева спросила:

– Куда мы идем?

– Увидишь. – Он резко свернул на улицу де-Леван и остановился у дверей городской пекарни. Время близилось к полудню, очередь из людей, получавших хлеб по карточкам, давно рассосалась, а полки опустели. Ева узнала стоявшую за прилавком полную седовласую женщину в белом переднике. Хотя она никогда не приходила сюда за хлебом – покупками занималась мадам Барбье, – она всегда обменивалась приветствиями с хозяйкой пекарни, мадам Трентиньян, когда пару раз в неделю проходила мимо по дороге из церкви в пансион.

Когда они вошли, пожилая женщина подняла глаза и улыбнулась.

– А, отец Клеман, – сказала она и, посмотрев на Еву, снова перевела взгляд на священника. – Хлеб остывает на кухне.

– Merci, мадам. – Отец Клеман подошел к женщине и расцеловал ее в обе щеки. – Ева, позволь представить тебе мадам Трентиньян. Мадам, это мадемуазель Моро.

– Ну конечно, я видела вас в городе и рада наконец-то познакомиться с вами, – сказала мадам Трентиньян. Несмотря на вежливую улыбку, ее взгляд был пристальным и оценивающим. Посмотрев на священника, она добавила: – Я запру дверь и послежу тут за всем.

– Merci. – Отец Клеман снова взял Еву за ее дрожащую руку и повел за прилавок к двери. При этом он держался так непринужденно, словно бывал здесь уже много раз. Они оказались в кухне, где было влажно и тепло из-за включенной духовки. С дюжину буханок, в которые, возможно, был добавлен картофель, овес, гречневая мука или даже древесные опилки, чтобы восполнить недостаток пшеницы, остывали на кухонном столе, распространяя запах только что испеченного хлеба. У Евы заурчало в животе; она уже забыла, когда ела в последний раз.

– Отец Клеман, что… – начала она, но осеклась, когда мужчина в идеально отглаженной немецкой форме появился из-за двери, которая вела в кладовку. Ева судорожно вздохнула – она узнала его. Это был тот самый немец, которого она видела ночью в церкви с отцом Клеманом и который, как ей показалось, следил за ней раньше. Она вскрикнула и повернулась, чтобы броситься бежать, но отец Клеман заслонил ей дорогу.

Он осторожно взял ее за запястье.

– Ева, не надо так. Это Эрих. Он друг.

Ева перестала сопротивляться, повернулась и посмотрела на немца, который глядел на нее широко распахнутыми немигающими глазами. Он оказался моложе, чем она думала, – возможно, только на год или два старше ее. При искусственном кухонном освещении его волнистые волосы выглядели еще светлее, а глаза были темно-голубыми. При других обстоятельствах она нашла бы его привлекательным.

– Но он же нацист.

Что-то в лице немца изменилось.

– Поверьте, я на вашей стороне. – У него был сильный акцент, который обволакивал слова, словно густая сметана.

Ева, прищурившись, посмотрела на него.

– Но как такое возможно? Вы сражаетесь за Германию!

– Я ношу немецкую форму, – мягко поправил он ее. – Но мне хотелось бы думать, что я сражаюсь за свободу.

Ева в изумлении взглянула на отца Клемана. Как он мог верить словам такого человека?

– Ева, он был одним из тех, кто сообщил нам о предстоящих обысках в домах, где живут дети, – спокойно объяснил отец Клеман, не сводя глаз с Евы. – Благодаря Эриху нам удалось спасти несколько десятков жизней.

Ева снова посмотрела на немца, который больше не казался ей грозным и пугающим.

– Но почему вы помогаете нам?

– Потому что моя страна творит ужасные вещи. Одно дело, когда фюрер пытается расширить наши территории. Но то, как нам приказывают поступать с детьми, со стариками, со всеми евреями, – это варварство. – Он посмотрел на отца Клемана, а затем перевел взгляд на Еву. – Я сам не идеален. Но стараюсь быть хорошим человеком и добрым католиком. Вот поэтому я нашел отца Клемана. Я не могу больше пренебрегать своей совестью.

– Если они узнают, что вы нам помогаете…

– Да, меня немедленно расстреляют.

Ева долго смотрела на него, а затем обратилась к отцу Клеману:

– Фокон ничего не знает?

– Нет.

– Почему? – Еве казалось, что отец Клеман доверяет Жозефу, к тому же тот занимал высокое положение в Сопротивлении.

– Чем меньше людей будет в курсе дел, тем лучше, – ответил отец Клеман. – Эрих пришел ко мне в прошлом году, и с тех пор я держу его личность в секрете.

– Но почему сейчас вы рассказали обо всем мне?

– Потому что ты нас видела. И потому что я тебе доверяю. Но мне нужно, чтобы и ты мне верила. Возможно, настанет момент, когда Эриху понадобятся документы, чтобы скрыться, и я хочу, чтобы ты была готова к такому повороту событий.

Ева повернулась лицом к Эриху. Вблизи, даже несмотря на пугающую форму, он совсем не был похож на кошмарное чудовище. Просто обычный человек, который снискал доверие отца Клемана.

– Значит, вы были одним из тех, кто предупредил нас о февральских обысках в домах, где жили дети?

– Да.

Ева вспомнила маленькую Франию Кор, которая мечтала выбраться из страны Оз. Благодаря этому немцу малышка смогла оказаться в Швейцарии и у нее появился шанс на спасение.

– Если отец Клеман полностью полагается на вас, думаю, что и я постараюсь вам поверить.

Эрих улыбнулся и протянул руку.

– Так значит, начнем сначала? Я – Эрих.

Ева глубоко вздохнула. Ей показалось, что в этот момент земля уходит у нее из-под ног.

– Ева. Рада познакомиться с вами.

Глава 23

Всю следующую неделю Ева не видела Эриха, но знала, что он находился где-то поблизости. Когда она поняла, что он снабжал информацией отца Клемана, ее это отчасти успокоило, однако она все еще не могла привыкнуть к мысли, что их союзником стал немец. Такой неожиданный поворот дела лишний раз напоминал ей, что добродетель может быть в каждом из нас, независимо от происхождения. Думая об Эрихе, который был готов рисковать жизнью ради благого дела, Еве самой хотелось стать еще мужественнее и решительнее.

В июне, когда город утопал в цветах, поток детей снова возрос, поскольку немцы с еще большим рвением принялись разыскивать евреев, пытавшихся скрыться от них. Кроме того, в леса и горы, окружавшие Ориньон, теперь устремилось еще больше взрослых беженцев, пытавшихся избежать принудительных работ на благо Германии. В январе немцы постарались привлечь на службу еще четверть миллиона французов, для этого в феврале во Франции был принят закон, согласно которому все мужчины с 1920 по 1922 год рождения обязаны были работать на фюрера. В апреле призвали еще 120 тысяч мужчин. В результате многие французы, которые были сыты по горло оккупацией, наконец решили присоединиться к борьбе. Теперь в лесах скрывались уже не сотни, а тысячи вооруженных участников Сопротивления, возможно, даже десятки тысяч, если принимать в расчет всю Францию. Точно их численность невозможно было определить, поскольку maquisards – партизаны, или маки, – объединялись в вооруженные группы и старались действовать незаметно, что позволяло им наносить молниеносные удары в самый неожиданный момент. Их столкновения с немцами становились все более ожесточенными. Реми до сих пор не вернулся, и с каждым днем Ева все больше переживала за него, ведь он как подрывник находился на передовой и подвергался огромному риску. Время от времени до отца Клемана доходили слухи о нем: что он участвовал в подрыве железнодорожных путей около Трене и вместе с товарищами осуществил вооруженный налет на полицейский участок в Рьоме. Но все эти новости были отрывочными, и Ева не знала подробностей. Однако всякий раз испытывала большое облегчение, когда узнавала, что он, к счастью, жив.

Однажды Ева и Женевьева заработались до утра над документами для сотни новых уклонистов от обязательных работ. Уже взошло солнце, когда отец Клеман появился в дверях библиотеки в сопровождении Жозефа. Обе женщины переглянулась, а Женевьева вскочила со своего места.

– Жерар! – воскликнула она и бросилась к нему. Ее щеки порозовели, но он даже не посмотрел на нее. Его взгляд был устремлен на Еву, которая тоже медленно встала.

– В чем дело? – спросила она.

– Это касается группы, для которой вы готовите документы, они требуются срочно. Отдайте мне сейчас все, что у вас уже готово, – сказал он.

– Что случилось?

– Немцы совсем близко. Этим людям нужно срочно уйти в лес, пока их не нашли. Я хочу им помочь, но их лидеры пока мне не доверяют. Они из другого региона Франции и плохо меня знают. Если я доставлю им эти документы…

– Ты хочешь использовать наши документы, чтобы войти к ним в доверие? – спросила Ева.

Жозеф нахмурился:

– Ева, я пытаюсь спасти их жизни. Пожалуйста, помоги мне.

Она посмотрела на отца Клемана, и тот слегка кивнул.

– Но мы не закончили, там осталось еще много работы, – сказала она. – Прости.

Он посмотрел на документы, которыми был завален весь стол.

– А что вы уже сделали? Удостоверения личности?

– Только несколько десятков. Зато почти все продуктовые карточки готовы.

Жозеф пренебрежительно махнул рукой:

– В лесу от продуктовых карточек не слишком много проку. Но это лучше, чем ничего. Дай мне все, что у вас есть.

Сама не понимая почему, Ева медлила.

– Но мы с маки договаривались на других условиях. Они отправят нам курьера.

Жозеф подошел к ней и нежно взял за подбородок.

– Ева, ты ведь доверяешь мне?

Она посмотрела ему в глаза и тут же увидела молодого человека, который одиннадцать месяцев назад стоял рядом с ней на ступенях Сорбонны и предупреждал о том, что она должна спасти свою семью. Ее захлестнуло чувство вины и раскаяния – как она могла усомниться в нем, тогда и сейчас.

– Конечно, доверяю.

– Я стараюсь защитить тех ребят. Ты это понимаешь? Среди них может быть и Реми. – Он все еще держал ее за подбородок и смотрел ей в глаза, и Ева не сомневалась, что он видит в них боль. – Если ты отдашь мне эти документы, я обещаю, что приложу все силы, чтобы найти парней. Но если немцы придут туда раньше меня… – Они оба знали, что эту фразу не нужно заканчивать.

– Жерар, возможно, мне удастся тебе помочь, – сказала Женевьева и подошла к Еве. Она с тревогой смотрела на них обоих. – Позволь пойти с тобой.

– Будет лучше, если я отправлюсь туда один.

– Но если с тобой что-нибудь случится…

– Не случится. – Он обратился к Еве: – Нам нельзя терять время. Что скажешь?

Ева снова переглянулась с отцом Клеманом, и тот опять кивнул ей. Если Реми находился сейчас в лесу, а немцы напали на след партизан, то другого выхода не было. Она должна сделать все возможное, чтобы спасти их. Ева быстро собрала готовые продуктовые карточки и документы в стопку и протянула их Жозефу.

– Пообещай, если увидишь Реми, передать ему, что я все время думаю о нем.

Жозеф нахмурился:

– Ева, он не может вернуться, он нужен там.

– Просто пообещай мне, пожалуйста.

Он в нерешительности кивнул.

– Я передам твои слова. – После этого он ушел с документами, над которыми они трудились – с вымышленными именами, но настоящими лицами людей, скрывающихся в лесу в ожидании предстоящей битвы. Ева готова была доверить Жозефу свою жизнь, она помнила, что однажды он уже пытался спасти ее, а в случае необходимости придет на помощь еще раз. Однако легкое чувство сомнения все же закралось в ее душу. Что, если он не проявит должной осторожности и на его пути попадется не тот человек? Или ему не удастся спасти бойцов Сопротивления, а вместо этого в руках у немцев окажется расстрельный список? И она будет ко всему этому причастна.

– Ты поступила правильно, – сказал отец Клеман, не сводя глаз с Евы.

– Вы так думаете?

– Ради спасения жизней мы должны использовать любые возможности, – ответил священник.

– А если за ним будут следить? И он приведет немцев прямо к маки?

– Да, такое нельзя сбрасывать со счетов.

– Вы никогда не думали, что вся наша работа может оказаться напрасной? А вдруг мы просто оттягиваем неизбежное? И тем самым только играем им на руку?

– Если речь идет о спасении жизней, такие труды не могут быть тщетными. А ты уже спасла несколько сотен человек, – сказал он с легкой улыбкой. – Что до остального, Ева, нужно верить в Господа и ждать, когда Он пошлет знак. В самые страшные минуты я часто ощущал, что Он рядом.

Отец Клеман направился к выходу, но Ева не испытала облегчения от его слов. Ей казалось, что с каждым днем кольцо вокруг Ориньона сжималось все крепче. Если немцы догадывались о местонахождении партизан, если они неоднократно получали информацию о детях-беженцах, возможно, им стало известно и о ней? Ева вернулась к работе, но не могла унять охватившую ее дрожь.

– Между вами с Жераром что-то есть? – спросила Женевьева несколько секунд спустя. Ева полностью погрузилась в свои тревожные мысли и даже забыла о ее присутствии. Она подняла глаза и не сразу смогла вспомнить, что Жерар – это подпольное имя Жозефа в Сопротивлении. Обычно все обращались к нему по фамилии – Фокон.

– Нет, конечно, – ответила Ева. На щеках Женевьевы все еще играл румянец, а взгляд был напряженным, и в эту минуту Ева поняла, что происходит. – Женевьева, а между тобой и Жераром что-то есть?

Женевьева опустила глаза и, помолчав несколько секунд, кивнула.

– Да, но мне кажется, что он к тебе неровно дышит. Он отзывается о тебе с особой теплотой, – пробормотала Женевьева. – И когда мы с ним вдвоем, он часто говорит о тебе.

– Женевьева, я знаю его давно. Мы с ним старые друзья, ничего больше.

– Но он, похоже, переживает за тебя.

– Женевьева, тебе не из-за чего волноваться. Поверь мне. Вы с Жераром встречаетесь?

Румянец на щеках Женевьевы вспыхнул ярче.

– У нас уже было несколько свиданий.

– Свиданий? – Нет, Ева не испытывала ревности. Но она не могла себе представить, как эта женщина и Жозеф смогли найти на это время. – Когда?

– Мы… мы встречались несколько раз по ночам. На ферме, где он остановился, есть амбар с чердаком. Там можно уединиться – хозяева используют этот чердак только как склад. Звучит, конечно, не очень, но на самом деле там довольно романтично.

Ева лишь покачала головой. Ей бы радоваться, что хоть одна из них смогла обрести счастье посреди всего этого ужаса, но слова Женевьевы напомнили ей о Реми и о том, как он далеко от нее.

– Ты ведь не расстроилась, правда? – спросила Женевьева, потому что Ева молчала. – Я… мне хотелось тебе рассказать, но Жерар попросил держать это в тайне.

– Нет, все хорошо. Я рада за вас. – Ева с трудом выдавила улыбку.

– Отлично. – Ответ Евы, похоже не убедил Женевьеву. – Я счастлива, что есть человек, на которого можно положиться в такой момент.

– Да, просто здорово, что вы есть друг у друга.

– Нет, Ева, я тебя имела в виду. – Женевьева подождала, пока Ева посмотрит на нее. – Я хотела сказать, я рада, что могу положиться именно на тебя.

На этот раз улыбка Евы была искренней.

– Я чувствую то же самое по отношению к тебе, Женевьева. И для меня очень важно, что ты здесь.

Несколько часов они работали молча. Под конец дня, когда Женевьева предложила сделать перерыв, Ева согласно кивнула.

– Ты идешь к Фокону?

Женевьева покраснела и отвернулась.

– Я должна прийти на место наших встреч, на всякий случай. Не знаю, сколько у него уйдет времени, чтобы добраться до леса и обратно, но когда он вернется, я помогу ему развеяться.

– Фокону повезло, что у него есть ты. Пожалуйста, береги себя.

Женевьева пробормотала «спасибо» и ушла, а Ева со вздохом вернулась к работе над стопкой продуктовых карточек.

К концу недели пришел Жозеф и принес хорошие новости: он успел вовремя отыскать маки, и хотя у их лидера оставались сомнения в отношении Жозефа, он принял документы с благодарностью и согласился сменить место лагеря.

Однако, как Жозеф сказал Еве, Реми среди них не оказалось и неизвестно, где он находится. Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Ева в последний раз его видела. Она не знала, вспоминает ли он о ней или же обосновался в каком-нибудь другом городе и, возможно, нашел другую женщину, помогавшую ему сражаться с немцами, – католичку, кторая не оттолкнет его из-за своей религии и верности семейным ценностям. Если Ева и могла винить кого-то в том, что потеряла Реми, то лишь саму себя.

«Нужно верить в Господа и ждать, когда Он пошлет знак». Слова отца Клемана по-прежнему звучали в ее голове, но она начала сомневаться в том, что у Бога есть время для такой, как она. У Него были дела поважнее, чем переживать из-за женщины, слишком поздно осознавшей, что она любит человека, который, скорей всего, никогда не узнает о ее чувствах и никогда не вернется к ней.

Пять недель спустя Ева в одиночестве работала в библиотеке, заканчивая готовить удостоверения личности для восьмерых детей, которых на следующей неделе должны были переправить через швейцарскую границу. Когда Ева открыла 233-ю страницу в «Книге утраченных имен» и начала записывать имя 231-го ребенка, в спасении которого она принимала участие, ее сердце вдруг учащенно забилось. Она заметила точку посередине страницы над буквой «к», но она точно ее там не ставила. Она знала, что эта страница, как и все остальные, составляла часть определенной последовательности: один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять, восемьдесят девять, сто сорок четыре, двести тридцать три. До боли знакомые ей числа – она могла повторить их без запинки.

Она посмотрела на страницу, и ее рука замерла. Точка над последней из букв, которые складывались в ее фамилию – «Траубе» – находилась на тридцать четвертой странице. Там были и другие точки над буквами, из которых получались имена некоторых детей, а также треугольник, обозначавший начало обратной последовательности, но все эти отметки находились в первом параграфе. Кто же мог добавить точку на ту страницу? Может, просто ошибка? Маленькая клякса, которую она раньше не замечала? Или же Реми оставил в книге для нее послание, о чем она даже не догадывалась? Дрожащими руками Ева стала листать страницы и на одной из них обнаружила две звездочки – старую и совсем новую, явно нарисованную недавно. Первая звездочка над буквой «е» в слове «Его», как и точка над буквой «е» в слове «Рождество» были ей знакомы, но звездочку над «я» в слове «Святого» она прежде не видела, как и точку над «в» в том же слове.

В страшном волнении она перевернула страницу и обнаружила новую точку над буквой «е» в слове «же» и еще одну точку над буквой «р» в слове «пришли». Она стала перелистывать страницы, соблюдая последовательность, которую так хорошо выучила от начала до последней страницы и выписывать все буквы с новыми точками над ними. И в конце концов смогла прочитать послание:

«Я вернусь к тебе».

Ева смотрела на эту фразу, слезы застилали ей глаза. Реми оставил ей весточку, обещание, клятву, что они обязательно встретятся.

Вот он, тот самый знак, который, по словам отца Клемана, нужно было ждать. И он возник перед ней на чистом листе бумаги. Она подняла голову, закрыла глаза и проговорила: «Боже, спасибо тебе! Спасибо за твой знак! И пожалуйста, пусть он вернется ко мне!»

Глава 24

Май 2005

Мой самолет приземлился в Берлине в начале двенадцатого утра. Мне полагалось вроде бы чувствовать себя усталой, ведь у меня дома во Флориде еще только пять утра и в самолете я спала лишь урывками. Но нет, оказаться в Европе спустя столько десятилетий – для меня так непривычно. Я вновь ощутила себя молодой, и, наблюдая в окно самолета за работой аэродромной техники – она, кстати, казалась здесь более приземистой и тяжелой, чем в Штатах, – я невольно пробормотала себе под нос фразу из фильма, о котором не вспоминала уже много лет: «У меня такое чувство, что мы больше не в Канзасе».

Эти слова напомнили мне о маленькой девочке, ей было шесть лет, когда я в последний раз ее видела. Настоящее ее имя – Франия Кор, и оно записано на 147-й странице в моей «Книге утраченных имен». Интересно, смогла ли она вернуться во Францию, уцелели ли ее родители, смотрела ли она фильм, снятый по книге, которую она так любила? Мысль о том, что я до сих пор не знаю, кто из детей выжил и нашел своих родных, разбивала мне сердце в течение шестидесяти лет, и даже сейчас слезы подступили к глазам. Я достала из сумки платок и промокнула влажные щеки.

Сидевшая рядом женщина, которая за весь полет не проронила ни слова, хотя я и пыталась обменяться с ней любезностями, взглянула на меня с удивлением и слегка отстранилась, словно мое горе могло оказаться заразным.

Мы вышли из самолета и попали в кишевшее людьми здание аэропорта, и толпа, словно бурный поток, понесла меня вперед. Вокруг все говорили по-немецки, и мне пришлось напомнить себе, что Гитлер давно уже умер. Здесь больше не обитало зло; это было самое обычное место, и меня окружали самые обычные люди. Отсюда мораль – нельзя судить человека по тому, где он родился или на каком языке разговаривает. Правда, иногда складывается впечатление, что каждое поколение стремится заново усвоить страшный урок. Я мимолетно вспомнила Эриха, чье лицо стремилась стереть из памяти все эти годы, только оно никак не забывалось, и мои глаза неожиданно наполнились слезами. Я споткнулась, меня поддержал молодой мужчина со светлыми волосами и пронзительным взглядом голубых глаз.

Он что-то говорил по-немецки, и, хотя война закончилась больше шестидесяти лет назад, я невольно вздрогнула и у меня сильно забилось сердце. Он удивленно посмотрел на меня и отошел в сторону, как только убедился, что я твердо стою на ногах.

– Danke![13] – поблагодарила я его, но опоздала – он уже скрылся из вида.

Я, к счастью, быстро прошла паспортный контроль, поменяла валюту и встала в очередь на такси. Через несколько минут я уже села в машину. Водитель что-то спросил по-немецки, и снова мне с трудом удалось подавить нахлынувшую тревогу.

– Простите, я не говорю по-немецки, – ответила я, захлопывая дверцу.

– А, англичанка?

– Да.

– Я спросил, где ваш багаж? – Он говорил с сильным акцентом, но я все равно обрадовалась, что мы можем с ним пообщаться. Он, наверное, лет на десять моложе меня, и своим зачесом на лысине напомнил мне моего покойного мужа Луиса.

– Я взяла с собой только эту сумку. – И показала на лежащую рядом со мной на сиденье дорожную сумку. – Я здесь ненадолго.

– Значит, вас отвезти в отель?

– Вообще-то я собиралась в Берлинскую Центральную и Земельную библиотеку. – Достав из сумочки листок, я прочла вслух адрес.

Кивнув, он тронулся с места, а потом посмотрел на меня в зеркало заднего вида:

– Что вас привело в Берлин?

Я задумалась, как ему ответить:

– Скажем так, я хочу встретиться со старым другом.

Берлин современный и шумный город, я даже не ожидала, что здесь так красиво. Я знаю, что под конец войны он сильно пострадал, так же как и Франция, и меня поразило, как он возродился и помолодел. Кто бы мог подумать, что шестьдесят лет назад город лежал в руинах? А интересно, как сейчас выглядит Ориньон, он тоже перестроен, сохранились ли на нем старые шрамы? И что стало с церковью отца Клемана? Уцелела ли она?

Когда через полчаса такси остановилось около библиотеки, я почувствовала себя эмоционально опустошенной. Но «Книга утраченных имен», словно песня сирены, все сильнее манила меня к себе, и я была бессильна в борьбе с воспоминаниями, которые накатывали на меня, как волны.

– Желаю вам хорошо провести время с вашим другом, – весело пожелал мне водитель. Я протянула ему несколько новых купюр, он помог мне вытащить с сиденья мою сумку. Когда такси уехало, я наконец-то повернулась лицом к библиотеке, и мое сердце забилось быстрее.

Огромное здание, с сотней одинаковых окошек, несмотря на современную угловатую архитектуру, чем-то напомнило мне библиотеку Мазарини в Париже. Я пыталась прогнать воспоминания о том, сколько раз я стояла и ждала на тех ступенях, ждала будущего, которое так и не пришло. Такое невозможно забыть. Картины прошлого буквально обступили меня со всех сторон. Я медленно поднялась к входной двери и открыла ее.

Внутри, пока мои глаза привыкали к полумраку, я сделала глубокий вдох. Удивительно, каким знакомым казалось мне это место, хотя я никогда здесь не бывала. Если ты влюбляешься в книги, то рядом с ними ты всегда будешь чувствовать себя как дома, даже там, где ты чужая. Я направилась к столику в конце длинного холла. Сидящая за ним молодая женщина подняла глаза и улыбнулась мне.

– Guten Tag, gnädige Frau, – сказала мне она. – Kann ich Ihnen helfen?[14]

Я покачала головой:

– Извините, но вы говорите по-английски?

Она наморщила лоб:

– Мой английский не очень хорош.

– Français? – спросила я ее, хотя уже много лет не говорила на своем родном языке. – М-м… Französisch?[15]

Молодая женщина оживилась.

– Oui, – ответила она. – Je parle un peu français. Puis-je vous aider?[16]

«Так странно, – подумала я, – говорить по-французски в Германии, в стране, которая давным-давно пыталась стереть мой народ с лица земли». Я объяснила ей по-французски, что приехала встретиться с Отто Кюном, и сама удивилась, услышав, как дрожит мой голос.

– Certainement[17]. – Она взяла телефон и спросила, как меня представить.

Я глубоко вздохнула. Внезапно я почувствовала, что вот он и настал, решающий момент.

– Je suis…[18] – Я запнулась, потому что совершенно неважно – кто я такая. Главное, зачем я сюда приехала. Поэтому просто сказала ей, что я здесь из-за книги.

Она склонила голову набок:

– Le livre, madame?[19]

– Oui[20]. – Мне показалось, что мир в эту минуту замер. – Я приехала, – сообщила я по-французски, – из-за «Книги утраченных имен».

