Елена Чижова

Повелитель

© Чижова Е. С.

© Мачинский В. Н., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

Эта странная история началась ранним мартовским утром 201… года, хмурым и пронизанным такими злыми ветрами, будто они, псы заморские, сорвались с поводков. В такие дни с самого утра ломит голову, а в висках собираются диковинные мысли, – идешь, бывает, и думаешь: кто мы, мокрохвостые кулики, чья судьба истирать это самое умышленное, достоевское и прочая, и прочая пространство? Или потомки и наследники? – и, поскреби любого из нас, найдешь не татарина, и даже не мужика, поротого на конюшне самовластной барыней, а Его Самогó, пресветлейшего и вседержавнейшего, морехода и строителя, повелителя Великия, Малыя, Белыя и прочая, и прочая, прóклятого на веки вечные царицей Евдокией; и нам, Его безвестным потомкам в двунадесятом колене, это проклятие нести…

I

В то хмурое мартовское утро, когда Анна Петровна, женщина далеко не первой молодости (впрочем, зеленый китайский пуховик, купленный на вещевом рынке в начале девяностых, кому угодно добавил бы возраста), вошла в вестибюль торгово-офисного центра и направилась к стойке охраны, она – прямо из рук охранника вместе с офисными ключами – получила нежданно-негаданное известие и, осознав его, как свое, личное, испытала давно забытый прилив счастья, будто не судьба ее огромной страны, а ее маленькая судьба – сухая плеть девичьего винограда – вдруг ожила и пустила верхушечную почку, обещая что-то радостное и светлое, от чего Анна Петровна была давно и прочно отлучена.

То, что в роли вестника судьбы выступил не суетливый балагур Пал Палыч и не одышливый толстяк Игнатий Максимыч, а солидный Петр Федорыч – всю когорту нижних охранников она знала по именам и в лицо, но его единственного побаивалась, – казалось не такой уж важной подробностью. И только дойдя до своей подсобки, где у нее хранится рабочая одежда, моющий пылесос и запас чистых тряпочек, Анна Петровна поняла: именно он, пожилой подполковник запаса, от которого в иные дни и «здрасьте» не дождешься, мог вот так, будто с хрустом, улыбнуться и проронить два коротких слова, истинного значения которых она по утренней рассеянности не осознала, пока он мановением густых бровей не указал на телевизор, бормочущий в глубине охранницкой, в углу.

Все еще во власти суровой, повелевающей бровями улыбки, она сняла с крючка черный рабочий халат, но не надела, а села и сложила руки, впервые за много месяцев не заметив, до чего же они увяли, поблекли, побежали мелкими морщинками-трещинками. Ее мамочка любит повторять: «Ничто так не выдает женщину, как ее руки». Последнее время, заходя к матери в комнату, Анна прячет руки в карман или под передник, чтобы не выдать себя немым вопросом: «Что будет со мной, когда мамочка умрет?»

В первый раз этот вопрос ожег ее прошлой осенью, когда Анна проснулась среди ночи и ей – во тьме, между сном и явью, – вдруг представилось, будто она не лежит в своей кровати, а стоит в ночнушке, босиком перед высокой белой дверью, за которой таится что-то темное, бесформенное, и ее пронзило острое желание: открыть…

Тут Анне почудилось, будто она не думает, а говорит вслух. Спохватившись, она сделала себя потише, словно подкрутила звук старого, еще советского телевизора – черно-белого «Рекорда», который лет десять уже как прозябает на даче, уступив свое законное место новому импортному «Филипсу»; но с ним, услужливым иностранцем, Анна так и не свыклась. Всякий раз, переключаясь с канала на канал с помощью удобного пультика, она чувствует напряжение в мышцах: ей хочется встать и сделать два шага вперед с протянутой рукой – как в те, рекордные, времена, когда Анне порой мечталось, что оттуда, из глубины экрана, ей навстречу протянется другая рука – как на картинке из журнала; сколько Анна себя помнит, эта картинка, пришпиленная к стене железными кнопками, висит над скособоченной тумбочкой, которую мамочка по старой памяти называет «телефонной» – в честь телефонного аппарата, такого сонного и недвижного, что казался жабой. Анна еще не ходила в школу, когда жаба, лупнув круглым глазом, сползла со своей насиженной тумбочки и перебралась из коридора в прихожую – где снова замерла на годы: по телефону им никто не звонил.

Там, где черная жаба сидела раньше, остались цифры на обоях. Как-то раз, ночью, заслышав шаги в прихожей, Анна подкралась и, приникнув к дверной щели, увидела, как мамочка стирает их ластиком (карандашные поддавались, чернильные упорствовали). Наутро они исчезли без следа – спрятались, скрылись под картинкой, которую мамочка перевесила пониже.

Тем же утром, подозвав ее к себе и указав пальцем на картинку, мамочка сказала: «Слева – Адам, справа – Бог-Отец».

В те времена Анна понятия не имела, кто такой Адам, а тем более Бог-Отец. А переспросить побоялась. Все равно не ответит, скажет: «Поела, попила – марш к себе». Это – если в дурном настроении. А в хорошем: «Подумай. Догадайся сама». Когда, уже школьницей, Анна наконец догадалась, Бог обратно не вернулся, остался просто отцом. О котором Анна знает только то, что он умер незадолго до ее рождения. В звании подполковника.

Однажды мамочка обмолвилась: «Твой отец любил отдыхать в Крыму», – и сейчас, словно ее давняя мечта об отцовской руке наконец исполнилась, Анна, закрыв глаза, пряча теплую радость под веками, шепчет:

– А ведь я знала… Знала, что рано или поздно…

Остается только удивляться, почему известие, полученное от Петра-охранника, застало ее врасплох. Ведь были, были же предвестники. Начать с того, что прошлой весной у них на даче зацвела вишня, лет двадцать как выродившаяся и не дававшая плодов. В то утро Анна вышла на крыльцо и замерла, любуясь белым невесомым облачком, – и тут мальчонка лет шести, соседский внук, как крикнет из-за забора:

– Бабушка, бабушка! Смотри! Как в Крыму!

Не зря говорят: устами младенца глаголет истина. Вот и не верь после этого пословицам…

Впрочем, было и другое, осенью, когда Анна пошла в лес и заблудилась. Притом что знает наизусть все окрестные дорожки, но тут словно бес запутал, водил ее по кругу – пока не встретила незнакомую, из чужого поселка, женщину, с которой они вышли прямиком к станции, а по дороге разговорились: про дожди, мол, давненько не выпадало, вот и, пожалуйста, совсем не грибное лето (Анна сказала: «И хорошо, что не грибное. Грибное лето – к войне»); потом про смородину: Анна перетирает ее с сахаром, а женщина закладывает в морозильную камеру («Зимой чудо как хорошо! Смородиновый морс»); потом про ложные белые – нынче их расплодилось видимо-невидимо: серые шляпки с розоватым исподом, – опытные грибники знают, не берут. Анна сказала: «Ложные грибы горькие. Если сомневаешься, надо лизнуть», – а женщина: «Это у нас горькие, – и рассказала историю, которая приключилась с нею не где-нибудь, а именно в Крыму: – У них все грибы сладкие. Ну я и сварила. Слава богу, сама попробовала, а если б дети? Пару ложек съела…» – и дальше во всех подробностях: и про рези в желудке, и как потом наизнанку выворачивало. Анна ей, конечно, посочувствовала, хотя и усомнилась: ну как это – сладкие? Сама небось не лизнула, а теперь жалуется…

Бросив взгляд на часы, Анна спохватывается: «Рабочее время, а я сижу!» Встает, торопливо приглаживает волосы; путаясь в рукавах, надевает сатиновый халат.

Как бывший школьный учитель, Анна Петровна знает главную педагогическую мудрость: посеешь поступок – пожнешь привычку; посеешь привычку – пожнешь характер; посеешь характер – пожнешь судьбу.

Поступок она совершила, устроившись на ставку уборщицы. И пожала стойкую привычку: начинать с кабинета начальника, а дальше идти по нисходящей: бухгалтерия, плановый отдел, отдел сбыта, коридор. В конце коридора туалет, который Анна моет в последнюю очередь. Раньше она об этом не задумывалась. Но сейчас ей приходит в голову резонная мысль: уж если сама судьба протягивает ей руку помощи, обещая по возможности восполнить упущенное, не пора ли бросить вызов диктату привычки? Пойти поперек. Проверить, что из этого получится. Вдруг из новой привычки вырастет новый характер? Гордый и смелый – не чета ее нынешнему…

Захваченная этой мыслью, Анна оставляет пылесос в подсобке – и, шуруя жесткой щеткой под закраиной унитаза, трет особенно долго и добросовестно, словно ждет, когда из-под желтого налета глубоко въевшейся ржавчины проступит ответ на главный вопрос ее, чего уж греха таить, неудавшейся жизни: «Как я до этого дошла?»

Не дождавшись ответа, она ополаскивает щетку, подходит к зеркалу; достает из кармана аэрозольный баллончик, распыляет по зеркальной поверхности средство для мытья стекол на основе нашатырного спирта – самое, на ее взгляд, эффективное; берет чистую сухую тряпочку, намереваясь стереть беловатые потеки… Вдыхает слабый запах нашатыря – и, словно очнувшись от обморока, в котором пребывала все последние годы, принимает простое и ясное решение: «Всё. С меня хватит». Наскоро, отдавая прощальную дань глубоко въевшейся привычке, она протирает зеркало – и как была, с влажной тряпочкой в руке, направляется к кабинету начальника. С твердым намерением: подать заявление об уходе.

Секретарша начальника занята: разговаривает по мобильному телефону. Анна стоит, терпеливо дожидаясь, пока та закончит разговор и обратит на нее внимание. Секретарша оборачивается; смотрит с недоумением, будто пытается вспомнить, кто эта женщина в черном халате.

Анна растерянно улыбается, словно ей тоже не вспомнить, кто она и зачем сюда пришла? И вдруг замечает мусорную корзинку, набитую доверху. Анна полна решимости ее не заметить – но злокозненная привычка (вкупе с добросовестностью, составляющей основу ее характера) побуждает достать из кармана черный пластиковый мешок, и, пока Анна перекладывает из корзинки в мешок скопившийся за вчерашний день бумажный мусор, она успевает осознать, что своим необдуманным решением ставит под удар благополучие собственной семьи. Не говоря уже о том, что столь скороспелого решения ее мамочка никак не одобрит.

Не прерывая оживленного разговора, секретарша отъезжает назад в кресле. Услышав скрежет колесиков, Анна вздрагивает. И окончательно приходит в себя – с отчетливым чувством, будто она только что, буквально минуту назад, стояла на краю пропасти. И лишь чудом спаслась.

Она подает секретарше знак, что сейчас вернется, торопливо выходит из приемной – коря себя за то, что пошла на поводу у своих поперечных желаний. Нет бы прислушаться к голосу разума. Или к мамочкиному голосу. Что, впрочем, одно и то же.

Полная искреннего, неподдельного раскаяния, она возвращается к себе в подсобку, выкатывает в коридор пылесос, но вместо того чтобы отправиться назад, в приемную начальника, открывает ближайшую дверь с табличкой «Бухгалтерия» – и оказывается в эпицентре яростного спора.

– Ах, не понимаете! Прямое нарушение международных законов – вот что это такое! Думаете, сойдет нам с рук?

– Руки, уважаемая Виктория Францевна, вовсе ни при чем. Есть результаты референдума!

– Не смешите меня! Не референдума, а имитации референдума!

– А Шестой флот! А американская база в Севастополе! Тоже, скажете, имитации?!

Замешкавшись в дверях, Анна пытается понять, о чем они с утра пораньше спорят, – тем более так, с громом и молниями. По счастью, их мечет не начальник, а главбух Виктория Францевна и ее молодой, но подающий надежды заместитель Василий.

– Ну пошло-поехало! – Виктория Францевна кривится. – Про фашистскую хунту не забудьте!

– Не беспокойтесь, не забуду! Все вам припомню!

– Интересно знать, кому это нам?!

– Кому?! Либералам, вашим единомышленникам!

Анна морщится: «Опять про политику. Делать им больше нечего. Чем спорить, лучше бы работали. И мне не мешали!»

Придя в крайнее раздражение, она шаркает по жилистым ногам главбухши жестким, как железная щетка, взглядом: «Референдум ей подавай, ишь, курица!» – включает пылесос на полную мощность; водит по полу широкой насадкой, всасывая мелкие бумажки и клочки пыли – вперемешку с клочками спора, летающими по комнате.

– В гробу я видал эти ваши международные законы!

– Не мои, Васенька, общие!

Анна думает: «Откуда берется столько пыли? Каждый день убираю, а все равно копится…»

– Не понимаю! Что значит «общие»?!

– А то и значит, что нельзя нарушать!

Держа палец на кнопке пылесоса, Анна чувствует нарастающее желание высказаться. Не про базы или американский флот, до которых ей нет никакого дела. А по вопросу о нарушении.

Спроси ее кто-нибудь прямо: можно или нельзя нарушать законы? – она бы ответила: нельзя. Но про себя бы подумала: иногда можно. Если закон противоречит справедливости. Справедливость выше закона. Но в том-то и дело, что ее никто не спрашивает. Для людей, за которыми Анна убирает, она – невидимка, приложение к пылесосу, ведрам и тряпкам.

Впрочем, сегодня ей не хочется думать о плохом. Она торопится домой, чтобы прямо с порога обрадовать мамочку. С этой волнующей мыслью Анна заканчивает уборку, закатывает пылесос обратно в подсобку, развешивает по батареям мокрые тряпки – и выходит на улицу, стараясь не обращать внимания на обрывки неприятного спора, которые, как пыль под батареей, собрались у нее в голове.

У пешеходного перехода Анна ждет, пока загорится зеленый человечек, ступает на проезжую часть – и тут откуда ни возьмись прямо ей наперерез выскакивает машина и, чуть не сбив ее с ног торчащим из бокового окна трехцветным российским флагом, мчится на красный свет.

Анна – не иначе каким-то чудом – успевает отшатнуться. Она поправляет съехавшую на лоб шапочку и в тот же миг забывает и о секретарше, и о яростных спорщиках – их всех будто сдуло мощным потоком воздуха заодно с клочками и обрывками спора, от которого остается одно-единственное слово: «нарушение»; и пока Анна идет к метро, оно вертится у нее в голове, как пластмассовый шарик в игрушечном лабиринте. Понадобилось спуститься под землю и проехать пару остановок, чтобы шарик упал наконец в лунку, – и Анна обнаружила себя не в душном вагоне, а в своем собственном (казалось, давно забытом) прошлом.

К ее изумлению, там все осталось по-прежнему: и государственные экзамены, и распределение – обидное: не в математическую школу, как у Мишки Вербловского, а в самую что ни на есть простую – только и радости, что пять минут от дома. Не на общественном транспорте, пешком.

К тому же, как вскоре выяснилось, на птичьих правах: под грядущее в конце августа увольнение Саломеи Марковны. Но та увольняться передумала. Объявила, что остается. Тогда, пригласив Анну к себе в кабинет, директриса предложила ей временно – «Я подчеркиваю, временно» – согласиться на младшие классы, хотя и признала, что это прямое нарушение Трудового кодекса (в части прав и обязанностей молодого специалиста, выпускника педагогического вуза, направленного по месту работы по распределению). «Но если вы, Аннушка Петровна, дадите свое добровольное согласие, я уж как-нибудь договорюсь с роно. – А потом, глядя ей в глаза, добавила: – Придет день, и вы окажетесь в том же положении… – директриса запнулась, – в смысле, перед пенсией, хотя вам-то…» – и махнула рукой куда-то вдаль, будто речь не о времени, а о дороге, по какой Анне, молодому специалисту, еще идти и идти. (Тогда дорога и впрямь казалась длинной. Вернее, бесконечной. Теперь, оглядываясь назад, – нет.)

Словом, так и получилось, что первым шагом на этой дороге стало нарушение – и дело даже не в нарушении, на которое Анна дала хотя и вынужденное, но добровольное согласие, а в том, что месяца через два (в школьном коллективе секреты живут недолго), перед самыми ноябрьскими праздниками, выяснилось, что Саломея осталась не ради себя, а ради дочери с зятем: те не то в августе, не то в сентябре подали заявление на ПМЖ в Израиль, но вместо того чтобы спокойно доработать, «они, видите ли, уволились – сели матери на шею», – так, сочувствуя Саломее Марковне, говорила Зинаида Васильевна, химичка, с которой Саломея делилась своими семейными проблемами как с самой близкой подругой, а та в свою очередь делилась с коллективом. Зинаида же и объяснила Анне, что ей, говоря объективно, пришлось поступиться своим законным местом не ради пожилой женщины, оказавшейся в трудной жизненной ситуации, а ради каких-то неизвестных лентяев. Химичка называла их трутнями.

Сама Анна об этом не подумала, но после Зинаидиных объяснений стала смотреть на все иначе: как на обидную историю, в которой обе, и директриса, и Саломея Марковна, воспользовались ее молодостью и неопытностью, – а с другой стороны, не идти же за справедливостью в роно.

Тем более что работа с младшими классами ей неожиданно понравилось, к детям она привязалась, трудилась честно, как в те годы говорили, с отдачей, и даже потом, когда Саломея Марковна наконец уволилась и отбыла с семьей в Израиль, Анна своих «первенцев» не бросила, довела до пятого класса, хотя другая на ее месте наверняка бы воспользовалась своими законными правами (у предметников и часов меньше, и ставка – не сравнить с начальными классами, плюс доплата за классное руководство, не много, а все равно прибавка к зарплате), – однако Анна на это не пошла, не поставила личное выше общественного.

Впрочем, четыре года пролетели незаметно. Но не для директрисы – Валентина Дмитриевна прекрасно все заметила, а главное, Аннину порядочность, и потом много лет ее «благодарила» – предоставляла удобное, без лишних «окон», расписание, да и просто, по-человечески, старалась по возможности идти навстречу, будто хотела, чтобы Анна сделала правильный вывод: бывает так, что несправедливость пусть не сразу, а со временем приводит к справедливости.

И в другом, деликатном, отношении директриса всегда ее поддерживала. И в те времена, когда Анна, как принято говорить, сидела в девках («Не смешите меня, ну какие ваши годы!»), и потом, когда Анна в свои тридцать пять родила без мужа, Валентина Дмитриевна не лезла к ней в душу, просто обняла и сказала: «Вы, Аннушка, счастливая женщина… Я вот, ох, как жалею! В свое время не решилась: люди, начальство, коллектив…» – с намеком на то, что в прежние годы на матерей-одиночек смотрели косо. Тогда – но не теперь.

Что и говорить, директриса детей любила. Анна тоже детей любила. Всех, никого при этом не выделяя (справедливость по отношению к каждому ребенку – основа основ педагогической деятельности). Но только родив Павлика, она поняла: никакой учительской любви не сравниться с этим, всепоглощающим, день и ночь настороже, щемящим чувством, которое она назвала бы материнским – если бы перед глазами не стоял другой пример: ее собственная мать.

С отчуждением, временами накатывающим на мать, Анна так и не свыклась. Холодные, будто остановившиеся глаза; жи́ла – кажется, яремная, вспухающая на шее. Анна знала, что за этим последует. С той же тщательностью, с какой в обычные дни мамочка пережевывает пищу, она будет пережевывать подробности чьих-то неизвестных Анне жизней: кто на ком женился или развелся, отсудив чужую жилплощадь, хотя этот кто-то и раньше ловчил и подличал. Вырастая среди призраков, которых мамочка черпала из своей еще довоенной памяти, Анна мало-помалу догадалась, что эти грозные вспышки объясняются не ее дочерним своеволием, непокорством или, того хуже, ленью. А тем, что ее мать – что-то вроде живого магнита, притягивающего плохих людей.

Быть может, в пику матери сама Анна если и замечала в знакомых людях что-то не вполне приглядное, предпочитала рисовать их светлыми красками – словно тянула одеяло справедливости в противоположную от матери сторону, туда, где человек не сводится к его действиям и поступкам, пусть даже плохим.

Голос против голоса – верный способ прекратить злое карканье. Выслушав Анну, мать едко усмехалась. Но шейная жила потихонечку светлела, а потом и вовсе уходила под кожу – до другого раза, когда, точно обо что-то споткнувшись, мать призовет из глубин памяти своих знакомых призраков, чтобы перебирать и взвешивать их неприглядные дела и поступки, укрепляя дряхлеющую плоть моральными доказательствами заслуженности их судьбы.

С годами такие – призрачные – периоды становились всё продолжительней. Ко времени, когда Анна закончила школу, они включали в свою орбиту не только умерших, но и живых людей – с которыми мамочка не была знакома, а значит, говоря об этих людях, не могла рассчитывать на память. Но это ее не останавливало. Теперь – словно перепутав внешний вид с моральным обликом – мамочка полагалась на глаза: теша недобрый нрав, она рекрутировала своих недругов из телевизора (тогда еще старого советского «Рекорда»), и, возвращаясь из института, Анна уже не удивлялась странным (на чужой взгляд) вопросам: «Как фамилия – ну этой, карлицы?» – и если Анна пыталась возразить: «Почему сразу карлицы? Просто невысокого роста…» – мать окорачивала ее противным вороньим карканьем: «Карлицы, карлицы. К тому же долгоносой».

Сосредоточиться на внешности какого-нибудь актера или актрисы, чью фамилию она никак не могла вспомнить, но и оставить так не могла – эта странная привычка понуждала ее бродить по комнатам, хмурясь, кусая сухие, точно вырезанные из пергамента губы, – и, кажется, сто раз уже зарекшись, Анна наконец не выдерживала: «Ну где она, эта твоя карлица, снималась?» – и мать, тут ей память не изменяла, начинала перечислять названия фильмов, и на третьем-четвертом фамилию вспоминала, и, успокоившись, продолжала жить и властвовать как ни в чем не бывало.

Плохо то, что в памяти Анны каждый такой случай оставлял недобрый след. Теперь, узрев эту самую актрису на экране, она видела не актерский талант и даже не женские, пускай и сомнительные стати, а злосчастную долгоносость – словно мать, спасаясь от провалов собственной памяти, переводила фокус ее, Анниного, зрения. Из доброго в злой.

Когда в доме поселился новый «Филипс», Анна всерьез опасалась, что теперь, с его-то десятью или сколько там программами, по которым крутят бесконечные мексиканские сериалы, мать утратит последнюю связь с реальностью. Но та, напротив, как-то стихла.

Впрочем, вскоре выяснилось, что латиноамериканские страсти ни при чем, виновата прогрессирующая катаракта; эта болезнь – как Анне объяснил врач – на первых порах затемняет краски, одновременно сужая поля зрения; со временем, если не принять неотложных мер, это может привести к полной слепоте. В качестве такой меры он рекомендовал операцию в институте офтальмологии – «Удовольствие, конечно, не дешевое, но, думаю, потянете». Анна готова была тянуть, вернее, затягивать пояс – но мать отказалась категорически: дескать, где ж такое видано, чтобы ножом глаза резали.

– Да не будут они резать… Пинцетиком подцепят – снимут, как сухие корочки…

– Знаю я их пинцеты! Оставь меня в покое. Отвяжись! – Будто надеясь посрамить прогрессирующую болезнь своим упрямством и несгибаемой волей, мать садилась перед телевизором, но по тому, как, уставясь в одну точку, она внимательно и напряженно вслушивается, Анна понимала: время слепоты настает.

Сперва ей представлялось, будто счет идет на месяцы. Но оказалось, мир в материнских глазах меркнет медленно, и к этому новому меркнущему миру мамочка успела приспособиться: теперь, бродя по квартире, она держала руки врастопырку; мало того, шевелила пальцами – словно ощупывала пространство квартиры, в котором заперта, как птица в клетке.

Для Анны эти растопыренные руки стали завершением птичьего образа – и все-таки она изумилась, когда Наталья (ее сослуживица, учительница русского языка и литературы, – в те времена Анна, случалось, приглашала ее в гости: обсудить школьные дела да и просто поболтать), глядя вслед матери и, видно, перепутав слепоту с глухотой, сказала довольно громко: «Твоя мама похожа на птицу с поломанными крыльями».