Глава 25

Январь 1944

К январю тучи над Ориньоном стали сгущаться, а Реми до сих пор так и не вернулся. Зима была холодной, одной из самых суровых на памяти Евы, продуктовые пайки стали совсем скудными. Германия теперь несла серьезные потери: союзники бомбили Берлин, а Красная армия вторглась в Польшу и отбросила немцев на запад. И чем тяжелее становилось положение нацистов, тем, казалось, сильнее они вымещали свою злобу на французах. Здесь, в горах, на юго-востоке Франции, ощущалась острая нехватка топлива и еды. Даже фермер, снабжавший мадам Барбье продуктами, исчез, а значит, времена, когда в ее пансионе иногда могли подать на ужин жареного цыпленка, канули безвозвратно. Большинство людей, которых Ева знала по подполью, каждый месяц отдавали часть своего пайка детям, чтобы те нормально питались и смогли совершить переход через горы, при этом сами жертвователи сильно исхудали. Иногда, глядя в зеркало, Ева с трудом узнавала свое осунувшееся лицо с заострившимися чертами.

В начале декабря, накануне Хануки, французская полиция арестовала Жозефа, карманы которого были набиты продуктовыми карточками. Его отдали немцам, но вскоре каким-то чудом, возможно благодаря тому, что отец Клеман отправился в Виши к высокому немецкому начальству, его отпустили. Когда Жозеф вернулся в Ориньон со сломанной рукой в гипсе, он рассказал, что немцы не догадались о его связях с Сопротивлением, его арестовали по подозрению в сбыте поддельных продуктовых карточек. Он воспользовался их оплошностью и удачно сыграл доставшуюся ему роль, в итоге отсидел две недели в тюрьме и получил строгое предупреждение, что если его еще раз поймают, наказание будет гораздо строже.

– Представляешь, что было бы, узнай они, что на самом деле я – еврей? – сказал он однажды вечером за обедом с Евой и мамусей. Он улыбнулся, но взгляд его был невеселым.

Однако посреди этого ужаса и мрака были и светлые моменты. После ареста Жозефа его отношения с Женевьевой стали серьезнее, хотя Ева знала, что он до сих пор не сказал ей своего настоящего имени. Но, с другой стороны, имена – это всего лишь слова, Ева хорошо это усвоила. Несмотря на это они казались ей счастливой влюбленной парой. Вечерами, когда Жозеф был в Ориньоне, Женевьева уходила из их потайной библиотеки пораньше, и ее глаза радостно сияли от предвкушения ночи, которую она проведет с ним в амбаре на чердаке под теплыми шерстяными одеялами.

– Как думаешь, он когда-нибудь сделает мне предложение? – робко спросила она однажды Еву. – Мне часто снится сон, что я иду к Жерару по дороге, устланной лепестками цветущей вишни, а в руках у меня – букет лилий. Сон всегда обрывается, прежде чем я успеваю до него дойти, но просыпаюсь я с чувством, что у нас еще есть надежда. Возможно, он сделает мне предложение после того, как закончится война?

– Может быть, – с улыбкой согласилась Ева, но в ее душу закралось сомнение, что Женевьева просто обманывает себя. Казалось, конец войне никогда не наступит, но что, если перелом уже произошел? Судя по всему, Германия проиграла Битву за Атлантику, к тому же немцев начали теснить как с востока, так и с запада, если судить по запрещенным радиорепортажам Би-би-си, которые мамуся и мадам Барбье иногда слушали в пансионе. Возможно ли, что Франция будет спасена? И Реми вернется к ней? Иногда Ева позволяла себе немного помечтать о будущем, в котором они будут вместе и ее отец вернется из Освенцима. Но она понимала, что тешит себя ложными иллюзиями, воображая, что ее татуш выживет. В такие минуты ей казалось, что и ее мечтам о жизни с Реми также не суждено сбыться.

В последнюю субботу месяца Ева и Женевьева весь день готовили документы для группы маки, прятавшихся в лесах около Ориньона. Силы и численность повстанцев постоянно росли, а их маленькая «контора» по подделке документов просто не успевала справляться с работой. Детей тоже стало больше. В разных домах в городе скрывалось около сорока ребятишек, почти все они приехали из Парижа и теперь ждали, когда потеплеет и они смогут перебраться через Альпы. Ева не приступала к их документам, так как в этом пока не было необходимости, – дети еще не скоро смогут покинуть город.

– Ты никогда не вспоминаешь о своей жизни до войны? – тихо спросила Женевьева, нарушая молчание. Она работала над удостоверением личности молодого темноволосого мужчины, а когда подняла глаза и посмотрела на Еву, вид у нее был встревоженный.

– Иногда, – ответила Ева после долгой паузы. – Но, согласись, эти воспоминания такие мучительные. Думать о том, какая у нас была когда-то жизнь.

– И какая могла быть. – Женевьева осторожно прикоснулась пальцами к фотографии мужчины. – Он так похож на моего брата.

– Я не знала, что у тебя есть брат.

– Брат-близнец. – Она улыбнулась нежной и грустной улыбкой. – Его звали Жан-Люк. Иногда мы доводили друг друга до белого каления, но были лучшими друзьями. А потом его призвали в армию, и в мае 1940-го он погиб на фронте. У него не было никаких шансов выжить.

– Мне очень жаль, Женевьева.

– После этого все стало рушиться. Мама была безутешна. Отец начал пить. Мы все больше и больше отдалялись друг от друга, хотя продолжали жить под одной крышей. Почти перестали разговаривать, а однажды я вернулась домой и нашла маму мертвой на полу в кухне. Врач сказал, что она умерла из-за стресса. Скорей всего, от разбитого сердца. Через месяц от удара скончался и отец.

Ева прижала руку к губам:

– Женевьева, я не знала… мне ужасно жаль.

Та лишь отмахнулась от ее сочувствия:

– Иногда, когда у меня возникает желание бросить свою нынешнюю работу и зажить простой обычной жизнью, я думаю о них: о Жан-Люке, маме, папе – и понимаю, что не должна останавливаться. Если бы не пришли немцы, Ева, мой брат, как прежде, был бы дома, работал вместе с отцом, а мама пекла на кухне хлеб и переживала о том, когда же я наконец рожу ей внуков. А может, у меня самой уже были бы дети и я укладывала бы их спать, напевая колыбельную «При свете луны», как пела мне моя мама, когда я была маленькой девочкой. Немцы столько отняли у людей… И мы обязаны спасти тех, кого нам еще по силам спасти, раз уж не смогли уберечь тех, кого любили.

Женевьева никогда толком не рассказывала о том, как оказалась здесь, и теперь ее слова тронули Еву за живое. Прежде она даже не догадывалась, что у них с этой женщиной так много общего – перенесенные утраты.

– Я тоже не уберегла отца, – призналась Ева. – Его забрали нацисты.

– Знаю, – сказала Женевьева. Ева с удивлением посмотрела на нее, и Женевьева добавила: – Жерар как-то упомянул об этом. Но ты в любом случае не смогла бы его спасти, у тебя не было шансов что-то изменить.

Ева пожала плечами, однако ее встревожило, что Жозеф с такой легкостью рассказал Женевьеве о случившейся с ней трагедии.

– Если бы я уговорила его уйти в подполье… если бы постаралась понять, что происходит на самом деле…

– Я испытываю похожие чувства, когда вспоминаю прошлое. Но мы не должны винить себя. Теперь мы просто обязаны приложить все силы, чтобы ничего подобного не произошло с другими людьми.

– Ты правда считаешь, что мы способны на что-то повлиять? – спросила Ева после долгого молчания. – Иногда мне даже не верится, что мы с тобой – часть большого Сопротивления. Бывают дни, когда я вообще забываю о том, что за этими стенами находится целый мир.

На следующий день все изменилось. Перед уходом Ева, как всегда, наводила порядок в крошечной библиотеке: прятала чернила и печати, убирала бланки и готовые документы в словарь-тайник, «Книгу утраченных имен» поставила на полке так, чтобы она не привлекла к себе внимания. Неожиданно дверь открылась, и на пороге появился бледный отец Клеман.

– Женевьева с тобой? – спросил он.

– Нет, она уже ушла. Отец Клеман, у вас все хорошо?

– Боюсь, что нет, Ева. Иди за мной.

Она молча последовала за ним через пустую церковь в его маленький кабинет за алтарем. Войдя, Ева увидела Эриха, который сидел на стуле с мрачным видом.

– Так это… – начала она, но тут же осеклась. Ей хотелось спросить о Реми, но она не знала, было ли Эриху известно о нем, и не стала выдавать информацию о Реми немцу, пусть Эрих и зарекомендовал себя как верный союзник. Кроме того, ее вопрос мог показаться глупым. Ведь если бы с Реми что-то случилось, ей бы наверняка сообщили. Они не виделись уже около года, но он по-прежнему занимал почти все ее мысли и никак не хотел уходить из ее сердца, что, по ее мнению, выглядело не очень-то разумно. Она постоянно думала о нем, переживала за него, мучилась темными ночами, предполагая самое страшное, – что его убили, а она так никогда и не узнает об этом. Посмотрев на отца Клемана, она догадалась, что он уже понял, о чем она думает.

– Нет, Ева, насколько мне известно, наш старый друг в добром здравии, – быстро проговорил отец Клеман и указал на стул рядом с Эрихом: – Пожалуйста, располагайся.

Ева села. Пока священник усаживался за стол, она почувствовала, как растет ее тревога.

– Ева, мы сильно беспокоимся, – произнес немец. На Эрихе не было его нацистской формы, и, если бы не акцент, его легко можно было принять за своего: друга или соседа. – У меня есть все основания считать, что мое командование предприняло попытку внедрить своих людей в нашу сеть. Судя по всему, она оказалась успешной.

– Что? С чего вы взяли?

– Они знают некоторые имена. Насколько мне известно, про вас и отца Клемана они еще не прознали, но подозреваю, скоро начнутся аресты. – Эрих и отец Клеман переглянулись. – Я не знаю, кто нас предал, Ева, но дети в большой опасности.

– Дети? Какие именно?

– Все. – После тяжелой, пугающей паузы Эрих продолжил: – У них есть адреса шестнадцати домов в городе, где прячутся дети, а также семи ферм на окраине, и послезавтра утром там пройдут обыски. Ева, у них же имена детей и тех, кто их укрывает. Просто необходимо перепрятать детей, и как можно скорее. Не знаю, Ева, похоже, это конец.

У Евы кружилась голова:

– Конец?

– Да, конец всего. Ваша ячейка раскрыта.

Ева с недоумением посмотрела на отца Клемана: она была уверена, что Эрих ошибается. Но священник только кивнул.

– И что нам делать? – спросила она.

– Мне нужно, чтобы вы немедленно начали готовить документы для детей и их опекунов.

– Конечно. – Потрясенная Ева молчала, но вскоре произнесла: – Последние две недели мы с Женевьевой делали документы для партизан, а к детским еще даже не приступали. – Она прижала руку ко рту: – О боже, Женевьева! Ее нужно предупредить. Если нас рассекретили…

– Я схожу к ней, – сказал отец Клеман.

– А что насчет моей матери?

– Сомневаюсь, что кому-нибудь о ней известно. Как только я найду Фокона, попрошу его послать кого-нибудь, чтобы приглядели за ней. А ты, Ева, нужна нам здесь. Нельзя терять время.

Ева кивнула, в ее груди бешено стучало сердце.

– И что потом? Что мы будем делать после того, как подготовим все документы?

– Думаю, самое правильное сейчас затаиться. Так что приготовь документы для себя и своей матери. Наконец-то осуществится ее желание – вы поедете в Швейцарию.

– А что будет с вами?

Мрачная улыбка тронула губы отца Клемана, а глаза наполнились грустью:

– Я останусь здесь и постараюсь делать то, что позволят мне силы. Но все в руках Господа.

Женевьева так и не пришла в церковь. Отец Клеман заглянул в библиотеку, чтобы сообщить, что ему не удалось ее разыскать: несмотря на комендантский час в квартире ее тоже не оказалось. Когда же отец Клеман упомянул, что Фокона он тоже нигде не нашел, Ева облегченно вздохнула – без сомнения, эти двое были сейчас вместе, несмотря на то, что из-за отсутствия Женевьевы ей придется всю ночь работать одной. Но если им завтра предстоит бежать из Ориньона, лучше, чтобы Женевьева этой ночью хотя бы выспалась.

Однако же утром Женевьева тоже не появилась, и Ева начала беспокоиться. Она не спала всю ночь и уже почти управилась со всеми документами, но надо было, чтобы кто-нибудь посмотрел свежим глазом и перепроверил, нет ли в документах ошибок.

Женевьеву наверняка предупредили о грядущей буре – скорее всего, это сделал Жозеф; а может, они вдвоем даже успели скрыться. Но в то же время Ева не могла себе представить, что Женевьева уехала, никому ничего не сказав. Должна же она была заглянуть в библиотеку и удостовериться, что Еве не требуется помощь. Хотя, возможно, на этом настоял Жозеф, пообещав прийти к Еве после того, как Женевьева окажется в безопасности.

Да вот только и Жозеф никак не объявлялся. Чернила высохли, и, пока Ева еще раз проверяла все удостоверения личности, в душе у нее нарастало тревожное чувство. Она быстро пересекла пустую церковь и вошла в кабинет отца Клемана. В том же напряженном состоянии, что и она, святой отец ходил из угла в угол. Он взглянул на Еву и даже попытался улыбнуться, однако скрыть печаль за этой улыбкой ему так и не удалось.

– Ева, мне так жаль, – произнес он, прежде чем она успела что-либо сказать. – Мне жаль, что я впутал тебя во все это.

– Пожалуйста, не надо извиняться. Эти полтора года необычайно много для меня значили. Я уверена, что оказалась здесь не случайно, – поверьте, я здесь на своем месте.

– Но опасность…

– Я с самого начала понимала, какой это большой риск.

Он смерил ее долгим взглядом и тяжело вздохнул:

– Ева, я должен попросить тебя еще кое о чем.

– Да, конечно. – От его взгляда тугой ком сдавил ей горло.

– Боюсь, что нашей группе нужен еще один человек, который будет сопровождать детей через границу. Была предложена твоя кандидатура.

Она в недоумении посмотрела на него:

– Вы хотите, чтобы с ними пошла я? Но мне еще никогда не доводилось пересекать границу.

– Знаю. С тобой пойдет более опытный сопровождающий. Им нужна именно женщина, потому что мужчина с группой детей вызовет подозрения. Пару, путешествующую с детьми, скорее примут за родителей. Я хотел попросить Женевьеву, но она уже уехала. А по поводу твоей матери Жерар пообещал мне, что лично проследит, чтобы она добралась до Швейцарии в целости и сохранности.

Мысли путались у Евы в голове.

– Вы нашли Жерара? С Женевьевой все хорошо?

– Он сказал, что она в безопасности.

Ева покачала головой. Обидно, что Женевьева с ней даже не попрощалась, но, по крайней мере, с ней все в порядке, и это радовало.

– Он отвезет мою мать?

– Да. Вы встретитесь с ней в Женеве через несколько дней. И останетесь жить там.

– Но, отец Клеман, я нужна вам здесь.

Он грустно улыбнулся:

– Как сказал Эрих, наша ячейка провалена. Скорее всего, немцам уже известно, кто ты. Они не успокоятся, пока ты не окажешься у них в руках. И тогда тебя станут пытать, а после убьют.

– Но я же могу заниматься делом в каком-нибудь другом месте…

– Прошу тебя, не пренебрегай этой возможностью, уезжай. Когда нам понадобится человек для изготовления документов, мы найдем тебя. Ты и так уже многое сделала, а я никогда не прощу себя, если тебя найдут нацисты.

– А вы? Вы все еще хотите остаться здесь?

Он кивнул:

– Мое место тут, в церкви.

– Но если они узнают, чем вы занимались…

– На все Божья воля.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

– Мы еще увидимся?

Отец Клеман взял ее за руку и снова улыбнулся, но теперь его глаза были ясными и радостными.

– Я уверен, что мы встретимся. Когда закончится война. А пока я буду за тебя молиться.

– А я за вас. – С трудом сдерживая слезы, она достала из кармана своего вылинявшего шерстяного платья стопку документов для детей и передала их отцу Клеману.

Он взял их и благодарно кивнул:

– Тебе тоже понадобятся новые документы. На имя Люси Бессон – жены Андре Бессона, торговца тканями, у которого небольшое дело в Швейцарии. Кстати, он уже получил новые документы.

– Которые делала другая группа?

Отец Клеман немного замешкался, но потом кивнул:

– Тебе нужно подготовить новые документы для своей матери, на случай, если о ней уже известно немцам.

Ева закрыла глаза. Как она вообще теперь сможет жить, если из-за нее мать окажется в опасности?

– Вы же не хотите сказать…

– Ева, мы просто стараемся все предусмотреть. Я уверен, что с твоей матушкой все будет хорошо.

Ева немного успокоилась.

– Отец Клеман, я хотела бы повидаться с ней прежде, чем уйду.

Он вздохнул:

– Знаю. Но будь осторожна и проверяй, чтобы за тобой не было слежки. Приходи сюда в час дня. А с твоим «мужем» ты встретишься сегодня вечером в Лионе.

– Значит, ты меня бросаешь. – Когда двадцать минут спустя Ева вошла в их комнату, мамуся даже не обернулась, но дочь даже со спины почувствовала состояние матери, которая, хмуря брови, с трудом сдерживала рвущийся из груди гнев: – Мадам Барбье мне уже все объяснила. Ты бросаешь меня здесь.

– Мамуся, ты наконец-то уезжаешь. Мы уезжаем в Швейцарию. Именно этого ты и хотела.

– Ты уезжаешь в Швейцарию.

– Жозеф позаботится о том, чтобы ты тоже смогла туда перебраться, как только все будет готово. Но сейчас через границу нужно переправить детей, пока немцы их не нашли.

– Эти дети для тебя важнее матери? – Мамуся наконец-то повернулась к ней, ее глаза горели. Ева с трудом узнавала стоявшую перед ней женщину, которая вся дрожала от ярости; женщину, которая изо всех сил цеплялась за безвозвратно утраченное прошлое и казалась Еве холодным и чужим человеком. – Важнее твоей родной крови? Я знала, что ты забудешь меня так же легко, как и своего отца.

– Мамуся, я не забыла его! – Ева смахнула слезы с глаз. – Но это важнее. Речь идет о спасении невинных жизней. Неужели для тебя это ничего не значит?

Мамуся стиснула зубы, но Ева заметила сомнение в ее взгляде и то, как ссутулились ее плечи.

– Какая теперь разница? Ты ведь теперь нашла себе новую, фиктивную семью, которой так доверяешь. Твоему отцу было бы стыдно за тебя.

Ева выпустила руки матери и отступила назад:

– Ты правда так считаешь? Думаешь, татуш не стал бы мной гордиться за то, что я пытаюсь поступать по совести?

– Ему бы хотелось, чтобы ты была такой, какой он тебя воспитал. – Мамуся снова отвернулась и небрежно махнула рукой: – Ступай, Ева. Беги в Швейцарию вместе с твоими друзьями-папистами и оставь меня здесь. Давай уж будем честными до конца: ты исчезла из моей жизни.

Ева в ужасе смотрела на спину матери. Ей хотелось остаться, переубедить мать, но катастрофически не хватало времени. Они снова встретятся в Швейцарии меньше чем через неделю, и тогда она мамусе все объяснит и, если потребуется, повторит не один раз. После того как она закончит свою работу для подполья, у нее будет много времени, чтобы образумить мать.

– Мамуся, – тихо сказала она.

Прошла целая минута, прежде чем мамуся обернулась, но теперь ее лицо выражало не столько злость, сколько печаль. Они долго смотрели друг на друга. Ева понимала, что, когда она наконец-то нашла для себя отдушину и у нее появилась цель в жизни, ее мать обрела утешение в гневе. Гнев стал ее броней, ее новым «я».

– Мамуся, я люблю тебя. – Ева подошла к матери и обняла ее. Мамуся поначалу стояла неподвижно, но затем вздохнула и тоже обхватила дочь руками, прижав к груди. – Жозеф о тебе позаботится. Мы встретимся в Швейцарии через несколько дней, и там мы будем с тобой вдвоем: только я и ты.

– Ты обещаешь?

– Мамуся, я даю тебе слово.

Мамуся отстранилась.

– Береги себя, мое сердечко. – Помолчав, она добавила: – Я тоже тебя люблю.

Ева повернулась к матери спиной – пора было уходить. После кратких объятий и пожеланий удачи от мадам Барбье она вышла из пансиона; слезы градом катились по ее щекам, но она даже не стала их вытирать.

Глава 26

Еве понадобилось около часа, чтобы подготовить новые документы на имя Люси Бессон – фиктивную жену человека, которого она никогда прежде не встречала. Пока чернила сохли, она опустилась на колени и стала молиться о своей матери, об отце Клемане, о Женевьеве. Она помолилась и о своем отце, хотя ей казалось, что его судьба давно уже решена. Напоследок она попросила Бога дать ей мужества, чтобы она смогла перевести детей через горы в целости и сохранности.

Когда Ева заглянула в кабинет отца Клемана, чтобы получить от него последние наставления и попрощаться, он подошел и крепко прижал ее к себе. Ева вспомнила, что точно так же обнимал ее отец в самом начале войны, стараясь показать ей, что, пока они вместе, с ней ничего не случится. Услышав, как бьется сердце в груди священника, она немного успокоилась, понимая, что он будет горячо молиться за нее. Однако этого было недостаточно. Ни один человек на земле не мог пообещать ей, что удача не оставит ее и она все сможет сделать правильно, чтобы ее путешествие оказалось безопасным. На такое был способен только Господь Бог.

– Вот, возьмите, – сказала Ева, высвобождаясь из его объятий. Она протянула ему ключ от библиотеки, который всегда носила на шнурке на шее. Уж очень ей не хотелось с ним расставаться, она держала его рядом с сердцем с того самого момента, как священник передал ей этот ключ, но сейчас он ей был больше не нужен.

Отец Клеман покачал головой и, осторожно взяв ключ из ее рук, снова надел шнурок ей на шею. Он улыбался:

– Ева, сохрани его. Когда война закончится, пусть он напоминает тебе о том, что ты нашла здесь приют. Ведь Ориньон стал для тебя домом.

Она склонила голову, стараясь сдержать слезы:

– Спасибо вам, святой отец.

– А теперь вот что тебе нужно сделать. Садись на автобус до Клермон-Феррана, откуда в три часа дня отходит поезд на Лион, он идет через Виши. На станции в Лионе ты встретишься со своим мужем, Андре Бессоном, и детьми: сыновьями Жоржем, Морисом, Дидье и дочерью Жаклин. Оттуда вы отправитесь все вместе. В случае проверки поддельные документы детей не должны вызвать подозрений. Однако, чтобы ехать дальше, им потребуются уже более достоверные бумаги, те, что будут при тебе, а прежние их документы твой муж уничтожит, отлучившись на время из здания вокзала. В полночь поезд покинет Лион и отправится в Анси. В пути дети смогут поспать, а муж объяснит тебе все остальное. Швейцарскую границу вы пересечете неподалеку от Женевы.

– Как я узнаю человека, с которым должна встретиться?

– Стой около бокового выхода, который находится слева от основных дверей, и жди их там. Они сами подойдут к тебе.

Ева кивнула, сердце у нее глухо стучало, ведь могло случиться столько всего непредвиденного.

– Святой отец, мне страшно.

– Мне тоже, но мы должны преодолевать свой страх ради великих дел. Вспомни Моисея, когда Бог явился перед ним в Неопалимой купине и сказал, что он должен спасти свой народ из рабства, – ему тоже было страшно. Он задал Богу вопрос, возможно похожий на тот, что ты сейчас задаешь самой себе: «Кто я такой, чтобы пойти к фараону и вывести израильтян из Египта?» Но Бог обещал ему, что не оставит его, и Моисей пошел выполнять то, что ему было предначертано судьбой. Господь будет с тобой, Ева, что бы ни случилось. Верь в это.

– Спасибо. – У нее к горлу подступил комок. – Большое вам спасибо. За все.

– Ева, это дар свыше, что я встретил тебя. – Он посмотрел на нее, и в его глазах заблестели слезы. Эти слезы в глазах священника-стоика особенно растрогали Еву. – Ты смелая, сильная и мужественная, и я знаю, что впереди тебя ждет долгая и счастливая жизнь.

Она улыбнулась ему:

– Надеюсь, что так и будет, отец Клеман. Желаю вам того же.

– До встречи, Ева.

– До встречи.

Отец Клеман вручил ей билет на поезд и, на прощание погладив по щеке, вернулся к чтению лежавшей у него на столе Библии. Уходя, Ева слышала, как он несколько раз откашлялся, и поняла, что, как и она, святой отец всячески пытается сдержать захлестнувшие его эмоции. Впереди у них еще много работы, и ради успеха общего дела они должны были сосредоточиться на своих обязанностях. Несмотря на то, что мир вокруг рушился.

В половине седьмого вечера поезд привез Еву в Лион. Когда она выходила из вагона с маленьким, наспех собранным саквояжем, ее охватило чувство страха. Она никогда еще не заезжала так далеко на восток страны. Здесь она была ближе к свободе, но вместе с тем ближе к Германии. Удастся ли ей вырваться? Или же она угодит в ловушку? В любом случае пути назад уже не было. От нее зависели судьбы детей.

В шесть пятьдесят она встала слева от центрального входа и стала ждать детей и мужчину, вместе с которыми ей предстояло отправиться в Швейцарию. И хотя она старалась сохранять невозмутимый и спокойный вид, будущая встреча ее сильно волновала. Сможет ли она достоверно сыграть роль жены человека, которого никогда прежде не видела? И матери детей, которых не знала? Она снова и снова прокручивала в голове их имена. «Мой муж Андре. Мои дети: Жорж, Морис, Дидье и Жаклин». Ева немного представляла себе, как выглядели дети, ведь она сама подделывала для них удостоверения личности. Маленькая девочка родилась в 1939 году, ее настоящее имя Элиана. Мальчиков звали Жоэль, Рауль и Даниель – 1935, 1936 и 1940 года рождения. Их поддельные документы были надежно спрятаны за подкладкой ее пальто, в специально вшитом в рукав потайном кармане. Но что насчет мужчины? Кто он? Ева ничего о нем не знала, кроме его вымышленного имени.

Часы пробили семь, потом – семь пятнадцать. Еве стало не по себе, и ее охватила тревога. К тому же она находилась у всех на виду. Почему они до сих пор не пришли? Неужели их временные документы вызвали подозрение у немцев? Над Лионом быстро сгущались сумерки. Глядя в темноту, Ева невольно задавалась вопросом, что она будет делать, если они не придут. Если она вернется сюда на следующий день, это будет выглядеть подозрительным. И, конечно, она не сможет поехать в Анси без них.