Анна чуть было не спросила: почему с поломанными? Но, прислушавшись и не услышав материнского шарканья, свернула опасный разговор.

Тем же вечером – Наталья давно ушла – мать явилась, шаркая как-то особенно грозно. «Ну все, сейчас начнется…» – готовясь отразить воронью атаку, Анна привычно съежилась. Но вопреки дочерним ожиданиям мать заговорила нормальным человеческим голосом: «Твоя приятельница кажется мне разумной». Говоря о Наталье, мать избегала слова «подруга», словно заранее знала, что их дружба – дело ненадежное; и этим сдержанным словом указывала путь отступления на случай, когда то, что ее дочь именует «дружбой», себя изживет.

Сама Анна в такой исход не верила и, стремясь доказать материнскую неправду, охотно поддерживала «доверительные» разговоры – вернее, выслушивала Наташины жалобы: на родителей, на деда с бабкой, которые с утра до вечера скандалят, причем по самым нелепым поводам: «Вчера, прикинь, бабка холодильник оттаивала, выкинула помидоры. Гнилые, с пятнами. А мать хотела их в суп. И – понеслось! До ночи лаялись, пока соседи по башке не настучали…» – «Кому?» – «Не кому, а по батарее». – «А потом? Помирились?» – «Помирятся они – жди! В детстве, – Наталья усмехнулась, – я думала, у всех так. А потом поняла: нет. Вы вот мирно живете, не ругаетесь…»

Анна не нашлась с ответом. Разве скажешь: «Уж лучше бы ругались…»

В представлении Натальи идеальная семейная жизнь выглядела так: мать с самого младенчества заботится о ребенке, кормит, одевает, следит за уроками; бабушка и дедушка ей дружно помогают; отец работает, обеспечивает семью материально, но потом, когда ребенок вырастает, именно отец дает ему путевку в жизнь. Другими словами, ставит на крыло. И хотя ее нынешняя семья была далека от воображаемого идеала, Анна с подругой соглашалась. В надежде, что, когда она сама выйдет замуж, ее собственная семья станет ровно такой.

К сегодняшнему дню животрепещущий вопрос – подслушала или не подслушала? – снялся сам собой: начать с того, что их дружба с Натальей давным-давно расклеилась; да и мамочка еле ходит – через силу, лишь бы дойти.

Теперь, когда Анна прислушивается к шаркающим шагам, ей представляется, будто мамочка бредет какой-то лесной дорогой, спотыкаясь о корни. Временами она даже слышит хруст песка – такой явственный, что, дождавшись, когда мамочка скроется у себя в комнате, Анна берется за швабру и, что самое удивительное, наметает изрядную горочку. Понятно, что песок наносят с улицы (раньше солью посыпали, нынче новая мода – песком; да и Павлик – вечно ноги не вытирает), но Анне все равно чудится, будто песок наносит мать – и не в переносном каком-нибудь смысле: дескать, старуха, песок из нее сыпется, – а в самом что ни есть прямом.

Эту пустую дорогу Анна не раз видела во сне, но во сне этой дорогой идет не мать, а она сама. Замирая и прислушиваясь. Лес отвечает ей сумрачным молчанием, будто грозит завести в такую непролазную чащобу, из которой уже никогда не выберешься, сколько ни кричи.

Она совсем было отчаивается. И тут в просвете между деревьев открывается пустошь. Анна всходит на пригорок, поросший низким кустарником. И слышит какие-то стоны вперемежку с хриплыми уханьями. Приглядевшись, она понимает, что так, с нутряными хрипами, орудуют дровосеки.

Но ужас, обуявший ее во сне, был не в том, что деревья падают (они и не падали, а лежали высокими скрипучими штабелями – этот натужный скрип она и приняла за стон), а в том, что на этой призрачной пустоши все было не так.

Ни пней, ни корней, ни опавшей хвои – одна голая земля, иссеченная глубокими змеящимися трещинами; земля без верхнего дернового слоя, будто присыпанная серым, чем-то вроде цементного порошка.

Эта пепельная пустошь являлась ей и потом (голых, обескоренных стволов становилось все больше и больше), но уже никогда ее сон не достигал той гравюрной четкости, как в тот, самый первый раз, когда, проснувшись в холодном поту, она кинулась в ванну, под горячий душ, чтобы смыть с себя весь этот ужас, забыв, что, услышав шум воды в неурочное время, мамочка проснется, закричит: «Протечка! Протечка!» – и, если ее не успокоить, будет бродить по квартире, щелкать собачками выключателей, будто надеясь застать врасплох злоумышляющую стихию.

Анна знает: ее мать панически боится вышедшей из-под контроля воды. Почему именно воды, а не огня? – но факт остается фактом: однажды – не то в конце девяностых, не то в начале двухтысячных – от свечи на подоконнике загорелась кухонная занавеска (новые русские, скупавшие квартиры у них в доме, навезли стиральных машин, микроволновок и прочих энергоемких приборов, и покуда им не поменяли электрический щит и старую проводку во всех парадных, приходилось держать наготове запас свечей). Анна кинулась звонить по «01», но пока она срывающимся от испуга голосом диктовала адрес, мать преспокойно влезла на стул, сдернула полыхающую занавеску вместе с карнизом, затоптала остатки пламени и ушла к себе, предоставив дочери разбираться с черными пятнами и запахом гари, тошнотворным – хуже только сбежавшее молоко…

Помянув сбежавшее молоко, Анна вспоминает, что молока-то она и не купила. Мамочка наверняка уже проснулась и, хотя сама молоко не пьет, все равно спросит. И рассердится, будто это вопрос жизни и смерти, как в ужасном девяносто втором, когда родился Павлик и у Анны, так толком и не придя, перегорело молоко.

За молоком пришлось бы идти обратно на Московский, но Анна решает не возвращаться, понадеявшись, что ошеломляющая новость, которую она принесет матери, станет оправданием ее забывчивости.

– Мамочка, я тут, я пришла!

Так повелось с детства: мать неизменно требовала, чтобы дочь именовала ее мамочкой. Анна помнит: сперва это было нелегко; со временем слово обкаталось, прилипло к языку.

Прислушиваясь к материнскому молчанию (которое могло иметь самые разные оттенки), она вошла в комнату и прямо с порога – слово в слово, как срочную телеграмму, – передала то, что узнала от охранника, и теперь ждала, что мамочка этому обрадуется, но та переспросила слабым со сна голосом:

– Наш? А был чей?

– Раньше, мамочка, Крым входил в состав Украины…

– А Украина?

– Украина не наша.

Оторвав голову от подушки, мать остановила на дочери полуслепые, затянутые беловатыми пленками глаза.

– А который теперь год?

– Четырнадцатый, мамочка…

– Не пори ерунды, – мать фыркнула презрительно. – По-твоему – что? – я не родилась?

– Ты, мамочка, родилась… – Анна подумала: «И даже состарилась». – Ну давай, вставай потихонечку, сейчас мы с тобой умоемся, зубки твои наденем…

Раздраженно махнув на нее рукой, мать откинулась на подушку, будто презрение, которым она обдала непонятливую дочь, отняло у нее остаток сил.

Минут через десять, когда Анна, заварив овсяную кашу – «Вчера манка, сегодня пускай овсянка», – возвратилась в комнату, мать так и не соизволила подняться. Лежала, разглядывала свои руки, сморщенные, похожие на куриные лапы. Анна подошла к кровати – хотела поправить подушку, но мать досадливо дрыгнула ногой и каркнула сварливым голосом:

– Детский крем мне принеси.

– Детский крем в ванной, давай мы сперва встанем, оденемся…

– Я сказала принеси.

Анна вздохнула, но, решив не прекословить – стоит вступить в этот лабиринт, до вечера не выберешься, – сходила и принесла; переложила кашу в чугунок, – в чугунине дольше не остывает, – накрыла чистым вафельным полотенцем и, машинально прощупав содержимое сумки: кошелек, телефон, карточка, пестрый икеевский мешок (этих, пластиковых, не напокупаешься), – объявила громко, через дверь:

– Мамочка, я ушла. Каша под полотенцем, пультик на кресле… – И, так и не определив оттенка ответившего ей молчания, направилась в прихожую, по пути раздумывая, не заглянуть ли к сыну. Ладно, пускай поспит, опять всю ночь за компьютером – манера, которую она как мать не одобряет: где это видано, чтобы по ночам бегать по клавишам, а днем спать.

Но его разве урезонишь! Послушает, дернет плечом – и за свое.

Было время, когда Анна на этот счет переживала. С годами привыкла к тому, что сын словно бы живет на другой планете. Каково же было ее удивление, когда оказалось, что на этой планете еще и зарабатывают. Притом немалые деньги. Как-то раз, пару месяцев назад, Павлик сказал: «Завязывала бы ты со своей уборкой. Сколько там – тридцатник? Ну дам я тебе».

Сейчас, спускаясь по лестнице, Анна думает: «Может, зря я отказалась…» С другой стороны, уволиться просто. Хочешь – увольняйся, удерживать никто не будет. На место уборщицы полно желающих. А потом? Мало ли как жизнь повернется – мамочку в больницу положить, да и сама в таком возрасте, когда приходят всяческие болячки; врачи, лекарства… Этой стороны жизни Павлик не знает, да и рано ему знать. Все равно приятно, когда сын тебя жалеет.

Не то что мать. Говорит, женщина должна работать. Покуда ноги носят. Я, говорит, всегда работала. Сколько она там работала! Стажа – кот наплакал, если бы не блокадная надбавка, пришлось бы вещи продавать. «Хотя, – Анна дает волю свой давней обиде, – можно было и раньше продать, ведь как бедствовали: белый хлеб – и тот лакомство, и в школу черт-те в чем ходила, у других девочек нарядные туфельки, а у меня тапки…»

Вещами мамочка называет их домашнюю коллекцию. Старинные картины, мебель красного дерева, хрустальные люстры, столовое серебро и все прочее, в чем мать души не чает. «Скорее с голоду умрет, чем с ними расстанется. Держится за них, как черт за грешную душу. Пыль вытереть – и то не позволяет. Не трогай, кричит, я сама! Где уж там – сама… По комнате еле ходит. И с головой не в порядке», – Анна вспоминает сегодняшний разговор, когда мамочка спрашивала, который теперь год. Участковая называет это мозговыми явлениями, которые имеют тенденцию заканчиваться плохо. В лучшем случае помрачением. В худшем – реактивными состояниями. Но это, говорит, не ваш случай. Мамаша у вас тихая, спокойная. И сердечко у нее слабое, аритмийка наблюдается. Так что давайте, говорит, надеяться, что до эксцессов не дойдет.

Анна утешает себя тем, что сбои с памятью случались и прежде: смотрит, бывало, на внука и спрашивает: «А это кто?» Или тот, прошлогодний, случай, когда мамочка не узнала бронзовую лампу с ангелом: «Не наше. Убери». Хорошо хоть Павлик не обижается. Другой бы на его месте разозлился, а Павлик знай посмеивается: «Оставь, – говорит, – бабку, не видишь, что ли, она тебя троллит…» На языке сына это означает: нарочно злит. Издевается.

Вот непонятно – за что?

За этими мыслями, похожими на застарелые обиды (сегодня к ним добавилась свежая: «А я-то торопилась, думала ее обрадовать, а она – крем мне принеси»), Анна не заметила, как дошла до парикмахерской и даже успела переодеться.

Сунув в карман рабочего халата резиновые перчатки, она вышла в зал и направилась в дальний угол – к пластиковому ведру, куда девушки-мастерицы, заметая после клиентов, бросают волосы (здесь, в парикмахерской, где Анна работает на полставки, она пожала другую стойкую привычку: начинать с ведра), – и пока шла мимо кресел, прислушивалась, будто надеясь вернуть себе утреннее счастье, подточенное разговором с матерью.

Болтали о чем угодно: о краске, хорошо ли покрывает седые пряди; о собаке-пекинесе: паразит, писает в тапочки, третью пару выбрасываем; о каком-то новом фильме, – короче, обо всем, кроме главного. На мгновение Анна даже подумала: «А вдруг охранник перепутал…» – но тут из переднего зальца, где сидит хозяйкина заместительница Аделаида Ивановна (отвечает на звонки, рассчитывается с клиентами и ведет запись), грянула бравурная музыка, и мужской телевизионный голос, едва сдерживая ликование, произнес заветные слова.

Завороженная этим ликующим голосом, Анна – вмиг забыв про ведро – не заметила, как оказалась в зальце. Но ничего нового для себя не почерпнула; мелькнуло слово «референдум», потом, сменяя друг друга, замелькали счастливые лица местных жителей. Что они в точности говорили, Анна толком не расслышала – нарвалась на хозяйку, даму лет пятидесяти, которую не то чтобы побаивалась, но старалась не попадаться ей на глаза.

Эта, на Аннин вкус, вульгарная женщина (с другой стороны, вульгарная не вульгарная, а сумела организовать дело и другим работу дает) любила рассказывать о своем славном трудовом пути – от ученицы парикмахера до владелицы собственного салона, – всякий раз завершая повествование непреложным выводом: «Кто в советские времена добросовестно трудился, тот и в нынешние не пропадает, если, конечно, не дурак», – и на этом основании, видимо, прозревая «дураков» в своих подчиненных, обращалась ко всем на «ты» – без оглядки на возраст.

Вот и теперь она напустилась на Анну:

– Ну, чего встала?! Стоит – хоть дой! Сколько раз повторять, волосы сперва замети, не вози волосья по полу…

Анна хотела возразить, что нет никаких волос, девочки сами заметают, но не успела. Милостиво кивнув заместительнице, хозяйка прошествовала к себе в закуток. Как сама она его называла: в кабинет.

Анне ничего не оставалось, кроме как выполнить хозяйское распоряжение. Но, выбитая из колеи откровенной грубостью («Как коровой мною помыкает»), она забыла надеть резиновые перчатки, волосы просыпались мимо – и даже потом, когда Анна тщательно, по локоть, вымылась под краном, все равно ей казалось, будто обрезки чужих волос прилипли к коже, – брезгливое чувство, от которого бежали мурашки по спине.

Борясь с желанием почесаться – и одновременно кляня себя за слабохарактерность, – она думала: «Ну почему – так? На Варвару небось не напускаются», – имея в виду Варвару Тихоновну, которая моет соседнюю, дверь в дверь, «Кулинарию»: та как глянет на хозяйку, да как огрызнется! – и хотя работает спустя рукава, хозяйка за нее держится.

Однажды, пришлось к слову, Анна сказала: «Вы молодец, никому спуску не даете», – а Варвара: «И ты не давай. Все равны друг перед дружкой. Не нравится – пускай увольняют. Мне ихние деньги до лампочки, если что, и на пенсию проживу, а это, считай, приварок. На конфеты зарабатываю, а конфеты – кило, ну два кило, больше-то не съешь».

Вроде бы ничего такого, а осадок остался: «Будто не о себе говорит, а меня обвиняет… Хорошо ей рассуждать – ни родителей, ни детей, ни внуков, одна как перст, вот и живет для себя. – Раньше Анна бы на этом и остановилась, но сегодня – словно у нее с души сняли тяжелый амбарный замок и открыли на узенькую щелочку – вдруг подумала: – А я? Что бы я сделала, если бы могла пожить для себя?»

Удивившись нелепости вопроса, она вырвала его, как сорняк из грядки; обошла окрестные магазины, наполнила икеевский мешочек свежими продуктами (привычно прикидывая, что бы такое приготовить – сперва на обед, потом на ужин, – а что может полежать в холодильнике до завтра) – и мало-помалу составила примерное меню, из которого мамочка наверняка что-нибудь вычеркнет: опять, дескать, борщ, в прошлую субботу варила, а щи в понедельник, – во всем, что касалось еды, материна память давала фору любому календарю.

А ведь сколько раз предлагала: «Давай обсудим с вечера», – но нет, ни в какую: «В моем возрасте загадывать? Загадаю – а ночью умру».

Заранее зная, что будет дальше, но всякий раз спотыкаясь об этот камень, Анна горячо уверяла: «Ты не умрешь, мамочка!» – «А ты откуда знаешь? Ты, что ли, Бог?»

Раньше она думала, что мамочка боится не смерти как таковой, а того, что умрет и оставит без присмотра вещи. Но после прошлогоднего случая, когда та не узнала бронзовую лампу с ангелом, Анне стало казаться, что мамочка, забыв о вещах, переключилась на содержимое своего огромного, в полстены, шифоньера, куда всю жизнь складывает всяческий никому не нужный мусор: магазинные чеки, ключи от несуществующих замкóв, разрозненные бусины от рассыпавшихся бус; тряпки, застиранные до полупрозрачности; бумажки, истершиеся на сгибах (в призрачной материной жизни эти клочки бумаги, пожелтевшие от времени, играют роль каких-то важных документов).

По вечерам, прислушиваясь к тихому шебуршанию в соседней комнате, Анна представляет – ясно, будто видит сквозь стекло, – как мать, выдвигая тяжелые скрипучие ящики, перебирает свои убогие сокровища, которые хранит как зеницу ока – притом что ее собственные зеницы меркнут.

Ключ от шифоньера мамочка держит при себе. В детстве Анна его видела: маленький, на длинной замызганной бечевке. Уходя из дома, мать вешала его себе на шею – как в общественной бане, где не полагается оставлять без присмотра ключи и ценные вещи; оставишь – украдут. Где она прячет его сейчас, Анна не знает, но до боли в сердце жалеет беспомощную, полуслепую старуху, которой осталась единственная радость – съесть что-нибудь вкусненькое.

Память об этой ежевечерней боли, ослабевающей в дневное время, дает ей сил безропотно сносить материнские капризы, сглатывать комки обиды и раздражения, разве что вздыхая украдкой, когда та, даже не попробовав, выносит приговор свежесваренному супу: «Опять капуста недоварена – жесткая», – и (не принимая дочерних оправданий: «Да как же жесткая, целый час ее варила») отодвигает от себя тарелку тем вздорным жестом, от которого на чистой клеенке остаются капустные ошметки и липкие жирные следы.

«В крайнем случае дам творог. С вареньем или со сметаной, как сама захочет…» – прикидывая, что она будет делать, если мать и сегодня откажется от супа, Анна заглянула в кухню и, обнаружив нетронутый – так и стоит накрытый полотенцем – чугунок, отправилась к матери с намерением ее пожурить: «Как же так, мамочка, надо кушать, иначе совсем ослабнешь…»

Открыла дверь и обмерла. Увидев, что мать сидит в кресле перед телевизором, но не прямо – затылком к засаленной подушке, а уронив на плечо маленькую голову, локти прижаты к подлокотникам, пальцы растопырены. Не в силах ни осознать, ни сделать шаг навстречу неизбежному, Анна стоит, переводя взгляд с седого, покрытого редкими волосиками затылка на мамочкины пальцы – и снова на затылок, будто ей надо выбрать что-то одно и принять за доказательст-во смерти; мелкая дрожь, сотрясающее тело, не дает сосредоточиться – взять себя в руки, обойти высокое кресло, заглянуть матери в лицо – словно проглотить ее смерть одним огромным куском.

Непроглоченный кусок встает поперек пищевода. Анна чувствует резкую боль, судорожно сглатывает – и в тот же самый миг, будто мать только и ждала, чтобы непутевая дочь выдала себя этой непроизвольной, рефлекторной судорогой, растопыренные пальцы вздрагивают и впиваются в подлокотники, маленькая птичья голова, отлипнув от плеча, принимает вертикальное положение – мать оборачивается к дочери морщинистым, словно сдувшимся лицом.

– Ну? И кто был прав? Фашисты орудуют! Ничего! – Она грозит кому-то сухоньким, крепко сжатым кулачком. – Дайте срок, погоним фашистского зверя с нашей ридной Украины! Задавим в его проклятом логове!

От этой безумной – воистину реактивной – речи Анна слабеет и, жалко вскрикнув: «Паша, Пашенька!», бросается к сыну; пытаясь объяснить ему, моргающему со сна, метаморфозу, случившуюся в голове его бабушки, она перескакивает с пятого на десятое: то про детский крем, который бабушка потребовала сегодня утром, то про нетронутый чугунок с овсяной кашей, то про каких-то, господи прости, фашистов, якобы захвативших бабушкину «ридну Украину».

– Погоди. Чо-то я не вкуриваю… – Окончательно проснувшись, сын поддернул пижамные штаны и направился к месту событий, но, послушав бабкины речи (к ужасу Анны, там появились еще и каратели, сжигающие мирные деревни и уводящие на расстрел ни в чем не повинных жителей), нисколько не испугался, а вроде даже обрадовался.

– Сильна бабка! Патриотка. За наших топит.

– Пашенька, сынок, кого топит, ну скажи ты мне, объясни по-человечески… Может, все-таки врача вызвать?

– Ты, это… погоди с врачом. – Павлик обводит комнату уже не сонным, а наоборот, собранным взглядом.

«Вырос мальчик. Совсем мужчиной стал», – с этой утешительной мыслью Анна идет на кухню, чтобы накапать себе пустырника или валерьянки, и, пока шарит по полкам, убеждает себя в том, что с врачом и правда успеется – а вдруг, поговорив с внуком, мамочка опомнится, преодолеет реактивное состояние…

Когда Анна, проглотив двойную порцию валерьянки, возвращается в комнату, она застает мирную сцену. Мамочка как ни в чем не бывало сидит в своем кресле, Павлик – на старом, растрескавшемся от времени диване. Мамочка о чем-то ему рассказывает.

– Сперва, – говорит, – свист. Тоненький такой! Как от фугаски. Когда на крышу падает. Да что я вам, доктор, объясняю! Вы небось лучше моего знаете. Помню, что ранило, а что было дальше… Не помню…

Стоя в двух шагах от смертельно напугавшего ее кресла, Анна напряженно прислушивается. Мало-помалу она догадывается, что речь о каком-то военном госпитале, мамочке кажется, будто ее доставили сюда после ранения. И сейчас, приняв внука за доктора, она спрашивает про операцию, которую ей вроде бы уже сделали, но зрение все равно не возвратилось; на что доктор отвечает: «Не было операции», – а она: «Разве не сразу делают?» – а он: «Бывает, что не сразу». А та ему не верит: «Как же, – говорит, – не было!» – А он: «Иначе наложили бы повязку». Осторожно взяв сухое, птичье запястье, Павлик водит кончиками бабушкиных пальцев по ее сморщенному от страха и старости лицу.

И что самое удивительное, это работает: мать прямо на глазах успокаивается – и хотя Анна совершенно уверена, что ни госпиталя, ни тем более ранения никогда не было, все равно она чувствует огромное облегчение: «Пусть уж лучше так, чем все эти крики про фашистов». Что называется, меньшее из зол. Анна думает: «Должно быть, Пашенька прав – главное в таких случаях не противоречить…»

Лишь поздним вечером, отойдя от пережитого – перехода от смерти к какой-никакой, но жизни, Анна вспоминает: когда мамочка посреди разговора, прямо на полслове задремала (но не ужасно, а обыкновенно: пару раз клюнув носом, уронила голову на грудь) и она потянула сына на рукав: мол, пора, дадим покой измученной старухе – эта самая старуха открыла один глаз, затянутый беловатой пленкой, и, усмехнувшись половиной сморщенного лица, подмигнула внуку.

А он обернулся от двери и подмигнул ей в ответ.

О том, что у нее родится мальчик, Анна узнала заранее. В районной женской консультации, куда она пришла, заметив странные перебои в работе своего женского организма, ей, как старородящей, настоятельно рекомендовали пройти специальный генетический анализ (побочным результатом которого стало определение пола ее будущего ребенка), но, как потом выяснилось, небезопасный, чреватый дурными последствиями, вплоть до самопроизвольного выкидыша, – так, во всяком случае, говорили опытные, бывалые женщины, с которыми Анна, благополучно произведя на свет Павлика, оказалась в одной послеродовой палате. Поводом для разговора послужил вопиющий случай – рождение младенца-дауна, слава богу, не у них, а на соседнем отделении.