И только почти в половине восьмого Ева наконец увидела, что из здания вокзала вышел темноволосый мальчик, а за ним – еще один. Того же возраста, что и предполагаемые семилетний Морис и восьмилетний Жорж. Через несколько секунд к ним присоединился малыш, которому на вид было около трех лет. Если она не ошиблась в своих предположениях, то это, должно быть, Дидье. Она двинулась им навстречу, надеясь, что ее улыбка полна материнской нежности, а не только чувства облегчения. Увидев последнего ребенка – девочку – по документам четырехлетнюю Жаклин, – которая шла, держась за руку мужчины, Ева так и замерла на месте.

Мужчина отвернулся и смотрел на небольшую толпу, собравшуюся на улице у вокзала, но Ева сразу же его узнала. Разворот плеч, узкая талия, даже его уверенная походка – во всем этом было нечто необычайно знакомое и родное. На мгновение Ева даже перестала дышать, а когда он наконец посмотрел на нее и удивленно распахнул глаза, время словно остановилось. Это был Реми, живой и здоровый. Внезапно Ева снова уверовала в чудо. Ева не сводила с него глаз, пока он не подошел к ней. Хоть она и понимала, что ей следует сейчас обменяться приветствиями и поцелуями с детьми, но все же она никак не могла совладать с собой, чтобы отвести взгляд от Реми.

– Это ты, – тихо проговорил он, приблизившись к ней.

– Это ты, – прошептала она, и в следующую секунду его губы прижались к ее губам, и на несколько прекрасных мгновений этот поцелуй заставил ее забыть обо всем на свете. Для них двоих никого и ничего больше не существовало, пока маленькая девочка, которую Реми держал за руку, не вскрикнула и не вернула их к реальности.

– Что такое, Жаклин? – спросил Реми, прерывая поцелуй и в ту же секунду отстраняясь от Евы. – У тебя все хорошо, милая? Если что, мы с мамой рядом.

Когда он наклонился к малышке, у Евы защемило сердце: на мгновение у нее перед глазами возникло то будущее, о котором она и мечтать не смела: где они с Реми – мама и папа маленькой девочки, такой как Жаклин, или маленького мальчика, как Дидье. И в ту же секунду она вспомнила слова матери, сказанные сегодня утром: «Ты ведь теперь нашла себе новую, мнимую семью, которой так доверяешь». Она подавила охватившее ее чувство вины и, проследив за взглядом девочки, увидела немецкого солдата, который вышел на улицу покурить.

– Жаклин, запомни, – мягко и спокойно сказал ей Реми. Тон, каким он это произнес, не выдал того беспокойства, которое он наверняка испытывал, – не нужно бояться людей в форме. Они наши друзья.

У солдата никак не получалось зажечь спичку на холодном ветру. Реми с легкой улыбкой отпустил руку девочки, которая тут же схватила за руку Еву, подошел к солдату и вытащил из кармана пальто спичечный коробок. Он зажег одну и прикрывал ее ладонью, пока солдат не раскурил сигарету.

Немец – блондин с мальчишеским лицом – кивнул Реми в знак благодарности, а потом – Еве.

– Danke, – сказал он, а затем быстро добавил с виноватой улыбкой. – Э-э, merci.

Реми вернулся к ним и обнял Еву за плечи небрежным жестом, словно проделывал это уже тысячу раз.

– De rien[21], – ответил он.

Солдат ушел, и Ева облегченно вздохнула.

– Так это ты делал им документы? – шепотом спросила она у Реми, кивнув в сторону детей.

– Да, но у меня никогда не получалось так, как у тебя. – Она почувствовала, как его губы расплываются в улыбке, когда он прошептал ей на ухо: – Вот видишь, теперь я это признаю. Так что я рад, что ты привезла другие документы. – Он сделал паузу, а затем добавил: – Я просто очень рад тебя видеть.

– Я тоже, – прошептала она, а когда он снова наклонился к ней и их губы слегка соприкоснулись, ей захотелось, чтобы это мгновение никогда не кончалось. Но она знала, что они должны войти внутрь, покормить и успокоить детей перед ночной поездкой.

– Пойдемте, мои милые, – сказала она, с улыбкой поворачиваясь к детям. – Давайте найдем место, где можно посидеть.

– Я ненадолго вас покину, – тихо сказал Реми. – Нужно сначала избавиться от документов.

– Каким образом ты это сделаешь?

При виде знакомой улыбки ее сердце оттаяло.

– В домике начальника станции всегда горит камин. Работники вокзала часто греются около него. Случается так, что там никого не бывает, а дверь не заперта. Так что я сейчас отлучусь ненадолго, чтобы поярче разжечь им огонь.

Через пять минут Реми нашел их на второй платформе. Они собрались все вместе, как и полагается настоящей семье, и попытались согреться. Ночь была морозной, а платформа не отапливалась, и, когда они разговаривали, все слова повисали в темном воздухе облачками белого пара.

– Что ты здесь делаешь? – шепотом спросила Ева, пока дети ужинали белым хлебом и сыром, которые Реми извлек из кармана пальто.

– Я мог бы задать тебе такой же вопрос. – Его теплое дыхание касалось ее уха, ей хотелось прижаться к нему покрепче, закрыть глаза и притвориться, будто они – двое влюбленных, которые едут куда-то по своим делам. Но нельзя было терять бдительность: в любой момент могли появиться немецкие солдаты или придирчивые французские жандармы.

– Наша ячейка провалена, – проговорила она. Реми кивнул, и Ева поняла, что он уже в курсе дел. – Отец Клеман попросил меня помочь перевезти детей и сказал, чтобы я потом осталась в Швейцарии. – Даже теперь, когда она просто рассказывала о случившемся, Ева чувствовала себя виноватой, что оставляла свой пост, отказывалась от дела, ради которого так усердно работала.

Лицо Реми выражало спокойствие, будто он испытал долгожданное облегчение. Он покрепче прижал Еву к себе:

– Слава богу, они наконец-то послушали меня.

– Это ты убедил их в том, чтобы я уехала? Но, Реми, мое место здесь! Во Франции. Я должна работать дальше.

– Ты должна прежде всего позаботиться о своей безопасности. – Когда он обернулся к ней, в его глазах стояли слезы, и она с трудом удержалась, чтобы не наклониться и не поцеловать его. – Ты достойна того, чтобы дожить до старости, воспитать детей и внуков и быть счастливой. А если ты не уедешь сейчас, ничего этого может не случиться.

– А как же ты?

Он ответил не сразу:

– Я останусь здесь, Ева. Но я не смогу делать то, что должен, пока не буду знать, что тебе ничто не угрожает.

– Реми, как же ты не понимаешь? Я чувствую то же самое. Я не могу сейчас просто взять и сбежать.

– Тебе необходимо исчезнуть. Ева, сейчас ты находишься у всех на виду. Я – другое дело. Я скрываюсь в лесу вместе с товарищами. И мы вместе ведем подрывную деятельность против немцев.

– Я тоже могла бы жить там, – негромко сказала она. – Им ведь все равно нужны поддельные документы.

Он коснулся пальцами ее лица:

– Каждые несколько дней мы меняем местоположение. И в любой момент готовы скрыться. Мы не можем допустить, чтобы ты со всеми своими материалами находилась среди нас. Кроме того, наша борьба уже не та, что прежде. Речь уже не идет о Сопротивлении, которое только помогало людям перебираться через границу. Мы ведем с немцами настоящую войну.

– Реми…

– Как только дети будут в безопасности, мы приступим к следующему этапу. – Он замолчал и одними губами, едва слышно прошептал: – Мы вооружаемся, Ева. Поддельные документы больше не нужны.

Она закрыла ладонью рот:

– Но это же так опасно.

– Другого пути нет. Мы должны спасти Францию, а возможно, и весь мир. Если мы выгоним немцев, переломим ход этой битвы, у человечества будет шанс на спасение.

Ева покачала головой:

– Но ведь армии союзников наступают, не так ли? Отец Клеман сказал…

– Немцам известно об их наступлении, – перебил ее Реми. – Но они еще не знают, что и мы готовы к схватке. Мы должны ослабить их, атаковать в самых уязвимых местах. И когда придут союзники, немцы будут сильно озадачены. – Он слегка отодвинулся от нее, его глаза блестели, и Ева поняла, что он с нетерпением ждет грядущей битвы.

– Я прошу тебя, – прошептала она, – пожалуйста, останься со мной в Швейцарии. Реми, а вдруг ты погибнешь?

Он отвернулся:

– Если я погибну за Францию, то моя жизнь будет прожита не зря. Я участвую в спасении своей страны – и это мой долг. А жалею я лишь о том, что мне придется принести в жертву наше с тобой будущее.

Рыдание вырвалось из груди Евы, но она смогла заглушить его в тот самый момент, когда к ним подошел человек в форме французского жандарма.

– Документы, – пролаял он. Ева одарила его нежной, как она надеялась, улыбкой, а затем протянула поддельные документы на себя и детей, достав их из сумочки, куда всего несколько минут назад положила, вытащив из своего рукава. Реми также отдал ему свои документы. Полицейский принялся листать их бумаги с хмурым видом.

– С ними все должно быть в порядке, – сказал Реми после мучительной минуты ожидания, за которую полицейский не проронил ни слова. Ева чувствовала, как дрожала и прижималась к ней Жаклин.

– Да, наверное, – сказал человек в форме, а затем поднял взгляд и пристально посмотрел на Реми. Он даже не предпринял попытки вернуть им документы. – Видите ли, этот маршрут очень популярен у контрабандистов.

– Контрабандистов? – в недоумении рассмеялся Реми, и его наигранное удивление выглядело весьма убедительно. – Месье, мы едем вместе с детьми. Вы подозреваете их в контрабанде? Чего? Денег? Оружия?

Ева с трудом сдержала удивленный вздох. Неужели Реми не понимал, что он провоцирует жандарма?

Полицейский перевел взгляд с Реми на детей, а затем – на Еву.

– Полагаю, вам известно, что здесь незаконно перевозят людей. Как я могу убедиться, что эти дети ваши?

– Да как вы вообще можете такое говорить! – Ева изобразила искреннее возмущение. – Я сама их всех родила! А сейчас мы едем к моей матери, которая живет в Анси. Через два дня мы собираемся вернуться обратно.

Он пристально посмотрел на нее, а затем с усмешкой обратился к старшему из мальчиков.

– Ты ведь Жорж, так? Кто твои родители? Как их зовут?

Лицо мальчика покраснело, он в изумлении уставился на жандарма. Ева уже собиралась вмешаться и быстро выпалить их имена, но четырехлетняя Жаклин опередила ее:

– Мою маму зовут Люси Бессон, а папу – Андре Бессон, – сказала она спокойным голосом, вытаращив на полицейского глаза. – А вы кто такой? Родители сказали, что немецкие солдаты не страшные, что они наши друзья, но вы ведь не немец.

Мужчина с удивлением посмотрел на нее, а потом обратился к Реми:

– Вы сказали своей дочери, что ей стоит доверять немцам?

Реми пожал плечами, а Ева с трудом сдержала вздох облегчения. Жандарм назвал Жаклин их дочерью, значит, он им поверил.

– Что ж, – продолжил жандарм. – Теперь я вижу, что вы не контрабандисты. Вы просто идиоты.

Он вернул им документы и ушел прочь, качая головой. Реми и Ева подождали, пока он свернул за угол и скрылся из виду, а потом одновременно склонились к малышке.

– Как ты поняла, что нужно сказать? – спросила Ева. – Ты спасла нас!

Девочка улыбнулась.

– Старшие братья научили меня, что, когда врешь, надо посильнее выпучивать глаза, и тогда тебе все поверят. – Затем улыбка исчезла с ее лица, она опустила голову и шепотом добавила: – Их забрали вместе с мамой и папой.

Ева обняла девочку, словно пыталась забрать у нее те ужас и боль, которые та испытала. Но Ева опоздала: боль утраты навсегда отпечаталась в душе этой девочки, как татуировка, – со временем она может потускнеть, но никогда не сотрется.

Незадолго до наступления полуночи к станции подошел поезд на Анси. Опустив головы, Реми и Ева поместили свою «семью» в вагон. Последние несколько часов они наблюдали за спящими детьми и шепотом делились событиями, которые произошли с ними за время их разлуки. Еве хотелось насладиться каждым мгновением, проведенным с Реми, но, когда дети заняли свои места и поезд поехал по темной сельской местности, усталость взяла свое. Ева не спала уже две ночи, но сейчас рядом с Реми она почувствовала себя в полной безопасности – такого чудесного ощущения ей давно уже не доводилось испытывать.

– Отдохни, – прошептал он ей, стараясь не разбудить дремавших детей. – Я пригляжу за вами и разбужу тебя, если начнут проверять документы.

Ева с трудом подавила зевок:

– Ты тоже, наверное, устал.

Он нежно дотронулся до ее щеки:

– Ева, мне будет приятно смотреть, как ты спишь.

Несколько часов она дремала на его плече, а после того как немецкий солдат со скучающим видом быстро просмотрел их документы, Ева настояла на том, чтобы и Реми тоже поспал. Он положил ей голову на плечо; поглаживая его по волосам, она удивлялась тому чуду, которое свело их вместе. Но как скоро им придется расстаться?

В начале седьмого утра Ева разбудила Реми, а потом они вместе стали поднимать детей. В шесть тридцать поезд остановился перед маленьким вокзалом в Анси. Они быстро вышли и по узкой дорожке, убегающей от станции прочь, поспешили к стоявшей неподалеку протестантской церкви – приземистому кирпичному зданию с большим крестом над входом. Скамьи внутри были сделаны из темного гладкого дерева, а над алтарем сиял простой металлический крест.

– Подожди здесь с детьми, – шепнул Еве Реми. – Если кто-нибудь войдет, притворись, что молишься. Здешнего пастора зовут Шапаль. Он подтвердит твои слова.

– А ты куда?

– Повидаться с пастором.

Ева удивленно посмотрела на него:

– С пастором?

– Здесь, в Анси, протестанты и католики работают вместе, помогают людям вроде нас выбраться из страны. Пастор подскажет, враг нам или друг водитель автобуса, который сегодня утром отправится в Коллонж-су-Салев. Если он не один из нас, нам придется переночевать здесь. Если же он друг, приготовься к дальнейшей поездке.

– Ты уже не раз это делал? – Реми открылся перед ней с совершенно другой стороны.

Он кивнул:

– Никогда еще я не сопровождал человека, за которого так сильно переживаю. Все должно пройти замечательно. – Он ушел, прежде чем Ева успела ответить.

Дети молча сидели рядом с ней, два старших мальчика внимательно смотрели на крест. Жорж на коленке отбивал рукой быстрый ритм, а Жаклин накручивала на палец прядь волос. Ева чувствовала исходившую от них тревогу.

– Все будет хорошо, – тихо сказала она, наклоняясь к детям. – Он скоро вернется. Он знает, что делать.

– Почему вы так думаете? – спросил Морис – второй по старшинству из мальчиков.

– Просто знаю, и все. Он делал это уже много раз. Я готова доверить ему свою жизнь.

– Он правда ваш муж? – спросила Жаклин.

У Евы вдруг перехватило дыхание так, что на мгновение она лишилась дара речи.

– Нет. Не муж, но мы должны притворяться.

– Только он не притворяется, – заметил Жорж. – Он вас любит. Это точно.

Ева посмотрела на него с удивлением:

– Мы просто давно знакомы.

– Нет, дело не только в этом. Он потихоньку смотрит на вас, когда вы этого не видите. Точно так же Герберт Маршалл смотрел на Клодетт Кольбер в фильме «Заза».

Ева почувствовала, как краснеют ее щеки.

– А как ты оказался на американском фильме для взрослых?

Она хотела подразнить его, но мальчик огорчился:

– Папа любил смотреть кино. Он всегда брал меня с собой, когда у него были деньги на билеты. Мы ходили в кинотеатр, который был рядом с нашим домом в Париже. – Он помолчал, а потом добавил тихим, едва слышным голосом: – Папы больше нет. И фильмов нет.

– Прости. – Ева не знала, что еще сказать.

Мальчик всхлипнул, а потом улыбнулся, но его улыбка была какой-то наигранной.

– А вы тоже смотрите на него, как Клодетт Кольбер смотрела на Герберта Маршалла. Вы – Заза, а он – Дюфрен.

Ева открыла рот, чтобы ответить ему, но в этот момент дверь в церковь открылась и в лучах утреннего солнца появился Реми.

– Идемте. – Он махнул рукой Еве и детям. – Автобус уходит сегодня в начале дня. Нельзя терять время.

Глава 27

Сорок пять минут спустя Реми держал Еву за руку, помогая ей и детям зайти в старенький автобус, который ехал в сторону Женевы. По тому, как водитель и Реми кивнули друг другу, Ева поняла, что они знакомы.

Пока автобус ехал на север, Ева чувствовала, что Реми не сводит с нее глаз. Сама же она смотрела в окно на возвышавшиеся справа от нее сверкающие Альпы. Ева прожила в Ориньоне полтора года и привыкла к виду гор на горизонте, но теперь она оказалась у их подножия, увидела, как горы с запорошенными снегом вершинами взмывают в самое небо. Здесь Альпы произвели на нее совсем другое впечатление; ей казалось, будто она попала в волшебную сказку. И если бы это путешествие не вызывало у нее столько опасений, если бы она не переживала так за детей, у нее бы точно захватило дух от этого зрелища.

Они проехали Эпаньи, Алонзье-ла-Кай, Крюсей, Копонекс, Бомон, Недан и Аршам и, наконец, добрались до Колонжа-су-Салев, где водитель внезапно остановил автобус не на городской площади, а на вершине холма. Реми махнул Еве рукой, и они стали высаживать детей. Водитель еще раз кивнул им и уехал.

– Вот мы и на месте, – сказал Реми веселым и достаточно громким голосом – вокруг никого не было, видимо из-за суровой погоды. – В этом городе живет твоя мать. Давай наведаемся к ее другу – священнику, а уж потом пойдем к ней, хорошо?

– Еще один священник? – удивилась Ева, пока они пробирались по только что выпавшему снегу, проваливаясь в него по щиколотку. Тропинка привела их к каменному дому. Из слегка покосившейся кирпичной трубы валил дым.

– Везде видна рука Господа, – тихо ответил Реми. Когда они подошли к дому, он снова улыбнулся детям, стараясь их приободрить.

Дверь открылась, прежде чем они успели постучать, и на пороге появился невысокий грузный мужчина в темном одеянии пастора. Он был совсем лысым, краснощеким, с ясными голубыми глазами.

– Входите, входите, – сказал он, жестом приглашая их в дом, – пока вас никто не увидел.

Реми и Ева завели детей внутрь, и мужчина с шумом захлопнул за ними дверь.

– Ева, познакомься, это отец Буисони. Отец Буисони, это Ева.

Священник удивленно приподнял брови.

– А, Ева, я много слышал о вас.

Ева посмотрела на Реми, который тут же уставился в пол.

Священник усмехнулся:

– А это, как я полагаю, четверо детей, порученных вашей заботе?

Ева кивнула:

– Да. Жорж, Морис, Жаклин и Дидье.

Священник наклонился так, что его глаза оказались на одном уровне с глазами маленькой девочки. Он по очереди внимательно посмотрел на каждого из них:

– Как замечательно встретиться с вами. Хочу напомнить, что Господь знает, кто вы. Он всегда знал и будет знать. Он видит ваши сердца даже в темноте.

Трое мальчиков в растерянности глядели на святого отца, но девочка кивнула, словно хорошо поняла смысл его слов.

– Как всегда, спасибо за то, что приняли нас, отец Буисони, – сказал Реми. – Как думаете, мы сможем совершить переход?

– Да, конечно. А сейчас я отведу вашу маленькую семью на чердак. Хорошо? А потом кратко расскажу вам о перемещениях пограничников. – Он улыбнулся Еве: – Простите, у нас здесь все не очень благоустроено, но на чердаке тихо и безопасно, там вы сможете провести остаток дня. К тому же маленькое окошко выходит на север. Из него вы увидите Швейцарию – она всего в пятистах метрах отсюда, за оградой из колючей проволоки.

Он повел их по расшатанной приставной лестнице в небольшое помещение наверху, где уже были разложены одеяла и подушки. На маленьком столике стоял кувшин с водой, а рядом с ним несколько стаканов, буханка хлеба и крошечная баночка варенья.

– Еды совсем немного, – сказал отец Буисони, виновато пожимая плечами. – Но если удача будет на нашей стороне, вы здесь долго не задержитесь. – Он показал на окно. – Ева, смотрите. Вот там, за деревьями.

Ева подошла к окну, и у нее вдруг перехватило дыхание. За двором дома священника вдоль широкого поля, насколько хватало глаз, в обе стороны тянулась изгородь из колючей проволоки. На швейцарской стороне в зимнее небо поднимались кроны высоких и тонких, похожих на скелеты тополей, а за ними бродили швейцарские пограничники в зимних пальто и тяжелых черных сапогах, с винтовками за плечами. Ева почувствовала на своей щеке дыхание склонившегося над ней Реми.

– Вот она, свобода, Ева, – прошептал он. – Она так близко, что ты можешь попробовать ее на вкус.

Она повернулась и, заглянув в его знакомые зеленовато-карие глаза, почувствовала себя совершенно растерянной.

– Но колючая проволока… пограничники…

– Не переживай. – Он обнял ее за плечи и слегка сжал их. – Там есть лазейки. Мы отправимся туда сегодня вечером после девяти, пока солдаты патрулируют границу в обычном режиме. Сейчас вам с детьми нужно отдохнуть.

– А как же ты?

Он слегка улыбнулся.

– Я выспался в поезде. – Реми наклонился к ней и тихо проговорил: – Я знал, что рядом с тобой мне ничего не угрожает.

– Пойдем, – сказал священник. Он добродушно улыбнулся Еве и жестом пригласил Реми следовать за ним. – У нас еще много дел. – Затем, повернувшись к Еве, добавил: – Вы с детьми обязательно поспите. Силы вам еще пригодятся. Мы вернемся, когда стемнеет.

Реми поцеловал Еву в щеку и вслед за священником спустился вниз. После чего лестницу снова положили на пол, и Ева с детьми осталась на темном чердаке, где единственным источником света было маленькое окошко, из которого был виден путь к свободе.

– С нами все будет хорошо? – спросила Жаклин, садясь рядом с Евой.

– Да, можешь не сомневаться. – Впервые после отъезда из Ориньона Ева сама в это поверила. Безопасное убежище было совсем близко, она уже видела его, и с Божьей помощью ей удастся спасти детей, подарив им надежду на будущее. Но что станет с ней? И с Реми? Как она может опять отпустить его на войну, после того как только-только заново обрела? Ева прогнала от себя грустные мысли и обняла маленькую девочку: – А давайте немного перекусим?

Дети радостно переговаривались, пока ели хлеб с вареньем, и по очереди выглядывали в окно, откуда открывался вид на швейцарскую сторону. После скромной трапезы Ева проследила за тем, чтобы дети улеглись под одеяла и уснули. Тишина и тепло в комнате убаюкали ее, и она задремала. Когда Ева проснулась, около нее сидел Реми, у него на глазах блестели слезы. Он тут же отвернулся.

– Ты давно пришел? – спросила Ева. Уже стемнело, и чердак освещался только светом луны, проникавшим через окно. Дети вокруг них все еще спали, один из мальчиков громко посапывал.

– Недавно, – хриплым голосом ответил Реми.

– О чем ты думал?

Он ответил не сразу.

– О тебе, – сказал он наконец. – О нас. О прошлом. О будущем.

Но чтобы у них двоих появилась надежда на будущее, Реми нужно было остаться в живых. Они оба это понимали. Ева прикусила язык и не стала касаться этой темы, а просто спросила:

– Куда бы ты хотел поехать, когда закончится война?

– Ева, я готов последовать за тобой куда угодно. – На последнем слове его голос сорвался, и он откашлялся. – Довольно об этом. Нам пора. Патруль на нашей стороне границы проходит с определенными интервалами. Мы должны перейти границу без особых проблем.

– Реми… – начала Ева. Ей так много хотелось ему сказать. Что она любит его, что не мыслит без него жизни, но нужные слова никак не приходили ей в голову.

– Все в порядке, – сказал он некоторое время спустя. Он наклонился и легко поцеловал ее в губы. – Я знаю, Ева. Я чувствую то же самое.

– Что, если я никогда тебя больше не увижу?

– Увидишь, Ева. Обещаю тебе.

На лестнице послышались шаги, и перед ними появилась голова отца Буисони.

– Пора, – сказал он. – Подготовьте детей.

Ева кивнула и с трудом заставила себя отстраниться от Реми. Чувства, которые она хранила в душе все эти месяцы и признаться в которых не находила в себе мужества, – эти чувства были здесь неуместны. Только не сейчас. Перед ней стояла задача спасти четыре невинные жизни. А все остальное, как говорил ей отец Клеман, – в руках Господа.

Двадцать минут спустя, после того как детей разбудили и снова закутали в их поношенные шерстяные пальто, отец Буисони встал, согнувшись перед их маленькой группкой. Реми и Ева сидели рядом, держась за руки.

– Я буду молиться за вас, – сказал священник, по очереди глядя на каждого из детей, а затем – на Еву и Реми. – Будьте мужественными и верьте в то, что Господь следит за вами. Я уже много раз видел, как люди переходили через швейцарскую границу, и уверен, что у вас все получится. – Он снова посмотрел на Еву и добавил: – Да хранит вас Господь. Всегда.

Ева кивнула, и Реми сжал ей руку. Они встали и спустились вниз по лестнице в гостиную. В доме священника они по очереди грелись у камина, пока Реми кратко их инструктировал.

– В этом месте немцы патрулируют границу по строго заведенному порядку и обходят ее в определенные промежутки времени. – Он говорил быстро и почти все время не сводил глаз с Евы. – Здесь два патруля, они движутся в противоположные стороны по дороге, которая находится примерно в двухстах метрах от этого дома. Единственный способ избежать встречи с ними: приблизиться к дороге, после того когда пройдет первый немецкий патруль, и переждать, пока не пройдет второй. В противном случае мы не успеем до возвращения первого патруля. Отец Буисони отправится к дороге, и как только первый патруль пройдет, он вернется и подаст нам знак. Все вместе мы подойдем к дороге, спрячемся в канаве и будем ждать прохода второго патруля. И уже после этого вам нужно будет как можно быстрее следовать за мной. Понятно?