Обсуждая эту печальную новость – к ним в палату ее принесла нянечка, тетя Дуся, – матери пришли к единому мнению, которое сама же тетя Дуся и сформулировала:

– Уж лучше выкинуть здорового, чем родить и повесить себе на шею урода.

Дня через два, когда страсти улеглись, тетя Дуся огорошила их новым известием:

– Отмучилась позорница. Отказные бумаги подписала – и всё, и хвост трубой. Ищи ее свищи.

Тут матери снова заспорили. Что страшнее: отказаться от больного урода и знать, что он, кровиночка, где-то там живет и мучается, или поставить крест на своей единственной жизни, что называется, принести себя в жертву?

В этом споре тетя Дуся участия не приняла. Только сказала:

– С генетикой с этой не поймешь… Бывает, отец с матерью молодые-здоровые, а черт-те что у них родится… А бывает наоборот. Уж какие из себя возрастные, а младенцы ихние мало что здоровые, так еще и горластые. Ох, не зря, видать, говорили: генетика эта – продажная девка империализма… С прозрачным намеком на жену кооперативщика, которой муж-богатей оплатил отдельную палату, где для них, для богатеев, созданы особые условия: электрический чайник, ежедневная смена постельного белья, а подкладные и вовсе без счета, сколько потребует, столько и извольте ей выдать; плюс ко всему прочему халат – свой, собственный, махровый, а не как у бесплатных матерей – фланелевый, казенный.

Когда на пятый день, ровно накануне выписки, горластый младенец вдруг взял и умер (не иначе сестры-засранки уронили – да теперь разве дознаешься), матери, от души посочувствовав, пришли к окончательному и непреложному выводу: от судьбы деньгами не откупишься, а тем более дорогими вещами; на то-де она и судьба, что хоть в пять, хоть в десять махровых халатов разоденься – все равно тебя найдет.

Когда Анна, ошеломленная тем, что услышала, слезала с кресла, все у нее в глазах расплывалось: белые стены кабинета, плакат о вреде искусственного вскармливания (на него, стесняясь своих ответов, Анна поглядывала украдкой, пока докторша, прежде чем приступить к осмотру, заполняла ее медицинскую карточку), белая фигура за столом, которая, беззвучно шевеля губами, о чем-то ее спрашивала. Пытаясь собраться с мыслями, Анна смотрела на эти губы – точно две маленькие гусеницы, они шевелились на пригорке подбородка, пока сама Анна, путаясь в мыслях и колготках, искала, но не находила ответа на главный, вернее, единственный вопрос: что она скажет дома?..

– Отец здоров?

– Отец? Он… умер.

Докторша нахмурилась:

– От чего?

– Я… я не помню…

Гусеницы, от которых Анна не могла оторвать глаз, вытянулись в тонкую улыбку.

– Не ваш. Ваш тут ни при чем. Отец ребенка.

– Ах… да, здоров.

Но то ли ответила не слишком уверенно, то ли докторша так и так бы ей не поверила и все равно предложила бы сделать анализ (чтобы, как она деликатно выразилась, «исключить любые генетические случайности») – так или иначе, Анна свое согласие дала. Главным образом потому, что привыкла доверять врачам.

Мать – иного Анна и не ожидала – приняла известие в штыки: задыхаясь, сводя на шее пальцы, будто ее душат, кричала хриплым, срывающимся голосом:

– Не понимаешь! Ни-че-го не понимаешь!

Не найдя лучших доводов, Анна залепетала про генетический анализ. Мать не дослушала, крикнула:

– Да что он, этот твой анализ покажет!

А поскольку терять ей было нечего, Анна не стала деликатничать, сказала, как сама это поняла, прямо:

– Болезни, которые передаются по наследству.

Ее слова будто вырвали шнур ярости из штепселя – мамочка села и заплакала (никогда ни до, ни после Анна не видела свою мать плачущей) – и с этого дня больше ни о чем не спрашивала: ни про результаты анализа, ни про отца своего будущего внука.

И потом, когда Пашенька родился (на удивление легко, даже нянечка, тетя Дуся, ее похвалила: как кошка-де родила) и Анна, вызвав по телефону такси, привезла его домой, мамочка – с неделю, а то и больше – делала вид, что ее это не касается. Бегая из комнаты в кухню и обратно то за соской-пустышкой, то за баночкой для сцеживания, Анна страдала молча.

Однажды, вернувшись из магазина, она застала мать у Павликиной кроватки. Склонясь над внуком, та вглядывалась в его красноватое сморщенное личико – так внимательно и пристально, будто что-то высматривала. И Анна поняла, что мамочка своих криков не забыла: «Боится, что я урода родила».

Видно, что-то такое высмотрев, мать сказала: «Молодец. Не в вашу породу», – Анна еще долго ломала голову, пытаясь понять, что значит «ваша порода» и кто из них двоих молодец – она или сын; и от этих горьких, как хлористый кальций, мыслей молоко у нее в груди сворачивалось. Маленький Павлик заходился в крике, худел с каждым днем, хоть косточки пересчитывай, – и если бы не банки со смесью, которые выдавали в поликлинике, датские, поступившие по линии гуманитарной помощи, так бы и угас. (Теперь, глядя на здорового, чуть не на голову выше нее парня, в этот страшный исход верилось с трудом.)

Бывало, мать посмотрит на Павлика и скажет: «Что-то волосы у него темнеют»; или – еще обиднее: «Глаза – как у китайца. Раньше вроде бы пошире были». Сдерживая себя, Анна отвечала примирительно: «Дети, пока растут, меняются. Павлик сто раз еще изменится», – но мать ее перебивала: «Не пори ерунды! Что родилось, то и вырастет», – не замечая, что противоречит сама себе. Впрочем, и волосы, и глаза – это еще цветочки. Ягодки созрели потом, когда выяснилось, что Павлик левша. И тут такое полилось, хоть стой, хоть падай: и что левши эти, дескать, слабоумные, а если не слабоумные – то коварные и злые, не зря их в Средние века сжигали на кострах.

Тут уж никакое сердце не выдержит. Стыдно вспомнить, как она кричала на мать. И что самое обидное, через неделю, буквально день в день (если б раньше, предъявила бы матери, сунула ей под нос), нашла в почтовом ящике брошюрку и, полистав из любопытства, обнаружила статью, в которой автор, оперируя бесспорными историческими фактами, опровергает замшелые мамочкины предрассудки, приводит целый список великих людей – как на подбор левшей. Юлий Цезарь, Наполеон, Леонардо да Винчи, Александр Македонский…

Хорошо, что мамочка ее простила. И, надо отдать должное, смотрела за Павликом, когда Анна, отсидев в декрете неполные полгода, вернулась обратно в школу, где пропадала с утра до вечера, взяв дополнительные полставки: троих, к тому же без алиментов, на ставку не вытянуть. Тем более когда вокруг сущее безумие: утром идешь – один ценник, после работы – другой; но мамочке разве объяснишь: то ей сосиски подавай, да не абы какие, а вкусные, то курочки свежей, мол, надоели ножки Буша — нет бы о внуке позаботиться, а то не ребенку лучший кусочек, а себе. Анна так себя не ведет: самое вкусное и полезное – сыну. Вот и сейчас, открыв холодильник, она отодвигает тарелку с жареной печенью, богатой витаминами и железом, необходимым молодому организму для укрепления иммунитета и выработки красных кровяных телец, и достает пару слегка заветренных сарделек – Павлик их терпеть не может, – чтобы разжарить с остатками вчерашних макарон.

Шевеля шкворчащие макароны, она возвращается мыслями к матери: смотреть – смотрела, но гулять с внуком отказалась: дескать, сил никаких нету «кулек этот твой» носить. Так и получилось, что лет до полутора Павлик гулял на балконе, лежал в коляске, пока не приноровился садиться – расстегивать ремешки. И тут уже опасно стало. А матери хоть бы что. Уперлась – ни в какую, пока «своими ногами не пойдет».

Своими – значит, крепкими. На молочных смесях не очень-то окрепнешь – и хотя пошел он сравнительно рано, но «своими ногами» лет с пяти. С этих пор мамочка с ним уже гуляла, но не в парке Победы – ведь, казалось бы, от дома рукой подать, – а на дальнем пустыре, проплешине между сталинскими домами. В брежневские годы ее грозились застроить, да так и не собрались.

В редкие дни, когда Анна не пропадала на работе, она, стоя у кухонного окна, наблюдала, как маленький Павлик тянет бабушку за руку, надеясь затащить ее в парк, где играют дети, а потом, понурив голову, идет за ней к пустырю, где нет ни песочницы, ни детей, ни качелей.

Со временем привык – больше не тянул. Даже отказывался, если Анна, гуляя с ним в свой единственный выходной, предлагала: «А давай пройдемся по парку», – супился и глядел исподлобья: «Не. Не пойдемся. Баба не велит».

Спросишь: почему? – молчит.

И добро был бы послушным мальчиком – так нет. Стоило бабке, перенося свой материнский опыт на внука, стукнуть кулаком по столу: «Поел – марш к себе», – он, вскинув голову и выпятив подбородок, шипел ей в лицо: «С-сама малс-с, з-злая матиха!»

Понятно, что не сам придумал, а почерпнул из сказок – но ведь и вправду уходила: сгорбившись, шаркая войлочными тапками. И Анна, если оказывалась свидетелем, строго, по-учительски, выговаривала сыну: «Нельзя так разговаривать с бабушкой», – а сама, глядя матери вслед, ее нисколько не жалела, чувствуя себя отмщенной за свои детские горькие вечера.

Против тех вечеров, пахнувших ее сухой кожей (пока не научилась читать, она сидела у себя в комнате, положив голову на руки), Анна восставала, читая ребенку вслух.

Наряду со сказками в круг ежевечернего чтения входили стихи – сначала детские из книжек с цветными картинками; когда сын немного подрос, пришла пора настоящих, из потрепанного, с пожелтелыми страницами сборника, который Анна получила в подарок в тот далекий счастливый день, когда ее, одну из первых в классе, приняли в пионеры: Но мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя, – и еще одно, от которого растапливались ее сухие ладони: Я стреляю – и нет справедливости справедливее пули моей! – этот жар ей хотелось передать сыну.

В такие минуты Анне представлялось, будто она и сын – единое целое.

Однажды, мотнув головой, сын прервал ее взволнованное чтение:

– Неправильно читаешь. Дай. Я сам.

На том и завершилось. Сам Павлик не читал.

Пытаясь пробудить интерес ребенка к военной тематике, Анна приносила из школьной библиотеки книжки про пионеров-героев, которыми зачитывалась в детстве (воображая себя то Зиной Портновой, юной партизанкой, опознанной предателем; то Галей Комлевой, разведчицей, снабжавшей партизан всякими важными сведениями; то Ниной Куковеровой, разбрасывающей советские листовки в оккупированном врагами родном селе), – но все эти мальчики и девочки оставляли Павлика равнодушным.

Равно как и Аннины воспоминания о том, как ее вместе с классом водили к стоматологу и она, терпя невыносимую боль, представляла себя советским партизаном-подпольщиком, над которым глумятся проклятые фашисты: высверливают здоровые зубы.

Выслушав ее рассказ, сын пожал плечами:

– Не могла, что ли, им сказать, пусть бы заморозили.

Но это бы еще ничего. Куда больше тревожило другое.

Быть может, сказались прогулки на пустыре один на один с бабкой или она, как мать, что-то в его воспитании упустила – но Павлик так и не научился заводить друзей. Пока другие дети бесились на переменках, стоял, прислонясь к стене, чертил в коленкоровом блокноте (картонных обложек Павлик не признавал сызмала: словно предчувствовал появление планшетов, запаянных в плас-тик). По опыту работы в младших классах Анна знала о детях-изгоях, которых одноклассники жестоко и самозабвенно травят, и боялась за сына. Но оказалось, ее мальчик умеет постоять за себя.

Однажды (сама Анна этого не видела), когда кто-то из задир, рисуясь перед другими мальчишками, толкнул его намеренно и больно, Павлик, подняв глаза от блокнота, смерил обидчика таким ледяным взглядом, что тот даже попятился. (Географичка, свидетельница этой сцены, описывала ее так: «Ты, Ань, не представляешь – прям холодом повеяло, чисто Северный полюс».)

Наглядного урока, какой сын – в свои восемь лет – преподал одноклассникам, хватило класса до шестого. Все эти годы – как ни больно в этом признаваться – дети его чурались, и, страдая, что ни Павлик не ходит на дни рождения, ни детей к себе не зовет, Анна, по наитию, словно что-то ее толк-нуло, купила сыну компьютер, да не старенький, с вислозадым монитором, а самой последней модели – выложив кучу денег, которую собрала тайком от матери, взяв (опять-таки втайне) еще одну ставку – уборщицы в офисе, куда ее приняли без записи в трудовой книжке. Однако зарплату – серую, «в конверте», но вполне сопоставимую со школьными заработками – платили исправно и без сбоев; накопив искомую сумму, Анна из офиса ушла. Этот недолгий опыт пригодился ей много позже, по выходе на пенсию, когда, помыкавшись от безденежья, она устроилась уборщицей на постоянной основе: после покупки дорогого компьютера у нее не осталось предрассудков, которые пришлось бы преодолевать.

Еще в компьютерном магазине, выслушав объяснения продавца-консультанта, в которых сама она – даром что дипломированный математик – не поняла ни слова, Анна, объяснив, что покупает это чудо техники не для себя, а в подарок тринадцатилетнему сыну, договорилась о частных занятиях – пусть консультант придет и все как следует расскажет; даже взяла у него номер телефона. Но сторонней помощи не потребовалось. Получив в свое распоряжение картонные коробки, сын распатронил пластиковые, запаянные намертво пакеты, отрешенно улыбаясь, рассовал концы шнуров по правильным гнездам, нажал на кнопку и как ни в чем не бывало уселся за компьютер – будто так и родился: с мышью в левой руке.

Это совпадение – чуда компьютера с чудом открывшегося сыновнего таланта – произвело на Анну сильное впечатление. Его силы хватило не только на ахи и охи, но и на руки: в тот день она слепила такие плотные котлеты, что мать, приняв их за биточки, осталась обедом недовольна и, путая причину со следствием, принялась выговаривать Анне: дескать, не могла, что ли, потушить под крышкой, – но, разобравшись, в чем тут дело, пришла в сильнейшее раздражение: совсем-де, дура, спятила! Эдакие дорогие игрушки – сопляку! Разбогатела, я гляжу!

Ехидное, в материнском духе, заявление, повисев в наэлектризованном воздухе, лопнуло страшным подозрением, за которым последовал тщательный осмотр вещей. Проверяя, все ли на месте, мать бродила по комнатам, цепким взглядом обшаривая стены; распахнув дверь в очередное помещение, коротко и сухо щелкала выключателем; идя за нею следом, Анна бормотала: «Мамочка, ну не надо, ну перестань…» – и, не зная за собой никакой вины, вздрагивала от каждого щелчка.

Когда мать, осмотрев картины и бронзу, потащила из кладовки тяжеленную лестницу, намереваясь проверить серебро, запертое в старом фибровом чемодане на антресолях, – лишь тогда Анна не выдержала и созналась, что подрабатывала в офисе, мыла полы, в глубине души надеясь, что мамочка ее пожалеет, а может, даже и похвалит. Но та, выпустив из рук лестницу – «На вот. Поставь на место», – решительно потребовала, чтобы дочь купила ей новый телевизор: «Мать у тебя слепнет, а тебе и дела нет – все ему, пащенку».

Радуясь, что сравнительно легко отделалась, Анна залезла в долги, из которых вылезала следующие полгода, – к счастью, за несколько дней, прошедших с ее скоропалительного увольнения, на освободившееся место никого не нашли.

Тот, кого родная бабка назвала пащенком (Анна надеялась, что не всерьез, а в сердцах), остался в стороне. И раньше-то пропускал мимо ушей домашние разборки – теперь он и вовсе переселился в интернет, где пропадал все свободное от школы время. Сколько раз, проходя мимо его комнаты, Анна задавалась тревожным вопросом: «И когда только уроки делает?» – но поскольку претензий со стороны учителей-предметников не поступало, на своих тревогах не зацикливалась. Наоборот, надеялась, что, получив хорошую компьютерную специальность, а следовательно, и преимущество перед будущими конкурентами, сын сумеет «реализовать себя на рынке труда».

Вера в волшебные свойства рынка пришла к ней из телевизора. На заре перестройки (когда все, кроме ее мамочки, лечились водой, заряженной по методу Чумака) об этих удивительных свойствах рассуждал какой-то солидный профессор, называвший рынок «универсальным регулятором», который, в отличие от «социалистического плана», не видящего дальше своего носа, держит нос по ветру, расставляя всех и вся по местам невидимой рукой. Эта гибкая рука, переставляющая людей как вещи, на какое-то время вытеснила из Анниной памяти мечты об отцовской руке.

Первым в классе освоив дорогостоящую технику, сын стремительно набирал недостающие социальные очки. Теперь одноклассники к нему тянулись – сам Павлик говорил: «Достали. Лезут с дурацкими вопросами». Однажды, прислушавшись к телефонному разговору, в котором сын кому-то что-то раздраженно втолковывал, Анна, делясь своим учительским опытом, посоветовала ему объяснять попроще. Что называется, на пальцах. Ей даже показалось, что Павлик (в кои-то веки!) заинтересовался ее советом, но она сама все испортила, сказала:

– Пригласи ребят к нам. Проще показать, чем так, по телефону.

Павлик фыркнул презрительно, точь-в-точь как бабушка:

– Вот еще! Захотят – поймут.

Невнимательность к окружающим. Иными словами – черствость, грозящая перерасти в характер.

Применительно к парню-старшекласснику до судьбы, разумеется, далеко, но пускать на самотек тоже не следует. Дождавшись удобного случая – в тот день они возвращались из компьютерного магазина, где купили какую-то очередную приставку или карту, – Анна, решив воспользоваться благоприятным моментом, заговорила о дружбе как о высоком нравственном чувстве, основанном на взаимном уважении, взаимопонимании и взаимопомощи.

Внимательно ее выслушав, сын ответил, что, даже если это и так, он не видит причин, почему ему следует искать друзей среди одноклассников, исходя из того случайного фактора, что родители отдали их именно в эту школу, именно в этот класс, – когда все то же самое можно делать в Сети.

В том, что никакие увещевания на сына не дейст-вуют, Анна убедилась лишний раз, когда директриса, Валентина Дмитриевна, прослышав о Павликиных выдающихся успехах, предложила ему организовать и возглавить кружок компьютерной грамотности. Назвав эту затею «никчемным ликбезом» (к счастью, не в глаза директрисе), Павлик отказался наотрез. В надежде его уговорить Анна рассказала о математическом кружке, который в первые годы, когда только начинала работать в школе, она вела на общественных началах и тоже по просьбе Валентины Дмитриевны.

– На общественных – типа, бесплатно? Сама пускай работает. Я ей не в совке.

Выпускные экзамены он сдал на удивление отлично (за математику Анна не беспокоилась, но, как потом оказалось, и за русский тревожилась зря: с такими баллами все дороги, как говорится, открыты), но учиться дальше отказался. И пока сын все глубже погружался в абстрактное пространство, где живут и размножаются коварные вирусы и «черви», Анне пришлось его тянуть; что она и делала безропотно, стараясь не обращать внимания на злые пророчества, не подкрепленные ничем, кроме вздорного мамочкиного характера: «Попо-мни мое слово! Поло-ожит камень в твою протянутую руку…»

Тем радостней ей было осознавать, что права оказалась она, а не мать.

«Представь, Павлик-то у нас зарабатывает…» Не дав ей договорить, мать усмехнулась: «Это как, во сне, что ли? Кто зарабатывает, на работу ходит. А этот – спит».

Теперь, когда сын не словом, а делом доказал, что он – человек взрослый, рассудительный, готовый в случае чего прийти ей на помощь, Анна чувствовала великое облегчение. Но стоило вспомнить про фашистов и их приспешников, как тревога накатывала снова. «А вдруг и вправду обезумеет, одну в квартире не оставишь…» Прикидывая, во что это может вылиться, если придется брать сиделку, – тысяч тридцать, никак не меньше, – Анна радовалась удивительному совпадению: именно эту сумму (ежемесячно) Павлик ей обещал.

Мать, засевшая у нее в голове, ехидно усмехалась: «Видали, обещал… Ну-ну. Жди!»

Тяжело вздохнув, Анна перемыла посуду. По пути к себе заглянула к сыну: напомнить про жареную печень, чтобы, если проголодается, взял в холодильнике и съел. В ответ Павлик что-то буркнул, не оборачиваясь.

«Не любит, когда его отвлекают…» – так она подумала, осторожно притворяя дверь.

Лишь под утро, вглядываясь в заоконную тьму измученными бессонницей глазами, Анна сообразила: «Да что я в самом деле паникую! В крайнем случае продам. Ту же лампу с ангелом… Нет, ангела нельзя – ангел заметный… Лучше ложки-вилки с антресолей…» – и, окрыленная этими спасительными мыслями, заснула, как провалилась. Да так глубоко, что впервые за много лет проспала.

Если не брать в расчет торопливые сборы и пару глотков пустого чая на дорогу, этот новый день ничем не отличался от предыдущих. Разве что утро выдалось чуточку посветлее. Да и ветер, завывавший ночь напролет, часам к девяти стих. Подходя к «Парку Победы», Анна, как ни спешила, залюбовалась по-весеннему голубым небом, на котором кучерявились редкие облачка. Но пока спускалась в метро, пока стояла, окруженная чужими плотными телами, ветер снова окреп – точно опытный пастух, чующий поблизости волка, собирал разбредшуюся по небесному пастбищу отару; пастушьи гортанные крики сыпались из водосточных труб прямо под ноги прохожим осколками подтаявшего льда.

Выйдя из вестибюля станции, Анна ощутила на лбу, на веках, на щеках мелкие очески овечьей шерсти, просы́павшиеся сквозь прутья корзин, наскоро сплетенных из непрочной небесной лозы. По Каменноостровскому проспекту она бежала наперегонки со стригалями: казалось, те только и ждут, чтобы сбросить все, чем успели набить свои корзины, на беззащитные людские головы, – но, как ни спешила, не успела: повалил снег.

Да не сухой, а мокрый, противный. Перед дверью в офисный центр Анна потопталась на жестком уличном коврике; пока не натекло за шиворот, сняла и хорошенечко стряхнула вязаную шапочку, представ перед Петром-охранником в наполовину расстегнутом пуховике и с непокрытой головой.

Охранник Петр Федорыч встретил ее суровым взглядом и, выпростав из-под рукава форменной, с невразумительными знаками различия куртки волосатое запястье, многозначительно постучал ногтем по стеклышку командирских часов. Но стоило Анне, признавая за собой грех нарушения трудовой дисциплины, виновато потупиться, как он широко, будто с хрустом, улыбнулся – и Анна догадалась, что угрозу, мелькнувшую в его взгляде, не следует принимать всерьез.

Ободрившись, она протянула руку за ключами. Нагнав на узкий, весь в косых морщинах лоб облако строгости, Петр Федорыч коротко бросил ей в ответ: «Выдано», – и мановением бровей указал на пустой гвоздь.

Сложная пантомима его лица неожиданно растревожила Анну – отдалась в ее сердце таким молодым волнением, что, поднимаясь на свой этаж, она видела не колкие глаза начальника, которыми он, скорей всего, ее встретит, а косые морщины, стянутые узлом на затылке, – будто чьей-то невидимой рукой ее подхватило и перенесло в то, казалось бы, невозвратное прошлое, где охранник Петр Федорыч еще не был суровым, отжившим свое охранником, а она – немолодой женщиной в полурасстегнутом китайском пуховике с седыми волосами, примятыми шапкой.

Это молодое волнение не покидало Анну, пока она – машинально, не отдавая себе отчета в том, что и в каком порядке делает, – опорожняла мусорные корзинки, пылесосила кабинет начальника и рабочие комнаты, протирала влажной, а потом сухой тряпкой подоконники и мыла туалет.