Ева и дети кивнули в знак согласия, и Реми продолжил:

– Когда мы перейдем границу, бегите к первому же швейцарскому солдату, которого увидите. Они отведут вас в безопасное место. Но вы должны удостовериться, что это действительно швейцарские, а не немецкие солдаты. Проще всего определить это по их пальто: у швейцарцев они тоже серые, но гораздо темнее, а их шлемы немного похожи на панцири черепах. Еще немцы носят высокие сапоги. Так что, если увидите немцев в черных сапогах по колено, со всех ног бегите в противоположную от них сторону. Вам понятно?

Дети по очереди кивнули, наконец Реми остановил взгляд на Еве.

– Когда вы окажетесь в Швейцарии, вам придется оставаться там до тех пор, пока не закончится война. В этой стране вы будете в безопасности. Вам больше нечего будет бояться. – Он адресовал эти слова всем, однако Ева слышала в них предостережение, касающееся ее лично. Она поступит очень глупо, если покинет спокойное нейтральное государство и вернется во Францию. – Я приеду и отыщу тебя, как только смогу, – закончил он, и на этот раз Ева уже не сомневалась, что он обращается именно к ней. Она кивнула, проглотив комок в горле. Ей все еще не верилось, что через несколько минут они снова расстанутся и она может никогда его больше не увидеть.

– Ну, я пошел, – сказал священник. – Ждите моего сигнала. Удачи всем вам. Да хранит вас Господь. – С этими словами он удалился, оставив детей с Реми и Евой. Они не проронили ни слова, и тишину нарушало лишь потрескивание поленьев в камине. Несколько минут спустя Реми скомандовал детям:

– Идемте. – Подождем у дверей дома отца Буисони. Приготовьтесь, когда он подаст знак, – вам придется бежать.

– Мне страшно, – прошептала Жаклин.

Реми наклонился к ней и сказал твердым голосом:

– С вами ничего не случится. Мы поможем вам благополучно перебраться через границу. Когда вы окажетесь в Швейцарии, то будете свободны. Не бегите все вместе, разделитесь на пары, на случай, если кого-то из вас обнаружат. Ваша «мама» будет бежать следом за вами. Обратитесь к первому же швейцарскому солдату, которого встретите, и попросите его о помощи.

Девочка кивнула и, хотя вид у нее был не особенно уверенный, позволила Еве взять себя за руку и вывести из дома вместе с остальными. Едва они вышли на крыльцо дома священника, как тьма окутала их, а ледяной воздух обжег лица. Но, по крайней мере, ветер стих.

– Я ничего не вижу, – прошептала Ева Реми, когда тот взял ее за свободную руку.

– Глаза постепенно привыкнут, – ответил он. – И помни, я рядом с тобой.

Он был прав: к тому моменту, когда священник появился в конце тропинки и махнул им рукой, Ева уже могла рассмотреть очертания предметов в темноте. Она побежала в сторону границы, очень медленно, чтобы дети не отстали. Впереди несколько фонарей около забора с колючей проволокой освещали им путь.

Мимо них прошел священник, но он не проронил ни слова, а когда они оказались около асфальтированной дороги, Реми прошептал:

– Прячьтесь в канаве. Вскоре вы услышите шаги солдат. Задержите дыхание. Я скажу вам, когда можно будет выбраться.

Сердце Евы бешено колотилось, пока она выполняла его распоряжение и помогала детям забиться в укрытие, затем и сама распласталась на холодной земле в неглубокой придорожной канаве. Маленькая девочка начала всхлипывать, и Ева прижала ее к себе, пытаясь успокоить. Тихие детские рыдания смолкли в тот момент, когда рядом послышался хруст снега и гравия под тяжелыми сапогами.

Все шестеро лежали тихо и неподвижно, а звук шагов, все приближаясь, громко разносился в ночном воздухе. Затем послышался смех, несколько слов по-немецки, опять смех, и шаги солдат стали постепенно стихать в противоположном направлении. Наконец все снова смолкло, и Реми прошептал:

– Пора.

Все поднялись.

– Только тихо, – напомнил он им, когда они побежали к колючей проволоке, стараясь двигаться как можно бесшумнее. Оказавшись у забора, где от Швейцарии их отделяло всего несколько сантиметров металла, Ева вдруг поняла, что прохода нет.

– Но как?.. – спросила она, однако Реми уже обогнал их и уверенным жестом приподнял ограждение так, чтобы они смогли пролезть под ним.

– Мы давно уже разрезали проволоку, – шепотом объяснил он ей. – Просто чудо, что они до сих пор этого не заметили. – А потом обратился к детям: – Лезьте сюда. Бегите к безопасности и свободе!

Жорж – самый старший из мальчиков – пролез первым. Когда Дидье последовал за ним, Ева в изумлении наблюдала, как Жорж помог ему проползти под проволокой, потом поднял его и вместе с ним бросился бежать. Третий мальчик, Морис, также перебрался и подождал, пока Жаклин окажется по другую сторону от забора.

– Я позабочусь о ней, – сказал он Еве и Реми. – Спасибо вам за все!

Они побежали вдвоем – две маленькие фигурки, пробирающиеся через темную ночь к огням швейцарской деревушки где-то далеко впереди.

– Тебе тоже пора, – сказал Реми и крепко сжал Еве руку. – Быстрее, пока немцы с нашей стороны границы не заметили нас и детей.

Ева повернулась к нему. Еще минуту назад она была готова последовать за детьми, несмотря на охватившее ее чувство утраты. Однако сейчас она ясно поняла, что сегодня ночью не перейдет в Швейцарию. И это было ее окончательное решение.

– Я не могу.

– Ева, ты должна. – Ева видела лицо Реми совсем близко, во мраке его глаза казались темными и взволнованными. – Это твой шанс.

– Знаю. – Она медленно и нежно поцеловала его. Реми не отпрянул от нее, и Ева уже не сомневалась: он все понял. Она не могла уйти, а он не мог ее отпустить, хотя они оба отдавали себе отчет, что перебраться по ту сторону колючей проволоки было для нее сейчас единственно верным шагом.

– Ты уверена? – спросил Реми, когда Ева, тяжело дыша, отстранилась от него.

– Да.

– Тогда нужно действовать очень быстро. Я остановлюсь в доме на окраине города, а потом отправлюсь в леса около Ориньона.

– Ты не вернешься в дом священника?

– Нет, слишком опасно. Пойдем. – Он взял ее за руку. Ева в последний раз посмотрела в сторону Швейцарии и мысленно помолилась о том, чтобы дети поскорее оказались в безопасности, а затем вновь окунулась во мрак Франции.

Конспиративная квартира находилась в маленьком каменном доме на окраине города. Всего в пятнадцати минутах быстрой ходьбы от того места, где разрезанный забор из колючей проволоки давал беглецам надежду на спасение. Они шли молча, Реми крепко держал ее за руку, и Еве было приятно чувствовать тяжесть его ладони. Сегодня ночью она своими глазами увидела то будущее, которое стало возможным благодаря ее работе по подделке документов.

Реми отпер дверь ключом, в доме было сумрачно и холодно. Едва дверь закрылась и они оказались в кромешной тьме, он притянул ее к себе и прижался губами к ее губам, его руки обхватили ее лицо, запутались в волосах, а затем заскользили по ее телу.

– Ты не должна была оставаться, – говорил он в перерывах между жадными поцелуями. – Тебе нельзя здесь находиться.

– Но…

– И я рад, что ты так поступила, Ева, – сказал Реми, снова прижимая ее к себе и продолжая целовать. – Я люблю тебя.

Он впервые сказал ей эти слова, и они окончательно разбили ей сердце.

– Я тоже тебя люблю, – проговорила она.

Холодными руками он обхватил ее лицо, а затем провел большими пальцами по шее до впадин возле ключиц. Их губы снова встретились, и по ее телу пробежала дрожь.

– Да ты замерзла, – сказал он, отстраняясь. – Давай разведем огонь.

– Я не хочу отпускать тебя, – возразила она.

– Но я хочу видеть твои глаза, Ева. Нам нужен свет. Я обещаю, что никуда не уйду. На кухне должна быть еда, отец Буисони обычно оставляет там немного.

Еве не хотелось уступать Реми, но она понимала, что он прав: в доме было ужасно холодно и она едва видела его в темноте. Она сняла ботинки и пошла на кухню поискать там чего-нибудь съестного, пока Реми складывал поленья в камин. На столике рядом с горелкой стояла бутылка красного вина, лежали буханка хлеба, кусок сыра и написанная от руки записка: «Да хранит вас Господь». Взглянув на это достаточно щедрое угощение, Ева поняла, что отец Буисони раньше нее догадался о том, что она, скорее всего, вернется сюда вместе с Реми. И она надеялась, что эта записка благословляла их.

Когда Ева вернулась в комнату, Реми ворошил кочергой поленья в камине, чтобы они лучше разгорелись; его пальто висело на спинке стула. Он повернулся к ней и улыбнулся, когда она подняла руки, в одной из которых была бутылка вина, а в другой – хлеб с сыром.

– Я вижу, отец Буисони позаботился о нас, – отметил он.

– Как думаешь, он не осуждает нас за то, что мы решили провести ночь вместе? – спросила Ева. В конце концов, этот человек был священником.

– Мне кажется, он понимает, когда люди любят друг друга, – ответил Реми. Он отложил железную кочергу, подошел к Еве, взял у нее вино и еду и поставил все это на маленький деревянный столик в углу. Затем, когда пламя в камине стало потрескивать и согревать комнату, он снял с плеч Евы пальто и осторожно стянул через голову платье, так что теперь она стояла перед ним в одном белье. На мгновение он слегка отстранился и окинул ее взглядом блестящих глаз, а затем прижался губами к ее губам. На этот раз его поцелуй был полон страсти и желания, и она ответила на него, в то время как пальцы расстегивали его ремень и пуговицы на рубашке.

Они занялись любовью сразу же, без промедлений. Острая боль, которую Ева испытала в самом начале, вскоре стихла, утонула в водовороте ощущений: от прикосновений тела Реми, запаха древесного дымка, наполнившего комнату, их горячего дыхания в холодном воздухе. Затем они уютно расположились около камина, закутавшись в одеяла, распили бутылку вина, жадно проглотили хлеб с сыром. И снова занялись любовью. На этот раз поцелуи Реми были еще более страстными и медленными, они долго ласкали друг друга, наслаждаясь каждым мгновением. Когда все закончилось, Ева, раскрасневшаяся и счастливая, легла на его обнаженную грудь и Реми поцеловал ее в макушку.

– Ева, завтра ты должна уйти, – тихо проговорил он. – Тебе необходимо перебраться через границу в Швейцарию. Я не прощу себя, если с тобой что-нибудь случится.

– Могу я остаться с тобой? – спросила она и вздохнула, когда он провел рукой по ее спутавшимся волосам.

– Милая, ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Но после войны я приеду к тебе.

– Как ты меня найдешь?

На какое-то время в комнате повисла пауза, но его руки продолжали ласкать Еву, и ее это успокаивало.

– Назови место, которое имеет для тебя особенное значение.

Она закрыла глаза, вдохнула запах его тела, от которого пахло мускусом, солью и сосной.

– Библиотека Мазарини в Париже, – сказала она. – Когда я была маленькой, раз в неделю отец приводил меня туда. Он чинил пишущие машинки для разных библиотек, до того как устроился работать в префектуру полиции; но библиотеку Мазарини я особенно любила. Я сидела на ступенях, ждала его и фантазировала, мечтала о принцах, принцессах и далеких королевствах. – Она тихо засмеялась: – Знаешь, я даже представляла себе, что однажды выйду замуж за принца на ступеньках этой библиотеки.

– Библиотека Мазарини, – повторил Реми.

– Она находится в здании Института Франции на левом берегу Сены.

Реми усмехнулся и снова поцеловал ее в макушку.

– Я знаю. Я тоже играл на ее ступеньках, когда был маленьким. Мы с мамой переходили через мост Искусств, а потом она оставляла меня на лестнице и шла в библиотеку читать. «Никуда не уходи отсюда, Реми, – говорила она мне. – На свете есть очень плохие люди». И я оставался там, воображал, что я – рыцарь, который сражается с врагами, пришедшими украсть книги.

Ева села и в недоумении посмотрела на него:

– Как думаешь, я могла тебя там видеть?

– Все может быть. Я приходил туда несколько лет подряд, пока мама не умерла. Это случилось летом, мне тогда было двенадцать. После этого я туда не возвращался.

– Когда папа начал работать в префектуре, я тоже перестала приходить туда. – Ева покачала головой и снова легла ему на грудь. Быть может, принц, о котором она так часто мечтала в детстве, находился тогда совсем близко? Такое удивительное совпадение скорее не случайность, а знак судьбы. Ева удовлетворенно вздохнула: – Как грустно, что ты потерял мать в столь юном возрасте, Реми. Ты никогда мне о ней не рассказывал.

– Я всегда думал, что от воспоминаний меньше боли, если запрятать их глубоко в себе. Но, возможно, я ошибался. Сейчас мне кажется, что боль стихает, когда ты делишься ею.

Глаза у Евы наполнились слезами. Она кивнула:

– Ты всегда можешь делиться со мной.

– Да, теперь знаю. – Реми снова поцеловал ее в голову. – А давай, когда война закончится, мы снова придем туда? К библиотеке Мазарини?

Она улыбнулась, прижимаясь к его груди:

– Париж опять станет прежним, и никто уже не будет глазеть на меня только потому, что я – еврейка. Просто два обычных человека встретятся на лестнице около библиотеки.

Они снова замолчали, веки Евы начали тяжелеть. Она уже почти задремала, когда Реми вдруг опять заговорил:

– Ты сказала, что мечтала выйти там замуж.

– Знаю, звучит глупо.

– Вовсе нет. – Реми подождал, пока Ева поднимет на него глаза. – А что, если мы так и сделаем?

– Что сделаем?

– Поженимся. На лестнице библиотеки Мазарини.

– Реми, я… – но Ева не смогла закончить фразу. Она закрыла глаза, чувствуя, как разрывается ее сердце. Ей очень хотелось выйти за него, она ничего еще так сильно в жизни не желала. Но что ей делать с мамусей – женщиной, которая значила для нее все и которая все потеряла? Она никогда бы не простила Еву, если бы поняла, что та отвернулась от иудаизма. Но и сказать «нет» Ева тоже не могла, в конце концов, решение должна принимать она, а не мать. Ужасно жить, все время оглядываясь на чужие предрассудки. Она не знала, какой ей дать ответ.

Ева открыла глаза и увидела, как Реми наблюдает за ней, и по выражению его лица поняла, что он догадался о ее мыслях.

– Твоя мать, – тихо сказал он, – она, конечно, не одобрит.

– Это не имеет значения, – сказала Ева и вытерла скользившую по щеке слезу.

– Еще как имеет, – нежно возразил он и поцеловал ее в лоб. – Семья – это все, а сейчас твоя семья разрушена.

– Однажды она поймет. Сейчас она просто зла, зла и напугана. И очень сильно тоскует по папе…

– Ее невозможно в этом винить. – Реми погладил Еву по волосам. – Она боится, что ты полюбишь человека, который окажется другим, не таким, как ты, другой веры, и тогда она лишится и тебя.

– Но это неправда. Она никогда не потеряет меня. Я постараюсь переубедить ее. Реми, мы с тобой обрели друг друга – на то была воля свыше.

– Тогда будем верить в то, что она поможет нам снова соединиться. – Он глубоко вздохнул. – Как бы я ни любил тебя, я не могу просить тебя провести со мной всю свою жизнь, пока твоя мать не поймет.

– Но, Реми…

– Если мы так много друг для друга значим, тогда у нас еще масса времени. Но я не хочу, чтобы из-за меня ты потеряла последнего родного человека. Я слишком тебя люблю, чтобы так поступить.

– Я тоже тебя люблю. – Ева чувствовала, как в темноте слезы катились по ее лицу и падали на грудь Реми. – Прости меня, Реми, прости, но я такая слабая.

– Ева – ты самый сильный человек изо всех, кого я знаю, и даже теперь у тебя хватает сил совершать правильные поступки, пускай они и разбивают тебе сердце.

И хотя Ева согласилась с его словами, она понимала, что будет сожалеть об этом мгновении до конца своих дней.

– Я поговорю с ней, как только она окажется в Швейцарии. Постараюсь убедить ее. Я просто не могу бросить мать, ведь тогда все ее обвинения окажутся справедливыми. И я превращусь в того человека, которого она так боялась увидеть во мне. Я никогда не прощу себя, если причиню ей такую боль.

Реми осторожно взял ее за подбородок и заглянул в глаза:

– Знаю, милая.

– Но ты ведь все равно вернешься ко мне? После войны?

– Разумеется. Мы встретимся на лестнице библиотеки Мазарини и будем жить долго и счастливо.

– Ani l’dodi v’Dodi li, – прошептала она.

– Что это значит?

– Перевожу с иврита: «Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне». Это из Шир аШирим, или Песни песней. Так… так говорят друг другу люди, когда женятся и обещают всегда быть вместе.

Реми улыбнулся ей:

– В таком случае: Аni l’dodi v’Dodi li. – Он наклонился и поцеловал ее, но поцелуй был таким легким, словно он уже покинул ее.

И хотя внутри у нее все сжималось от неуверенности, а огонь в камине начал гаснуть и в доме стало темно и холодно, сон в конце концов сморил Еву. Сказалась усталость последних дней и радость от воссоединения с Реми. А он продолжал гладить ее по волосам, пока она окончательно не уснула.

Глава 28

Еве снилось, что она стоит на ступеньках библиотеки Мазарини в белом платье и ждет жениха, но того все нет и нет. В момент резкого пробуждения ее лицо было залито слезами. Прошло несколько секунд, прежде чем она осознала, что она не в Париже, ее никто не бросал у алтаря и Реми все еще рядом с ней.

Но, заморгав от утренних лучей солнца, проникавших сквозь жалюзи на окнах маленького дома, она поняла, что в комнате холодно, огонь в камине погас, а Реми все-таки исчез.

Ева вскочила с бешено бьющимся сердцем, но на кухне и в ванной никого не оказалось. Она решила, что Реми вышел продышаться, и открыла входную дверь. Ледяной воздух ударил ей в лицо. Сад тоже был пуст, а на ступенях ровным слоем лежал только что выпавший снег. Значит, он ушел несколько часов назад, раз его следы успело замести.

Ева совсем замерзла, она закрыла дверь и вернулась в дом. Тут-то она и заметила листок бумаги на маленьком деревянном столике, рядом с которым спала в эту ночь. Письмо было адресовано ей, и, когда она начала его читать, последняя надежда растаяла в один миг.

Дорогая Ева!

Рядом с тобой я поверил, что чудо возможно, я буду хранить в сердце, как сокровище, ночь, которую мы провели вместе, и ждать новой встречи. Я очень надеюсь, что мы дождемся перемен к лучшему.

Любимая, сегодня вечером ты должна отправиться в Швейцарию. Для тебя это единственный шанс выжить, а ты должна жить, Ева. Не сдавайся. Я сказал отцу Буисони, чтобы он дождался тебя; когда стемнеет, возвращайся в его дом, он поможет тебе перебраться через границу.

Ева, ты должна знать, что я люблю тебя и буду любить до конца дней.

Я принадлежу возлюбленной моей, а возлюбленная моя – мне.

Реми

Ева дважды перечитала письмо, и слезы катились по ее щекам. Реми оставил ее и ушел посреди холодной ночи, потому что знал, что ей не хватит сил исполнить свое обещание о вечной любви, и мысль эта ранила ее до глубины души. Она сама во всем виновата, знала ведь, что поступает неправильно. В конце концов, ее мать смотрела на жизнь через призму своего гнева и горечи утраты. Но почему Ева позволила точке зрения матери определять ее жизнь? Ее будущее?

И что, если Реми никогда не вернется? Если он не переживет следующие месяцы? Или сама Ева погибнет? И не сможет исправить свою ошибку и дать ему единственно честный ответ – да? Сказать, что любит его всем сердцем.

Но тут Еву осенило. Автобус до Анси вряд ли уедет в такую рань. Возможно, Реми пока еще в городе, и у нее хватит времени, чтобы найти его, загладить свою вину, объяснить, что он – самое важное, что у нее есть в жизни, она с радостью выйдет за него замуж и сможет убедить мать в правильности своего выбора?

Ева накинула пальто и поспешно покинула дом, пока не успела передумать. Хотя сомнения все же закрались в ее душу, когда она с трудом пробиралась сквозь сугробы только что выпавшего снега. Не подвергнет ли она жизнь священника риску, если появится на пороге его дома посреди ясного дня? Она внезапно остановилась и задумалась, но через несколько секунд снова пошла вперед. Ей нужно была найти Реми во что бы то ни стало.

Из трубы дома священника валил дымок, а в окнах горел свет, значит, он уже проснулся. Может, Реми там? Ева быстро прочитала молитву и, глубоко вздохнув, постучала.

Отец Буисони открыл дверь через минуту и удивленно посмотрел на Еву. Он несколько раз недоуменно моргнул, потом взял ее за руку и, не говоря ни слова, затащил в дом, закрыв за ней дверь.

– Вы должны были прийти, когда стемнеет. – Его голос был мягким, совсем не сердитым.

– Извините. Мне нужно видеть Реми.

– Мне жаль, моя дорогая, но он уже уехал.

– Он был здесь утром?

Священник кивнул:

– Он выехал еще до рассвета вместе с одним из участников Сопротивления, который отвез его в Лион.

Внутри у Евы все оборвалось. Она опоздала. Ее глаза наполнились слезами, и она быстро стерла их, однако от священника это не укрылось. Он заключил ее в объятия, и она несколько секунд всхлипывала у него на плече, пока не собралась наконец с духом.

– Простите, – проговорила она, – мне не следовало приходить.

– Ева, я рад, что вы пришли. – Лишь в этот момент она заметила, каким мрачным было его лицо. – Боюсь, у меня есть новости. Я получил их через час после отъезда Реми.

– Новости?

Он вздохнул.

– Пойдемте со мной. – Он повел Еву к уже приставленной к чердаку лестнице. – У нас гости. – Он жестом указал на лестницу и проследовал за Евой наверх.

Еве потребовалось несколько секунд, чтобы ее глаза привыкли к темноте, но, когда она увидела, кто перед ней, то не смогла сдержать изумленного вздоха. В углу стояла мадам Трентиньян – булочница из Ориньона. Ее волосы спутались, рукав блузки порвался, а глаза были красными.

– Мадам? – воскликнула Ева. – Что вы здесь делаете? Что случилось?

– Ох, Ева! – Мадам Трентиньян наклонилась к Еве и неуклюже обняла ее. – С Ориньоном все кончено.

– Что?

– Там начались аресты… – Ее голос сорвался в рыдания, но она тут же взяла себя в руки. – Пришли немцы. Арестовали многих из нас. Мадам Барбье. Мадам Травер. Мадам Нуаро. Всех.

У Евы холодок пробежал по спине.

– А как отец Клеман?

Мадам Трентиньян покачала головой.

– Когда я уходила, с ним было все в порядке. Это он рассказал мне, как сюда добраться, и настоял на том, чтобы я бежала из города. – Она запнулась и отвела взгляд. – Вашу мать тоже арестовали, Ева.

– Мою мать? Нет, нет, этого не может быть. Она ведь не была во всем этом замешана!

Одинокая слеза покатилась по щеке булочницы.

– Немцы искали вас, Ева, а когда ваша мать не сказала им, где вы, они ее забрали.

– Нет, нет, нет. Она… – Ева не смогла закончить фразу.

– Когда я уходила, она была жива, – быстро ответила мадам Трентиньян. – Но, думаю, ее отвезли в тюрьму в Клютье. И, боюсь, им известно, кто она на самом деле.

Внутри у Евы все похолодело.

– Но откуда?

Мадам Трентиньян в ответ только покачала головой.

Священник положил руку на плечо Евы, пытаясь утешить ее:

– Ева, я помолюсь за нее. Мы все будем молиться.

– Но… – У Евы кружилась голова. – Я… я должна вернуться.

Мадам Трентиньян и отец Буисони переглянулись.

– Вам нельзя, – твердым голосом возразила мадам Трентиньян. – Им известно, кто вы такая. Они вас ищут. И казнят, если найдут, Ева.

– Я не могу бросить свою мать.

– Предоставьте это подполью, – сказал отец Буисони. – Они сделают все, что в их силах.

Но Ева понимала, что у скрывавшихся в лесах партизан есть дела поважнее, чем спасение из тюрьмы женщины средних лет, не представлявшей для них особой ценности. Ей нужно ехать туда, иначе ее мать погибнет. Ева с трудом подавила рыдания.

– Нет, – сказала она, когда снова смогла дышать. – Я должна все исправить.

– Вы не виноваты в том, что случилось с вашей матерью.

– Конечно, виновата! Если бы я не стала всем этим заниматься, мы бы с ней уже полтора года спокойно жили в Швейцарии.

– Если вы вернетесь, вас точно убьют, – мягко заметила мадам Трентиньян. – Неужели вы хотите сыграть им на руку?

Ева молча посмотрела на нее, и ее сердце забилось от страха. Булочница права, но какие у нее оставались варианты? Она никогда не простит себя за то, что сделанный ею выбор привел ее мать к гибели. Она никак не могла помешать аресту отца. Но еще был шанс спасти мамусю, если только Ева вернется.

– Я должна ехать, – тихо сказала она, приняв окончательное решение и повернувшись к священнику.

Он с сомнением посмотрел на нее, но затем кивнул:

– Тогда поспешите. Автобус до Аннемаса отходит через полчаса.

– Спасибо вам, отец Буисони.

– Не надо меня благодарить. Боюсь, я посылаю вас на верную смерть. – Он вздохнул: – Да поможет вам Господь, Ева. Я буду неустанно молиться за вас.

На следующий день ближе к полудню Ева вернулась в Ориньон. Она добралась из Аннемаса до Лиона на поезде, потом провела ночь на вокзале, дрожа от холода, затем на поезде доехала до Клермон-Феррана и дальше на автобусе до Ориньона. Там она сразу же бросилась в церковь, где и обнаружила отца Клемана. Он стоял возле алтаря, а вокруг валялись поломанные и разбитые скамьи. Он обернулся и уставился на Еву округлившимися от удивления глазами.

– Ты ведь должна быть в Швейцарии! – воскликнул он. В помятой и сбившейся сутане, на лице – синяк, он направился к Еве, не сводя с нее недоуменного взгляда: – Боже мой, Ева, что ты здесь делаешь? Тут небезопасно. Ты разве не в курсе?

– Моя мама… – с трудом выдавила она из себя. Его взгляд потеплел, он приблизился к ней, развел руки в стороны, и она бросилась в его объятия. – Отец Клеман, что произошло? – спросила она сквозь рыдания. – Где она? Ей нужна моя помощь.

– Пойдем, моя дорогая, – сказал он, отпуская ее и оглядываясь по сторонам. – Находиться здесь сейчас слишком рискованно. Меня пока не арестовали, но, боюсь, только потому, что они надеются на твое возвращение, думают, что я выведу их на тебя.

Ева вытерла слезы.

– Они разрушили церковь…

– Нет, Ева, не разрушили. Церковь будет стоять до тех пор, пока есть Господь. Не забывай об этом. А теперь скорее уходи через черный ход и отправляйся в школу, где ты в первый раз встретилась с Фоконом. Помнишь?

– Да.

– Чуть позже я тоже туда приду. Но будь осторожна – за тобой могут следить.

Ева тихонько покинула церковь через черный ход. В утреннем воздухе стояла тишина, и она не слышала, чтобы у нее за спиной хрустел снег под чьими-либо осторожными шагами. На всякий случай Ева выбрала обходной путь. Свернув за угол школы, она подошла к двери, вполне уверенная, что ее никто не видел.

Внутри было холодно и темно, школа давно опустела: все ученики и учителя покинули эти стены. Здесь явно прошел обыск, после того как Ева приходила сюда в последний раз. Перевернутые парты, сброшенные с полок книги, вырванные страницы, разлетевшиеся по темным углам, теперь лежали всеми забытые и никому не нужные. В этом месте царила зловещая потусторонняя атмосфера. Жалюзи были опущены, но свет пробивался через дыры и порезы, и всякий раз, когда в оконных рамах начинал свистеть ветер, жалюзи шевелились и по комнате пробегали призрачные тени. Одно из окон оказалось разбитым, и через него проникал морозный воздух.

Ева присела на корточки в углу рядом с доской, прижалась к стене и вдруг поймала себя на мысли, что очень уж она похожа на подсадную утку. Время шло, и ее тревога усиливалась. Что, если за отцом Клеманом следили? А теперь его арестовали, и за ней тоже придут немцы? Не совершила ли она глупость, что пришла к нему и тем самым подвергла еще большей опасности их обоих?

Вдруг дверь в класс открылась, и на пороге в вихре снега и в свете солнца возник отец Клеман. Он поспешил затворить за собой дверь.

– Ева, – прошептал он, – это я.

Она вышла из тени:

– Отец Клеман, мне страшно! – сказала она и подошла к нему. На них упал луч слабо мерцающего света, и он взял ее за руку:

– Ева, у нас очень мало времени. Ты должна немедленно покинуть Ориньон, пока никто не узнал о твоем возвращении.

– Я не могу уехать без матери.

– Мне тяжело об этом говорить, но, может быть, она погибла.

Ева покачала головой:

– Нет. Нет. Я в это не верю.

– Ева…

– Отец Клеман, что здесь случилось? – перебила она его. – В какой момент все пошло не так?

– Один из нас оказался предателем. Это единственное объяснение. Немцы знали почти обо всех в городе, кто с нами работал.

– Это Эрих?

– Вначале я тоже так думал, но он контактировал только со мной, и я очень осторожно делился с ним сведениями. – Он глубоко вздохнул: – Немцы арестовали Клода Годибера и пытали его. Я уверен, что о нем Эрих ничего не знал, потому и не мог его выдать; они никогда не встречались.

Если немцы добрались до лидера Сопротивления нашего региона, значит, у них был информатор в местной среде, ведь лишь немногие знали, кто он такой и как его найти.

– Годибера казнили?

Священник кивнул со скорбным видом:

– Его повесили на въезде в город в назидание остальным.

Ева сглотнула комок в горле:

– А Эрих? Где он сейчас?

– Думаю, тоже погиб, – с горечью в голосе ответил отец Клеман. – Если немцы выяснили, где искать Годибера, то, скорее всего, они узнали и о том, что Эрих снабжал нас информацией.

– А Фокон? Они схватили Фокона?

– Насколько мне известно, пока нет.

– Значит, нужно его найти. Он сможет помочь моей матери.

– Нет, – быстро и твердо возразил отец Клеман. – Даже если тебе удастся его отыскать, ты можешь привести к нему нацистов. И уничтожить остатки нашей ячейки. Ева, пожалуйста, не делай этого.

– Знаю. Но одна я ничего не смогу сделать. – Она опустила голову. – Я никогда не прощу себя, если из-за меня, из-за моих решений и поступков погибнет моя мать.

– Ева, своими решениями и поступками ты спасала жизнь своей матери. Но теперь нет смысла оглядываться назад, нужно идти вперед. К тому же тебя ищут, и если ты останешься, то погибнешь.

– Но если я уйду, то никогда не смогу примириться с собой. – Она тяжело вздохнула и расправила плечи, глядя ему прямо в глаза. – Я не могу бросить свою мать. Я должна сделать все возможное, чтобы спасти ее.

Отец Клеман долго смотрел на нее, а затем, вздохнув, произнес:

– Да, знаю. Я все надеялся, что ты передумаешь, но теперь понимаю, что такое вряд ли возможно. Но раз так, у меня созрел кое-какой план. Для начала тебе надо найти надежное укрытие, после чего я передам немцам твое условие – что, если они выпустят твою мать, ты сама сдашься им.

– Но ведь они могут арестовать и пытать вас, чтобы выяснить, где я нахожусь.

– Я не исключаю такой вероятности и готов к этому.

– Но даже если они отпустят маму, они ведь могут снова арестовать ее после того, как я окажусь у них в руках?

– У меня есть знакомые в Лионе, которым я доверяю, и их пока еще не арестовали. Мадам Трентиньян смогла благополучно добраться до границы, не так ли? И твоя мать сможет. А чтобы у нас точно все получилось, я постараюсь передать сообщение партизанам, чтобы они отвлекли немецкий патруль и она смогла перейти границу.

– А потом, когда я буду знать, что мама в безопасности, я сдамся немцам?

– Нет, Ева, конечно, нет. Ты убежишь. Поедешь в Швейцарию, доживешь до старости и будешь рассказывать людям о том, что здесь произошло.

– Но если я убегу, то они убьют вас.

– Эти люди считают, что все еще верят в Бога. Они внушили себе, будто исполняют его волю. А я по-прежнему верю, что даже нацист крепко задумается, прежде чем хладнокровно убить католического пастора.

Ева смотрела на него, а мысли путались у нее в голове. Она не могла просить его пожертвовать своей жизнью ради нее и даже ради ее матери. Несчастье, постигшее ее мать, произошло по вине Евы, а значит, она сама должна спасти ее.

– Нет, отец Клеман. Спасибо вам, но нет. Я найду другой способ.

– Похоже, другого просто нет.

– Но разве не вы говорили мне, что Бог открывает перед нами двери, о существовании которых мы порой даже не догадываемся? Я верю, что благодаря мужеству и вере мы можем сделать что угодно.

Священник грустно улыбнулся:

– Боюсь, что иногда этого недостаточно.

– И все же другого выхода я не вижу. Спасибо вам за все. За то, что готовы были рискнуть ради меня жизнью. За то, что спасли меня когда-то. Помогли обрести цель в жизни, найти приют. Но теперь я сама буду сражаться за правое дело. А вы уезжайте в Швейцарию. Живите. Мы с мамой встретимся с вами там при первой же возможности.

По его взгляду Ева поняла – он не верит в ее успех, но понимает, что ради освобождения матери она готова погибнуть.

– Я никуда не уеду, – сказал отец Клеман. – Мое место в Ориньоне, так всегда было и так будет. Бог не оставил меня, и я не оставлю Его. Я сделаю все, что в моих силах, для твоей матери, потому что я, как и ты, не могу больше допускать, чтобы гибли невинные. Это мое решение, и ты здесь ни при чем. Теперь ступай, Ева. Уходи, пока немцы не схватили нас здесь.

Ева крепко обняла его на прощание. Она знала, что, вероятно, в последний раз видит этого человека, священника, который помог ей найти себя в новой страшной жизни. И когда минуту спустя она вышла навстречу морозному дню, то мысленно молилась Богу, чтобы он не оставлял ее, пока она не спасет, в последний раз, еще одну жизнь.

Глава 29

Спустя четыре часа Ева направлялась к зданию небольшой тюрьмы в Клютье, реквизированной немцами. Она понимала, что идет прямо в львиную пасть и зверь при случае легко заглотнет ее заживо, однако другого выхода у нее не было. Она надеялась, что немцы, которые несли там службу, не в курсе, кто она такая, и рассчитывала на то, что ей удастся обмануть их. Она надела на себя как можно больше одежды, чтобы выглядеть полнее и солиднее. Ева в спешке готовила документы, по которым она значилась сорокадевятилетней вдовой, чей муж героически погиб под Верденом в прошлую войну. Этот план казался ей безрассудным, и все же она полагала, что немцы сразу не раскусят ее уловку. Ей достаточно было всего нескольких минут, чтобы выяснить, жива ли ее мать.

«Господи, пожалуйста, – молилась она про себя, ковыляя в сторону тюрьмы. Она горбила спину, приволакивала правую ногу и тяжело опиралась на трость. – Пожалуйста, помоги мне спасти маму. Моя же судьба полностью в твоей власти». Чем ближе она была к цели, тем увереннее себя чувствовала: даже если сегодня ей суждено погибнуть – не страшно. Она всегда верила, что после смерти душа продолжает жить, хотя в иудаизме эта концепция не обозначалась так четко и определенно, как в христианстве. Ведь если после смерти она окажется где-то вроде Райского сада, тогда, может, ей посчастливится снова увидеть отца? А потом, много лет спустя, к ней присоединится и Реми? Она верила, что в загробном мире каждый может заглянуть в душу другого, и тогда Реми наконец-то поймет, какие чувства она к нему испытывала и как сильно сожалеет, что позволила ему уйти.

Если же ей удастся выжить, то она постарается передать ему весточку, скажет, что согласна стать его женой, что всегда только этого хотела – и тогда, и сейчас, и в будущем. После всего случившегося ее мать обязательно поймет, что перед лицом такого страшного зла все различия между иудеями и христианами ничего не значат. Важно лишь, что Реми – хороший человек, а время – слишком драгоценно, чтобы тратить его впустую. «Господи, если ты сохранишь мне жизнь, – обратилась она к Богу, последний раз свернув за угол и выходя на улицу де-Гравено, – я обещаю загладить свою вину перед Реми. Пока еще не поздно, я должна исправить все ошибки».

И тут она увидела это строение – мрачное и грозное даже при свете дня. Возможно, все дело было в игре тени и света, из-за чего кирпичное здание тюрьмы окутывала атмосфера отчаяния.

Собравшись с духом, Ева открыла дверь и вошла; ее сердце тяжело стучало, пока она тащила за собой «больную» ногу. Нижняя часть ее лица была скрыта шарфом, верхнюю она прятала под надвинутой на лоб шляпой. Подойдя к столу, за которым сидел охранник, она с удивлением обнаружила, что это не немец, а французский жандарм. Он перебирал какие-то бумаги, его глаза были красными от усталости, а губы под тонкими усиками плотно сжаты.

Он поднял голову, и в этот момент Ева неожиданно для себя испытала прилив жгучей ненависти. Он был из тех, кто родился на этой земле. Француз, некогда поклявшийся защищать свой народ. Он, по-видимому, забыл, кому присягал, и предпочел переметнуться на сторону захватчиков в надежде получить по окончании войны какой-нибудь влиятельный пост. Ева не сомневалась, что немцы когда-нибудь заплатят за все, что сделали, и была уверена, что в аду найдется местечко и для французов – мужчин и женщин, – которые продали врагу своих братьев и сестер.

Жандарм бросил на нее беглый отсутствующий взгляд:

– Мадам?

Ева глубоко вздохнула, собрав в кулак все свое мужество, и еще сильнее сгорбилась.

– Я пришла, чтобы повидаться с Еленой Моро, – сказала она, стараясь говорить низким, чуть дребезжащим голосом женщины, многое повидавшей на своем веку.

– И что у вас за дело к мадам Моро? – спросил жандарм, в глазах которого наконец-то появилось любопытство. – К тому же это не настоящее имя той грязной еврейки. – Он прищурился и пристально посмотрел на Еву, но она по-прежнему куталась в шарф, а ее шляпа была низко надвинута на лицо и скрывала раскрасневшиеся от гнева щеки. Когда он нагнулся, чтобы получше рассмотреть ее, Ева сильно закашлялась, даже не пытаясь прикрыть ладонью рот. Он резко отпрянул назад и брезгливо ухмыльнулся.

– Меня прислала церковь, – прохрипела она, и, прежде чем жандарм успел спросить, какая именно церковь и для чего прислала, снова закашлялась, низко и надсадно, стараясь, чтобы в сторону жандарма полетело как можно больше слюны. Он посмотрел на нее с отвращением и еще дальше отодвинул свой стул. Ева поняла, что раскусила его, – страх перед туберкулезом оказался сильнее желания выслужиться перед немцами.

– Да, но вы опоздали, – сказал он и вернулся к изучению своих бумаг.

– Опоздала? – спросила Ева, стараясь говорить спокойным голосом.

– Так и есть.

– Значит, ее перевели в другую тюрьму? – Но зачем было отправлять ее мать на восток, если они собирались использовать ее в качестве приманки?

– Перевели? – Жандарм посмотрел на нее с легким недоумением и фыркнул. – Нет, мадам, ее расстреляли. Сегодня утром. – Он поднял вверх правую руку и указательным и большим пальцем изобразил выстрел из пистолета.

Мир для Евы рухнул в одно мгновение. Она слегка покачнулась, у нее перехватило дыхание. Она попыталась сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Она снова согнулась и закашлялась, но сейчас уже больше не притворялась, все тело ее свело судорогой от страшного горя.

– Нет, нет, этого не может быть. Она не сделала ничего дурного.

На лице жандарма появился какой-то намек на подозрение, но затем его взгляд снова стал равнодушным.

– Я слышал, что ее дочь работала на подполье. Но она не выдала ее. – Он слегка откинулся на спинку стула, пытаясь рассмотреть ее лицо, но она наклонила голову, чтобы скрыть слезы. – Вам ничего об этом не известно? Насчет дочери?

– Нет, конечно. – Еве удалось передать возмущение в своем голосе, хотя он немного дрожал. – Но вы уверены, что не путаете ее с кем-то? – В ее душе еще теплилась надежда, что ее мир не превратился сейчас в пепел, но жандарм посмотрел на нее с рассеянным видом.

– Я видел своими глазами. – Он снова откинулся на спинку стула с довольным видом, и Ева поняла, что никогда еще ни к кому не испытывала такой ненависти. Умерла. Этого не может быть.

– Понятно.

Но жандарм еще не закончил свой рассказ. Словно дикий зверь, почуявший запах крови, он внезапно оживился, в его взгляде появился неподдельный интерес.

– А знаете, что самое ужасное?

– Даже не догадываюсь. – Ева почувствовала привкус желчи в горле – горький, обжигающий. Ее затошнило, и на мгновение она представила себе, как вываливает содержимое своего желудка на безупречно чистую форму жандарма. Но она не могла рисковать, нельзя было допустить, чтобы его отвращение к ней сменилось яростью.

– Она до самой смерти защищала свою дочь! – Он грубо рассмеялся, словно рассказывал анекдот своему другу, а не сообщал ужасные новости врагу. – Немец, который отдавал приказ, спросил, не хочет ли она сказать что-нибудь напоследок, и она начала нести всякую чушь о том, как гордится, что у нее такая смелая дочь. – Жандарм покачал головой. – Старая дура. Это ее дочь во всем виновата.

– Да, так и есть. Полностью с вами согласна. – Ева поглубже зарылась подбородком в шарф, пытаясь скрыть текущие по лицу слезы. Ее сердце было разбито. Она никогда себя не простит. – А женщина, которую арестовали вместе с ней? Мадам Барбье?

Жандарм пожал плечами.

– Ее тоже казнили. А чего вы ожидали? Она помогала подполью. Сама виновата.

– Понятно. – Ева чувствовала, что ее голос стал хриплым от отчаяния, но жандарм, похоже, ничего не заметил. – Что ж, тогда я вернусь в церковь. Я помолюсь о мадам Моро и мадам Барбье, однако мне нужно также помогать другим прихожанам.

– Конечно, – сказал жандарм. – Но, возможно, вам стоит рассказать вашим прихожанам о том, что они не должны помогать предателям?

– Несомненно, месье, – ответила Ева дрожащим голосом, – предателям воздастся по заслугам, когда они явятся на суд Божий.

Жандарм довольно кивнул, а Ева еще раз покашляла отрывистым влажным кашлем, чтобы он не вздумал последовать за ней. Еву вырвало среди голых кустов рядом с тюрьмой. Ее выворачивало наизнанку, а снег плавился под слезами, которые стекали с ее лица.

Ей больше нечего было терять.

Немцы забрали у нее отца, а теперь и мать, и Ева знала, что винить в этом она могла только себя. «Она гордилась, что у нее такая смелая дочь», – сказал ей жандарм. Вот только никакая Ева не смелая. Она была напугана и осталась совсем одна. Напрасно она надеялась, что если подавить страх, то все станет иначе. Она насовсем потеряла человека, что подарил ей жизнь. Разве последними словами отца не была просьба позаботиться о матери? Вместо этого она отдала ее на растерзание волкам.

Ева не уберегла отца в Париже, теперь не смогла защитить и мать. Она потеряла родителей, и винить в случившемся ей было некого, кроме самой себя. А еще она ранила Реми, дала ему понять, что не выйдет за него замуж. Кто знает, что с ним случится в опасном, промозглом лесу, прежде чем ей удастся загладить свою вину? Все, что она делала, оказалось бессмысленным: ее мать умерла, считая, что Ева предала свою веру.

Годом ранее в такой же холодный зимний день Реми сказал ей, что хочет внести более весомый вклад в борьбу, которую они вели. Она тогда не поняла его. Ведь они и так делали многое, занимаясь изготовлением поддельных документов. «Кто-то должен сражаться с немцами, Ева, – сказал он тогда. – Никто не будет нас спасать». Его слова напугали ее. Но это произошло еще до того, как умерла ее мать. До того, как ее жизнь разрушилась из-за ее собственной ошибки.

До того, как немцы у нее отняли все.

Еве уже было все равно, выживет она или нет. Она знала, что иногда Жозеф останавливался на ферме за городом, и решила отправиться туда. Она будет осторожна, проверит, нет ли за ней слежки, но она обязана что-то предпринять. Она должна сражаться с чудовищами, которые лишили ее семьи. До сих пор она помогала людям, но не принимала активного участия в боевых действиях, однако больше так не могло продолжаться. Ева жаждала крови и, если понадобится, была готова на коленях умолять Жозефа посодействовать ей в этом. Он мог бы поручиться за нее, отправить в лес к партизанам, сказать им, что она способна на все.

Поездка на автобусе до Ориньона, а затем – путь за город пешком не смогли унять боли в ее сердце. И пока Ева, утопая по щиколотки в снегу, шла по дороге к фермерскому дому, ее душил гнев даже сильнее, чем после посещения тюрьмы. Ева выбрала обходной путь до фермы: долго петляла по городу, зашла в заброшенный магазин, где избавилась от лишней одежды и трости и поплотнее закуталась в шарф, чтобы защититься от ветра, свирепые порывы которого только усилились, когда она вышла из своего временного убежища на маленькой центральной площади Ориньона. Подойдя наконец к дверям фермерского дома, она еще раз оглянулась через плечо – вокруг никого не было.

Ева постучала в дверь, однако ей никто не ответил, и, даже когда она закричала, никто так и не отозвался. Дверь была заперта. Свернув за угол, она подошла к одному из окон с незадернутыми занавесками и осторожно заглянула внутрь – дом выглядел заброшенным. Между рамами поблескивала паутина.

Видимо, семья фермера, которой принадлежал этот дом, покинула его, а может, и их арестовали немцы. Но что, если Жозеф по-прежнему прячется в амбаре, как и в прежние времена? Это было маловероятно, однако Ева понимала, что идти ей больше некуда. Ею овладела паника. Проваливаясь в снег, Ева побрела к покосившемуся старому сараю. Внутри пахло затхлым сеном и прокисшим молоком.

– Эй! – крикнула Ева на случай, если Жозеф спрятался, услышав ее шаги. – Это я! Ева! Пожалуйста, мне нужна помощь!

Наверху послышался какой-то шорох, и Ева подняла голову.

– Жозеф? – крикнула она. – Ответь, это ты?

Ее вопрос повис в воздухе, и в отчаянии она ссутулилась, смирившись со своим окончательным поражением. Шуршали, скорей всего, мыши или другие мелкие создания, которым посчастливилось, спасаясь от суровой зимы, обрести здесь приют, после того как люди покинули это место.

– Пожалуйста, отзовитесь! – Ева предприняла последнюю попытку, хотя понимала, что ее мольбы тщетны. Жозеф давно ушел отсюда, а вместе с ним исчезла для нее и последняя надежда присоединиться к вооруженному сопротивлению.

Она развернулась, чтобы выйти наружу. Слезы вновь потекли у нее по лицу – все теперь казалось ей безнадежным, несбыточным.

Но затем, когда она уже было собиралась шагнуть из амбара на мороз, услышала шепот за своей спиной.

Ева тут же вернулась, внимательно вглядываясь в темноту. Могло ей это показаться? Ведь она так хотела услышать хоть какой-нибудь ответ.

– Ева… – снова послышался шепот, слабый, но отчетливый. Голос доносился с чердака над ее головой. Там кто-то был.

– Жозеф? – крикнула она и быстро взяла узкую лестницу, лежавшую около дальней стены амбара. Когда через несколько секунд Ева поднялась на заваленный сеном чердак, она с трудом подавила крик ужаса. Несколько вязанок были забрызганы кровью, на деревянном полу проступили темные пятна. На чердаке сильно пахло железом, а в углу на правом боку, в неуклюжей позе лежала Женевьева, ее бледно-голубое платье было все в крови. На животе виднелась черная страшная рана.

– О боже, Женевьева! – вскрикнула Ева и бросилась к ней, откинула с лица ее темные, перепачканные кровью волосы.

– Ева, – прошептала Женевьева. Ее веки дрожали, казалось, еще мгновение, и она лишится чувств. Она уставилась на Еву отсутствующим взглядом: – Это действительно ты?

– Да, Женевьева! Что здесь случилось?

Женевьева закашлялась, и у нее в уголке рта появились кровавые пузыри.

– Жерар… – прошептала она.

Ева огляделась по сторонам:

– Ему нужна помощь?

– Нет, Ева. – Она снова закашлялась, и кровь потекла у нее по подбородку. – Это он.

– Что?

– Он… он убил меня.

Женевьева явно бредила.

– Нет, Женевьева. Ты жива.

Женевьева рассмеялась слабым горьким смехом:

– Я умираю, Ева.

– Я позову кого-нибудь на помощь.

– Поздно. – Прокашляла она, выплевывая изо рта кровь. – Жерар – предатель. Это он выдал всех нас.

У Евы дрожь пробежала по телу.

– Нет. Нет, нет, нет. Этого не может быть! Я знаю его уже много лет. Он никогда бы… – она осеклась. – Нет, – повторила она шепотом.

– Он… он сказал мне, что когда в декабре немцы его арестовали, то предложили стать их информатором.

– Но он же еврей!

Женевьева сплюнула кровь, из горла у нее вырвался булькающий звук:

– Он говорил, что ты не собираешься никуда уезжать, и обещал им выдать еврейку, которая подделывает документы в этом регионе, то есть тебя. Он не поверил мне, когда я сказала, что не знаю, куда ты подевалась.

Внутри у Евы все похолодело.

– Он поступил так с тобой из-за меня?

– Ты здесь ни при чем. – Женевьева схватила Еву за руку, ее веки дрожали. – Я сама во всем виновата. – Она судорожно вздохнула, и Ева услышала клокотание в ее легких. – Я… я доверилась не тому человеку.

– Но я тоже верила ему.

– Уходи. Пока он не вернулся.

– Я не могу бросить тебя.

– Для меня все кончено. – Голос Женевьевы совсем ослаб. – Заставь его заплатить за все, что он сделал.

– Но…

– Ева… уходи…

Ева не знала, как ей поступить. Она прижала ладонь к животу Женевьевы и почувствовала, как горячая кровь вытекает из раны. Жозеф выстрелил в нее, а потом оставил здесь умирать в одиночестве медленной ужасной смертью. Но теперь она была не одна. Хотя бы в этом Ева могла ей помочь.

– Я не оставлю тебя, подруга. Я останусь с тобой.

Женевьева была уже слишком слаба, чтобы возразить ей. Она то теряла сознание, то снова приходила в себя, а Ева все это время держала ее за руку и напевала «При свете луны» – колыбельную, которую в детстве Женевьеве пела ее мать.

– Ma chandelle est morte, – пела Ева. – Je n’ai plus de feu. Ouvre-moi ta porte pour l’amour de Dieu[22].

Женевьева постепенно угасала, а Ева спела еще раз, изменив последнюю строчку: «Пожалуйста, открой для нее твою дверь, Господи!» Потом страданиям Женевьевы пришел конец, и она умерла. Ева встала, ее руки были все перепачканы кровью подруги. Направляясь к лестнице, она думала о том, что теперь еще одна невинная жизнь оказалась на ее совести, и у нее появилась еще одна причина не отказываться от борьбы, стремление к которой жгло ей душу.

Ева не знала, куда ей отправиться, единственным местом, которое приходило на ум, была церковь. Она все еще не могла смириться с известием о предательстве – эта новость полностью раздавила ее, наполнила душу чувством смятения и вины. Как Жозеф мог предать их? Предать ее? Но на самом-то деле она никогда толком не знала его, для нее он всегда оставался обаятельным темноволосым красавцем с каменным сердцем. Внутри у нее все кипело от злости: на Жозефа и на себя. Как она могла быть такой слепой, почему так быстро поверила ему только из-за того, что они были знакомы в прошлой жизни?

Она должна предупредить отца Клемана. Но как ей остановить Жозефа, если он уже в городе? У него был пистолет, а у Евы только… что? Ее праведный гнев? Безутешное горе? Этого недостаточно. Она не смогла спасти мать и Женевьеву. Но ее долг – не допустить, чтобы из-за нее погиб священник.