В предвкушении новой, пусть даже и мимолетной встречи она выполаскивает и развешивает тряпки, закатывает пылесос обратно в подсобку и выходит на лестничную площадку, где в простенке между окнами висит большое, в человеческий рост, зеркало – до сегодняшнего дня Анна бежала мимо не останавливаясь.

Но сейчас она останавливается. И видит себя.

Вернее, женщину, одетую в китайский пуховик, выцветший, с торчащими из разъехавшихся швов перышками; на ногах у этой женщины чужие стоптанные сапоги, когда-то коричневые; лоб – в мелкую гармошку морщин; темные, будто нарисованные подглазья; кожа мертвенного оттенка… Словно чья-то жестокая рука, вооруженная пинцетиком правды, сорвала с ее глаз сухие корочки. Превозмогая резь в глазах, Анна думает: «Старуха. Господи боже мой, старуха…»

Только оказавшись на улице, она замечает сквозь уличное стекло, что за стойкой охраны стоит не Петр Федорыч (чьими глазами она сейчас на себя смотрит), а его сменщик, одышливый Игнатий Максимыч, – но машинка стыда уже включилась и, стуча все быстрее и быстрее, шла, и шла, и шла.

Снежное марево, в которое с утра пораньше оделся город, к этому часу заметно поредело. Сквозь дыры в облаках проглядывают кусочки серого неба: не марево, а рваная тряпка, заношенная, протершаяся до дыр на локтях.

Стараясь не глядеть в это низкое рваное небо, Анна сворачивает на Каменноостровский проспект и замедляет шаги. Стукнув в последний раз, машинка ее стыда замирает – по странному совпадению, прямо напротив магазина, мимо которого Анна не раз проходила, не замечая ни нарядно одетых манекенов, ни разложенных на широкой витринной приступочке вещей.

Отношения с носильными вещами (мамочка презрительно называет их тряпками) у Анны всегда складывались непросто. Свою роль в этих непростых отношениях сыграло липкое словечко «вещизм», означавшее чуть ли не болезнь, которой заражались некоторые нестойкие люди (как назло, оно, это слово, возникло не раньше и не позже, а именно тогда, когда Анна, готовясь шагнуть за порог педагогического вуза, строила робкие планы на свою будущую зарплату, надеясь тратить ее не только на самое необходимое – еду и хозяйственные нужды, – но и на кое-что желанное). На комсомольских собраниях этим нестойким людям ставили в пример других, стойких, носителей высокой духовности. Никакие примеры не помогали – люди, зараженные «вещевой болезнью», все свое свободное время проводили в очередях: не за холодильником – так за стиральной машинкой; не за машинкой – так за зимними сапогами; не за сапогами – так за эмалированным тазиком.

Но тут случилось то, чего Анна никак не ожидала. Услыхав про «вещизм», мамочка пришла в ярость; грозила кулаком телевизору, кричала: «Да что они понимают!» И с этих пор Анниным покупкам не препятствовала, а даже поощряла: «Погляди на себя – ходишь как огородное чучело! Люди-то еще не шарахаются?» Но стоило Анне, преодолев страх заражения «вещизмом», принести домой обнову, мать презрительно поджимала губы: «Беда у тебя со вкусом…» – и, прощупав купленную вещь сперва с лица, а потом с изнанки, выносила вердикт: «Купила – носи. На каждый день».

И хотя ее жизнь из таких «каждых дней», собственно говоря, и состояла, Анна торопилась спрятать новую кофточку или платье подальше в шкаф. Впрочем, как и в тех редких случаях, когда мамочка ее покупку одобряла, говорила: «Береги. Не занашивай. Носи на выход…»

Но сейчас, вспомнив старуху в зеркале, Анна оглядела рассеянным взглядом выложенные на приступочке вещи, собралась с духом и вошла.

И увидела охранника – молодого, лет на двадцать моложе ее Петра. И одет он был не во френч или как там у них называется, а в строгий черный костюм, придающий ему сходство с женихом.

Ожидая с его стороны окрика: а вы, гражданочка, чего тут потеряли! – или: эй, тетка, дверь-то не перепутала? – Анна топчется на коврике, делая вид, будто тщательно вытирает ноги.

Подперев могучим плечом дверную притолоку, охранник вдумчиво разглядывает ногти: сперва на одной руке, потом на другой.

Анна решает этим воспользоваться и, подбодрив себя голосом Варвары Ильиничны: «Все мы, люди, равны перед друг дружкой», – идет к перекладине, на которой висят женские костюмы и платья такой небесной красоты – одного взгляда довольно, чтобы осознать, какая роль уготована ей на этой свадьбе: бедной родственницы, явившейся без приглашения. Анна уже прикидывает, как бы ей незаметно, по-тихому исчезнуть, не доводя дело до позора, – и вдруг краем глаза замечает немолодую пару. Мужчину и женщину приблизительно ее лет.

Седовласый мужчина роется в бумажнике; женщина принимает из рук любезной продавщицы темно-синий, с золотыми буквами пакет.

– Носите с удовольствием. – Девушка-продавщица улыбается.

Женщина отвечает ей сдержанной усмешкой:

– С дорогим, прямо скажем, удовольствием, – и, обращаясь к мужчине: – Дешевле в Милане покупать.

Анна стоит, замерев и потупившись; кажется, она все бы отдала, лишь бы стать такой…

От чарующей картины ее отвлек голос продавщицы:

– Желаете что-нибудь примерить?

Анна обреченно кивает. Нету силы на свете, чтобы заставила ее ответить: нет.

– У вас прекрасная фигура, грех этим не воспользоваться… – Не замечая (или делая вид, что не замечает) Анниного смятения, девушка-продавщица раздвигает платья, висящие на тонких железных плечиках, – словно прокладывает дорогу сквозь плотную толпу свадебных гостей. – Могу предложить коктейльные варианты, обратите внимание на цвета. Куркума, золотая осина… террариумный мох…

– А… это? – Кончиком дрожащего пальца Анна касается чего-то зеленого.

– Капустный… Исключительно живой цвет, поверьте моему опыту, элегантный лук обеспечен…

Запутавшись в овощах, Анна отдергивает руку.

– Мне бы… Даже не знаю, как бы это объяснить… – Она тревожно оглядывается, словно ищет мамочкиной поддержки и помощи.

Но мамочка молчит. Со своей стороны она сделала все возможное, чтобы вооружить свою дочь-ослушницу правильными словами. Непокорная дочь может ими воспользоваться.

Девушка-продавщица терпеливо ждет, пока эта странная, прямо скажем, сомнительная клиентка соберется наконец с мыслями. Чтобы ненароком не выдать свои собственные: «Уж если такие клуши у нас одеваются…» Она отводит глаза.

– Платье на каждый день. – Разумеется, Анна отдает себе отчет в том, что, воспользовавшись мамочкиным словесным арсеналом, она – в глазах этой девушки-продавщицы – выглядит смешно и глупо; но другого арсенала у нее нет.

– Ах, офисный вариант. – Не моргнув глазом, продавщица оборачивается к другой стойке и выбирает что-то светло-серое с серебристой вышивкой по вороту, такое невообразимо прекрасное, что, сняв с себя страшный пуховик (переступив через него как через последнее препятствие, отделяющее ее от новой, преисполненной счастьем жизни), Анна расстегивает блузку – пуговку за пуговкой – отрешенно, как сомнамбула.

Вежливая улыбка ежится.

– Но там… Примерочная кабинка…

Только сейчас, словно узрев свое отражение в зеркале, Анна осознает, что она наделала. Не в силах сдержаться, она захлебывается горючими слезами стыда – плачет навзрыд.

Девушка-продавщица растеряна.

Она кричит, обращая свой истошный крик куда-то в глубину магазина:

– Марьиванна, Марьиванна! – и, не дождавшись ответа, напускается на охранника: – Не видишь, человеку плохо!

– Чо, скорую, што ли? – тот переспрашивает лениво.

– Дверь запри. Черт тебя! Стоит как пень.

Что было дальше, Анна запомнила смутно. Оттуда, из глубины магазина, выплыла какая-то женщина: в одной руке у нее аптечный пузырек, в другой – стакан, который она протягивает Анне:

– Вот. Одним глотком. (Анна покорно проглотила.) Наташа, Люда! Что ж вы, милые, стоите?..

Вслед за этим возникла занавеска, которую кто-то задернул за Анной. Потом – ее старая заношенная юбка (юбку на каждый день Анна снимает сама). Чьи-то умелые руки вдевают ее голову в ворот вышитого платья; чьи-то ловкие пальцы застегивают у нее на шее пуговку.

Поворачивают к зеркалу, и – «Господи, боже мой…» – если бывают на свете чудеса, вот оно: ему не мешают ни безвольно опущенные плечи, ни красноватые, натруженные, испорченные бытовыми химикатами руки (Анна спешит их спрятать, завести за спину). Платье (никто, даже мамочка не назовет это чудо из чудес платьем на каждый день) сидит на ней так, словно это не ткань, а ее собственная кожа, – Анна смотрит и думает: «Неужто это я?»

В ожидании Анны женщина-распорядительница поднимает с пола ее пестренькую, из китайского полиэстера блузку – двадцать лет назад, когда они с мужем, оба инженеры, в одночасье потеряли работу, она возила такие же из Китая; для нее, успешной, самостоятельной женщины, вдовы спившегося от тоски и безысходности мужа, этот жалкий кусочек ткани – русско-китайский иероглиф, означающий их тогдашнее общее отчаяние, ее решимость расшибиться в лепешку, но выкарабкаться. Запах пота, исходящий от этой убогой пестроты, поднимает со дна ее памяти разноголосую невнятицу чужеземной речи, клетчатые сумки, обернутые прозрачной пленкой, – картинки ее челночного прошлого. Держа жалкий ширпотреб на вытянутой руке двумя пальцами, она думает: «Неужто это была я?..»

Анна отрывает изумленный взгляд от зеркала, отдергивает занавеску. Выходит из кабинки.

– Ах, вы не представляете, как это платье вам идет, просто слов нет… Поверьте моему опыту. Будете жалеть, если вещь уйдет… – Приобняв клиентку за талию, женщина-распорядительница ведет ее к трудному решению (от которого, Анна думает, зависит перемена моей участи). – Дороговато, конечно…

Поймав на себе испытующий взгляд распорядительницы, Анна читает в нем сомнение в ее финансовой состоятельности. Это так горько и обидно, что, не взглянув на ярлычок, она перебивает свою обидчицу:

– Да что цена!

– Вот и я говорю: не дороже денег… Не мы для вещей, а они для нас. – Распорядительница деликатно подталкивает Анну к кассе. Нагнувшись, достает из-под прилавка синий фирменный пакет с золотыми буквами и осведомляется деловито: – Оплата по карте или за наличный расчет?

Разумеется, у Анны есть банковская карта, куда дважды в месяц ей приходит зарплата, а в двадцатых числах – пенсия. Другое дело, что расплачиваться картой мамочка не позволяет. Сколько раз пыталась объяснить: это же так удобно и безопасно, – ответ один: сними и спрячь. В железную коробочку, которую мамочка держит у себя под присмотром. Но пусть распорядительница не думает, что своим вопросом застала Анну врасплох. В глубине ее сумочки, в кармашке, есть еще один кусочек пластика, чьи волшебные свойства Анне известны со слов главного бухгалтера. Собственно, Виктория Францевна ей и посоветовала: «Мало ли что в жизни бывает. Откройте. Пусть лежит».

К счастью, мамочка понятия не имеет о тайных возможностях, которые банковская система предоставляет держателям кредитных карт. Единственное, что надо знать, помнить, как таблицу умножения, – четыре заветные цифры. Боясь опозориться, Анна повторяет их про себя.

Чарующее золото букв побуждает ее действовать смелее. Анна старательно нажимает на кнопки. Кассовый аппарат отвечает ей довольным урчанием, означающим, что ее судьба решена.

В подтверждение этого – неоспоримого, свершившегося – факта девушка-продавщица складывает в синий фирменный пакет старые Аннины тряпки – юбку и блузку – и, протянув пакет Анне, произносит заветные слова:

– Носите с удовольствием.

Анна пытается вспомнить, каким должен быть правильный ответ: что-то про дорогое удовольствие и Милан, – но в голове, точно в игровом автомате, крутятся четыре заветные цифры…

Опередив ее на полшага, охранник предупредительно открывает дверь.

Глядя вслед Анне, женщина-распорядительница бросает загадочную фразу: «Вот, девочки, чего только в жизни не бывает!» – и уходит обратно в подсобку, чтобы продолжить то, от чего ее оторвали: переклеивать ярлыки перед тотальной распродажей, которая у них в магазине начинается с завтрашнего дня.

Анна шла к метро, охваченная странным, несообразным с обыденным течением времени чувством – сродни тому, которое испытывала, когда ее, одну из первых в классе, приняли в пионеры; тогда, возвращаясь домой из школы, она нарочно расстегнула пальто, чтобы люди, идущие навстречу, смотрели и завидовали ее новенькому красному галстуку. Сейчас в роли галстука – роскошный фирменный пакет, который Анна нарочно держит на отлете. Равнодушие встречных пешеходов порождает тревожные мысли. Она думает: «Может быть, одного пакета мало?.. Надо что-то еще».

Тут ей на память приходят слова, которые любит повторять владелица парикмахерского салона: «Если голова не в порядке, что ни надень – всё насмарку».

И Анна догадывается: все дело в ее ужасной голове. Махнув рукой на свои дочерние обязанности («Ну что такого-то случится, если мамочка умоется не до, а после завтрака. Тем более по комнате-то ходит. Захочет, и до ванной дошаркает»), она устремляется в противоположную от дома сторону, чтобы воспользоваться преимуществами своей работы «на полставки». Не потом, а именно сейчас.

Во избежание лишних вопросов – а они наверняка бы возникли, явись она в зал в новом нарядном платье, – Анна, запершись в туалете для персонала, переодевается в свое старое (пока она натягивает юбку, ей слышится неприятный запах – мышиный, как на даче после зимы) и, добросовестно исполнив свои обязанности, обращается к суровой заместительнице, обосновав свою непредусмотренную трудовым договором просьбу юбилеем близкой родственницы (материной сестры, тети Тони), куда она якобы приглашена.

Заместительница удивилась, но к Анниной личной просьбе отнеслась по-доброму. Кликнула свободную мастерицу (вернее, практикантку, которую ее хозяйка намеревается взять на освободившуюся ставку, но пока что к ней присматривается) и приказала заняться «нашей сотрудницей»: «Вот и поглядим, на что вы, Светочка, способны».

На распоряжение начальства практикантка откликнулась охотно и с большим энтузиазмом (видно, наскучив работой на подхвате, решила воспользоваться заданием, чтобы показать себя с наилучшей стороны). И, взявшись за Аннину безобразную голову, колдовала над нею добрых два часа, сперва робея и поминутно переспрашивая: «Проборчик где будем делать?.. А челочку куда – направо?» (В ответ клиентка только улыбалась.) Но потом больше не приставала с вопросами, сказала: «Закройте глаза и не подсматривайте», – взяв ответственность за порученное дело на себя.

Когда Светлана, повернув ее лицом к зеркалу, объявила торжественно: «А теперь смотрите!» – и, любуясь делом своих рук, отступила на полшага, Анна едва не вскрикнула: на нее смотрела ее собственная фотография, которую сделали в ателье на Московском, куда она отвела маленького Павлика, – пятнадцать лет назад, а будто вчера; казалось, она даже слышит голос фотографа: «Уж поверьте, в чем в чем, а в лицах я понимаю. Вы красивы. Неброской русской красотой. Как пейзажи Левитана…»

Мать, поглядев на фотографию, фыркнула: «Тебе лишь бы деньги тратить». Анна попыталась возразить: «Фотограф сказал, красивая…» – и в ответ получила: «За деньги чего не скажешь! Кстати, я в твои годы выглядела моложе». Не желая вступать в пререкания, Анна промямлила: конечно, мамочка. Но мать все равно ушла с таким скорбным видом, будто это она, Анна, виновата в ее старости – сократила материн век…

И опять – как в свадебном магазине – начались ахи и охи, к которым присоединилась даже хозяйка: «Вот это я называю – работа! А, девочки? Хоть сейчас на всероссийский конкурс», – и, пригласив зардевшуюся практикантку в кабинет, немедленно взяла ее на постоянную работу – как начинающую, но подающую большие надежды мастерицу, которая своей несомненной одаренностью, уж не говоря об ответственности за порученное дело, напомнила ей, многоопытному мастеру, ее собственную юность, старые добрые времена.

Из кабинета девочка вышла ошарашенная – но разве бывает иначе, если человек о чем-то мечтает, относя исполнение своей мечты на отдаленное будущее, а оно вдруг, как по мановению волшебной палочки, становится настоящим; может быть, другие не поняли, но Анна еще как поняла.

Дождавшись, когда девочка, обслужив своего первого (в новом ее статусе) клиента, заглянет в дальнюю комнату, Анна сказала: «У тебя талант». «Не у меня, – девочка ответила серьезно. – Мы – парикмахерская династия… Меня мама учила. А курсы – это так, для корочки».

Зацепившись за слово «династия», Анна спросила: «Что – и бабушка?» – и по тому, как поплыли темные глаза, а потом – словно спугнутые зайцы – кинулись куда-то в сторону, поняла, что спрашивать не стоило.

Чтобы исправить невольную неловкость, она поспешила сменить тему:

– Хочешь, я кое-что тебе покажу? Закрой глаза и не подсматривай…

Девочка охотно согласилась, даже предложила:

– А давайте, я буду считать. Один, два… – (В который раз за этот долгий день Анна расстегивала постылую блузку.) – Восемнадцать, девятнадцать… – И, пока не услышала: «Можно», – успела досчитать до тридцати.

– Тридцать оди… – Темные глаза взвихрились, но вместо того чтобы ахнуть или охнуть (именно это от нее ожидалось), Светлана, оглядев Анну с ног до головы – вернее, от подола до шеи, восхищенно выдохнула: – Это же… из последней коллекции. – И потом, звенящим от волнения шепотом: – Что ли… украли?!

Ударив по барабанным перепонкам, звенящий шепот закатился за уши, где обычно бесчинствуют сверчки. К ним, шуршащим за ушами, Анна давно привыкла, но не к огульным же обвинениям. Чтобы раз и навсегда поставить зарвавшуюся девчонку на место, она, заглянув в темные глаза (в которых, кстати сказать, плавало отнюдь не осуждение), ответила веско:

– Не украла, а купила. – И, заметив, что в тихом омуте восхищения, словно горячие ключи, вскипают недоуменные бурунчики, потянулась к сумке: – Могу и чек показать.

Только поздним вечером, когда, запершись у себя в комнате, она разглядывала, не веря своим глазам, многочисленные покупки, которыми с девочкиной легкой руки завершился этот день (бурунчики в выразительных глазах мало-помалу улеглись, и девочка, наотрез отказавшись от каких бы то ни было доказательств: «Нет-нет, зачем же, я вам верю», – предложила помочь с обувью: «Тут недалеко. Магазин – чудо, мамина клиентка только в него и ходит», – а заодно и с косметикой; к счастью, волшебная банковская карта действовала безотказно), – словом, только сейчас, открыв коробку с новыми туфлями, которая по своей красоте могла посоперничать с темно-синим подарочным пакетом, а мягкая кожа туфель – с Анниной кожей (и, увы, одержать над нею верх), Анна поняла, что Светлана не хотела ее обидеть, виновато время: нынешнее, в отличие от советского, держится на чем угодно, кроме моральных принципов, – так Анна подумала. И вдруг вспомнила что-то, что ее насторожило, какая-то странность, которую она отметила, но, торопясь скрыть от домашних глаз свои беззаконные покупки, особого значения не придала.

Но сейчас, восстановив в памяти всю ускользнувшую из ее внимания цепочку: «Я пришла, сняла сапоги, нагнулась за тапочками…» – Анна поняла: голоса. Один мужской: глухой и надтреснутый – ей показалось, старческий. Другой женский – ей показалось, молодой. Мысль о том, что мать – одна, в ее отсутствие, – кого-то у себя принимает, поразила Анну до такой степени, что, забыв переодеться в домашний халатик, она направилась выяснять.

Каким бы коротким ни был этот путь, он успел вместить в себя ошеломляющую догадку. Анна остановилась перед дверью, боясь открыть и обнаружить – кого? – неужто тех самых призраков, с которыми мать, пока была в силах, разбиралась (до этой минуты они представлялись Анне размытыми силуэтами: так человеку со слабым зрением видятся люди, если он, близорукий, забыл надеть очки).

Страх боролся с любопытством. Победило любопытство. Анна коротко постучалась и приоткрыла дверь.

Картина, открывшаяся Анниным глазам, шла вразрез с ее нелепыми фантазиями: на диване с планшетом в руках сидел ее сын; мамочка дремала, утонув в глубоком кресле, уронив голову на грудь.

Испытав мимолетное облегчение, граничащее с разочарованием, Анна окинула беспокойным взглядом знакомые с детства вещи и убедилась, что за время ее недолгого отсутствия здесь ровным счетом ничего не изменилось: те же пыльные в дубовых рамах портреты; тот же огромный, в полстены, шифоньер; раздвижной обеденный стол (на Анниной памяти его ни разу не раздвигали); старинное бюро – инкрустированное, на резных львиных лапах (маленький Павлик называл его то печкой, то избушкой на курьих ножках); диван, обтянутый черной кожей, давным-давно растрескавшейся, – все так же пусто и аккуратно: никаких тебе целлофановых мешочков, коробочек и прочего мусора, которым иные старухи усеивают окружающие их поверхности, будь то стол, или тумбочка, или подоконник. Анна собралась было вернуться к себе, запереться на защелку и продолжить приятное общение с новыми незнакомыми вещами – как бы мамочка их ни называла, хоть вещами, хоть тряпками… Как вдруг заметила, что мамочка сжимает в руке обрывок простыни.

Недоумевая: «Пыль, что ли, вздумала вытирать?..» – Анна перевела взгляд на сына, намереваясь объяснить ему, что бабушка не в том состоянии, вернее, в том, в котором никакие ее просьбы не следует выполнять бездумно, тем более такие опасные – представь, какая может случиться беда, если бабушка, забыв о своем немощном возрасте, вздумает вскарабкаться на стул, чтобы дотянуться до портретов, ну и что мы будем делать, если бабушка не удержит равновесия, поскользнется и упадет?.. В потоке слов, которыми Анна должна урезонить безответственного, легкомысленного мальчишку мелькает – как голова одинокого пловца, уносимого волнами, – ее дочерняя обида: никогда мамочка не позволяла ей, родной дочери, вытирать пыль у себя в комнате; следя глазами за плывущей против течения обидой, Анна думает: сколько раз я пыталась отнять у нее тряпку…

Одинокий пловец, с которого она не сводит глаз, мелькнув в последний раз, исчезает в пасти водной стихии.

Забыв о том, как чутко мамочка дремлет, Анна спрашивает громко и раздраженно:

– Павлик, что здесь происходит?

– Где? – Сын сматывает длинный черный шнур, который тянется по полу от дивана к креслу.

– Здесь. – Нетерпеливым, скользящим взглядом Анна обводит старинные портреты, с которых мамочка, пока была в силах, ежедневно, изо дня в день стирала пыль: старика в старомодном сюртуке с замысловатым галстуком под горло; усача в военной форме (золотое шитье на воротнике, эполеты тускловатого, словно выцветшего золота); молодой женщины (Анна называет ее Незнакомкой), чью бледность подчеркивают пышные зеленые рукава.

– Ровным счетом ничего… – Сын с усмешкой косится на портреты. – Не веришь, спроси у них.

И хотя Анна отчетливо понимает, что это не всерьез – сын ее троллит, она чувствует мурашки, бегущие по коже. Такое с нею случается в церкви – когда, зная, что никакого бога на самом деле нет, она кожей чует Его присутствие.

Между тем ее мамочка проснулась. Но вместо того чтобы по обыкновению напуститься на дочь: мол, явилась не запылилась, орет над ухом, – она расплывается в беззубой улыбке:

– Ах, вы только гляньте, доктор! Это же моя Тонечка, сестричка-красавица! Сейчас, сейчас… все тебе соберу, у меня приготовлено, пакетик тебе, – она воркует, не сводя с дочери слепых, затянутых катарактой глаз.

Теряясь в этом длящемся безумии, Анна простирает к матери руки, будто пытается удержать ее в пространстве разума:

– Это я, мамочка… ну посмотри, посмотри же на меня…

Растерянный, чуть ли не детский лепет возымел действие. Согнав с лица незнакомую Анне заискивающую улыбку (словно спрятав ее под складками дряблой кожи), мать каркнула своим обычным голосом:

– Вижу. Ты. И – что?

И, не дав дочери опомниться, погнала ее вон из комнаты – даже от ужина отказалась: «Отвяжись со своим ужином». Кряхтя, высвободила себя из кресла (Анна дернулась – помочь, но мать досадливо отстранилась), дошаркала до кровати; сдавленно застонав, легла – пружины матраса ответили долгим, как эхо, стоном – и отвернулась лицом к стене.

Анна покорно удалилась – чтобы немедленно переговорить с сыном: выспросить, о чем это они с бабушкой беседовали, и понять причину, по какой мамочка, неся эту околесицу, не каркала, а источала беззубую радость.

Но наткнулась на запертую дверь. Оттуда, из-за двери, доносилась беспорядочная стрельба и ис-тошные крики: Слева, слева обходит! Гад, фашистская морда!

Стоило Анне рассердиться: «Я страдаю, мучаюсь, а ему хоть бы что», – как чей-то молодой голос выкрикнул: За Родину, за Сталина! – и все накрыло взрывом такой нечеловеческой силы, что Ан-на непроизвольно съежилась: словно там, за дверью, не дурацкая игра в танчики («Нет бы делом заняться, нашел себе забаву, играет…») – а живые мальчики-солдаты, идущие в последнюю в их короткой жизни атаку…

Чашка крепкого кофе, которую Анна, повертев в руке пустой пузырек, назначила себе взамен пустырника, убедила ее, что с серьезным разговором успеется, поговорить можно и вечером – в том числе и о деньгах.

Мысли, подогретые ароматным кофе, свернули в другую сторону, где маячил силуэт Тонечки, материной родной сестры, о которой та последние лет сорок не упоминала, что есть сестра, что нету, – но вспомнила именно сегодня, когда Анна, обратившись к заместительнице с личной просьбой, сослалась на юбилей тети Тони. Не она ли сама своими неосторожными словами вызвала родную тетку из небытия?

Если бы не страх ввергнуть мамочку в новый приступ безумия, Анна, быть может, и воспользовалась бы этим совпадением, чтобы выведать, что их все-таки рассорило, – но, представив, как та, хлопая поломанными крыльями, будет винить сестру в черной неблагодарности или, того хуже, жалко оправдываться, шваркнула пустой кофейной чашкой о раковину. Надела пуховик. И вышла на лестничную площадку – с таким решительным и непреклонным видом, будто уходит навсегда.

Пока она стояла, дожидаясь лифта (красный воспаленный глазок все горел и горел), дверь квартиры напротив приоткрылась – из-за двери высунулась голова их соседки, матери троих детей и невесть скольких внуков и внучек, – за прибавлениями их горластого, наезжавшего по праздникам семейства Анна не успевала следить. Лет пять назад, женив последнего сына, Галина, всю жизнь по-крестьянски жилистая, начала пухнуть (мамочка говорила – от безделья, да та и сама не скрывала, гордилась, что сидит сложа руки: чего мне, дескать, не сидеть, слава богу, не на пенсию живу, сыновья обеспечивают), пока не расплылась окончательно. С этих пор она повадилась ходить по соседям – то за солью, то за спичками; а сама так и шарит глазами, любопытничает. Соль и спички Анна давала – наперед зная, что мамочка будет на нее злиться и обзывать рохлей, которая приваживает нахалку и сплетницу, вместо того чтобы гнать поганой метлой. И хотя Анна не хуже мамочкиного понимает, что соседка – та еще сорока, разносит по дому сплетни, ей, воспитанному человеку, трудно переступить через себя.

Сейчас, увидев Анну, Галина заметно оживилась и, не теряя драгоценного времени – даже не обратив внимания на Аннину новомодную стрижку, – немедленно перешла к делу. Точнее говоря, к новости, жгущей ее изнутри.

– Слыхала? Переезжают. С Нинкой сменялись, которая над вами. Третьего дня гляжу в окно – грузятся. Ну я не поленилась, поднялась к Нинке, спрашиваю: на ваше-то место кто? А она: тебе, мол, что за дело? Ах ты, думаю, сучка! А она: иди, иди, не стой на дороге. Диван будут выносить. А я: какой диван? Он же, говорю, казенный. Пока живешь, пользуйся. А увозить – не-ет… А Нинка: это раньше было нельзя, а теперь все можно… Во народ, а! Что хочу – то и ворочу. Сталина на них нету, уж он навел бы порядок…

Про диван Анна не поняла, почему это он казенный? Хотела переспросить, но Галина уже сменила тему:

– Слышь, сынок у них. На Павлика твоего похож… Вот я и подумала, а вдруг подружатся. Парень у тебя хороший, смирный, только нелюдимый какой-то, все один да один… – Ударив Анну по больному месту, Галина облизнулась и продолжила сладким голосом: – А ты, часом, не в молочный? Молочка бы мне купила… Может, зайдешь по дороге, купишь? Я денежку отдам.

Анна кивает – иначе от говорливой толстухи не отделаться, – круто разворачивается и идет вниз, по пути удивляясь: «Откуда только берутся злые люди? Подружатся не подружатся, ей-то какое дело…»

Площадка первого этажа заставлена картонными коробками. На одной сидит незнакомый парень, и вправду чем-то напоминающий ее Павлика, – скользнув отрешенным взглядом по идущей мимо Анне, он утыкается в телефон.

Одновременно выпав из ее памяти. Словно память – умышленное пространство, куда легко проникнуть, но не так-то просто задержаться. Впрочем, кто бы ни оказался на месте парня, сейчас Анне не до людей.

Она выходит из парадной и останавливается, вглядываясь во тьму широко раскрытыми глазами – будто силится понять, зачем она вышла на улицу, покинула родные стены? Разве трудная судьба не научила ее быть осмотрительной – во всем, что выходит за рамки укоренившейся привычки?

«Ну, допустим, тетя Тоня жива. И я ее найду…» Неизвестно, как эта встреча скажется на мамочке. Из того, что в прежние годы родные сестры были близки, вовсе не следует, что их былая близость вернется. Каким бы общим ни было прошлое, его невозможно повторить…

Анна сворачивает на Московский. Идет, не замечая, что больше не думает о мамочке; из сумятицы беспокойных мыслей уже возник маленький кинотеатр, куда она ходила однажды, – сейчас, когда она стоит на перекрестке, убеждая себя в невозвратности прошлого, ее ошеломленная память свидетельствует об обратном. О том, что над нею этот непреложный закон не властен: то, что случается однажды, остается навсегда…

Анна не помнила, как, обойдя ближайшие окрестности, добралась до дома – за ушами бесчинствовали сверчки, стрекотали безудержно; войдя в опустелый холл, где больше нет никаких коробок, она обнаруживает парня, которого злая соседка прочила в друзья ее сыну. Как ни в чем не бывало он сидит на ступеньке лестницы, уткнувшись в телефон.

Лишь за полночь, укладываясь спать, Анна вспоминает, что ее так насторожило: не то, что парень сидел один в пустом холле, и даже не то, что, пока она шла к лифту, он, подняв глаза от телефона, провожал ее взглядом. А сам этот взгляд. Вовсе не отрешенный, как у Павлика, а цепкий и сосредоточенный.

Незнакомый парень смотрел на Анну, пока створки лифта не сошлись.

В тот маленький кинотеатр они ходили вдвоем. С будущим отцом Павлика.

Их знакомство состоялось в кафе. Это событие – в действительности, а не в воображении означавшее перемену ее участи – Анна выводила не из простого стечения обстоятельств, ему предшествовавших: накануне ударили морозы, и случилась коммунальная авария – прорвало трубу отопления; в школе не работали батареи, но детей распустили по домам не сразу, а только после третьего урока, когда подтвердились самые худшие опасения: авария серьезная, одним днем не управиться, дай бог, если закончат к выходным. Из школы Анна вышла вместе с Натальей, и Наталья предложила зайти в кафе, выпить кофе и погреться, – эта длинная цепочка случайных совпадений, переломившая ее судьбу на до и после, рисовалась Анне строгой закономерностью, чуть ли не планом мироздания. Глядя вспять, она не задумывалась о том, как это важное событие соотносится с тем отрезком времени, когда Наталья верховодила ее жизнью, и почему эта коммунальная авария случилась не раньше и не позже, а именно тогда, на излете их дружбы, о странностях которой Анна также не задумывалась – принимая неравноправную дружбу за переход от беспрекословного подчинения матери к относительной свободе (в чем бы эта свобода ни выражалась).

Ей хватало и того, что Наталья, в отличие от мамочки, не претендовала на всеобъемлющую власть, хотя и считала себя вправе оценивать Аннины поступки: одобрять либо порицать. Порицания Анну ранили, но она терпела, понимая, что одно без другого не получит, что порицания идут в нагрузку к одобрениям – как в праздничном «заказе», когда к пакету дефицитной гречки прилагается какой-нибудь кисель в брикетах или упаковка манной крупы.

Другое дело, что с годами дружба с Натальей давалась ей все труднее – ведь чем неохотнее она уступала, тем сильнее натягивалась невидимая струна, грозя порваться с противным дребезжанием – звук, которого Анна боялась заранее.

Первым, как она его называла, испытанием стал ее отказ от частных уроков, на которых Наталья делала неплохие по тогдашним понятиям деньги, репетируя своих же учеников. Для себя Анна считала это непорядочным – обирать тех, кого она обязана учить бесплатно. Но, опасаясь, что дело дойдет до ссоры, объясняла свой отказ не моральными принципами, а материным плохим самочувствием: давление, дескать, прыгает, боязно оставлять ее одну.

Хотя соблазн, откровенно говоря, был. Тем более частные уроки – не Натальина опасная выдумка, в те годы репетиторством пробавлялись многие, по крайней мере у них в коллективе; не трубя, разумеется, на каждом перекрестке, но и не то чтобы особенно скрываясь. Директриса, во всяком случае, знала, но ради показателей итоговой успеваемости закрывала на это глаза.

Для других учителей – приработок, существенная прибавка к зарплате; для Анны – неподконтрольные деньги, которыми она смогла бы распоряжаться по своему собственному усмотрению. Короче говоря, когда Наталья, догадавшись, в чем тут дело, предложила организовать все по-умному, обмениваясь учениками: «Давай крест-накрест: тебе – моих, мне – твоих», – Анна уже склонялась к тому, чтобы дать согласие. И если бы не та женщина, скорей всего, бы дала.

В тот день ее вызвали прямо с урока. Удивляясь, с чего такая срочность, Анна продиктовала номера для самостоятельного задания, предупредив, что вернется и проверит.

Войдя в кабинет, она увидела незнакомую женщину, которая сидела на месте директрисы, опершись о ребро столешницы обеими ладонями, словно только и ждала появления Анны, чтобы встать и немедленно уйти. Но встала не она, а директриса (уступив незнакомке свое законное кресло, она сидела поодаль, на краешке стула); завидев входящую Анну, Валентина Дмитриевна обронила: «Вот наша Анна Петровна», – спрятала глаза и ушла.

Разговор начался с вопроса, нет ли у нее каких-нибудь проблем в коллективе. Решив, что речь идет о той, давней истории, когда ее в нарушение Трудового кодекса оформили учительницей младших классов, Анна заверила, что всё у нее в порядке и никаких претензий нет. Незнакомая женщина кивнула: «Вот и прекрасно, вот и ладушки», – после чего, приняв строгое выражение, сказала, что Анна должна им помогать. И, усмехнувшись, добавила: «Крепить, так сказать, семейные традиции». Про традиции, тем более семейные, Анна не поняла, а кто такие они – поняла сразу. Впервые в жизни у нее зашуршало за ушами. Она сцепила взмокшие пальцы, ожидая, что женщина начнет выпытывать имена учителей, подрабатывающих частными уроками, и, лишь бы потянуть время, спросила шепотом: «Помогать – в чем?» Но, как оказалось, женщину интересуют ученики: какие-то неформальные группы, которые несут угрозу государственному строю, – «такие случаи надо выявлять вовремя, опоздаем – наши дети пойдут по кривой дорожке».

Ни про какие группы Анна знать не знала, но, услышав про государственный строй, обмерла. Между тем незнакомая женщина порылась в сумочке, достала носовой платок, тщательно вытерла руки и, глядя Анне в глаза, сказала, что не ждет от нее немедленного ответа и что с нею свяжутся – но не через школу, а по домашнему телефону.

Возвращаясь в класс, Анна чувствовала себя не учительницей, а зверушкой, загнанной в угол. Следующие несколько дней и ночей прошли в мучительной борьбе. То ей представлялось, будто она выходит в прихожую, окинув твердым взглядом ожившую телефонную жабу, снимает черную трубку и отвечает так, как подобает честному, порядочному человеку: «Я подумала. Нет. Можете меня увольнять»; то рисовалась страшная картина: будто за ней приходят и арестовывают. За отказ сотрудничать с органами.

Страшная картина пересилила. Но никто так и не позвонил.

Постепенно дурная история забылась – тем более директриса об этом молчала, делала вид, что никакой незнакомой женщины не было; остальные и вовсе были не в курсе, включая Наталью: даже ей Анна не обмолвилась ни единым словом. Но от частных уроков отказалась. Теперь наотрез.

Опасное натяжение, угрожающее дружбе, возникало и в тех, впрочем, редких случаях, когда Наталья, у которой не переводились кавалеры, пыталась с кем-нибудь ее познакомить. Анна отказывалась, объясняя тем, что любовь – такое чувство, которое приходит само. В ответ Наталья пожимала плечами: «Ну-ну. Жди. Придет. Лет в пятьдесят».

Но как бы грозно ни натягивалась струна, порвалась она вдруг и без особенного повода – после разговора, когда Наталья, незадолго до этого расставшись с очередным кавалером, объявила, что выходит замуж.

Как потом выяснилось, он-то, ее будущий муж, и организовал кооператив (кстати сказать, репетиторский), куда Наталья, доработав до конца учебного года, ушла, поразив Анну не столько самим уходом, – о том, какие деньги зашибают кооперативщики, Анна уже была наслышана, – сколько тем, что подруга молчала до последнего: до подписи директрисы на обходном листке. Потрясение оказалось таким сильным, что впервые в жизни Анна решилась на упрек.

Истолковав ее упрек в превратном смысле, Наталья объяснила, что берут туда исключительно репетиторов со стажем и что необдуманным отказом от репетиторства Анна упустила возможность переменить свою участь (будучи филологом, Наталья употребляла в речи разные крылатые выражения: дурная бесконечность, вечное возвращение, перемена участи – Анну такие слова завораживали, но на каких крыльях эти выражения летают, она стеснялась спросить). Отповедь завершилась жестокими словами: «Хочешь кого-нибудь винить, вини себя».

В адрес своего нового избранника Наталья расточала такие щедрые похвалы, что Анна заподозрила неладное: «Не то себя уговаривает, не то его выгораживает. Выходит, что не любит…» Вслух она, разумеется, выразилась деликатнее:

– Все-таки не спеши, подумай…

Казалось бы, ерунда, пустяковая фраза, пропусти – и иди дальше.

Но Наталья – будто нашло на нее:

– Легко тебе рассуждать! Ты ж у нас королева!

Потом-то Анна поняла: не нашло, а накопилось. Но в тот момент растерялась:

– Королева? Я?..

– Ну не я же! Вон у вас какие хоромы! А мы – впятером в поганой хрущевке. За стенкой чихнут – будьте здоровы!.. Белая кость, голубая кровь! Куда уж нам, простым смертным!

Пугала ярость, с которой Наталья это все выкрикивала.

– Думаешь, совсем, что ли, дура – глаз, что ли, у меня нет? Вон, лампа… Я в антикварке видела – полхрущевки стóит. Живешь как у Христа за пазухой, а других презираешь… А нечего меня презирать!

За сумбурными словами стояло обвинение – злое, а главное, несправедливое – будто Анна не такая, как все.

Стало больно и стыдно. Не за Наталью – за себя: ведь и вправду полон дом вещей. И лампа эта злосчастная, с ангелом… «Но разве я виновата, я ведь не украла…»

Вечером не выдержала.

– Мамочка, я… Все эти вещи… – Хотела спросить: «Откуда?» – но не посмела. Выдавила из себя: – Ценные?

Ах, не зря говорят: не буди лихо, пока оно тихо.

Мать – словно с цепи сорвалась:

– Смерти моей дожидаешься?! Продать не терпится?!

– Да я же… Я только узнать… Это чье наследство, твое или… папино?

И мать вдруг стихла, как тогда, когда узнала про будущего Павлика. Анна испугалась, что мамочка сейчас заплачет, но та не заплакала, наоборот, ответила на удивление спокойно:

– Уточняй не уточняй, твоя кровь – не моя.

Из этого странного разговора – «Зачем она – про кровь?..» – Анна сделала вывод, что наследство отцовское. И больше не думала об этом, спрятала в дальний ящик памяти.

Тем более что, уволившись из школы, Наталья исчезла лет на пять.

Потом неожиданно позвонила. Дескать, соскучилась, пора повидаться. Не против, если я зайду?

Анна ее звонку обрадовалась, приготовила салатик с крабами, купила втайне от матери бутылочку сладкого вина – но Наталья от вина отказалась: «Как-нибудь в другой раз. Сегодня не могу. За рулем».

Лицо молодое – ни морщинки. Руки ухоженные, в кольцах.

Анна – мириться так мириться:

– Прекрасно выглядишь! – похвалила от души.

– Ты тоже. – Но по глазам видно: не тоже.

Принесла подарок для Павлика – игрушечный вертолет. Дорогой, в роскошной цветной коробке.

Расспрашивать Анна не стала – ни про мужа, ни тем более про детей.

Вспоминали школу. Наталья попросила передать привет директрисе, если та не ушла на пенсию.

– Могу поспорить, что не ушла. С таких-то должностей, – Наталья усмехнулась, – только вперед ногами уходят. На одних ремонтах можно целое состояние сколотить. А вы… с ремонтом, я гляжу, не торопитесь. Продавать не надумали? – И, не дожидаясь ответа, всплеснула руками: – А я все голову ломаю: чего тут не хватает… Ангела. Неужто продала?!.

Когда Наталья, прощаясь, уже в прихожей, вручила ей листок с телефонным номером и сказала: «Надумаешь – звони», – Анна почувствовала смущение, будто ей предлагают что-то нехорошее.

А тут еще мать. Явилась, подлила масла в огонь:

– Ну, и с чем она к тебе заявилась?

– Ни с чем.

– Ни с чем – это ты. А такие-то фифы ни с чем не ходят.

Но, боясь признаться самой себе, что за этой встречей стоит не былая дружба, а желание приобрести если не квартиру, то хотя бы лампу с ангелом (а внутренний голос ей нашептывал: притом задешево, за бесценок), Анна, по обыкновению, перевела стрелки на себя: «Это мне должно быть стыдно – если бы не Наталья, ничего бы у меня не было…»

Было. И началось в кафе.

Он сидел за соседним столиком.

– Ой, глянь-ка, мой бывший, – Наталья обрадовалась и предложила пересесть.

– Не знаю… – Анна вспыхнула, чувствуя ужасную неловкость.

И потом не поднимала глаз от чашки, пока те болтали как ни в чем не бывало. Про каких-то общих знакомых: кто-то открыл кооператив, кто-то уехал за границу, в Америку или в Израиль.

Когда Наталья спросила: «Сам-то не собираешься?» – а он, дернув плечом, помешивая ложечкой в пустой кофейной чашке, ответил: «Куда? Всё здесь: язык, история…» – а она, подавив косенькую усмешку, кивнула: «Понимаю. Родина-мать», – а он (глядя не на нее, а почему-то на Анну), переспросил: «Как, как ты сказала? Родина-мать? Если угодно, да», – и Анна, забыв о неловкости (о том, что на самом деле скрывается за словом бывший, задув это жаркое слово, как горящую у нее в голове спичку), посмотрела на него другими, новыми глазами – словно ее робкие испуганные глаза знают нечто такое, о чем никто еще не догадывается. Даже он сам.

Но если так, если он не догадывался, тогда почему – когда Наталья, допив свой кофе, собралась уходить, сославшись на какое-то неотложное дело, – почему он спросил:

– Вы тоже торопитесь?..

А она, отведя глаза, покачала головой. Быть может, ее сбила с толку та непостижимая легкость, с какой этот вопрос был задан, – не вопрос, а воздушный мост, перекинутый между берегами, на одном из которых она (с такой же – уму непостижимой – легкостью) оставила тяжелый багаж, нажитый совместно с мамочкой: пожитки застарелых страхов, скарб тайного отчаяния, – и пошла ему навстречу с пустыми руками, налегке.

На что она надеялась? Во всяком случае, не на то, что, оставшись с нею наедине, он спросит: «Еще чашечку кофе?» – и, когда она откажется, примет ее отказ как должное, а ее порыв – как повод продолжить разговор, прерванный подавленной усмешкой бывшей любовницы, которая предпочла ему другого: позарилась на то, что он, интеллигентный человек, не в состоянии ей дать. Жаль, не раскусил ее сразу, не понял, что она, Наталья, из породы хищниц, фетишисток, черпающих жизненные силы из неодушевленных предметов, которыми им удастся завладеть.

Этих подводных течений его мыслей Анна, разумеется, не расслышала – а потому не поняла, зачем он рассказывает про каких-то героев древности, чьи судьбы – в отличие от судеб дельцов, ростовщиков, торговцев и прочих корыстолюбцев и стяжателей – остались в анналах истории. Какое ей дело до того, что каких-то древнегреческих героев их благодарные сограждане чтили почти наравне с богами…

Но она его слушала, изумляясь количеству дат, имен и городов, которые он с удивительной легкостью черпал из своей памяти, словно читал по энциклопедии – ей одной – вслух. В эти необъятные знания она входила, как в море, впервые в жизни чувствуя себя не обыкновенной женщиной, а чуть ли не девой Европой – о ней, переплывшей Эгейское море на широкой спине бога-быка, он упомянул вскользь.

Раньше Анна знала только то, что судьба прорастает из характера и поступков. Но, оказалось, древние думали иначе: судьба воплощается в неодушевленном предмете – он назвал его «фетишем», – и, если эту вещь уничтожить, скажем, бросить в жертвенный костер, как это сделала мать одного из греческих героев, человек неминуемо погибнет. Анна хотела спросить: зачем, зачем она это сделала? Но почему-то осеклась.

Когда, преображенная плаваньем в солоноватых водах истории, Анна вышла на улицу, ее пронзило таким невероятным холодом, от которого нет спасения, кроме как его мерцающий в неверном свете фонаря взгляд.

На другой день, собираясь в новое плаванье, она готовилась снова стать мифической девой, но теперь он рассказывал не про супругу бога-быка, а про Европу – часть света, куда на смену грекам и римлянам (он назвал их язычниками, создававшими сложносочиненные цивилизации) пришли дикари с Востока, всё разорившие и до основания разрушившие; в результате их нашествия великий континент погрузился в средневековый мрак на долгие века. Чтобы осознать масштаб катастрофы, достаточно сопоставить великолепную Нику Самофракийскую с больными фантазиями, ну, скажем, Иеронима Босха…

Через неделю, когда история Европы добралась до Возрождения, – вооруженная школьными знаниями, Анна ждала Мадонну с ее пухленьким младенцем, которую великий европейский художник срисовал не со средневековой иконы, а с простой, такой же, как она, Анна, женщины, – но он, словно сбившись в прямой дороги, обойдя Возрождение краем леса, стал рассказывать о великом русском императоре, заложившем основы нашего будущего роста и развития, враждебные природе человека.