Ева остановилась на минуту лишь для того, чтобы кое-как стереть кровь Женевьевы с рук и лица, затем взяла ее велосипед и отправилась в город. Ей пришлось идти пешком через сугробы, пока она не добралась до расчищенной большой дороги. Тогда она села на велосипед и поехала, солнце медленно опускалось за горизонт, а ее слезы застывали на морозном ветру.

В церкви было темно и тихо, но входная дверь оказалась незапертой. «Это Божий дом, – сказал ей однажды отец Клеман. – Его двери никогда не запираются, чтобы любая душа могла обрести здесь покой». Однако в тот день Ева искала там не покоя, а отца Клемана.

Она заглянула в его кабинет, в исповедальню и в потайную библиотеку, но в церкви никого не было. Беглый осмотр маленького домика позади церкви, где жил отец Клеман, также ничего не принес: дверь оказалась запертой, а окна были темными. Ева вернулась в библиотеку, хотя и понимала, что там она может стать легкой добычей Жозефа, он знал об этом месте и о том, где отец Клеман прятал ключи от библиотеки. Рано или поздно он мог явиться сюда.

Но она должна была кое-что сделать.

В полной тишине Ева зажгла несколько светильников и достала «Книгу утраченных имен», которая стояла на своей полке, не привлекая к себе внимания. Эту книгу Жозеф никогда не заберет у нее; Ева благодарила Бога за то, что поделилась своим секретом только с отцом Клеманом и Реми.

С минуту она смотрела на книгу, которую держала в руках. Коричневая кожа казалась еще более потертой, чем тогда, когда она увидела ее впервые, а корешок – еще сильнее измят. На задней обложке остались два наполовину стертых чернильных пятна и одно такое же – на передней; это были следы от ее пальцев, иногда она брала книгу, недостаточно тщательно вытерев руки от химикатов и чернил. И Ева была последней, кто оставил свои отметки в этой книге. Сколько набожных католиков держали ее в руках за прошедшие два столетия, прежде чем книга попала к ней? Она была напечатана задолго до Французской революции и рождения Наполеона, задолго до того, как Людовику XVI и Марии-Антуанетте отрубили головы во имя свободы, задолго до того, как родители Евы приехали во Францию в надежде обрести здесь свободную жизнь и новые возможности. И вот она оказалась в руках у нее – у благородной еврейки, которая находилась в церкви, ставшей свидетельницей человеческой жестокости и предательства.

С трудом сдерживая слезы, Ева открыла книгу на второй странице – странице Реми. Она точно знала, о чем хотела ему сказать, что она должна была сказать там, в маленьком домике рядом со швейцарской границей несколько дней назад. Дрожащей рукой она поставила маленькую звездочку над буквой «ж» в слове «же», а затем – точку над буквой «е» в слове «выведал». На следующей странице она поставила еще одну точку над «н» в слове «порождения», а на четвертой странице – точку над «и» в слове «их». Она продолжила ставить точки на страницах Реми: шестой, девятой, четырнадцатой, двадцать второй, тридцать пятой и так далее, пока не сказала то, что хотела сказать: «Женись на мне. Я люблю тебя».

Она закрыла книгу после того, как поставила точку над первой буквой «б» на 611-й странице, для последней буквы «я» уже не хватило страниц, но этого уже было достаточно, чтобы передать то, что она хотела сказать. Ева положила книгу на место, и на мгновение ее рука задержалась на корешке. Найдет ли Реми книгу? Узнает ли, что она его любит? Или в конечном счете эта книга ничем не сможет ей помочь?

В этот момент она услышала звук открывающейся двери и отдернула руку от книжной полки. Ева поняла, что опоздала, опоздала во всем. Когда Жозеф вошел в библиотеку, сжимая в руке пистолет, она прижалась спиной к стене. Здесь не было ничего, что помогло бы ей защититься. Ничего, кроме книг. Ева пошарила у себя за спиной и схватилась за корешок тяжелой Библии. Она знала, что Жозеф постарается убить ее, но решила не сдаваться без боя.

– Жозеф, – пробормотала она.

Его лицо исказилось, когда он вошел в эту комнату, где Ева раньше провела столько времени вместе с Реми.

– Ева, а ты еще глупей, чем я думал. Ты вернулась? Сюда, в это место, где я и предполагал тебя найти?

Она глубоко, судорожно вздохнула.

– Я должна была сделать это. – Даже если ей сегодня суждено умереть, Реми узнает, что она любила его.

– Знаешь, Ева Траубе, я никогда не мог тебя понять, даже в Париже, когда ты была ужасно любознательной и вечно сидела, уткнувшись носом в какую-нибудь книжку, как будто для тебя не существовало мира за пределами этих страниц. Ты всегда была белой вороной, не так ли? Но, думаешь, я не замечал, как ты на меня смотрела? Так же, как и все остальные. Если бы я захотел, ты в любую минуту могла бы стать моей.

Она пропустила мимо ушей его слова.

– Жозеф, что ты натворил? С Женевьевой? С моей матерью?

В его ярких голубых глаза на мгновение блеснули слезы, но он отвернулся.

– Я не хотел им зла, Ева. Но я ничего не мог поделать.

– А что ты мог? Как ты только решился на это, мерзавец?!

Он снова повернулся к ней, слез в его глазах больше не было, вместо них там читалась такая стальная решимость, что у Евы по спине пробежал холодок.

– У меня не было выбора. Немцы знали, что я был участником подполья. Меня собирались убить, но я предложил им сделку.

– Так ты сам предложил сотрудничать с немцами?

– Ты бы поступила так же, чтобы спасти себя.

– Нет, Жозеф. Я ни за что бы этого не сделала. Никогда!

Он прищурился:

– Тебе они и не дали бы такого шанса. Ведь ты же еврейка.

– Ты тоже еврей!

Он покачал головой, и на его губах заиграла легкая самоуверенная улыбка.

– Мой отец – католик, а мать – еврейка лишь наполовину. Немцы сказали, что мне повезло: еще одна капля еврейской крови, и я был бы обречен.

– Жозеф, ты в любом случае обречен. Неужели ты думаешь, что, если даже Германия выиграет войну, тебе у них найдется место? Они никогда не забудут о том, что в твоих жилах течет еврейская кровь. А если победит Франция, то тебя казнят как предателя.

– Ты думаешь, что я не все предусмотрел? Немцы обещали мне щедро заплатить, этих денег будет достаточно, чтобы после войны исчезнуть и благополучно дожить до старости. – Выражение его лица стало жестким. – Тем более что к тому моменту не останется никого, кто смог бы рассказать о моих прежних поступках.

Она нервно сглотнула:

– Значит, ты и меня убьешь? Как убил мою мать?

Он изменился в лице.

– Я не хотел, но так вышло. Ева, я переживал за твою мать, правда. Она всегда была добра ко мне. Просто она оказалась не в том месте и не в то время. Они пришли за мадам Барбье, а заодно арестовали и твою мать. Потом они спросили меня, знаю ли я ее. Я хотел все отрицать, но она стала умолять меня помочь ей. Даже назвала мое настоящее имя, старая дура! После этого я уже не мог сказать, будто не знаю ее, к тому же тогда стало ясно, что она – твоя мать. И она отказалась сообщить немцам то, что ей было известно о тебе. Если бы она сказала, где ты находишься, ее бы не казнили, а отправили на восток. Она сама была во всем виновата.

– Она ни в чем не виновата! – Ева проглотила комок в горле. – А Женевьева?

Он сжал челюсти:

– При других обстоятельствах, возможно, у нас и был бы шанс. Но я должен был выяснить, где ты находишься. Ты, Ева, была моим счастливым билетом в новую жизнь. Я уже сдал им Годибера, ты была вторым условием сделки. Если бы я выдал немцам тебя – еврейку, которая участвовала в самой масштабной подделке документов, тогда меня бы оставили в живых. Ты понимаешь, какой непростой выбор стоял передо мной? Женевьева что-то знала, но отказалась мне говорить. Я хотел только припугнуть ее, но она оказалась законченной эгоисткой. Я сказал, что спасу себе жизнь, только если выдам тебя, но она не стала мне помогать.

– И тогда ты выстрелил ей в живот и бросил умирать?

– По правде говоря, мне стыдно, что все так закончилось.

– Ты – чудовище.

Он отвернулся.

– Я знал, что ты не поймешь. Да и чего от тебя ждать? У вас, евреев, нет будущего во Франции. А у меня – есть. И ты, разумеется, отдаешь себе в этом отчет.

Ева чувствовала, как внутри у нее закипает ярость, но напомнила себе – она во что бы то ни стало должна сохранять спокойствие.

– И что будет теперь, Жозеф?

– Ты расскажешь мне о том, чем занималась здесь последний год. Разумеется, я все знаю насчет доставки бумаги – я рассказал немцам о бланках из Алжира, которыми снабжали нас союзники. Но как тебе удавалось делать документы такими достоверными? Я в течение нескольких месяцев пытался выведать это у Годибера и отца Клемана, но они оба были слишком осторожными и ничего мне не сказали. Годибер даже под пытками не выдал своих секретов! И все же – как вы с Реми стирали старые данные? Как у вас получалось так быстро и так хорошо подделывать печати, несмотря на то, что немцы постоянно меняли методы их изготовления и чернила? С какими еще группами вы работали? Ваши контактные лица, кто они? Немцам нужно все это знать, чтобы покончить с другими изготовителями поддельных документов на территории Франции. Если я принесу им эти сведения, мне позволят покинуть Ориньон и начать новую жизнь.

– Ты идиот, если думаешь, что они сдержат свое обещание, Жозеф. Они убьют тебя.

Он покачал головой:

– Ты ничего об этом не знаешь. Ну так что? Доверься мне, тебе же будет легче, если ты расскажешь мне обо всем.

– Почему я тебе, подлому предателю, должна что-то рассказывать?

– Потому что в противном случае я отдам тебя немцам и они выбьют из тебя все сведения. Они будут пытать тебя до тех пор, пока ты не взмолишься о пощаде, пока не попросишь их пристрелить тебя. Ева, я – твой старый друг. Я предпочитаю, чтобы ты упокоилась с миром. Помоги мне, а я помогу тебе.

– Так же, как Женевьеве?

Что-то промелькнуло в глазах Жозефа, какое-то подобие сожаления. Промелькнуло и тут же исчезло.

– Я же сказал тебе, она могла себя спасти. Мы могли бы уехать вместе. Но она любила меня недостаточно сильно. В этом некого винить, кроме нее самой.

– Кроме нее самой? – Ева пришла в такую ярость, что не успела опомниться, как в руке у нее оказалась тяжелая Библия, которую она со всей силы запустила в Жозефа. Он поднял руку, чтобы заслониться от удара, и от неожиданности выстрелил. Пуля просвистела в воздухе так близко от правого плеча Евы, что она это почувствовала. Когда Жозеф снова выпрямился, над его правой бровью появилась тонкая кроваво-красная царапина. Он злобно оскалился. По крайней мере, она смогла задеть его, пусть даже это станет ее последним поступком.

– Ну, Ева, ты пожалеешь об этом, – прорычал он.

Она расправила плечи и вспомнила о матери, об отце, о Реми, обо всех, кого потеряла из-за этой войны.

– Ты даже не представляешь, как много у меня причин для сожаления. Однако я ни капли не раскаиваюсь в том, что рассекла тебе бровь.

Он снова поднял пистолет.

– Расскажи мне о других людях, занимавшихся подделкой документов, иначе я силой заставлю тебя это сделать. Ты даже не представляешь себе, какое мне это доставит удовольствие, глупая ты корова. Ты сдашь мне твоего драгоценного Реми и всех остальных.

– Жозеф, я скорее умру, чем пойду на такое.

– О, ты умрешь, не сомневайся. Вопрос лишь в том, сколько перед этим тебе придется страдать. Если ты сейчас не заговоришь, я сначала прострелю тебе ногу. Ты будешь постепенно истекать кровью, долго и мучительно, пока не умрешь. Я позабочусь об этом.

– Ты заплатишь за это и за все свои подлости. – С этими словами она плюнула в него.

Его лицо помрачнело, глаза, которые когда-то казались ей красивыми, налились бешенством.

– Мне не хочется этого делать, Ева, но ты не оставляешь мне выбора. У тебя десять секунд, чтобы изменить решение, – я даю тебе шанс в память о нашей давней дружбе. Но если ты по-прежнему будешь упрямиться, когда я закончу считать, боюсь, мне придется нажать на спусковой крючок. Ты поняла? Десять, девять, восемь…

– Иди ты к черту, Жозеф!

Пока он считал секунды, Ева закрыла глаза и принялась молиться, но не о том, чтобы Бог сохранил ей жизнь, ведь она знала, что этого не случится.

– …семь, шесть, пять…

Ева просила дать ей сил и стойкости, чтобы никого не выдать, прежде чем она испустит свой последний вздох. Никто больше не должен погибнуть по ее вине; такого она себе не простит.

– …четыре, три, два… – Когда Жозеф закончил считать, Ева зажмурилась, вся сжалась и приготовилась – она не сомневалась, что сейчас испытает ужасную, мучительную боль, которая будет лишь началом пытки.

Затем прогремел выстрел, и он показался ей громким, как взрыв. Стены библиотеки задрожали, а в ушах у Евы зазвенело. Через мгновение она поняла, что не чувствует никакой боли. Неужели он промахнулся? Она распахнула глаза и тут же удивленно раскрыла рот.

На полу перед ней на животе лежал Жозеф, его голова была повернута набок, глаза открыты и остекленели, рот широко разинут, на затылке виднелась кровавая рана от пули.

Над ним стоял Эрих в нацистской форме с еще дымящимся пистолетом в руке. Он посмотрел на Еву.

– Ева, вы должны уходить, – сказал он. – Немедленно. Они уже идут.

Еву всю затрясло, она смотрела на Эриха с ужасом и непониманием:

– Но как?..

– Жозеф выдал и меня. Мое командование знает, что я сотрудничал с подпольем. Мне рассказал об этом друг, и я успел от них ускользнуть, прежде чем меня арестовали. Я пришел предупредить отца Клемана. Но не смог его найти, а вместо этого услышал голос Жозефа и затем выстрел.

– Вы спасли меня.

Он грустно улыбнулся:

– По крайней мере, я совершил хотя бы один поступок, за который мне не будет стыдно, когда я встречусь с Создателем.

– Эрих, о чем вы говорите? Пойдемте со мной, скорее. Мы убежим вместе.

– Для меня уже все кончено. Но не для вас. Ступайте, Ева. Бегите, спасайте свою жизнь. И не переживайте, я отвлеку их хотя бы на несколько минут. Это ваш единственный шанс.

– Эрих…

– Когда-то я пришел на исповедь к отцу Клеману. Я много чего натворил, Ева, и никогда себе этого не прощу. Но теперь я знаю, что в последние минуты спас вас, и это поможет мне немного примириться с собой. Пожалуйста, пусть в моей жизни будет хотя бы один достойный поступок.

Внезапно она поняла, на что он намекал.

– Эрих, нет! – Она протянула к нему руку, но он попятился назад, качая головой.

За дверями церкви послышались голоса, потом еще – на этот раз ближе; кто-то отдавал приказы на немецком.

– Я желаю вам прожить хорошую жизнь, Ева, – прошептал Эрих, а затем сразу же закрыл глаза, приставил дуло пистолета к виску и выстрелил.

Ева едва сдержала крик, когда он упал на пол, но через мгновение поняла, что ей нужно делать. Эриху удалось вызвать замешательство, и она должна была этим воспользоваться для побега. Прежде чем нацисты ворвались в церковь, она выскочила из библиотеки и спряталась под одной из скамей, стараясь не дышать. В тот же момент мимо нее протопала дюжина пар черных сапог – они направлялись к телам Эриха и Жозефа. Ева подождала, пока они все войдут в библиотеку, тихо вылезла из-под скамьи и побежала к задней двери церкви. Она в последний раз посмотрела на фигуру Иисуса, помолилась про себя о душе Эриха и выскочила наружу в холодную ночь.

А затем, как и велел ей Эрих, она устремилась в темноту, спасая свою жизнь.

Глава 30

Шестнадцать месяцев спустя

Июнь 1945

В теплом июньском воздухе над парижским бульваром Распай опускались сумерки. Ева, наверное, уже в сотый раз направлялась к отелю «Лютеция» – высокому снежно-белому зданию, архитектурному шедевру в стиле ар-нуво в квартале Сен-Жермен-де-Пре, служившему когда-то пристанищем для писателей и художников. Во время войны назначение отеля изменилось, здесь разместился штаб немецкой разведки Абвер – больших специалистов в области шпионажа и пыток. Но десять месяцев назад Париж был освобожден, и в апреле здание гранд-отеля обрело новую жизнь – теперь в нем находился центр для спасшихся из немецких концентрационных лагерей.

Ева вернулась в Париж из Швейцарии осенью 1944 года через два месяца после освобождения города. Она бродила по улицам в надежде повстречать кого-нибудь из знакомых по довоенной жизни, кто бы мог ей рассказать, что случилось с ее отцом. Таких людей не оказалось, и она так ничего и не узнала. В ее старой квартире жила теперь незнакомая французская семья, и из старых соседей в доме тоже никого не осталось. Она начала ходить к библиотеке Мазарини и ждала на лестнице в надежде, что туда придет Реми. Однако шли дни, с каждым месяцем становилось все холоднее, и все чаще она думала, что, Реми, скорее всего, не пережил эту войну. Как почти все, кого она знала.

Месье Гужон, старый начальник ее отца, помог ей найти работу на неполный день в мастерской по починке пишущих машинок. Теперь она занималась тем же, чем когда-то ее отец, и могла оплачивать аренду крошечной квартирки в Седьмом округе Парижа. Она пока так и не решилась вернуться в Ориньон, но была уверена, что однажды обязательно поедет туда, когда соберется с силами и когда в разоренной войной стране восстановится железнодорожное сообщение. Ева не знала, уцелели ли отец Клеман, мадам Нуаро и мадам Травер, удалось ли спастись от войны мадам Трентиньян. В глубине души она понимала, что вряд ли для них все кончилось благополучно, но принять эту суровую реальность в тот момент была еще не готова. Пока Ева оставалась в Париже, она представляла себе, что все они живы и здоровы. Кроме того, она обещала Реми встретиться с ним здесь. Отлучись она из Парижа хотя бы на несколько дней, это было бы равносильно признанию, что она потеряла его навсегда.

Весной в город стали возвращаться евреи, которые провели всю войну в концентрационных лагерях на востоке, – изможденные, полуодетые. Те, у кого в войну немцы забрали родных, вглядывались в лица этих ходячих скелетов в надежде отыскать своих близких, которых считали навсегда пропавшими. Когда они только начали прибывать в Париж, для них еще оставалась какая-то надежда. Некоторым из них улыбалась удача, в большинстве же случаев выжившим предстояло узнать, что все, кого они любили, умерли, а в «награду» за свои чудовищные страдания они вновь обретали чувство утраты и отчаяния.

В здании отеля «Лютеция» разместились представители Красного Креста, которые аккуратно вели списки бывших узников, а также тех, кто их разыскивал. Все прибывшие получали паек и временный ночлег, им выдавали по две тысячи франков и купон на новую одежду. Ева прикрепила на табличку драгоценную фотографию отца, под которой написала его имя, и каждый день приходила к отелю. Она надеялась, что кто-нибудь сможет рассказать ей о его судьбе. Она знала, что он умер, она была в этом уверена. Но ей нужно было, чтобы кто-нибудь официально сообщил ей о случившемся, чтобы она смогла закрыть эту главу своей жизни. Надежда, как коварный вор, крала у нее настоящее ради веры в будущее, которое могло никогда уже не наступить.

Сотни людей каждый день проходили бесконечным потоком через двери отеля, и Ева вглядывалась в их лица, постепенно черствея к их слезам, привыкая к запаху запекшейся крови на полосатых лагерных робах бывших заключенных. Для себя она решила приходить сюда до тех пор, пока не найдет ответа.

И вот четвертого июня она наконец его получила. Ева устало смотрела в глаза проходивших мимо нее беженцев, и вдруг услышала, как знакомый голос слабо, едва слышно произнес ее имя. Ее сердце забилось в груди, а когда она обернулась, то увидела лицо человека, который весил не больше пятидесяти килограммов. Его щеки ввалились, кожа обтягивала кости; волосы все поседели, а борода была жидкой и спутанной. Но она узнала его в ту же минуту.

– Татуш? – прошептала она, но побоялась даже прикоснуться к нему – из опасения, что это всего лишь иллюзия, которая растает у нее на глазах?

– Это и правда ты, солнышко? – спросил он, его голос был хриплым, напоминавшим эхо прежнего голоса.

Ева лишь кивнула, а когда он заключил ее в объятия, она заметила, каким хрупким и незнакомым стало его тело, но ничто не могло сравниться с радостным ощущением того, что она вновь обнимает своего, родного человека. Она всхлипнула, уткнувшись в его плечо, а он прижался к ее. Когда же они наконец оторвались друг от друга, она заглянула в его мудрые карие глаза и увидела в них отца, которого всегда знала.

– Где мама? – спросил он ее. – Где твоя мама?

– Ох, татуш. – Ева снова заплакала. – Она умерла. Зимой 1944 года.

Его глаза наполнились слезами:

– А знаешь, я это чувствовал. Я еще оплачу ее, Ева, но сейчас я готов безмерно благодарить Бога за то, что уцелела ты.

– Я… мне так жаль, папа. Лучше бы она осталась в живых, а не я.

– Ох, солнышко, у Бога еще есть на тебя планы. И на всех нас. – Отец стер слезы с ее лица. – А нам нужно идти вперед.

Только через неделю Ева решилась рассказать отцу о том, что случилось с ее матерью. Он заплакал и попытался убедить Еву, что она ни в чем не виновата. Она с ним не соглашалась, а он настаивал, что мамуся гордилась бы ею.

– Она хотела, чтобы ты прожила счастливую жизнь, – говорил отец. – И обрадовалась бы, узнав, что ты выжила.

– Папа, я принесла ей одни только разочарования.

– Это неправда, Ева.

– Нет, правда.

Он молча выслушал ее, когда она рассказала ему о Реми: как она влюбилась в него, несмотря на возражения матери, как мамуся злилась из-за сделанного Евой выбора.

– Я подвела ее, папа, – в отчаянии закончила она. – Если бы я ее послушалась, возможно, она была бы жива.

– Если бы ты ее послушалась, солнышко, ты сама могла бы погибнуть. Ее советы привели бы тебя прямо в лапы Жозефа Пелетье, – возразил он мрачно. – То, что она твоя мать, не означает, что она всегда была права.

– Но если бы я относилась к ней с большим почтением…

– Так ты всегда проявляла почтение и к ней, и ко мне – тем, что стала хорошим человеком. Именно такой мы тебя и воспитали.

Ева закрыла лицо ладонями, а отец погладил ее по спине.

– Ты все еще любишь своего Реми? – спросил он некоторое время спустя.

– Я уверена, что его уже нет в живых, папа.

– Но ведь и обо мне ты так же думала? И вот он я, рядом с тобой. – Он замолчал. – Знаешь, родители твоей матери тоже не хотели выдавать ее за меня.

Ева подняла глаза:

– Правда?

Он улыбнулся:

– Они считали меня слишком бедным и не способным обеспечить ей достойную жизнь. Хотели, чтобы она вышла за человека по имени Симон Лозинский – сына врача. Но этот Лозинский был бездушным человеком, и, если бы твоя мать стала его женой, это разбило бы ей сердце. Мне хочется верить, что годы, которые она провела со мной, были для нее счастливыми.

– Конечно, татуш, конечно.

Он улыбнулся:

– Я хочу сказать, что каждый родитель уверен, будто он знает, что для его ребенка лучше всего. Но мы все смотрим на вещи через призму собственного опыта, и в этом наша ошибка. Иногда мы забываем о том, что дети должны жить своей жизнью.

– А как же религия Реми? Мамуся всегда говорила, что, влюбившись в него, я предаю иудейскую веру, особенно в тот момент, когда она оказалась на грани уничтожения.

– Если ты следуешь зову своего сердца, ты не можешь совершить предательства, – твердо заявил отец. – И в глубине души ты это понимаешь.

Ева ничего ему не ответила, а он наклонился к ней и прошептал на ухо:

– Поезжай, Ева. Возвращайся в Ориньон. Может, там кто-нибудь знает, что с ним случилось. Лишь тогда твоя душа успокоится, а мы все заслужили этот отдых.

– Татуш, ты поедешь со мной?

– Нет, Ева, не могу. – Он вздрогнул. – Меня пугает даже мысль о том, что я снова окажусь в поезде. А ты поезжай. Я буду ждать твоего возвращения.

Через неделю Ева, выйдя из автобуса в Ориньоне, с удивлением обнаружила, что город выглядит точно так же, как и в тот летний день 1942 года, когда они с матерью впервые приехали сюда. На балконах пышно цвели цветы, их аромат наполнял воздух, а золотисто-медовые солнечные лучи и запах хвои оживляли городские улицы. Ева на мгновение закрыла глаза, вздохнула и постаралась представить себе, что мамуся стоит рядом с ней – но ничего у нее не вышло. Ее мать давно уже превратилась в пепел, который развеял ветер.

Церковь Сен-Альбан почти не изменилась. С тех пор как Ева была здесь в последний раз, ее покрасили свежей краской, а деревья вокруг немного подросли. Теперь их ветви свисали над входом, создавая живую арку, и солнечные лучи играли в листве. Ева подошла к двери.

В церкви было тихо, и знакомая статуя Иисуса на кресте возвышалась на прежнем месте.

– Здравствуй, – прошептала она, словно приветствуя старого друга. Скамьи восстановили, церковь внутри заново покрасили и отремонтировали, и все произошедшее здесь когда-то казалось сейчас лишь дурным сном.

Она заглянула в исповедальню и в кабинет пастора за алтарем, но никого там не обнаружила, она оказалась в церкви одна. Ева глубоко вздохнула и остановилась у двери в потайную библиотеку. У нее до сих пор хранился ключ, но когда она вставила его в замок, открыть дверь не смогла. Она повторила попытку, пошевелила ключом, но с тем же результатом. Ее сердце сжалось.

– Ева? – послышался голос за ее спиной. Она резко развернулась и в ту же секунду почувствовала громадное облегчение. Отец Клеман стоял перед ней и смотрел так, словно перед ним возникло волшебное видение.