Анна думала: почему он не возьмет меня за руку?

В тот день они долго бродили по улицам, и она ужасно продрогла.

– Природу не обманешь… Она сама кого захочет обманет…

Они стояли на перекрестке напротив здания с башенкой; он предложил сходить в кино и, пока искали кинотеатр, молчал, а потом сказал, что у него образовался ключ от квартиры друга. Она еще подумала: когда ему надо, он очень даже практичен, и впервые посмотрела на него как на будущего мужа, которого рано или поздно придется предъявить матери – как справку об освобождении или допуск в новую жизнь, вернее, просто в жизнь – где мамочке придется потесниться, смирить свои непомерные претензии на ее тело; тело-то легко обмануть, но душу – душу не обманешь, она сама кого захочет обманет…

Мысль о неизбежном, о том, что вот-вот случится, мешала сосредоточиться – да и мамочка не сдавала своих завоеванных позиций, незримо присутствовала: сперва в очереди в кассу, потом, проникнув в зрительный зал, властвовала над Анниными одеревенелыми губами – Анна держала их сомкнутыми, пока он, будущий отец ее сына, их целовал.

Все, что за этим последовало, ей запомнилось смутно: после фильма (какого?) они ехали в такси (мать сидела впереди, рядом с водителем); поднимались по крутой лестнице (мать, опередив, ехала в лифте); кажется, что-то пили, не вино, а что-то вязкое и сладкое, пахнущее горьким миндалем, – мать не унималась: то, проникнув в соседнюю квартиру, стучала в стену; то врывалась в окно, кричала с улицы разбойными пьяными голосами; то булькала в водопроводных трубах. Все эти звуки (исходящие, как Анне казалось, из глубины, из сáмого материного чрева) преследовали одну-единственную цель: не позволить, не отпустить, удержать. Словом, оставить при себе.

Анна, во всяком случае, во всем винила мать: ну кому, скажите на милость, нужна такая женщина, холодная, как ледыха (как ни растапливай – не растопишь), которая «в постели с нормальным мужиком лежит бревно бревном», – так сказала Наталья, когда Анна не выдержала и во всем ей созналась, умолчав о главном: что, кроме страха и стыда, ровно ничего не почувствовала, ни боли, ни блаженства, на чем, прячась за научными словами, настаивал безымянный автор потрепанной брошюрки с бессовестными картинками, – брошюрку Анна прочла еще в бытность свою студенткой, испытав смешанное чувство: острое любопытство с брезгливым недоумением.

Узнав о ее беременности, Наталья принесла газетную вырезку с адресом кооператива (в заголовке статьи он именовался «частной клиникой»), где такие, кстати, вполне себе законные операции делают за деньги – немалые, но зато не по живому, как в государственных больницах, а под общим наркозом. «Ребенок… Не представляю, как ты будешь справляться. Одна». Аннино робкое «Почему же – одна?..» Наталья встретила усмешкой: «Ах, во-он оно что, за-амуж собралась. Жених-то в курсе?» – и, не услышав ни да ни нет, задала странный, на Аннин взгляд, вопрос: «К себе, что ли, его водила?»

Истинную подоплеку ее вопроса Анна осознала много позже, когда бывшая подруга явилась с подарком для Павлика (и откуда только имя узнала?) и прозрачными намеками на ее роскошную по любым меркам квартиру, – но тогда, ранней зимой девяносто первого, она, убедив себя в том, что Наталья по сути права, решилась на аборт.

С условием: прежде чем идти на операцию, она поставит в известность отца своего будущего ребенка – не потому, что верила в счастливый исход такого разговора, а… непонятно почему.

Со своей стороны, Наталья условие одобрила: «И правильно. Пусть хотя бы оплатит». Но, представив себе весь этот позор – будто он уже протянул, а она взяла засаленные, прошедшие через множество чужих рук бумажки, – Анна от денег отшатнулась: «Нет-нет. Зачем? У меня есть…» Имея в виду железную коробочку, которую мать прячет у себя в тайнике – в пасти кривоногого, с львиными лапами бюро (того самого, которое маленький Павлик называл то избушкой на курьих ножках, то печкой): семейные накопления; там, в коробочке, немного, но должно хватить.

В любом другом случае Анна бы их не тронула – но в этом осмелилась, улучив удобный момент.

Пока медсестра задавала вопросы, заполняя карточку, Анну била крупная дрожь. Дрожали руки и колени. Не из страха перед операцией. Сейчас она не видела разницы: под наркозом или по живому (возмездием за то, что совсем потеряла голову, сошлась, мамочкино слово, с едва знакомым мужчиной) – ей казалось, что мать уже обнаружила пропажу и теперь, дождавшись, когда дочь-воровка вернется, вышвырнет ее на улицу, как шелудивого щенка. Не в силах побороть кромешный ужас – «Одна… на улице, зимой…» – Анна, объявив, что передумала, вытребовала деньги назад и ушла.

На поверку оказалось, что мамочка пропажи не обнаружила. Ни в тот день, ни даже через неделю. Но пока, держа кошелек с деньгами под матрасом, Анна снова набиралась смелости, сумма, по прежним временам значительная, день ото дня ежилась и тлела – и через месяц сгорела окончательно. Как фетиш в жертвенном костре ее грядущей судьбы. Раздувая огонь, в котором муки ее нечистой совести должны обратиться в пепел, Анна – на все уворованные деньги – купила два килограмма апельсинов (едва взглянув на ценник, покупатели шарахались), съела втайне от матери ярко-оранжевую вкусноту и приготовилась рожать.

Когда мать, устроив безобразный скандал (пальцы, сведенные на шее, яростные вопли: «Не понимаешь! Ни-че-го не понимаешь!»), села и заплакала, а потом ушла к себе, даже не хлопнув дверью, Анна поняла, что самое страшное позади. Никуда она не денется, смирится, пойдет на попятный – хотя бы потому, что самой ей недостанет сил стоять в очередях. Отоваривать талоны. По блокадной памяти мать называла их карточками – следила хуже цербера, не дай бог что-нибудь не выкупить: банку мясных консервов или кусок хозяйственного мыла – всё, кроме водки и вина: «Этого в мо-ем доме не будет! Помру – хоть залейся. Пока жива – нет». Как ни пыталась Анна объяснить: водка – те же деньги, даже лучше, можно сменять на что угодно, хоть на мясо, хоть на сахар, хоть на стиральный порошок, ответ один: «Вырежи. При мне. И порви».

Между тем исторические рассказы закончились – задули новые ветра. Тот, кого Анна по своей женской неопытности приняла за могучего языческого бога, оказался не богом, а человеком. Бог ослушников карает; не грозит: «Кончилось ваше время! Теперь за все ответите! За кровь, за родину, за Сталина!» Понимая, что он имеет в виду: конечно, массовые репрессии, лагеря, расстрелы, про которые последнее время только и говорят по телевизору, – Анна жалела безвинно пострадавших, но его грез о неотвратимом возмездии не разделяла. Те, кого он называет «коммуняками», давным-давно умерли, как материны знакомые призраки, которым не страшен приговор потомков.

Наблюдая за тем, как он, ее несостоявшийся бог и муж, мерит бурную реку времени яростными саженками, Анна все яснее осознавала свою ошибку, когда, мечтая о замужестве, чуть не поменяла одну клетку на другую: из огня да в полымя. И дело не в мясе или сыре, которые исчезли из магазинов (будь он другим, она легко обошлась бы молоком и хлебом), и не в том, что прежняя жизнь прямо на глазах ломается, идет наперекосяк – а в том, что она не согласна провести остаток жизни среди призраков. Только уже не материных, а его собственных, с которыми он, наверстывая упущенное, будет разбираться до конца своих дней.

А еще через полгода, держа на руках живое и теплое «бревнышко» (в начале девяностых новорожденных по-прежнему пеленали туго), Анна, оглядев свою горькую историю новыми глазами, поняла, что она, в отличие от него, уже наверстала.

Память о тех далеких днях накрыла ее во сне – жгла, как колючее шерстяное одеяло, если с вечера полениться и не вдеть в пододеяльник. Она проснулась совершенно разбитая, с тяжелой головой. Обрывками сна из ночного бытия выступали неодушевленные предметы: белый носовой платок, каким та страшная женщина брезгливо вытерла руки; чайная ложечка, которой отец ее будущего сына помешивал в пустой кофейной чашке; вертолет в убранной на антресоли коробке; ангел с бронзовыми крыльями; сетка с сочными оранжевыми апельсинами – за каждой вещью стояло что-то особенное, важное; ей даже казалось, будто все, что собралось в ее сне, складывается в логическую последовательность; наяву сонная цепочка распалась. Хватаясь то за неглаженое белье, то за не вымытую с вечера посуду, Анна постаралась убедить себя в том, что сон не математическая задача, логики искать не стоит.

С этой здравой мыслью она вернулась к себе в комнату, достала из потайного кармана сумки вчерашние чеки и, придя к итоговой цифре, ужаснулась – осознав, в какое топкое забрела болото, пойдя на поводу у «вещизма». Но виновата не она, а те, кто придумывают хитрые карты, нарочно, чтобы содрать бешеные проценты. Ладно с богачей, которые и так-то сорят деньгами направо-налево. Но кто им дал право притеснять простых, таких же, как она, тружеников, которые живут от зарплаты до зарплаты?.. Мысли путались, метались в поисках выхода. Но пока шла к метро, она сумела их распутать: «Чем ломать голову, подойду к Василию… или к Виктории Францевне». Уж они-то наверняка знают, во что это бешенство выльется лично для нее…

Вооружившись пылесосом и мокрой тряпкой, Анна подходит к бухгалтерии, открывает дверь – и прямо с порога понимает, что выбрала не лучшее время. В бухгалтерии снова спорят. Вздохнув, она думает: «Ладно. Пускай сперва доспорят». Какая разница, о чем?.. О каких-то жертвах и палачах.

– Вы, дорогой Василий, как себе это представляете? По-вашему, сколько должно пройти поколений, чтобы такие смертельные раны затянулись? Без шрамов, без следа, будто ничего не было…

Прислушиваясь краем уха, Анна обтирает мокрой тряпкой цветочные горшки – если их не обтирать и не мыть поддоны, на подоконниках остаются желтоватые пятна, такие въедливые, что никакой тряпкой не возьмешь…

– Знаем, знаем! Любимая тема для вас и ваших либеральных единоверцев: четыре миллиона доносов! Ну и где они, эти мифические доносчики? Сто лет как кости их истлели… – Василий замолкает, словно задумывается. – Говорите, весь советский народ делится на палачей и жертв… Окей, давайте проверим… Вот вы, Анна Петровна?

– Я? – Анна испуганно оборачивается.

– Вы, именно вы. К кому себя причисляете? К жертвам или, простите за грубость, к палачам?

– Я… ни к кому…

– Заметьте, не я это сказал, а она – простая русская женщина. Ради которой этот ваш бардак и задумывался. Ах, ну да! Вы ж хотели как лучше! Может, и хотели, а что в результате? Развалили великую страну! Кстати, я, – Василий картинно тычет себя в грудь указательным пальцем, – по этой вашей градации несомненная жертва. Мироздания, рухнувшего в тартарары.

– Каким это боком, Васенька? В девяностых вы в школу еще ходили.

– Вот именно! Ходил. И мечтал. Вырасту, стану…

– Космонавтом. – В дверях возникает секретарша начальника. – Или нет, погодите, сама догадаюсь. Оператором башенного крана. А чо, прикольная работенка, дед у меня полжизни отмантулил.

– Смейтесь, смейтесь, растравляйте старые раны… Я, да будет вам известно, в корабелку думал поступать.

– Отличный план. Наш Вася – главный по корабликам! – Секретарша кладет на стол Виктории Францевне пачку документов: – Антон Ефимыч просит побыстрее, – и уходит, балансируя на тонких каблучках.

Василий вытягивается в струнку. Дурашливо отдав честь, кланяется ей вслед.

Давая волю раздражению, Анна думает: «Кто дал ему право называть меня простой женщиной – меня, учителя с многолетним стажем…» Она уже рада, что не поступила опрометчиво, обратившись к нему за советом. «Паяц. Негодный мальчишка. Такого мне насоветует, потом всю жизнь разгребать – не разгрести…»

Дождавшись обеденного перерыва – улучив момент, пока главный бухгалтер Виктория Францевна еще не ушла, – Анна подходит к ней со своим вопросом. Ее охватывает робость. Ведь речь не о ее – личных – деньгах, а о чужих, банковских, государственных, которые она преступно растратила – и теперь ей страшно в этом сознаться.

От суммы, которую она, волнуясь и от волнения забыв упомянуть про карту, произносит шепотом, брови главного бухгалтера ломаются домиками и ползут вверх.

– У вас… – Виктория Францевна спрашивает участливо, – неприятности? Кто-нибудь заболел? Мать?

В ответ Анна с готовностью кивает. Не потому, что надеется избежать ответственности, – но ведь мамочка и вправду нехороша.

– Понимаю и искренне вам сочувствую… Все мы рано или поздно через это проходим. Лекарства, больницы, сиделки… Сейчас не лучшее время для матпомощи, но я, разумеется, попробую. Переговорю с Антоном Ефимовичем. Попытаюсь согласовать. – Виктория Францевна помечает у себя в блокноте. – А уж пойдет ли он на это – одному богу известно.

– Богу? – На мгновение Анне чудится, будто она стоит перед старым советским телевизором.

К счастью, Виктория Францевна понимает ее по-своему:

– Вот и правильно. На бога надейся, а сам не плошай. Нельзя в вашем положении унывать. Надо взять себя в руки и держаться…

«Все-то она знает – что можно, что нельзя». Как и другие, не относящиеся к делу мысли, эта раздраженная мысль мелькнула и ушла.

II

Время от времени, словно всплывая из виртуальных глубин на поверхность, он приглядывался к своей затурканной матери – к ее вязкой неосмысленной жизни, до краев наполненной ежедневными делами и хлопотами; взятые вместе, они не приводят к результату, к какой-никакой, но все же осознанной цели. Жалкая реальность бесцельного существования – вот самое страшное, что он не желал вслед за нею повторить. Годам к восемнадцати сделал окончательный вывод: человек, не имеющий ни малейшего понятия о том, что такое компьютер, с грехом пополам ладящий с мобильным телефоном (притом старым, кнопочным, из первых моделей), – о каком стратегическом уме тут можно вести речь! Ладно, Павлик останавливал себя – он, выросший сын, благодарен ей за все, что она для него сделала. Что могла, то и сделала. Пусть бы только отстала, не лезла с нравоучениями. На ее счастье, ему хватает ума не париться, относиться к ним как к белому шуму, пропускать мимо ушей. Если отвечать – коротко. Или молчать.

Разве он виноват, что мать не понимает юмора! Тупая учительская привычка: все сказанное принимает всерьез. В этом ее коренное отличие от бабки. Уж та-то как скажет – а потом думай-гадай над ее словами. Верти их, лукавых, так и эдак.

В бабке ему всегда мерещилось второе, а то и третье дно. С самого детства, когда они оставались вдвоем, он следил за нею, как за сильным противником, за которым нужен глаз да глаз (словно в хорошо продуманной и просчитанной игре, где на стороне противника действуют скрытые, но в любой момент готовые обнаружить себя силы, – сравнение с компьютерной игрой пришло позже, когда он сам, безо всяких посторонних подсказок, понял, как это работает: пальцы бегают по клавишам, пока ты с неослабевающим вниманием следишь за игровым полем). За теми, кто выскакивают наперерез.

Когда бабка отдавала приказ: «Гулять», – даже тогда можно было ждать подвоха: сколько раз он уже стоял в прихожей в пальто и валенках, оставалось надеть шапку и повязаться колючим шарфом, но прогулка ни с того ни с сего отменялась, поступал другой приказ: «Раздевайся», – и пока он, кряхтя и наступая себе на пятки, стягивал негнущиеся валенки, бабка, не проронив больше ни слова, уходила к себе.

С матерью ничего подобного не было и быть не могло. Мать – пикча, плоская картинка: сколько ни смотри, не изменится – какая есть, такой всегда и будет (мать он по-своему жалел).

А еще ему нравилось бабкино лицо. Непреклонное. Он понял это раньше, чем узнал, что такое слово существует, – с бабкой у него часто так бывало: то, что потом оказывалось важным, он уяснял для себя, прежде чем находил для него правильное название. Вернее, так: когда название вдруг появлялось, он, дернув плечом, его опознавал – как нечто, давно и прочно знакомое, но до поры до времени выступавшее под аватаром. Иногда слабым, даже ему под силу сладить, крикнув ей в ответ что-нибудь злое: «Сама убирайся, злая мачеха!»; иногда мощным, могучим, ему казалось, неодолимым. Как бабкино: «Нельзя».

В детстве этот могучий аватар караулил границы парка Победы, за которые он не вправе заступать, как ни злись, ни топай ногами (потом-то смирился, уже не топал), – и ведь не спросишь: «Почему?» – бабка все равно не ответит. Надо затаиться, ждать, следить за ее лицом. Будто она не злая немощная старуха (вечно что-нибудь у нее болит и ноет), а сосуд, высокий, наполненный до горлышка. Как в сказке про Лису и Журавля. Его задача – стать журавлем. Но не тем, которым мать все уши прожужжала, сравнивая с убогой синицей: дескать, уж лучше синица в кулаке, чем журавль в небе (он думал: «Тебе лучше, ты и держи, а мне – нет»), а другим, с длинным и тонким клювом, который ни в каком небе не летает, но зато знает, как добраться до содержимого сосуда. (Лиса, конечно, мать, единственное, что она умеет, – вылизывать тарелки; что ей на тарелку положат, то она и вылижет.)

Впрочем, лисами в его представлении были все: школьные учителя, одноклассники – особенно одноклассники, задававшие глупые вопросы в надежде проникнуть в компьютерное братство журавлей. Куда, по его глубокому убеждению, заказан вход всякому, у кого нет длинного тонкого клюва, – им, сущим дуракам, невдомек, чем за это приходится расплачиваться: категорическим запретом слизывать все самое сладкое и вкусное – скажем, то, что, выходя из дома, видишь там, за оградой: горку, качели, песочницу, в которой копошатся другие дети, лепят куличики – а ты, маленький журавль, идешь следом за бабкой к пустырю.

Что кроме способности всюду проникать у его длинного клюва есть и другие преимущества, он осознал, когда пошел в первый класс. Клювом можно нацелиться прямо в глаз обидчику. Даже если тот сильнее и выше ростом. Если хорошенько нацелиться – тот сразу все поймет. Так он делал не раз, пока не добился своего, – даже самые непонятливые и тупые, окруженные подлипалами, отстали; сделали вид, что не замечают стеклянной стенки, которую он воздвиг между ними и собой. Возомнили себя победителями. Впрочем, что возьмешь с дураков, у которых нет бабки – в смысле такой, как у него.

Если он кого-то и любил – только ее, бабку, и, не будь она женщиной, хотел бы походить на нее.

Уж, по крайней мере, не на отца. О котором он в раннем детстве мечтал, когда видел чужих отцов, идущих – каждый – со своим сыном. Все представлял, как это – идти по улице рядом с отцом?.. Мать темнила, бормотала всякие глупости: «Папочка сейчас далеко, но ты, сынок, не сомневайся, твой папочка про тебя помнит». А он, дурак, верил. Пока не догадался спросить у бабки. И в ответ получил: «Нет у тебя отца. Так и заруби себе на носу: нет и не будет».

Зарубил. И с этих пор больше не думал. Как рукой сняло.

Пока отец не позвонил – сам. Предложил встретиться. Сказал, что хочет кое-что обсудить, но разговор не телефонный. Мол, если не возражаешь – завтра, у метро, рядом с киоском «Союзпечать».

– А как я… вас узнаю? – Язык не повернулся назвать на «ты» (потом злился на себя. Вышло глупо, по-деревенски – как-то раз бабка обмолвилась: в деревнях родителям выкают. А с другой стороны, тоже мне, родитель, явился не запылился, двадцати лет не прошло. Если быть точным – восемнадцати).

Вы-отец ответил:

– Не беспокойся, я сам тебя узнаю.

Он удивился, но не стал ломать голову: какая разница – как.

К метро он явился заранее, минут за десять, – пока шел, прислушивался к себе: волнуюсь или нет? – вроде бы нет. На всякий случай, чтобы тот не возомнил о себе (дескать, стоило свистнуть, и вот он я), решил обождать в сторонке.

Отец подъехал на крутой тачке, которую – у метро нельзя парковаться – оставил за углом. Он сделал вид, что отцовской крутости не заметил. Пусть не думает, что на него можно произвести впечатление такими вещами. Скорей всего, вы – отец это понял – смотрел робко, перекладывал из руки в руку брелок с ключами, переминался, одергивал рукава кожаной куртки; сперва долго оправдывался, говорил, что понятия не имел о его существовании.

– Если бы я знал, что у меня растет сын…

Он слушал, поводя журавлиным клювом, и думал: «Если предложит деньги – возьму», – но оказалось, вы-отец хочет отмазать его от армии (типа сделать подарок на совершеннолетие). Кстати, матери и в голову не пришло пошевелиться, обеспечить ему отмазку от армии.

Сам он службы не боялся – классные компьютерщики нужны везде. Тем более в армии; а с другой стороны, кто их знает, этих армейских идиотов, воображающих, будто они самые умные; загонят к черту на рога, в какую-нибудь, он кривился, пехоту, и ползай потом в грязи; еще и пристрелят по ошибке – такое тоже случается, тот же бардак, что на гражданке.

Но когда дают – глупо не взять. Отец обещал и, надо же, обещание исполнил: видимо, перетер с кем надо, сунул кому там в этих случаях полагается. Однако благодарность он чувствовал не за отмазку, а за науку: в жизни полно такого, к чему, задавшись целью, следует идти не прямо, а обходным путем. Какого хрена долбиться клювом в стену, если можно тупо купить?.. Потом отец пару раз звонил, предлагал куда-нибудь сходить – в кино или на концерт. Или – отец отчего-то замялся – на футбол. Он сказал, что футболом не интересуется, да и вообще…

Короче, бабка оказалась права: нет отца и не будет.

На его памяти бабка, ни разу не лиса, всегда была старой. Одинаково худой и морщинистой, физически неловкой, слабой, неумелой, но в то же время сильной и собранной – не в том смысле, который вкладывает в эти слова его плоская, неанимированная мать. А в том, что составлена из разных аватаров, которые незаметно для него (он не улавливал моментов перехода) могла менять по своему усмотрению. Представиться злой ведьмой; или старушонкой, которая всех троллит; или – вдруг – Снежной королевой, понятно, уже состарившейся. Сам он, конечно, Кай, но не из сказки, где его спасает глупая Герда (та сказочная девчонка говорит голосом матери, волнуется и растягивает слова, особенно когда читает дурацкие стихи). В каждой девчонке своего возраста он подозревал тайное желание проникнуть в его снежные чертоги, растопить ледяное великолепие виртуального мира, состоящего из двоичных логических конструкций и холодных цифр, и тем самым лишить его главного: филигранного – кристаллического – зрения, позарез необходимого тому, кто пишет компьютерные программы.

Когда какая-нибудь очередная училка (и откуда они, эти унылые тетки, только берутся!) заводила заезженную пластинку про долг перед Родиной – дескать, Родина о вас заботится, воспитывает, учит, дает бесплатное образование, – он долго, класса до пятого, недоумевал: о чем она балаболит? И кому это – вам? Лично он никакой этой вашей Родине ничем не обязан. Если кто его и воспитывал – бабка, а не эта хваленая Родина-мать.

Встреча с нею – жалкой, поверженной, сокрушенной, предлагающей на продажу осколки и остатки своего былого великолепия, став для него сокровенным переживанием, – случилась в один из воскресных дней, когда мать, по заведенному бабкой обыкновению, повела его гулять. Но вместо обычной прогулки по ближайшим к дому окрестностям они, обогнув парк Победы, направились в эскака; загадочное слово, которое ему ни о чем не говорило, обернулось чем-то похожим на отдельный (сам по себе) огромный, шумный город, чьи жители заняты торговлей: одни – покупатели, другие – продавцы.

В тот день на улице стояла весна; остатки зимы ежились темно-серыми пятнами на светлом, прямо на глазах подсыхающем асфальте. Мать их не замечала: ступала как придется. Ему же эти серые, словно набухшие влагой пятна представлялись дивно заманчивыми, и, отставая от матери на полшага (на длину ее руки – мать держала его за руку), он выписывал замысловатую кривую – с непременным заступом на каждое проступающее на асфальте пятно.

За отклонением от прямой траектории всякий раз следовал короткий рывок – мать дергала его, словно возвращала на путь истинный, и он (в прямом смысле) разрывался между этими двумя путями: материнским и своим. В отличие от него мать шагала прямо, устремившись к важному для нее событию, которое до этого дня откладывала. (Через много лет, вспоминая тот день, он, как ни старался, не мог вспомнить, к чему она так стремилась: хотела купить себе что-нибудь из одежды? Может быть, даже и купила – юбку или кофту… Но на жестком диске его памяти ничего похожего не осталось: открывая это файл специальной, одному ему известной комбинацией клавиш, он не находил ни лица, ни голоса – только зеленый китайский пуховик и вязаную шапку, бесформенную, будто навсегда прилипшую к материной голове.)

На подходе к СКК («Эс-ка-ка? Это, сыночка, такой спортивно-концертный комплекс. Для концертов и разных спортивных соревнований. Раньше здесь соревновались спортсмены и выступали популярные певцы». Мать, в отличие от бабки, отвечала на его вопросы по-учительски подробно, даже с избытком; но понятнее не становилось) его внимательный, рыскающий глаз обнаружил странных людей: по большей части стариков и старух, выстроившихся в закругленную линию вдоль фасада. Перед каждым на расстеленных на асфальте клеенках были разложены такие же странные вещи, манящие своей оторванностью от текущей мимо жизни. Не в силах воспротивиться их беззвучному неотчетливому зову, он встал поперек дороги и уперся как осёл.

Этим «сущим ослом» его то и дело награждала бабка, когда, следуя за нею к пустырю, он замирал как вкопанный: чтобы, дождавшись ее – с поджатыми губами – кивка, подобрать с земли мятую жестянку с цветной наклейкой; или веточку, которую кто-то отломил и бросил; или потерянную неизвестно кем и когда пуговицу – и пока не нагнулся и не подобрал, держал очередное сокровище в поле зрения (или, как он это называл, «при себе»).

Бабка глядела в другую сторону, делая вид, что не замечает, – но потом, когда они подходили к дому, у самой парадной, тыча пальцем в урну, отдавала приказ: «Всё сюда». Эту урну он люто ненавидел, но делать нечего: бросал. Однако не «всё», а утаивая по мелочи (в рукаве, за голенищем валенка, в глубоком кармане), воображая себя узником фашистского концлагеря – игра, в которой бабке отводилась незавидная роль охранника; цель игры: обмануть, пронести утаенное в барак (как «наши» в телевизоре, пока дураки-фашисты хлопали ушами). Если бабка забывала ощупать его карманы, пошуровать за голенищами или пошарить под рукавами – победа оставалась за ним. Теперь сокровища надо было спрятать: сунуть под матрас, или на дно коробки с игрушками, или запихнуть в дальний ящик письменного стола, огромного, занявшего чуть не половину комнаты, покрытого шершавой, неприятной на ощупь зеленой тканью, которую мать называет сукном, – короче, туда, где они пребывали в безопасности. Бабка у него в комнате не убирала, она нигде не убирала, только в своей: вооружившись сухими тряпками, стирала пыль со всех видимых поверхностей, включая толстые тяжелые рамы – оправы старинных портретов; заберется, кряхтя, на стул, дотянется и трет.

Что касается матери, ее он ни капли не боялся с того самого раза, когда, перестилая его кровать и сунув руку под матрас, она наткнулась на тайник с пуговицами, и тут он так заорал: «Не тронь! Мое!»

Своей подобранной с земли коллекцией, состоящей из пронесенных мимо бабкиных ощупываний и проверок сокровищ, он любовался втайне – улучив момент, когда бабка утыкалась в телевизор, а мать что-то там делала в кухне или в ванной, – и крайне осторожно, только бы не выдать себя, не стукнуть и не скрипнуть. Нарочно оставлял дверь приоткрытой, чтобы не проворонить, услышать их шаги. Потом, налюбовавшись всласть, перепрятывал: из-под матраса – в коробку, из коробки – в темные глубины стола.

Но лишь теперь, увидев странные, разложенные на рваных клеенках предметы, он осознал, до чего же убоги и жалки его домашние сокровища. И понял, что, отдавая строгий приказ «Всё сюда», бабка была права (она, старая ведьма, всегда и во всем права).

От вещей, собранных у подножия СКК, исходило что-то необычайно сильное. Как радиация. Будто их подобрали на каком-то огромном пустыре (ближайшая аналогия, пришедшая в голову много позже, – Чернобыль) или на далекой, пустынной, пронизанной жесткой солнечной энергией планете, куда летали те самые советские герои-космонавты (не то живые, не то из книжек), про которых рассказывает мать.

Еще не отдавая себе отчета, какие здесь открываются сияющие, космические перспективы, он ощутил острое желание всё себе присвоить. Стать их единовластным владельцем и повелителем. Название игры пришло потом – а пока он смотрел туда, где вместе с понятными пуговицами (в неисчислимом, глаза разбегаются, количестве) жались друг к дружке белые эмалированные кастрюли – с темными, если подойти и заглянуть внутрь, донцами (словно прежние хозяева не уследили за сказочной – про волшебный горшочек – кашей, а она, вместо того чтобы хлынуть через край, возьми да и пригори); горки разноцветных катушек; разномастные фарфоровые статуэтки (особенно его изумил мальчик в белой рубашке с красной тряпочкой на шее, который, надув щеки, играет на дудочке; оказалось, что не просто мальчик, а юный пионер, а дудочка не дудочка, а пионерский горн); плюшевые медведи, почему-то сплошь рыжеватые; девчоночьи куклы, все как одна растрепанные – на их свалявшиеся волосы было больно смотреть; тарелки, сиротливые блюдца, разлученные со своими подружками – чашками; вилки-ложки-ножи; кожаные очешники – среди них точь-в-точь такой же, как у бабки; полукруглые, как у них на даче, замки с тяжелыми гроздьями ключей…

Мать тянула его за руку, под своды круглого здания – но он, сущий осёл, стоял. Пока она, махнув рукой, не сдалась и заговорила вместо них, немых. Растягивая по своему обыкновению слова, мать словно читала ему вслух советскую сказку: почем эта фетровая шляпа? А ригельный замок? А вышитый подзор? – и по влажному туману, застилающему ее глаза, он уже понимал, что дело идет не о покупке, а о том, чтобы назвать эти вещи их правильными, настоящими именами (так, как они назывались там, на пустынной, миллионы лет назад исчезнувшей планете, откуда все эти вещи доставлены на Землю); их названия он запоминал мгновенно и намертво – тем самым словно присваивая себе.

В тот день он присвоил себе немало: перочинный нож с кружевным налетом ржавчины; керосиновую лампу с продольной трещиной на узком стеклянном горлышке, украшенном следами гари; синий, в мелких трещинах чугунок; тяжелый черный утюг с выдавленным по обоим бокам узором; резной подстаканник без стакана; красный вымпел с пионерским, пламенеющим, как маленький костер, значком; куклу-неваляшку с вживленным в ее нутро пищиком – от восторга он даже присел на корточки, когда старуха ее качнула (как же ему хотелось изловчиться и тоже качнуть!).

Мать держала его за руку и терпеливо объясняла: «как это работало», «зачем» и «для чего».

Впрочем, та экспедиция – поход по следам великой Родины – не ограничилась воображаемым присвоением. Кое-что ему все же перепало. В ответ на его упорное нытье мать купила и подарила ему настольную игру.

Играми распоряжался старик в сером, распахнутом на груди тулупе. Собственно, игр было три. Первая называлась «Красные и белые» – по ее картонной коробке порхали веселые самолетики с красными звездами на крыльях; снизу, из-за колючей проволоки, в них целились мелкие, как мухи, враги. Вторая, «Химическая война», напугала его огромной, до неба, фигурой дядьки с дырками вместо глаз и таким же круглым, в мелкую клеточку то ли носом, то ли ртом (в ту пору он понятия не имел ни о каких противогазах).

В третьей, «Дадим сырье заводам», – ее в конечном счете и купили, – действовали его сверстники, юные пионеры, собирали утиль (еще одно восхитительное слово, значение которого мать объяснила ему тем же вечером, когда они, поужинав, сели наконец за игру). Чего там только не собирали: самовары и примусы, горы каких-то рваных тряпок, ржавые куски железа, латунные кровати, бутылки, газеты и журналы – словом, все, что можно найти на огромном пустыре той неведомой жизни, в которой его безвестные сверстники действовали смело и свободно, без оглядки на своих бабок. Не говоря уже про матерей.

Он играл, исподтишка поглядывая на мать, радуясь избавлению от тягучего ежевечернего чтения – но эта радость довольно скоро прошла: надоело катать в руке и бросать бумажный кубик, к тому же еще и криво-косо склеенный (как ни кинь, западает на один бок – на «шесть»), и передвигать с места на место плоских бумажных пионеров – притом что от тебя от самого ничегошеньки не зависит: сколько выпало очков на кубике, ровно столько ты имеешь право сделать шагов.

Лет через пять, обнаружив в глубине антресолей плоскую коробку (раньше мать всегда лазала сама, но в тот год, как раз накануне праздника, она заболела гриппом, лежала с высокой температурой), он, шаря во тьме слепыми пальцами, принял ее за коробку с елочными украшениями и спустил, недолго думая, вниз. На другой день, когда матери вроде бы полегчало и она стала наряжать новогоднюю елку – тут-то все и выяснилось: «Ой, сынок, это же, помнишь, та старая игра!» – разумеется, помнил. Потому и забрал, унес к себе в комнату – хотел спрятать куда-нибудь подальше, но потом все-таки открыл. Зачем? Наверное, чтобы вспомнить детство. Не в общих чертах, как оно обычно вспоминалось, – а в мельчайших деталях: вернуться в тот давний весенний день, когда мать под видом обыкновенной воскресной прогулки отвела его на вещевой рынок. Рынок прежних вещей.

Сейчас, расставив на игровом поле фишки, он глядел на них глазами опытного геймера и видел не плоские бумажные фигурки, а скрытую суть той, теперь уже давней истории, ее двухуровневую конфигурацию. Первый уровень: обломки его бывшей Родины, разложенные на рваных клеенках перед входом в СКК, – к ним, обломкам и осколкам, относится и сама купленная и подаренная ему игра. Цель которой, собственно, и состоит в том, чтобы собирать осколки и обломки.

Осознав, кáк эта двойная конструкция работает, он ощутил нетерпеливое жжение в пальцах. И шум в ушах – будто кто-то дает ему мощную подсказку: вот удобно и прочно закольцованная схема, на основе которой он может создать новую (мир еще не видал таких!) компьютерную игру. А если получится, продать.

Если – это так, на всякий случай. Как поплевать через левое плечо. Ведь там, за горизонтом идеи, маячили большие деньги, с которыми можно развернуться по-настоящему: доказать всем, не только дуракам-одноклассникам, на что способны истинные журавли.

Потом, когда из первоначальной задумки вышел пшик, он понял, какую допустил ошибку: не надо было торопиться, называть игру заранее – такому богатому названию позавидует любая лиса. И из зависти отвергнет. Пустит полтора года его усилий псу под хвост.

Впрочем, на то и существуют лисы, чтобы хитрить, выдумывать тысячу причин, лишь бы все обесценить: окей, допустим, идея неплохая, рабочая, но все-то остальное – пустышка, невнятная заготовка, ни тебе целостного видения, ни продуманных, логически обусловленных состыковок, ни (черт бы ее побрал!) играбельности – дурацкое слово, из которого, ему казалось, высокомерным презрением торчали ржавые грабли – на них, не наработав практического опыта, он, по мнению завистника-эксперта, якобы и наступал.

Постукивая по столу пальцами, эксперт накидывал вопросы. Основные игровые механики? Ах, еще не продумали. Тук-тук. А прокачка? Что и как будет развиваться в вашем, скажем прямо, гипотетическом персонаже по мере прохождения игры? Надеюсь, тут-тук, вы понимаете, чем сложнее и многоуровнее прокачка, тем больше времени игрок проведет в игре. Кстати, об игроке. Чем он будет заниматься, когда закончит развивать своего игрового персонажа? И напоследок, уже отвергнув представленные на его суд наработки: «Что касается идеи… Убей бог, не понимаю, на кого это все рассчитано?» А потом с эдакой усмешкой: «Не иначе на домохозяек – кому, кроме возрастных теток, интересны эти ваши примусы и керогазы…»

Короче, хиханьки да хаханьки (под видом опыта и глубокого знания рынка), которые ему, черпая полными ложками, пришлось глотать и переваривать. Но тогда, в одиннадцатом классе, пока другие протирали штаны, готовясь к выпускным и вступительным экзаменам, он, не ожидая такого подлого, несправедливого исхода, парил в эмпиреях, до каких его одноклассникам, как до неба: то взлетал, то падал – и опять взлетал, впервые в жизни переживая этот невыразимый человеческими словами восторг, когда тупишь (осёл ослом) перед очередной нерешаемой проблемой. День, два, неделю – а потом вдруг (вот именно вдруг, в этом-то все и дело!) откуда-то сверху, ниоткуда будто чья-то мощная рука открывает портал и приходит оно – единственное, простое и очевидное решение, словно проникает в голову, вглубь, в лобные пазухи. (Первое время, насмотревшись дурацких сериалов, он всерьез грешил на вмешательство внеземных сущностей – инопланетян.)

За эти редкие минуты космического восторга он отдал перспективу дальнейшей учебы в вузе, объявив матери, что никуда поступать не будет, – короче, сложил все яйца в одну корзину, можно сказать и так, но в его-то случае не простые, а золотые, хоть со всего размаха хлопнись, хрен разобьешь.

Надо ли объяснять, что никакие восторги не отменяют упорного земного труда – изо дня в день, из месяца в месяц, когда идешь – один, наугад, на ощупь, в тумане расплывчатых догадок, – убеждая себя в том, что до горизонта уже совсем близко, рукой подать, а потом – бац! – и как башкой в стену: одному, как ни старайся, всего не перелопатить. Чтобы продвинуться и более-менее уложиться в сроки, необходимо привлечь специалистов. Как минимум художника-аниматора, знающего толк в компьютерной графике, а лучше бы – и второго программиста, которому можно передоверить хотя бы часть черновой работы, чтобы не погружаться в частности, не входить в мелкие детали, отвлекаясь от главного.

Собрать команду не фокус. При одном условии: деньги.

Сидел, перебирая все, какие приходят в голову, возможности: от заработков на почтовиках (оскорбительно ничтожных) до крутого, на дорогущем джипе папашки – а вдруг, если попросить, расщедрится, возьмет да и отсыплет. «Хрен он чего отсыплет! Сидел, как рак под корягой, пока мать – черт, ее и вправду жалко – пласталась, мыла полы за этими, уродами, которые хорошо, а главное, ловко устроились, а теперь ее же и презирают. Раз ее, значит, и меня…» – растравлял глубокие, точащиеся бесполезным отчаянием раны, нанесенные ему и матери (но не бабке – бабке, он думал, попробуй нанеси).

Пока в какой-то момент не понял: у бабки – вот же у кого. Денег куры не клюют, с ее-то блокадной пенсией. Но сама не отдаст: сидит на своих деньгах, как собака на сене. На похороны, что ли, копит? Это ж какие надо заделать похороны, чтобы ухнуть такую чертову тучу денег, которые она держит под замком, в шифоньере. Однажды он видел: слепошарая бабка их пересчитывала; слюнявила пальцы, раскладывала по кучкам – в каждой кучке, завернутой в бумажку, никак не меньше полтинника, может, даже сотни. В общей сложности – навскидку – миллион…

Прибегнуть к помощи ксерокса… О том, что таковые существуют, бабка понятия не имеет. Как бы то ни было, ксерокс – первая часть плана; куда трудней вторая: подкараулить, дождаться, когда она снова возьмется пересчитывать; войти на цыпочках, затаиться за шторой – узнать, куда она прячет ключ. Дальше – дело техники. Выбрать подходящий момент: когда мать запрется с нею в ванной. Бабка терпеть не может мыться – злится, орет, что в ванну не полезет; мать и так и этак уговаривает, типа, долежишься до пролежней, пока та наконец не соглашается. И тут уж мать ее моет-размывает – по часу, а то и дольше.

Когда, продумав все до мелочей (использовать те же самые бумажные обертки, обтерханные, захватанные бабкиными пальцами; в каждую завернуть не больше не меньше, а ровно столько же новеньких, из-под ксерокса, купюр), он – поклявшись сам себе, что берет не навсегда, а на время, – разыграл свой план как по нотам, в заначке оказалось вдвое меньше.

Этих денег хватило на год. Однако дело двинулось – быстрее, нежели он даже рассчитывал. Но через год снова застопорилось, хуже того, разваливалось на глазах. Ладно, пусть, он готов признать, что по его вине – если можно назвать виною озарения: когда (например) еще неделю назад образы условных «врагов» представляются тебе несомненными (старики и старухи, бывшие «юные пионеры» – владельцы советских вещей, у которых эти вещи надо «купить»), и хотя программист злится и ворчит: «И чо, текстовые сущности? Мы не в девяностых, помяни мое слово, читать не будут, пошлют куда подальше»; а ты в ответ: «Давай дерзай, не пошлют»; а он: «Ну и как ты это видишь: купить? А платить чем – советскими деньгами? Я сунулся: там черт ногу сломит! Довоенные, дореформенные, послевоенные…» А ты: «Окей, платить не надо. Надо правильно назвать»; а он: «Да кто ж эти керосинки-керогазы помнит!..» Казалось бы, рабочий момент, дело идет, аниматор предлагает вполне себе годные фигурки – но однажды, проснувшись среди ночи, ты понимаешь: все, что осталось на жестком диске твоей памяти (эскака, похожий на шумный муравейный город; толпы людей, среди них твоя затурканная жизнью мамаша, предел ее мечтаний – китайский пуховик вкупе с вязаной шапочкой; рваные клеенки на асфальте, старик в замызганном, в пятнах краски тулупе с голой шеей), – короче, то, что лично тебе кажется важным и драгоценным, в глазах других – классический случай ложной стратегии, ведущей прямиком в тупик. И все эти отгадки, переговоры, болтовня… С точки зрения будущего неизвестного игрока – не что иное, как потеря скорости, в конечном счете драйва. В общем, не хочешь, да вспомнишь кривенькую усмешку бывалого эксперта, его презрительный, через губу, совет: попробовать иначе, что называется, зайти с другого конца.

Насильственный (как в вульгарных стрелялках) способ присвоения вещей… Видит бог, он противился до последнего, отвергал любое насилие, но сейчас готов пойти на попятный, согласиться с мнением эксперта: оружие в руках игрока – единственно конструктивный путь.

Команда все понимает – но работать за так никто не собирается. Кто здесь властитель, симулякр бога? Ты? Отлично. Блин, у нас проблема – решай.

Просил, уговаривал: ну еще чуть-чуть, обещаю, клянусь, под мою ответственность, получим, рассчитаюсь по-честному. Образ огромных денег, которые посыплются как из рога изобилия, когда игра завоюет рынок (он думал: не только российский – мировой), ежемесячные отчисления, тысяч по пятьсот, ну ладно, пускай хотя бы по триста, на меньшее он не согласен, – этот чарующий образ стоял у него перед глазами, пока уворованные денежки таяли. К весне они истаяли окончательно, растворились в воздухе как дым.

А тут еще мать. Вернее, он сам, будто за язык его тянули, посулил – добро бы пятерку, а то ведь целую тридцатку: тогда, зимой, с учетом открывающихся финансовых перспектив, ему казалось, ерунда, сущие копейки. Окей – не ерунда, не копейки. Тем более для матери, для нее.

Теперь, оказавшись на мели и в гордом одиночестве, он злился на себя за то, что рассиропился, пошел на поводу у сопливого, иначе не скажешь, настроения: взял за основу пионерскую игру, где никто и ни в кого не стреляет. Кто же знал, что эта мирная игра, обещавшая стать великой, так обидно и бесславно развалится, как в свое время СССР – великая страна.

«На развалинах этой страны, – он думал, – я родился, вырос и, как последний дурак, сижу».

Притом что по ней, разрушенной стране, он нисколько не скучал. Только этого не хватало – скучать по совку, в котором нет ни компьютеров, ни вообще гаджетов, к тому же все какие-то, не знаю, придурки, пашут на голом энтузиазме, как ему предлагала когда-то директриса: организуй-ка ты, дружочек, кружок компьютерной грамотности, бесплатный, на общественных началах. Он думал: ага, дружочек-кружочек. Щас! Хотя предложи ему кто-нибудь, колдун, злой волшебник, вернуться в прошлое, он бы согласился. С одним условием: слетать, все как следует разведать и немедленно назад.

Но в то же время скучал. Не то чтобы бы по ней, по несуществующей стране, – он поправлял себя, – а по тем странным людям, которые соглашались работать за так: вот бы их, дураков, обучить, выбрать самых из них талантливых – собрать команду единомышленников, тех, для кого великая идея не повод побольше заработать. Об этом он думал неотступно. Пока не понял: он такой не один.

О великом тоскуют все – но не все, а только он один (своим умом и талантом) способен переплавить эту глухую, слепую, бесформенную тоску в блестящую конструктивную идею. Тем обидней, что, оказавшись в шаге от ее воплощения, он вынужден так бесславно отступить.

Отступать?.. Еще чего! Наоборот, он убеждал себя, надо сосредоточиться, собраться, будто целишься в горящую где-то там, впереди, точку: где достать денег? – и опять: где достать денег? – где достать денег, денег, денег?.. – и тогда, рано или поздно, как не раз уже с ним бывало, выход найдется, дверь откроется: «Я буду властителем игры, я – гейм-дизайнер, бог, симулякр бога, для которого нет ничего невозможного…»

Разве он мог предположить, что не кто-нибудь, а она, бабка, откроет эту дверь своей слабой (кажется, сожми, и хрустнет), высохшей, как веточка, подобранная на пустыре, рукой?..

Когда (меньше чем через полгода) все рухнуло, взорвалось, разлетелось на тысячу осколков, он убедил себя в том, что во всем виновата она, злая колдунья его детства (матери, не разобравшись, в чем тут дело, он ляпнул первое попавшееся: дескать, патриотка, за «наших» топит. Ну не-ет, бабка – она не такая дура, чтобы хавать голимую чуму про фашистов и их бандеровских приспешников), нарочно симулировала смерть, чтобы дать понять ему, хитрому – весь в нее – внуку, что его коварный план не сработал: слепая – да; но не слабоумная, чтобы не отличить одно от другого – пустую резаную бумагу от живых денег. Хотя бы по запаху – вот как.

Пока бабка, радуясь, что оставила его в дураках, несла синильный бред про какой-то военный госпиталь, куда ее, якобы раненую, доставили; называла его доктором, всячески намекая на какую-то неудачную операцию (знаем какую!), – он, разгадав ее ехидные намеки, признав за ней очередную победу, клял себя за то, что сглупил, пожадничал, не сообразил, как это надо было обставить; не заморачиваться с ксероксом, а изготовить то, что опытные – не чета ему – отъявленные мошенники именуют «куклами»: внутри резаная бумага, снаружи – сверху и снизу – подлинные купюры; и пусть бы она их нюхала.