– Это действительно ты? – спросил он.

Еве тоже показалось, будто она встретила призрака. Он лишь отдаленно напоминал того человека, которого она когда-то знала. Весил килограммов на пятнадцать меньше, светлые волосы стали седыми, а сутана болталась на его худом, как скелет, теле. Но он был здесь, живой, и она с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться от радости.

– Отец Клеман, – прошептала она.

– Ева, это и правда ты. – Он подошел к ней и заключил в объятия. – Я был уверен, что ты погибла.

– Я боялась, что и вы тоже. – Она вдохнула знакомые запахи ладана и сосны. Но был и еще какой-то запах, легкий, едва уловимый, похожий на запах дыма или гари, когда проходишь сквозь пожар. – Что с вами тогда произошло?

Он отстранился от нее, и на его губах появилась легкая улыбка.

– Некоторое время я гостил у немцев в Польше.

– Тяжело это слышать.

Он отмахнулся от ее слов:

– Главное, мне удалось вернуться. Пока я отсутствовал, церковь оставалась закрытой, и я рад, что смог ее отремонтировать перед тем, как она снова открыла двери для прихожан. А что случилось с тобой Ева? Ты добралась до Швейцарии?

Она кивнула и рассказала ему о том, как вернулась в Париж и нашла отца. Затем Ева – сгорая от нетерпения – задала священнику вопрос, который мучил ее с той холодной зимней ночи, когда она находилась так близко от швейцарской границы и свободы.

– Отец Клеман, а что с Реми? Что стало с ним?

Видя, как помрачнело лицо отца Клемана, а его глаза наполнились грустью, она уже знала ответ.

– Ох, Ева, значит, ты ничего не знаешь. – Он взял ее за руку. – Прости, моя дорогая. Реми погиб.

На самом деле она догадывалась об этом, ведь если бы Реми выжил, он приехал бы к ней. Но до этого момента она все еще цеплялась за ускользающую надежду. Она буквально оцепенела, словно в замедленной съемке упала на колени, руки и ноги перестали ее слушаться и обмякли как тряпки. Она чувствовала, как кровь стучит в висках и уголки глаз пощипывает от слез; внезапно у нее перехватило дыхание, а в сердце образовалась мучительная пустота – там, где еще недавно жили надежды на будущее.

– Нет, – наконец прошептала она, судорожно хватая ртом воздух, не в силах унять колотившую ее дрожь. Отец Клеман, присев рядом с ней на корточки, гладил ее по голове, пока она не успокоилась у него на плече. – Но что произошло? – спросила она, когда снова смогла дышать. – Что с ним случилось?

– Он вернулся в Ориньон, – медленно ответил отец Клеман. – Я видел его пару раз около городской площади, но он делал вид, будто мы незнакомы. Позже мне стало известно, что он выслеживал жандарма по фамилии Беснар – человека, который посещал мою церковь, я крестил его детей.

Отец Клеман кивнул и тяжело вздохнул.

– Оказалось, что Беснар выдавал других офицеров, которые поддерживали подполье, доносил на них немецкому командованию. А еще он собирал информацию о семьях некоторых партизан. Реми прислали, чтобы он обезвредил его, прежде чем Беснар успеет еще кому-нибудь причинить вред.

У Евы перехватило дыхание:

– И что дальше?

– Кто-то оповестил Беснара, и, когда Реми пришел к нему, тот встретил его во всеоружии. Насколько мне известно, они подрались около того самого амбара, где погибла Женевьева, и оба погибли.

Ева заплакала:

– Когда это случилось?

– В первую неделю июня 1944 года.

Через четыре месяца после ее бегства. Возможно, если бы она осталась в стране, они с Реми встретились еще раз? И она уберегла бы его от этой ловушки? Убедила бы остаться с ней? Она знала, что эти вопросы будут преследовать ее до конца дней.

– Его… похоронили здесь?

Отец Клеман покачал головой:

– Партизаны сами позаботились о нем, Ева. Они забрали его тело, чтобы немцы не осквернили его. Прости, что говорю тебе об этом. – Помолчав, он добавил: – Но я все равно прочитал о нем заупокойную молитву.

– Думаю, для него это было очень важно. – С минуту Ева молчала, пытаясь представить, каким будет ее мир без Реми. Просто поразительно, что солнце продолжало светить, а Земля совершать свой путь вокруг него, словно ничего не случилось. Известие о том, что он умер больше года назад, казалось ей невероятным.

– Мне очень жаль, Ева. Я знаю, как сильно ты его любила.

– Если бы я сказала, что выйду за него замуж…

– Не надо так, – прервал ее отец Клеман. – Конец был бы точно таким же, дитя мое. Он все равно продолжил бы борьбу. Он считал это своим долгом. И умер героем Франции.

– Герой Франции, – тихо повторила она. – А что стало с остальными? Мадам Нуаро? Мадам Травер?

– Их отправили на восток. И ни одна из них не вернулась.

– А мадам Трентиньян? Она-то хоть выжила?

Он вздохнул:

– К сожалению, ее схватили на границе, когда она пыталась перебраться в Швейцарию. Она умерла в тюрьме.

Ева покачала головой: столько потерь – это просто не укладывалось в ее сознании. Она представила себе Реми, как он стоит около синего амбара, понимая, что, возможно, идет на верную смерть. Узнал ли он о том, что она его любила? Или погиб, считая, что она его отвергла?

– Отец Клеман? Реми возвращался в библиотеку перед тем, как погиб? Он видел «Книгу утраченных имен»?

Лицо священника переменилось:

– К сожалению, этого я не знаю.

– Вы можете открыть мне дверь? Мне нужно увидеть книгу. – Она вдруг осознала, что важнее этого для нее сейчас нет ничего на свете. Прочитал ли Реми ее послание? Оставил ли в ответ свое? – Прошу вас, святой отец.

Но священник так и остался стоять на месте, и лицо его выражало глубокую печаль.

– Ева, библиотека была разграблена нацистами незадолго до гибели Реми. Они понимали, что война проиграна, но перед бегством постарались забрать в Германию все, что только можно. Досталось и некоторым частным домам, и книжному магазину мадам Нуаро, но самые серьезные потери понесла наша библиотека, возможно, потому что они сочли собрание старых религиозных книг особенно ценным.

– Они забрали нашу книгу? «Книгу утраченных имен»? – прошептала Ева.

Он медленно кивнул.

Слезы вновь наполнили ее глаза. Она получила еще один сокрушительный удар. Теперь она не только никогда не увидит Реми, но и не выяснит, узнал ли он перед смертью о том, что она была готова выйти за него замуж. И она не сохранила записи о сотнях детей, чьи имена были изменены и чье прошлое она так отчаянно хотела сберечь. Утрата книги стала для нее крушением всех надежд.

– Я могу остаться ненадолго в библиотеке одна? – спросила она.

– Вернувшись в Ориньон, я поменял замок и запер ее. Мне слишком тяжело входить туда. Я сразу вспоминаю тебя, Женевьеву и Реми, все, что нам удалось сделать, и то, что мы потеряли.

Ева опустила голову:

– Потому я и хочу попрощаться с этим местом.

Отец Клеман кивнул и повел ее к двери в заветную комнату. Он вытащил из кармана сутаны ключ и отпер дверь.

– Я подожду снаружи, – сказал он, сжимая ее плечо. – Можешь находиться там сколько захочешь.

Прошло несколько секунд, прежде чем глаза Евы привыкли к тусклому освещению; она не догадалась попросить у отца Клемана фонарик. Узкие лучи солнечного света, как и прежде, проникали сквозь витражи на окнах, и это знакомое сияние немного утешило Еву.

Но это было, пожалуй, единственное, что осталось здесь прежним. Стол, за которым она работала, исчез, как и стоявшие рядом стулья. Полки почти все опустели, осталось лишь около сотни книг из тех тысяч, что хранились когда-то в этой комнате. Все покрывал толстый слой пыли, из-за чего это место напоминало комнату в замке с привидениями. Ева провела рукой по корешкам уцелевших книг, и у нее от грусти защемило сердце.

Немцы забрали все, что представляло хоть какую-то ценность, оставив только относительно новые книги. Там было несколько молитвенников, вышедших в 1920-е годы, новые издания Библии, а также философские труды, корешки которых так сильно истрепались, что уже утратили товарный вид в смысле ценности. Оставшиеся книги выглядели такими одинокими на полках без своих братьев и сестер, вместе с которыми провели столько лет, что Еве стало ужасно их жалко, хотя она и понимала, что это ее чувство полностью лишено логики.

Она поглаживала книги, разговаривала с ними, прощалась как со старыми друзьями, которые навсегда останутся там, куда она больше не вернется. Но когда Ева дошла до конца ряда знакомых ей Библий, она остановилась – ее пальцы нащупали корешок книги, которой здесь прежде не было.

Ева вытащила ее и посмотрела на обложку. Это было англоязычное издание «Приключений Тома Сойера» – книги, о которой она упоминала в разговорах с Реми через два месяца после приезда в Ориньон, они тогда работали вместе. Реми спросил ее об отце, и она рассказала ему обо всех тех книгах, которые когда-то были красиво расставлены по полкам их домашней библиотеки. «Ты знаешь, – спросила она его, – что “Приключения Тома Сойера” была одной из первых книг, напечатанных автором на пишущей машинке? А еще эту книгу очень любил мой отец. У нас была такая, но мне пришлось оставить ее в старой квартире. Странно, но та книга – одна из немногих вещей, по которым я особенно скучаю».

Ева раскрыла обложку книги, и у нее перехватило дыхание. На титульном листе неровным почерком Реми была оставлена записка.

Для Е.: Я нашел эту книгу в Париже. Когда-нибудь я куплю экземпляр получше. Р.

4 июня 1944

Она прочитала послание один раз, потом – еще и еще, пытаясь отыскать в нем особый смысл, шифр, но это были самые обычные слова, последний дружеский жест от человека, который думал о ней незадолго до смерти. Но не написал ли он для нее послание и в «Книге утраченных имен»? Или он сильно спешил и заглянул сюда лишь для того, чтобы преподнести ей этот последний подарок? И почему он оставил книгу здесь, если знал, что Ева бежала в Швейцарию? Или он догадывался, что она вернется сюда после войны, если, конечно, выживет?

Через несколько часов после того, как она навсегда попрощалась с отцом Клеманом, в поезде на Париж Ева рассеянно листала томик Марка Твена – последнее напоминание о Реми, – и неожиданно ее взгляд упал на страницу одного из абзацев семнадцатой главы. Там стояла отметка – крошечная точка над первой буквой первого слова, которая тут же привлекла ее внимание, ведь точно такие точки они ставили в «Книге утраченных имен».

Сначала одна пара глаз, потом другая последовала за взглядом священника, а потом все присутствующие, охваченные единым порывом, поднялись со своих мест и в изумлении глядели, как три утопленника маршируют по среднему проходу между скамьями: впереди Том, за ним Джо, а сзади смущенный, растерянный Гек, в обвислых лохмотьях. Они все время сидели на пустых хорах, слушая надгробную речь о самих себе![23]

Ева взглянула на страницу, и ее сердце учащенно забилось. Речь шла о том, как Том и его друзья инсценировали свою смерть. Ева совсем забыла данный эпизод, ведь в последний раз она читала эту книгу лет пятнадцать назад. А может, – хотя подобное предположение выглядело чистым безумием, – Реми таким образом пытался сообщить ей, что, если произойдет что-то нехорошее, он поступит точно так же? Не намекал ли он ей, что все еще жив и она не должна оставлять надежду увидеть его?

Но, с другой стороны, если он выжил, то давно бы нашел ее. Они встретились бы на лестнице у библиотеки Мазарини, как мечтали когда-то. В крайнем случае, он вернулся бы в Ориньон и встретился с отцом Клеманом. А эта точка над словом могла быть всего лишь случайной маленькой кляксой или ничего не значащей пометкой, оставленной каким-то незнакомым ей человеком много лет назад. Возможно, в ней не было никакого скрытого смысла.

Но надежда – опасная штука. Она разрасталась в душе Евы, подобно тому как дикорастущие цветы заполоняют поле, и укоренялась в каждом укромном уголке ее сердца, где обитало отчаяние. В конце концов Ева всем сердцем поверила, что Реми мог пережить войну. И снова стала приходить к библиотеке Мазарини, где каждый день тщетно ждала своего принца, все читала и перечитывала абзац из романа Твена и молилась о чуде.

Год спустя в июне 1946-го ее отец слег и стал настойчиво уговаривать ее, чтобы она прекратила мечтать о встрече, которая уже никогда не состоится.

– Ева, прошу тебя, – сказал он, тяжело дыша. Он умирал медленно и мучительно, рак потихоньку проник в его тело и теперь разрушал то, что не смогли уничтожить нацисты. – Перестань горевать, оставь надежду найти своего Реми, иначе ты никогда не сможешь жить своей жизнью.

– Как я могу отречься от него?

– Ох, моя дорогая Ева, он умер. – Отец снова закашлялся, долго и тяжело. – И та книга, которую он тебе оставил, это всего лишь книга. Ты пытаешься поймать призрак. Не такой судьбы я тебе желал. И твоя мать тоже. Я хоть и не знал Реми, Ева, но, думаю, он бы тоже ничего подобного для тебя не захотел.

– А что, если…

– Ева, перестань. Обещай мне, что вернешься к нормальной жизни.

Она держала его руки в своих, когда он покинул ее навсегда и отправился в мир иной. Наклонилась и поцеловала его в лоб, в то время как слезы лились из ее глаз ручьем.

– Обещаю, татуш.

Она осталась совсем одна в целом свете, такой одинокой она никогда еще себя не чувствовала. Ева похоронила отца, а вместе с ним и все надежды на то, что ее несбыточные мечты осуществятся. Она еще раз посетила библиотеку Мазарини солнечным осенним днем, а по дороге домой зашла в кафе «Дё маго» выпить чашку кофе. Там она неожиданно разговорилась с туристом-евреем из Америки, который обожал книги и приехал в Париж, чтобы проследовать по пути Эрнеста Хемингуэя.

Не успела Ева опомниться, как предложила мужчине – тот представился Луисом Абрамсом – показать город, и к концу второго дня, проведенного вместе с ним, поняла, что чувствовала себя замечательно. Она была рада попрактиковаться в английском, а возможность говорить с человеком, который так же, как и она, с пиететом относился к печатному слову, приводила ее в восторг.

В первый раз он поцеловал ее между рядами книжных полок в Библиотеке святой Женевьевы, где она работала. На четвертый день их знакомства, незадолго до своего отъезда, он встал перед ней на одно колено в саду Тюильри и попросил поехать с ним в Соединенные Штаты и стать его женой.

– Я понимаю, мы пока недостаточно хорошо знаем друг друга, – сказал он, – но я до конца своих дней буду стараться сделать тебя счастливой.

Ева увидела в нем человека, который мог стать ей другом, спутником, который разделял ее интересы, понимал ее любовь к книгам. И в этом предложении выйти за него замуж она увидела возможность начать все сначала. Отец был прав, Реми не вернется. К тому же Ева понимала, что здесь, во Франции, она никогда не обретет покоя, тени всех ее прошлых утрат будут неотступно следовать за ней. Она согласилась на предложение и через месяц отправилась на корабле в Америку навстречу новой жизни.

Она смогла полюбить Луиса, хотя никогда не любила его так, как любила Реми. Но главы книг должны быть закончены, а книги по прочтении можно закрыть. Когда несколько лет спустя у нее родился сын, она окончательно преобразилась. Ее ребенок видел в ней лишь тень, отдаленно напоминающую того человека, кем она когда-то была. Ее семья даже не знала о том, что она сражалась за Францию, подделывая документы, чтобы спасти сотни жизней. Не знали они и того, что она однажды полюбила всем сердцем и навсегда.

Ева убеждала себя, что так будет лучше. Прошлое должно остаться в прошлом. Но все эти годы она продолжала любить Реми так же сильно, как и в ту ночь, когда видела его в последний раз. И все эти годы ее волновала судьба «Книги утраченных имен», а также мысль о том, успел ли Реми перед смертью прочитать послание, которое Ева оставила ему на страницах этой книги.

Глава 31

Май 2005

Немецкий библиотекарь Отто Кюн выглядел в точности, как на фотографии в «Нью-Йорк таймс». Мне он сразу понравился: у него добрые глаза, и он почти идеально говорил по-английски.

– Я очень сожалею о том, что сделали немцы, о том, что мы отняли у других народов, – сказал он, когда я представилась ему, и повел меня через библиотеку в свой кабинет. – И я хочу принести свои искренние извинения за то, что мы украли эту книгу, которая так много значила для вас.

Мне хотелось обогнать его, броситься вперед, схватить книгу, открыть ее на странице, которая всегда была моей начиная с 1942 года, но я заставила себя спокойно вздохнуть и замедлить шаг. Совсем скоро я узнаю ответ на свой вопрос, и вполне возможно, что он разобьет мне сердце.

– Сэр, – ответила я, – мы отвечаем лишь за те поступки, которые совершили или не совершили сами. Вам не стоит извиняться передо мной.

– Но все же, – не соглашался он, – это была ужасная трагедия. Здесь так много книг, миссис Абрамс, миллионы. За свою оставшуюся жизнь я не смогу найти всех их владельцев. К тому же владельцы многих книг, которые мы у них отняли, давно умерли. – Он открыл дверь своего кабинета, и тут мое сердце забилось быстрее – посередине его захламленного стола лежала она, моя книга. Я смогу узнать ее где угодно. У меня перехватило горло, стало трудно дышать и говорить.

– Это действительно она, – прошептала я. – Она оказалась здесь спустя столько лет. Это «Книга утраченных имен».

– Ах да, Никола – наш секретарь – упоминал, что вы ее так называете. – Он подошел к столу и взял книгу в руки. – Но почему? И что означает этот шифр в ней? Мне так хочется узнать.

Я собралась с духом:

– Я расскажу вам об этом. Но прошу вас, герр Кюн, могу я сначала взглянуть на книгу? Я так долго ждала этого момента.

– Конечно, конечно. Простите. – Он передал мне книгу, и, казалось, на несколько секунд весь мир вокруг замер. Я просто смотрела на нее и ощущала ее теплую кожаную обложку подушечками пальцев.

Я провела большим пальцем по знакомому позолоченному корешку и дотронулась до потрепанного уголка внизу обложки справа, и в этот момент все воспоминания разом вернулись ко мне. Я чувствовала руку Реми, которая касалась моей руки, лежавшей на этой самой обложке в тот день, когда я впервые увидела его. Я слышала его голос, шептавший мне на ухо, – он звучал как эхо, как фрагмент давно утраченной главы. Прошло больше шестидесяти лет с тех пор, когда я в последний раз видела эту книгу и Реми, но мне казалось, что прошлое снова со мной, здесь, в этой комнате; я совсем растерялась. Сама того не осознавая, я поднесла книгу к губам и поцеловала ее. А подняв глаза, заметила, что Кюн молча наблюдает за мной.

– Простите, – сказала я.

– Прошу вас, не извиняйтесь. Ради таких вот моментов я и живу. Есть нечто магическое в тех мгновениях, когда книги возвращаются к своим законным владельцам.

Я кивнула, а затем медленно, осторожно, пока мое сердце замирало от надежды, которую я считала навсегда похороненной, открыла книгу и пролистала ее до страницы под номером один. Моей страницы. Там, где стояли звездочка над буквой «е» и точка над буквой «в», звездочка над «я» и точка над «в». «Ева Траубе». «Я вернусь к тебе». Я посмотрела на остальные слова в книге, и постепенно меня охватило отчаяние.

Там не было третьей звездочки. Никакого нового послания от Реми.

На всякий случай я взглянула на вторую страницу, страницу Реми, но она выглядела точно так же, как и в тот день, когда я открывала книгу в последний раз. Звездочка над первой на странице буквой «р» и точка над первой буквой «е». Звездочка и точка над двумя первыми буквами фразы «Женись на мне».

«Женись на мне. Я люблю тебя», – написала я свое зашифрованное послание целую жизнь тому назад в надежде, что Реми прочтет его, но теперь я понимала, что этого не произошло. Я закрыла книгу и прижала к груди. Меня затрясло от горя. Реми, любовь всей моей жизни, сошел в могилу, так и не узнав о моих чувствах к нему. Мне никогда этого не исправить и не искупить своей вины. Внезапно мне показалось, что вся моя жизнь после того момента ничего уже не значила.

– Миссис Абрамс? – голос Кюна отвлек меня от печальных размышлений, я повернулась к нему и обнаружила, что он смотрит на меня с тревогой. – Вы хорошо себя чувствуете? Может, принести вам воды?

Я вытерла слезы, которые сейчас не имела права проливать.

– Да, простите. Со мной все в порядке. – Я помотала головой, пытаясь прогнать призраков, которые окружили меня. Сейчас 2005, а не 1944 год, и я должна ответить на вопросы этого славного человека. По крайней мере, на такое у меня еще хватало сил. – Так вот, насчет шифра.

Он с интересом наклонился ко мне.

– Да, но вам не стоит спешить. Вы все расскажете, когда будете готовы.

Я глубоко вздохнула:

– Отмеченные звездочками и точками буквы складываются в утраченные имена, имена детей, которые были слишком юными и могли не запомнить своих настоящих имен. Мы были вынуждены стереть их, чтобы у детей появился шанс на спасение. Я надеялась, что однажды, когда война закончится, я помогу им вспомнить, кем они были на самом деле. Но, по существу говоря, нас определяют не имена, которые мы носим, не религии, которые исповедуем, и не флаги той или иной страны, развевающиеся у нас над головами. Теперь я это понимаю. Наше сердце помогает нам определить, кем нам быть на этой земле.

Он с удивлением слушал меня не перебивая. Я рассказала ему о том, как стала подделывать документы, как встретила Реми и отца Клемана, как мы усердно работали, помогая людям вырваться из лап нацистов. И о том, что Реми предложил использовать последовательность Фибоначчи как шифр для имен детей, чтобы самые юные из жертв никогда не были забыты.

Я рассказала ему, как по окончании войны, через много лет после того, как я переехала в Америку, мой муж однажды сообщил мне об организации под названием «Яд Вашем». Она была основана в Иерусалиме и стала первым мемориалом жертвам Холокоста. Ее название переводится с иврита как «память и имя», и я сразу вспомнила об именах, утраченных вместе с книгой. И в последующие месяцы по ночам, пока Луис крепко спал рядом со мной, я мысленно повторяла про себя список тех, кого могла вспомнить. Их было больше сотни. Весной 1956 года я наконец-то связалась с представителями «Яд Вашем» и сообщила им настоящие и вымышленные имена, которые мне удалось извлечь из недр моей памяти. В организации мне пообещали, что постараются найти тех, кто детьми бежал в Швейцарию, и, возможно, некоторым из них удастся узнать об их прошлом.

– И они сдержали слово? – спросил Кюн. – Нашли тех детей?

Я вздохнула.

– Не знаю. Я отказалась назвать им свое имя или оставить свои контакты. Они хотели воздать мне должное за то, что я сделала, но мне этого не нужно. Никакая я не героиня. Я была самой обычной молодой женщиной, которая просто пыталась поступать по совести. И в конце концов я все испортила.

Кюн с минуту молча изучал меня, а затем заговорил тихим мягким тоном.

– Миссис Абрамс, одна очень мудрая женщина как-то сказала, что за все, что мы делаем, а также чего не делаем, мы отвечаем только перед собой. – Я слабо улыбнулась в ответ, а он улыбнулся мне. – Насколько я понял, почти всю войну вы пытались помогать невинным людям.

– Но я потеряла тех, кого любила больше всего на свете. – Я смолкла. А затем прибавила шепотом: – Мою мать казнили нацисты. Реми тоже погиб, герр Кюн. Какая разница, скольким людям я помогла, если не смогла выбрать правильное решение, когда речь шла о самых дорогих мне людях.

– Но ведь не вы причинили им зла, миссис Абрамс.

Тут я заплакала, заревела как старая дура, а мистер Кюн бросился утешать меня, прижал к своей груди, и я ощущала себя точно так же, как давным-давно, когда отец Клеман обнял меня и даровал мне прощение. Когда я наконец отстранилась и посмотрела ему в глаза, он не отвел взгляда.

– Хотите знать, что еще сказала мне та мудрая женщина? – спросил библиотекарь. – Она сказала, что наше сердце помогает нам определить, кем нам быть на этой земле. И я верю, миссис Абрамс, что вы выбрали для себя судьбу героини, пусть даже и не сознавая этого. – Он протянул мне книгу. – Она ваша. Можете забрать ее. Разумеется, после того, как будут оформлены все документы, но если не возражаете, я бы подержал ее у себя несколько дней, чтобы составить список имен. Возможно, мне удастся расшифровать имена тех, кого вы не смогли вспомнить за эти годы. Разве это не прекрасно, если нам удастся вернуть некоторым из тех детей их прошлое? Да и почему бы вам не остаться в городе и не помочь мне?

Я посмотрела на книгу, а потом – на Кюна:

– Мой сын, наверное, переживает. Я улетела, ничего ему не сказав.

– Так позвоните ему. Объясните, что у вас было незаконченное дело.

– Но… ему ничего не известно о том, кем я когда-то была.

– Может быть, пришло время рассказать ему? Видимо, в первую очередь вам нужно восстановить свое прошлое.

Я смотрела на книгу. В ней находилось самое важное для меня послание – мое письмо Реми – пусть оно и было отправлено слишком поздно. Но, наверное, такова история всей моей жизни – я всегда опаздывала, когда речь заходила о людях, которых я любила. Я не успела спасти отца из Дранси. Не успела вовремя вернуться в Ориньон, чтобы встретиться с матерью. Поэтому сейчас я не хотела опоздать, когда дело касалось моего сына.

Я обратилась к Кюну:

– Можно воспользоваться вашим телефоном?

Он улыбнулся мне:

– Я уж подумал, вы не попросите об этом, миссис Абрамс. Наберите два, чтобы соединиться с внешней линией, а затем: ноль-ноль-один для звонка в Америку.

Я взяла трубку, набрала код, который он мне сообщил, а затем – номер мобильного моего сына. Раздался один гудок, второй, а потом он ответил.

– Бен? – начала я.

– Мама? Где ты? Я тут схожу с ума!

– Не волнуйся за меня. – Мы с Кюном обменялись улыбками, и я закрыла глаза, пытаясь представить себе лицо Реми. – Бен, милый, думаю, настал момент, когда я должна рассказать тебе, кто я на самом деле.

Глава 32

Когда мы с Кюном расшифровали первые шесть дюжин имен из книги, уже наступила ночь. После телефонного разговора с изумленным Беном я сказала Кюну, что готова остаться. Ведь именно я стерла те имена много лет назад, и было справедливым, что я приняла участие в их восстановлении.

– Миссис Абрамс, вы нашли где остановиться? – спросил Кюн, откидываясь на спинку стула. – Мне кажется, мы должны немного отдохнуть, а завтра приступим к работе с новыми силами. В конце улицы есть отель, иногда мы размещаем там гостей нашей библиотеки. Если хотите, я могу позвонить и забронировать для вас номер.

Мне не хотелось отрываться, но эти имена и так ждали больше шестидесяти лет, поэтому, подумала я, до завтрашнего дня они вполне могут потерпеть. Честно говоря, я очень устала.

– Было бы замечательно, герр Кюн. Спасибо вам.

Пока он набирал номер отеля, я открыла страницу 308 – это последняя страница, на которой я нарисовала звездочку. Она принадлежала девочке по имени Жаклин, той малышке, которой мы с Реми помогли перейти швейцарскую границу холодной ночью много лет назад. Той самой ночью, когда мы занялись любовью, ночью, когда он предложил мне разделить с ним вечность, ночью, когда я ответила ему отказом. Настоящее имя девочки было Элиана Мейзель. Мне стало интересно, выжила ли она, уцелели ли ее родители, вернулась ли она домой.

Я закрыла глаза и попыталась представить ее милое маленькое личико сквозь туман времени в моей голове, как вдруг нас с Кюном отвлек голос у двери.

– Entschuldigung[24], – услышала я, и мои глаза тут же открылись. На пороге возникла женщина-охранник средних лет, вид у нее был смущенный.

– Guten Abend, Mila. – Положив трубку, Кюн обернулся к женщине. – Wie kann ich dir behilflich sein?[25]

Она посмотрела на меня, а затем что-то быстро сообщила по-немецки Кюну и кивнула в сторону «Книги утраченных имен». Я пыталась понять, что она имеет в виду, но ничего не получилось. Кюн ответил ей так же быстро, а когда она ушла, повернулся ко мне.

– Что такое? – спросила я.

– Мила работает у нас охранником. Она сказала, что в библиотеку пришел мужчина, который заявил, что это его книга, что он только что прилетел сюда из Штатов и хотел бы немедленно увидеть ее.

– Мою книгу? – Я схватила ее и прижала к груди, словно пытаясь защитить. – Но этого не может быть!

– К сожалению, иногда нам приходится иметь дело с такими людьми, – заметил Кюн и покачал головой. – Иной раз коллекционеры утверждают, что книги принадлежат им и находились у них в коллекции. Этот, вероятно, такой же, раз пришел сюда ночью. Он думает, так будет проще оказать на нас давление.

– Может, стоит вызвать полицию?

Кюн улыбнулся:

– Мила сильнее, чем кажется на первый взгляд. Да и я тоже. Впрочем, думаю, что и вы. Все будет хорошо. Подождите, я сейчас от него отделаюсь и вернусь.

– Я пойду с вами. Если кто-то пытается украсть мою книгу, мне хотелось бы посмотреть ему в глаза.

После минутного колебания он кивнул:

– Давайте оставим книгу здесь. Запрем ее на ключ.

Я подождала, пока он уберет книгу в ящик стола, и пошла за ним в темное фойе библиотеки. В этот момент я почувствовала, что уже скучаю по книге, по ее теплу в своих руках. Даже спустя столько лет я все еще ощущала, что она – частичка меня.

Мы встретили Милу у входной двери.

– Он там, на улице, – предупредила она нас. – Посмотрите сами.

Мы с Кюном вышли на улицу. В нескольких шагах мы увидели седовласого мужчину в легком плаще. Он стоял спиной к нам и смотрел на город.

– Герр? – окликнула его Мила твердым суровым голосом. Мужчина обернулся с легкой вежливой улыбкой на лице.

Но улыбка тут же пропала, а рот удивленно открылся, когда наши с ним взгляды встретились, и я, как и он, замерла на месте. Я слышала, как Кюн говорил что-то рядом со мной, но его слова звучали откуда-то издалека, потому что внезапно настоящее отступило, годы исчезли. Я шла навстречу этому человеку, и у меня кружилась голова. Я видела перед собой призрак, и хотя умом понимала, что этого не может быть, сердце подсказывало мне, что еще как может.

– Ты ошиблась библиотекой, Ева, – сказал мне по-французски мужчина хриплым от нахлынувших на него чувств голосом.

Теперь слезы застилали мне глаза, ведь я думала, что никогда уже не услышу этот голос.

– Реми? Как такое возможно?

Он улыбнулся и тоже шагнул ко мне, слезы текли по его лицу.

– Мы должны были встретиться около библиотеки Мазарини, Ева, – напомнил он мне и взял мои руки в свои. Теперь они были шершавые, но в их прикосновении ощущалось нечто родное, как и в той, прошлой жизни.

– Я ждала тебя там, – пробормотала я. – Ждала очень долго.

– Я думал, что ты умерла, – ответил он. – Я вернулся в Ориньон в конце 1947 года. Отец Клеман умер, а некоторые люди, которых я знал по Сопротивлению, сказали мне, что тебя убили во время войны.

Я закрыла глаза. После войны царили хаос и всеобщая путаница. И подобные ошибки были довольно частым явлением.

– Мне тоже сказали, что ты погиб.

– Я напал на след предателя – жандарма по имени Беснар, если ты помнишь такого, и был тяжело ранен в сорок четвертом. Меня эвакуировали в Англию. Долгое время я провел в госпитале, а потом из-за дипломатической неразберихи смог вернуться на континент только в 1947-м. Я приходил к библиотеке Мазарини, Ева, в течение нескольких месяцев. На случай, если ты все-таки осталась жива. Но ты так и не пришла.

– Я ждала тебя два года, – прошептала я. – Я убедила себя, что ты оставил мне послание в книге «Приключения Тома Сойера». И вера в это поддерживала меня.

Он удивленно приподнял брови:

– Ты нашла эту книгу? Там действительно было послание… Я собирался инсценировать свою смерть, если ситуация с Беснаром выйдет из-под контроля. Но я не знал, что меня отправят в госпиталь, а потом бумажная волокита займет столько времени.

Я вытерла щеки, но слезы все текли и текли.

– А я думала, что сошла с ума. В конце концов я заставила себя думать, что ошибаюсь и гоняюсь за призраком. В конце 1946-го я уехала в Америку.

– В Америку? Куда?

– Во Флориду.

– Ну надо же! Я живу в Нью-Мексико с 1951-го. – Он улыбнулся. – Для меня нашлось место химика в лаборатории Лос-Аламоса после того, как я получил образование в Англии.

Я покачала головой, не веря своим ушам.

– Но, Реми, что ты делаешь здесь?

– Я прочел о нашей книге в статье «Нью-Йорк таймс». И сразу же приехал. – Он глубоко вздохнул, продолжая смотреть мне в глаза. – Шестьдесят лет назад я вернулся за книгой, Ева. Перед тем, как встретиться с Беснаром. Тогда я и оставил тебе роман Твена. Тебя там уже не было, и я думал, что ты благополучно добралась до Швейцарии, но надеялся, что ты оставила мне последнее послание. Однако нацисты разграбили библиотеку, и я понял, что никогда этого не узнаю.

Я смотрела на него. Все происходящее казалось сном, только это был не сон. Отто Кюн стоял на лестнице позади меня и молча наблюдал за сказочной историей, которая разворачивалась у него на глазах, а Мила скрылась где-то в тени. Мы в Берлине, в самом сердце нашего прежнего врага, и мы нашли друг друга несмотря ни на что.

– Я так и сделала, Реми. Я оставила для тебя сообщение.

– Правда? – Он смотрел на меня таким теплым, родным взглядом. – И что в нем было, моя Ева?

«Моя Ева». Спустя столько лет я все еще его, а он – по-прежнему мой.

– «Женись на мне. Я люблю тебя». Вот, что я там написала. Я… я люблю тебя, Реми. И всегда любила.

– Я тоже люблю тебя, Ева. И если твое предложение все еще в силе, то я согласен. – С этими словами он преодолел последний дюйм, который отделял его от меня, и наши губы встретились, мне снова двадцать пять, вся моя жизнь теперь впереди, а не позади, и не все еще главы написаны.

От автора

Собирая материал для своего предыдущего романа «Жена винодела», в котором действие происходило во время Второй мировой в одной из областей Франции – в Шампани, я несколько раз встречала упоминания о том, какую важную роль во французском Сопротивлении играли люди, занимавшиеся изготовлением фиктивных документов. Раньше я никогда не задумывалась об этом, но когда читала о пещерах в Шампани и секретных поставках оружия, время от времени в моем воображении возникали образы смелых людей, которые использовали свои художественные навыки и научные познания, чтобы создавать фиктивные документы, помогавшие уцелеть невинным людям.

Когда я закончила «Жену винодела», мое любопытство достигло апогея, но я все еще не была уверена, стоит ли мне писать книгу о людях, занимавшихся изготовлением поддельных документов. Затем я прочитала книгу «Адольфо Камински. Жизнь фальсификатора», написанную Сарой Камински, и «Хорошее укрытие. История о том, как в одной французской коммуне во время Второй мировой войны были спасены тысячи жизней» Питера Гроуза. Две эти замечательные книги в жанре документальной прозы посвящены подпольщикам, которые изготавливали документы на захваченной немцами территории, и я поняла, что нашла кое-что очень интересное. Ведь жизнь этих людей во время Второй мировой была намного сложнее, чем я думала.

Но все равно меня не покидало ощущение, будто чего-то недостает, пока мой агент Холли Рут на прислала мне по электронной почте статью из «Нью-Йорк таймс», в которой рассказывалось о том, как немцы вывозили книги с оккупированных территорий. На самом деле в большинстве крупных немецких библиотек до сих пор хранится множество книг, украденных под конец войны. Когда я прочитала эту статью, написанную моим коллегой-писателем Милтоном Эстероу, у меня возникло такое чувство, будто я нашла последний недостающий фрагмент пазла. Я поняла, что могу написать об изготовлении фиктивных документов, а в качестве обрамления использовать историю об украденной книге, которая будет так много значить для одного из персонажей романа. Это заставило меня тщательно изучить разные техники подделки документов, ознакомиться с ужасной историей мародерства нацистов, а затем на основе всего этого сочинить историю о любви, утратах, мужестве и огромном риске.

Это моя пятая книга, в которой действие разворачивается во время Второй мировой войны, – я люблю писать о данном периоде в том числе и потому, что это позволяет мне подробно изучить темы, незнакомые большинству из нас. Например, в моем романе «Забвение пахнет корицей», вышедшем в 2012 году, одна из сюжетных линий посвящена мусульманам, которые помогали евреям в Париже во время немецкого вторжения, – большинство читателей не знали об этих фактах. В романе «Когда мы встретимся вновь», опубликованном в 2015 году, рассказывается о судьбе более четырех тысяч немецких военнопленных, отбывавших заключение в Соединенных Штатах, – этот фрагмент нашей истории также со временем был почти полностью забыт. Наконец, в книге «Жена винодела», вышедшей в 2019 году, я написала о деятельности Сопротивления в подземных лабиринтах и среди виноградников живописной Шампани. Мне всегда приятно слышать, когда люди, прочитавшие мои книги, говорят, что благодаря им открыли для себя что-то новое. Это так замечательно, когда ты можешь поделиться удивительными историческими фактами и рассказать увлекательную (я надеюсь) историю!

Итак, я решила написать «Книгу утраченных имен». Немецкий библиотекарь Отто Кюн – вымышленный персонаж, но у него есть реальные прототипы. К примеру, в Берлинской Центральной и Земельной библиотеке, по данным исследований, почти треть всего фонда, насчитывающего 3,5 миллиона экземпляров составляют книги, вывезенные нацистами. Эти данные приводились в «Нью-Йорк таймс». Такие исследователи, как Себастиан Финстервальдер (он и послужил основным прототипом Отто Кюна) и Патриция Кеннеди Гримстед из Украинского научного института при Гарвардском университете, проводят огромную работу по возвращению украденных книг своим законным владельцам. Хотя эта задача не из простых, особенно сейчас, когда с момента окончания войны прошло более семидесяти пяти лет. К сожалению, мало кто из подлинных владельцев тех книг дожил до нынешнего времени.

Кстати, если вы хотите узнать больше о вывезенных книгах, а также о поиске их законных владельцев, советую прочитать книгу Андерса Райделла «Похитители книг. История о разграблении европейских библиотек нацистами, гонка за возвращение литературного наследия», которая также помогла мне при работе над этим романом.

В моем романе библиотекарша Ева едет в Берлин, чтобы найти там украденную много десятилетий назад книгу, изданную в восемнадцатом веке. Эта сюжетная линия вплетена в основную историю, которая разворачивается в прошлом и частично основывается на биографиях реальных людей, таких как Адольфо Камински и Оскар Росовски. Будучи совсем молодыми во время войны, оба этих еврейских юноши в условиях крайней необходимости занялись изготовлением поддельных нацистских документов, – как и Ева в «Книге утраченных имен», – а в результате спасли тысячи невинных жизней. Камински чудом избежал депортации и стал одним из главных специалистов Сопротивления по изготовлению в Париже подложных нацистских удостоверений, чем внес свой вклад в спасение почти четырнадцати тысяч человек, хотя в то время был еще подростком. Оскару Росовски, чью историю Питер Гроуз описал в книге «Хорошее укрытие», в 1942 году было всего восемнадцать; он был вынужден бежать из родного дома и по счастливой случайности оказался в Шамбон-сюр-Линьоне – крошечной деревушке в горах Франции. Там скрывались тысячи человек, которых разыскивали нацисты, в том числе и много детей, чьи родители были депортированы. Как и Ева, Росовски начал с подделки удостоверений личности для себя и своей матери, но, оказавшись среди единомышленников, стал придумывать новые методы подделки документов, чтобы ускорить процесс и добиться большей эффективности. К концу войны он уже помог спасти больше трех с половиной тысяч евреев.

Но не думайте, что все «фальсификаторы» были мужчинами, это не так. Среди них было много женщин, включая Мирей Филип, Жаклин Декурдеманш и Габриэль Барро, работавших в районе деревни Шамбон-сюр-Линьон, а также сестер Сьюзи и Герту Шидлоф, трудившихся в парижской лаборатории Камински.

Многие способы подделки документов, упоминающиеся в «Книге утраченных имен», действительно использовались во время Второй мировой. Например, Росовски искал имена в газете «Журналь офисьель». Камински хорошо знал химию, поэтому, как и Реми в романе, научился стирать синие чернила фирмы «Уотерман» с помощью молочной кислоты. Габриэль Барро придумала использовать ручной печатный станок для массового производства печатей различных организаций. Росовски даже упоминается в «Книге утраченных имен»: когда Женевьева приезжает в Ориньон, она говорит, что занималась изготовлением документов под началом человека по фамилии Плюн в области Плато. На самом деле Жан-Клод Плюн – это один из псевдонимов Росовски.

Пока я писала книгу, мой стол был завален реальными образцами тех документов, которые использовали в своей деятельности Ева, Реми и Женевьева. У меня было с дюжину копий потрепанных номеров «Журналь офисьель» за 1944-й год. Как и персонажи книги, я даже позаимствовала оттуда несколько имен. Я нашла старое французское свидетельство о крещении от июня 1940 года с официальной печатью и разрешение на проезд, выданное немцами в декабре 1940 года в Париже. Но что самое важное, что мне удалось достать, – настоящее, напечатанное в 1732 году издание «Посланий и Евангелий» в кожаном переплете, которое и стало прообразом «Книги утраченных имен». Так что я использовала настоящую книгу с указанием ее страниц, когда придумывала шифр для имен и посланий Евы и Реми.

Еще один забавный момент. В детстве я обожала математику и часто по вечерам, лежа в постели, ломала голову над какой-нибудь сложной математической задачей. Я мечтала, что однажды прославлюсь, потому что решу какое-нибудь уравнение, которое пока не под силу лучшим математикам мира. (Согласна, очень странное желание! Но не пугайтесь, через несколько лет я уже мечтала выйти замуж за Донни Уолберга и стать знаменитой поп-певицей.) Именно в период моего увлечения математикой я узнала о последовательности чисел Фибоначчи и часто засыпала, мысленно складывая числа. Когда у меня появилась идея использовать последовательность Фибоначчи для шифра в «Книге утраченных имен», я ликовала: все-таки те ночи, когда я лежала и складывала в уме числа, не прошли бесследно!

Это лишь несколько примеров того, как детали из реальной жизни нашли свое отражение в «Книге утраченных имен».

Если вам хочется прочитать больше о Франции первой половины сороковых годов прошлого века, я рекомендую упомянутые выше книги Камински и Гроуза. Кэролин Мурхед также написала потрясающую книгу о Шамбон-сюр-Линьоне, она называется «Деревня секретов. Противостояние нацистам в Виши». Также я черпала информацию из книг, которые к тому времени уже вошли в число моих любимых, среди них особенно хочется отметить «Французские евреи во время Второй мировой войны» Рене Познански, «Сопротивление. Воспоминания об оккупации Франции» Агнес Гумберт и «Дневник Элен Берр». Кроме того, я прожила некоторое время в Париже и много раз приезжала во Францию, когда собирала материалы для своих книг. Ориньон – вымышленный город, но его прообразами стали несколько маленьких городков к югу от Виши.

Надеюсь, что благодаря «Книге утраченных имен» вы узнаете что-то новое, и роман напомнит вам простую истину: если хочешь изменить что-то в мире, совсем не обязательно обладать деньгами, оружием или большими возможностями. Даже, чтобы изменить ход истории, иногда достаточно просто ручки и воображения.

Спасибо вам за то, что вы вместе со мной совершили это путешествие. Как сказала героиня этой книги Ева, «считающих книги волшебством ждет самая интересная жизнь». И я желаю вам именно такой интересной жизни.

Кристин Хармель

Благодарности

Вы даже не представляете себе, какой это был безумный год! При этом я просто писала, в то время как мой невероятный агент Холли Рут, чудесный редактор Эбби Зидл, потрясающие специалисты по связям с общественностью Мишель Подберезняк (из издательства Gallery Books) и Кристин Дуайер (из агентства Leo PR), фантастический литературный агент Кэти Беннет (и ее муж – Рой Беннет) – все они творили настоящее чудо. Я навечно в долгу перед всеми вами и благодарна за вашу дружбу, за то, что вы так усердно работали и помогали мне. Так приятно, когда тебя окружают люди, которых ты искренне обожаешь. Я нечасто говорю об этом, но хочу, чтобы вы знали, – я всех вас очень ценю. И мне невероятно повезло.

Хочу сказать моему агенту по международным правам Хитер Бэрор-Шапиро: работать с вами – огромное удовольствие, и я безмерно благодарна вам за все, что вы сделали. Спасибо, особенно за то, что поддерживали меня в этом году – «Уэлбек» стал для меня новым домом. Дана Спектор – вы по-прежнему настоящая рок-звезда в области прав на экранизацию книг. Я также очень рада, что смогла поработать с таким специалистом по маркетингу, как Дэниэла Ноэ, – очень приятным и талантливым человеком. Спасибо Скотту Муру и Энди Коэну – не сомневаюсь, что когда-нибудь мы обязательно вместе снимем фильм. Спасибо Сьюзан Макбет и Робин Хоклотуббе – двум потрясающим женщинам, которые проводят чудесные вечера встреч авторов с читателями.

Спасибо Джен Бергстром – я ужасно горжусь тем, что являюсь одним из авторов издательства Gallery Books. Для меня большая честь, что я остаюсь членом вашей большой семьи с 2012 года, и бесконечно вам благодарна – за это время вы помогли мне вырасти как автору: я бесконечно рада находиться на борту вашего чудесного корабля. Спасибо вам большое за поддержку и доброту.

Хочу также поблагодарить и остальных членов команды Gallery Books, в том числе: Джен Лонг, Сару Кваранта, Молли Грегори, Салли Марвин, Анабель Хименес, Элизу Хэнсон, Лизу Литуок, Челси Макгакин, Нэнси Тоник, Сару Уэбер, Али Лавакаро, Венди Шинин и весь невероятный отдел продаж издательства Simon & Schuster, включая, разумеется, Кэролин Рейди. И спасибо потрясающей команде канадского отделения Simon & Schuster, в том числе Кэтрин Уайтсайд, Грегу Тилни, Фелисии Квон, Шаре Алекса, Кевину Хэнсону и Ните Проновост.

Хочу выразить особую благодарность людям, которые помогали мне собирать материал для книги, особенно историку и писательнице Рене Познански, французскому переводчику Винсану, польскому переводчику Агразнельду, русскому переводчику Михаилу, немецкому переводчику Йенсу и, конечно, моему давнему другу Марцину Пахцински, который врывался в мою жизнь со своими ласковыми обращениями на польском как раз в те минуты, когда мне это было особенно нужно.

Я упомянула, что посвящаю эту книгу всем продавцам книг и библиотекарям. У меня не хватит слов, чтобы выразить, как сильно на меня повлияла магия книжных магазинов и библиотек. Книги могут изменить нашу жизнь, но очень многое зависит от людей, которые их любят, которые посвящают им свою жизнь. Если у книг нет возможности найти своих читателей, они теряют свою силу. Так что от всего сердца говорю спасибо тем, кто работает в книжных магазинах или библиотеках, – а в особенности тем, у кого хватило мужества и авантюризма, чтобы стать владельцами книжных магазинов. В нынешние времена это одновременно и рискованно, и благородно. Книги – это не только слова на бумаге; они служат мостом, который объединяет людей, учат состраданию, расширяют кругозор человека и развивают способность осмысленного восприятия жизни. Те из вас, кто любит книги так сильно, что готов их создавать и распространять, делиться ими с другими, по-настоящему меняют мир.

Также хочу выразить благодарность особенным авторам: Линде Гербер, Элисон Ноэль, Эллисон Ван Дипен, Эмили Винг Смит и отдельно Венди Толивер – писательнице, пригласившей много лет назад нас пятерых на творческую встречу, которые впоследствии мы стали проводить каждый год. Мы собираемся все вместе и в течение недели пишем – это время всегда очень много значит для меня, как и наша дружба, которая продолжается не один год. Вы пятеро для меня – одни из самых близких подруг. Рядом с вами я расту и как писатель, и как человек. А еще я хочу поблагодарить Джей Эшер – несмотря на то что в последние годы ты не посещаешь наши встречи, ты все равно одна из нас. И я с нетерпением жду выхода следующих книг моих подруг из Суон Вэлли!

Лучшие писатели всегда стремятся поддержать других авторов, и я рада принадлежать к сообществу мужчин и женщин, готовых помогать друг другу. Особенно хочу поблагодарить «Мэри Элис и Кристи» – моих коллег по цеху Мэри Элис Монро, Кристину Макморрис и Кристи Вудсон Харви. Вы потрясающие люди, с такими единомышленниками, как вы, ничто не страшно.

Хочу поблагодарить всех книжных блогеров и авторов обзоров, которые делают замечательную работу – формируют интернет-сообщество. Особенно хочу отметить Мелиссу Эмстер и великолепную Кристи Барретт. Они обе приложили массу усилий, чтобы помочь коллеге-автору, когда я обратилась к ним! Вы все чудесные люди, и я так благодарна вам за то, что вы доносите информацию о моих книгах до читателей, и главное, что прививаете людям любовь к чтению.

Спасибо всей моей семье, особенно маме Кэрол (моей постоянной спутнице при посещении «Диснейуорлда»), папе Рику, сестре Карен и брату Дэвиду, а также членам их семей. Ванда и Марк – вы чудесные родственники, мне так повезло. Особенно хочу поблагодарить своих тетушек: Донну, Кортни и Жанин, а также семейства Салливан и Трубас/Литц!

Спасибо Джейсону (самому лучшему мужу на свете) и Ною (моему веселому, чудесному, доброму сыну): я люблю вас обоих так сильно, что не могу передать словами. Простите, что в этом году так мало уделяла вам внимания и тратила много времени на продвижение своих книг. Я очень скучала без вас – каждую минуту, когда отсутствовала! Спасибо Лорен Буланджер, а также Бриджит, Кристи, Дайане, Рейчел, Диноре, Дебби и Синди. Спасибо за чудесное отношение к Ною. Без вас я не смогла бы всем этим заниматься. А также спасибо Шари Ресник за помощь и великодушие.

Наконец, я хотела бы поблагодарить вас, мои читатели, – за то, что совершили вместе со мной это путешествие (а еще за то, что дочитали до конца этот ужасно длинный раздел с благодарностями!). Знаю, у вас был большой выбор, и очень признательна вам за то, что вы решили уделить немного вашего времени моей книге.

Об авторе

Кристин Хармель – автор девяти романов, в числе которых бестселлер «Забвение пахнет корицей». Ее книги изданы на 29 языках.

Кристин окончила Университет Флориды по специальности «журналистика». Работала репортером журнала People. Сотрудничала с журналами Ladies’ Home Journal, Woman’s Day, Glamour, Travel + Leisure, American Baby, Men’s Health.

Живет в Орландо, Флорида.

Примечания

1

Мой маленький книжный червь (фр.). – Здесь и далее – прим. пер.

2

Здравствуй (фр.).

3

Мамочка (польск.).

4

Папа (польск.).

5

Удостоверение личности (фр.).

6

Еврейка (фр.).

7

Спасибо! (фр.)

8

Место для печати (нем.).

9

Семейный пансион (фр.).

10

Напротив (фр.).

11

Сердечко мое (польск.).

12

Обязательные работы (фр.).

13

Спасибо! (нем.)

14

Добрый день, уважаемая фрау… Чем могу вам помочь? (нем.)

15

По-французски? (фр., нем.)

16

Да… Я немного говорю по-французски. Чем могу вам помочь? (фр.)

17

Конечно (фр.).

18

Я… (фр.)

19

Книга, мадам? (фр.)

20

Да (фр.).

21

Пожалуйста (фр.).

22

Моя свеча погасла. Не осталось больше света. Ради всего святого, открой мне твою дверь (фр.).

23

Пер. К. Чуковского.

24

Прошу прощения (нем.).

25

Добрый вечер, Мила… Какие-то проблемы? (нем.)

Content

Кристин Хармель
Книга утраченных имен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

От автора

Благодарности

Об авторе

Примечания