Наблюдая за тем, как бабка – радостно хихикая, делая вид, будто окончательно сбрендила, съехала с катушек, – поводит туда-сюда своим острым чутким носом, он, сидя на диване напротив ее кресла, обмирая от липкого страха, гадал: когда, насладившись своей сокрушительной победой, она бросит валять дурака, вылезет из кресла, стукнет кулаком по столу – и объявит во всеуслышание, что он ей не внук, а вор и гаденыш, тюрьма по нему плачет; но плакать будет не тюрьма, а мать – заламывать руки, ужасаться: «Паша, Пашенька… Да как же ты мог?!. Бабушка – она же тебя растила!» – и нести унылую фигню, от которой у него заранее сводит десны. Но уже не от страха, а от отчаяния: как ни объясняй, ни оправдывайся – ничего не объяснишь.

Он уже почти решил, что больше не станет ждать, сам во всем сознается; а дальше будь что будет. Тут-то его и тюкнуло – как клювом в темечко: с чего он взял, что бабка на него нажалуется? Чтобы – что? Запихнуть его в тюрьму? Мать – да она костьми ляжет, не позволит; уж если на то пошло, ее саму в дурку запихнет. И старая ведьма это понимает…

Но тогда за каким чертом она ломает комедию, задает дурацкие вопросы: ах, как же мне жить слепой? Вцепилась ему в руку, как клещ, водит его рукой по своим сморщенным щекам… А потом еще и подмигивает…

Зачем она ему подмигивала? А вот зачем: чтобы убедить, уверить его в том, что закроет глаза на эту глупую неудавшуюся операцию; будет молчать в тряпочку и ждать, пока он – не вор, а ее единственный внук – заработает уворованные тысячи, разложит по кучкам и вернет обратно в шифоньер; это – во-первых; а во-вторых, чтобы навести его на мысль, внушить, как это можно и нужно сделать. Соединить одно с другим: ее безумные, из прошлого века россказни с репортажами из ящика, в которых наши доблестные отпускники задают леща укрофашистам, бандеровцам.

Что он, собственно, и сделал, взорвав рунет.

Сказать по правде, он и сам не ожидал такого набега пользователей – от заведомых троллей до полезных идиотов, наперебой дающих комментарии, постящих ссылки и картинки. Через неделю, когда число посещений перевалило сперва за сто, а потом и за триста тысяч, он понял, что, воспользовавшись бабкиной хитрой наводкой (и – да, старая ведьма не подкачала), создал не средненький веб-сайт, типа, по интересам, каких в Сети немерено, а настоящий вертикальный портал. Теперь дело оставалось за малым: дождаться монетизации – чтобы потом, когда рекламные денежки хлынут рекой, вернуться к делу своей жизни, к своей великой игре «Повелитель вещей».

III

По утрам, подходя к офисному зданию, Анна чувствует замирающее сердце – но за стойкой охраны всякий раз оказывается не Петр, а кто-нибудь из его сменщиков: то суетливый Пал Палыч, то одышливый Игнатий Максимыч. Анна порывается спросить, куда же он делся, – но не спрашивает, робеет, считая их частью той силы, которая имеет право задавать любые вопросы, но не обязана на ее вопросы отвечать.

В том, что их встреча состоится, у нее нет никаких сомнений – залогом тому служит его хрусткая улыбка; как вечерняя звезда, она восходит над Анниным одиноким миром, когда, переделав домашние дела, она запирается у себя в комнате и ведет с ним долгие разговоры, рассказывает, чего ей в жизни не хватает: близкого человека, с которым она будет ходить по магазинам, без зазрения совести трогать выставленные на продажу вещи. Петр ее понимает – но, как и положено строгому охраннику, молчит.

В его молчании – если вслушаться – есть еще один красноречивый момент. Бесцельное блуждание по магазинам – настоящим мужчинам такое времяпрепровождение не по нраву; у мужчин свои практические понятия: какой в этом смысл – трогать чужие магазинные вещи, когда не планируешь купить?..

От невнятных, воображаемых разговоров у нее кружится голова. Унимая головокружение, Анна раскладывает на широком подзеркальнике разноцветные вещицы, которые оказались в ее распоряжении с легкой Светланиной руки.

В молодости ей случалось пользоваться косметикой: пудрой, гигиенической помадой, тайком от матери даже тушью, – но одно дело – поплевать в коробочку (в те далекие времена тушь продавалась в картонных коробочках, маленьких, вроде спичечного коробка, и походила на кусочек высохшей смолы, которую приходилось размачивать), слегка подкрасить ресницы и припудриться мягкой, немного душной пуховкой; совсем другое – разобраться со всеми этими тюбиками, продолговатыми патрончиками и пластмассовой пудреницей – плоской, с плотно подогнанной крышечкой: чтобы открыть, надо подцепить ее ногтем и отжать до щелчка.

Развинчивать и открывать Анна худо-бедно научилась. Но стоит ей намазать лицо тональным кремом, подвести глаза карандашиком, наложить густые тени на веки и румяна на щеки, как происходит что-то непонятное: из-под слоя пудры проступают мелкие сеточки морщин; ресницы топорщатся какими-то слипшимися кустиками; веки набухают, даже нос – и тот удлиняется. И вот вместо фотокарточки пятнадцатилетней давности (которую Анна при посредстве всех этих дотоле неведомых вещичек надеется, по примеру матери, вызвать из прошлого) на нее смотрит ее будущая воплощенная старость, до изумления похожая на мать – словно та, от чьего пригляда Анна уже в который раз пытается скрыться, разгадала ее тайные намерения и прибегла к очевидному подлогу, чтобы удержать в повиновении свою невесть на что рассчитывающую дочь.

Отшатнувшись от безжалостного зеркала, дочь-неумеха устремляется в ванную комнату – смывает толстый слой грима, трет предательское лицо суровым жестким полотенцем, пока лицо не воспаляется и до самого утра горит мучительным, будто тлеющим под кожей огнем. Анна уже близка к тому, чтобы выкинуть в мусоропровод проклятые коробочки, – останавливает мысль о потраченных впустую деньгах.

Две недели отчаянных и столь же безуспешных попыток убеждают ее в том, что самой из этого кошмара не выбраться; в понедельник она выходит из ванной с горящими щеками и готовым решением: обратиться к виновнице этих ежевечерних мук и страданий – должна же та помнить, что толчок ее стремительной карьере дала не чья-нибудь, а Аннина голова.

К счастью, Светлана помнила.

Договорились на ближайший четверг.

К приходу своей юной спасительницы Анна успела приготовиться. Накануне, в среду вечером, не поленилась, сходила не в ближний «низок», а в дальнюю «Пятерочку»: там сласти посвежее, да и выбор больше: купила наисвежайшую ватрушку с творогом, пачку шоколадного печенья, свои любимые горчичные сушки (зубки молодые – разгрызет); накрыла чайный стол – нарочно не в кухне, а у себя в комнате, чтобы Павлик не помешал, а то, мало ли, явится некстати; подумала и принесла из гостиной лампу с ангелом – тоже нарочно, чтобы скрыть неминуемый позор, а заодно и угловую протечку, в которой виновата верхняя Нинка: вздумала менять батареи, наняла не то узбеков, не то таджиков, одним словом, хануриков; мамочка на нее кричала, требовала компенсации ущерба, грозилась судом – а той хоть бы что: хотите судиться – подавайте, поглядим еще, кто кого переборет; а мамочка: и глядеть нечего, я, к твоему сведению, блокадница, любой суд на мою сторону встанет; а Нинка: «Подумаешь, блокадница! Блокадницы всякие бывают – вон, в шестом доме одна. Людей к себе заманивала, заманит, топором тюк! – разделает и съест. Хорошо, соседи заметили: все вокруг худеют, а эта, напротив, округляется. Вызвали кого следует. А эти, кому следует, смотрят, а у ней рука человеческая, отрезанная. В кухне, между рам…» И ведь, главное, знает, что врет, напраслину возводит…

Светлана прямо с порога объявила, что настольного света мало. Ладно, Анна спорить не стала, зажгла верхний свет – люстру с хрустальными подвесками, вынула из шкафа разноцветные коробочки и приступила к делу, искоса поглядывая, ожидая, что Светлана не выдержит, поднимет ее на смех («Ой, держите меня! Ой, не мо-гу!») – но Светлана над ней не посмеялась, сказала:

– Сейчас мы это безобразие смоем. Сделаем как полагается.

Так спокойно и уверенно, что Анна в тот же миг успокоилась. Только спросила:

– А… получится?

– Да куда ж оно денется! Не боги горшки обжигали.

Под ее мягкими, но одновременно твердыми пальцами (ни спонжиков, ни кисточек Светлана в работе не использует) Анна и вправду чувствует себя необожженным горшком в умелых руках гончара; любуясь своим отражением – после каждого урока молодеющим лет на пятнадцать, – она жалеет, что у нее нет дочери. Разве с сыном поговоришь о таких важных для женщины вещах.

– Брови, Анночка Петровна, полагается выщипывать. То, что у вас, – это не брови, а какие-то, извините, заросли.

– Но это же… наверное, больно?

– Больно. Но надо потерпеть.

Павлик им вовсе не мешает; сидит у себя, гоняет какие-то военные марши. Сколько раз просила: хочешь слушать музыку, закрывай дверь. Проси не проси – как об стену горох.

Однажды, уловив ее раздражение, Светлана сказала:

– Шумные у вас соседи.

– Соседи? Нет у меня соседей.

– Так это… не коммуналка? – Тем же самым тоном, каким она спрашивала про платье: «Вы… украли?»

В тот раз, доказывая свою невиновность, Анна хотела предъявить чек – сейчас, за неимением платежных документов, предлагает:

– Не веришь – могу показать.

Осмотрев гостиную, кухню и ванную (заглянуть к матери Анна не позволила, чтобы лишний раз не побеспокоить), Светлана пришла в такой восторг, что даже присвистнула:

– Фью! Да вы, оказывается, богачка! А лампа… наверное, старинная? Ой, а можно я ее сфоткаю?

Анна кивнула и зачем-то добавила:

– Полхрущевки стоит. – И тут же об этом пожалела: вспомнила, как эта злосчастная лампа переломила их дружбу с Натальей.

Но сейчас ничего плохого не случилось. Напротив. Начиная с этого дня между ними стали складываться теплые и, что особенно приятно, доверительные отношения. Даже выработался особый ритуал: сперва дело, потом чаепитие – то с ватрушкой, то со сладким пирогом, то с булочками с корицей. Однажды, засидевшись допоздна, Светлана призналась, что не хочет уходить – обрыдли домашние скандалы. Примерив ее признание на себя, Анна от всей души посочувствовала и в ответ поделилась своими горестями:

– Знаешь, я в твоем возрасте и помыслить не могла, чтобы вот так исчезнуть на целый вечер. – Рассказала, как мать держала ее на привязи, контролировала каждый шаг.

– Не, как у вас – проще сразу сдохнуть… – Отодвинув пустую чашку, Светлана объяснила, что у них в семье по-другому, никто никого не контролирует и что скандалы не из-за нее, а из-за Крыма, мама с бабушкой ругаются, но дело понятно что не в Крыме, а в том, что бабушка тронулась умом. – Вообще-то она и раньше… – Светлана покрутила пальчиком у виска. – Помните, домá еще взрывали?

Про взорванные дома Анна помнила смутно – кажется, в Москве…

– Говорила, ни разу не чеченцы…

– А кто?

– Не догадываетесь?

– Неужто украинцы…

– Да при чем тут украинцы! Их же еще не было – ну, в смысле, были… Лучше я на ушко вам шепну…

И шепнула такое, что Анна только ахнула.

– Ой, вы не представляете, мама так на нее кричала. А бабушка: это не я, это вы умом тронулись. Кулаком еще грозила: дождетесь!.. А весной, когда Крым случился, знаете, что она сказала? Всё, говорит, готовьтесь. Дождались. Теперь, говорит, само пойдет. На икону перекрестилась и шепчет: слава тебе господи, дожила…

Что значит – само? Этого Анна не поняла, а в утешение сказала:

– Старики – они ведь столько пережили, одна война чего стоит… – И привела в пример свою мать, у которой тоже мозговые явления. – Только представь, вбила себе в голову, что сейчас не четыр-надцатый год, а сорок четвертый…

Хотела рассказать про госпиталь, который мамочке мерещится, и про фашистских карателей, якобы захвативших ее «ридну Украину», но передумала: пусть девочка выговорится, судя по всему, накипело.

Так, за ватрушкой с творогом, она и узнала, что тринадцать лет (из своих нынешних девяноста) Светланина бабушка провела в заключении, сперва здесь, в Ленинграде, потом где-то на Севере, в лагере; что арестовали ее в декабре сорок первого, блокадной зимой, – тут Анне пришло на ум страшное: человеческая рука между рамами, завернутая в тряпку, – к счастью, Светлана ее ужас развеяла, объяснив, что дело в соседских вещах:

– Бабушка хотела их продать. Но арестовали ее не за это, а за листовку.

– За какую листовку?

– Обыкновенную. Фашисты с самолетов их разбрасывали, чтобы ленинградцы сдавались. Обещали всех накормить. Хлебом, маслом, мясом…

– Погоди, погоди. – Теперь, когда самого страшного не случилось, к Анне вернулась способность рассуждать логически. – Так она листовку подобрала? А вещи соседские при чем?

– Вы, Анечка Петровна, дослушайте. Ничего она не подбирала. Она, что ли, сумасшедшая? Отец на фронте. Мать их когда умерла, они последнее продали, чтобы похоронить по-человечески. В могилу. Не в ров. Пальто с воротником, сережки, кольцо обручальное… Короче, остались они втроем. Две сестры и брат. Она старшая. А брат – он же маленький совсем. И раньше плохо переносил, а в декабре, когда хлеб убавили… Тут-то она и вспомнила про ключ. Соседи ключ ей от комнаты оставили, когда в эвакуацию уезжали. За вещи беспокоились. Был бы их адрес, письмо, говорит, бы написала. Сереженька, он же на глазах у них вырос… Неделю ходила, мучилась. А под воскресенье снится ей соседка: что ж ты, говорит, дура, наделала, вещи пожалела – детей не уберегла!.. Тут она и решилась. Пойду, думает, на толкучку, найду мужика – здорового, который не голодает… Недолго ходила. Нашла. Сам румяный, морда откормленная. Она к нему: так, мол, и так, вещи хорошие, старинные, как в музее. Он ее адрес записал. Приду, говорит, но не один. А с каким-то там знакомым, который интересуется. Только про это, говорит, – никому.

Вечером пришли. Всё осмотрели, выбрали. Картины, из мебели кое-что… Сказали, что увезут ночью, на машине. А продукты сразу оставили. Две буханки хлеба. Сала с полкило. Яиц восемь штук. Почему-то не сырые – вареные…. Брат с сестрой уже спали. Бабушка хотела их разбудить, а потом села на диван – сижу, говорит, и нюхаю. Запах! Как в раю… Не заметила, как заснула. А среди ночи – звонок. Бабушка подумала: покупатели. Открыла… Дальше понятно.

– Что… понятно?

– Вы, Анечка Петровна, как неродная. – Светлана усмехнулась. – Спрашивают: откуда продукты? Бабушка сообразила: вещи соседские на месте, вывезти не успели. И покупателей никто не видел: в квартире-то, кроме нее с детьми, никого. Сменяла, отвечает. После мамы колечко осталось. И серьги еще… А главный: серьги? Так, значица, и запишем… Сел, бумаги разложил. А помощник его – к шкафу. В белье порылся: а это, говорит, что? А бабушка: не знаю, не мое – а главный: ясное дело, не ваше, фашисты подложили, пока вы на толкучке спекулировали, на беде нашей общей наживались…

– Так это… банда, что ли, орудовала?

– Банда, Анечка Петровна, срокá не вешает…

После Светланиного ухода Анна перемыла чашки, спрятала недоеденную ватрушку в хлебницу, села и задумалась. Но чем дальше она думала, тем сильнее запутывалась. Если бабушка ничего не подбирала, откуда же эта листовка взялась? Предположим, подложили – этот, помощник главного. Все равно, думала, не сходится. Покупателей никто же не видел. Получается, они сами на себя донесли?..

С этой тревожной мыслью она уснула.

И оказалась в поезде. Вот она идет по проходу, ищет свободное место – но все места заняты. И что особенно неприятно – вещами: чемоданами, узлами, коробками… Навстречу проводник: «Ваш билет, гражданочка». Анна открывает сумку, лезет в боковой карман за билетом, а сама думает: почему он называет меня гражданочкой? Надо ему объяснить: я не гражданочка, я женщина – дочь и мать. Проводник смотрит на нее и спрашивает: «Вы, гражданочка, слепая?» Анна кивает и думает: хорошо, что он принял меня за слепую, теперь он мне поможет, уберет вещи, освободит для меня место.

Но вместо того чтобы прийти ей на помощь, проводник берет ее под руку и выводит из вагона в тамбур. Во сне Анна думает: надо на него пожаловаться. Разве это справедливо: живому человеку стоять в тамбуре, а вещи будут сидеть? Проводник усмехается: «С чего вы взяли, что там, в вагоне, вещи?» Анна говорит: «Как – с чего? Я же их видела…» А он: «Ничего вы не видели. Вы, гражданочка, слепая». Он задвигает обе створки. Поворачивает ее лицом к двери. Анна смотрит сквозь стекло и видит: проводник-то, оказывается, прав. Никакие это не вещи. Вагон, полный людей.

IV

В тот год майские грозы заворочались над городом раньше обычных календарных сроков. Синоптики объясняли это какой-то небывалой солнечной активностью, большинство горожан в научные объяснения не вдавались: какая разница почему, главное – не забыть дома зонт. Но, как оказалось, о зонтиках беспокоились зря: не только гроз, смывающих тяжелую зимнюю грязь, даже полноценных дождей, и тех не случилось: побрызгало, прибило пыль на тротуарах – впрочем, и этого хватило, чтобы стереть из недолгой памяти горожан унылые картины только-только ушедшей в прошлое зимы.

Тем более что зима выдалась относительно теплой и малоснежной, не сравнить с прошлыми зимами, когда рваная поземка мела начиная с ноября, а в декабре валило так, будто небесная канцелярия, забросив за горизонт огромное, величиной с петербургское небо сито, сквозь которое в иные зимы сеет мелкие, как белые комарики, снежинки, выгнала из заоблачного гаража колонну грузовиков – чтобы они, набивая полные кузова снега, опрокидывали их на город. Из этих снежных толщ вырастали плотные ледяные глыбы – не справиться ни уборочной технике, ни тем более гастарбайтерам, выполняющим всю тяжелую работу за изнеженных жизнью горожан. Узкие тропки, проложенные в снегу; электрические провода, опасно провисшие и обросшие стекловидной коркой; двухметровые сосульки, превращающие любой фасад в подобие сталактитовой пещеры, – не удивительно, что в те прежние годы весеннее таяние снегов больше походило на стихийное бедствие, нежели на обычное природное явление петербургской весны.

Нынешняя весна никаких бедствий не сулила – к середине апреля горожане окончательно уверились, что на сей раз все обойдется пылью и ветрами, к которым мы, мелькающие на перекрестках здешних улиц, давным-давно притерпелись, научившись пореже вдыхать и почаще выдыхать.

Уже вовсю зеленела на чужих подоконниках помидорно-огуречная рассада в пластиковых стаканчиках; уже в метро среди вязаных шапок и ушанок замелькали непокрытые головы – а решение Анниного финансового вопроса все еще откладывалось. На неопределенное время.

Антон Ефимович пропадал по командировкам. То летал на какой-то дальневосточный форум, то в Париж на срочную деловую встречу.

Анна терпеливо ждала, убеждая себя, что никуда он не денется, вернется и подпишет. Для него эта злосчастная сумма – как капля в море; об этом она думала каждое утро, когда стирала пыль с его письменного стола, а заодно и с фотографии – семейной, с женой и дочерью на фоне загородного дома. Глядя на их дом – трехэтажный, кирпичный, за высоким, под два метра, забором, – Анна недоумевала: зачем такой огромный? Одной уборки – начнешь в понедельник, дай бог закончишь к выходным…

Для нее, конечно, не капля. Но дело, она думала, не во мне, а в том, что, оказав ей материальную помощь, этот алчный человек, который только и делал, что всю жизнь ловчил и хапал, множил то, что с собой не заберешь (вот и батюшка в церкви говорил: в гробу карманов нет, какое богатство собрал у себя в душе, с тем и в землю ляжешь), – совершит в кои-то веки бескорыстный поступок и, может статься, еще поблагодарит Анну за ее более чем скромную просьбу; вспомнит, как она стояла перед ним, – когда сам, в надежде на искупление, будет стоять перед вратами в Царствие Небесное. Узкими, как щелочка приотворенной двери.

Осознание благодетельной миссии, на первых порах робкое, повышало в Анне то, что Светлана называла самооценкой, которую каждый человек, а тем более женщина, обязан повышать.

Однажды, пробуя на Анне новый консилер – средство, маскирующее недостатки и неровности кожи, Светлана упомянула о каких-то специальных сайтах, где женщины, не желающие прозябать в одиночестве, размещают свои фотки и личные данные и куда с той же самой целью заходят одинокие мужчины, объяснив, что это нисколько не опасно, а наоборот, круто: негодных кандидатов можно отсеивать заранее, да и встречи ни к чему не обязывают.

Но, заронив мысль, ни на чем не настаивала: решение, мол, за вами.

– Если надумаете – скажете. А я тáк вас опишу!

И когда Анна, из чистого любопытства, поинтересовалась, как именно Светлана ее опишет, охотно пояснила, что личные качества – ну, там доброта, домовитость, умение вкусно готовить – при прочих равных, конечно, важно, но главный упор следует делать на жилищные условия.

– Вы не представляете, какой по нынешним временам это огромный плюс!

После того вечера, когда Светлана поделилась своей семейной тайной, они так крепко подружились, что Анна позабыла все, что раньше ее царапало: и нехороший вопрос про платье; и подозрительное восхищение, которое выказала Светлана, осмотрев их огромную квартиру, – но от столь откровенного, чтобы не сказать, циничного объяснения хилый росточек любопытства, едва проклюнувшись, скукожился.

Но тут вмешалась мать: на другое утро, когда Анна из лучших, понятно, побуждений попыталась передвинуть телевизор так, чтобы мамочке лишний раз не вставать, а смотреть лёжа, та раздраженно каркнула: «Тебе-то что за дело! Как хочу, так и смотрю», – и Анна почувствовала, как этот робкий, едва живой росток тянется к солнцу – не тому, искусственному, которым светят сомнительные сайты, а простому, человеческому; и, поливая его из колодца обид (все последние годы он только углублялся), вырастила ядовитый цветок сомнений: может быть, тот, кого она назначила своей судьбой, охранник Петр Федорыч, и думать о ней забыл. «А я? Заперлась в четырех стенах, как девица в темнице, – сижу и жду».

Так, размышляя обо всем об этом изо дня в день, – а вернее будет сказать, дыша его едким ароматом, – Анна втайне от Светланы завела новую привычку: не бежать сломя голову с работы, а гулять по весенним улицам с темно-синим подарочным пакетом – ловя на себе заинтересованные взгляды людей.

Увы! Ежедневная, за исключением выходных и праздничных дней, ловитва приносила пустые сети – в них не запутывалась даже самая невзрачная птичка вроде обтерханного мужичка, с которым Анна столкнулась лицом к лицу, выходя из парикмахерской, – а ведь мог, она думала, проявить уважение, хотя бы дверь мне придержать.

Как-то раз, проходя мимо памятного кафе, где когда-то познакомилась с будущим отцом Павлика, она, задумавшись о своем, едва не наткнулась на женщину, одетую в зеленый китайский пуховик, точь-в-точь как у нее. И, глядя ей вслед, как в зеркало, осознала свою ошибку: надо было не платье покупать, а пальто. А еще лучше – плащ. Демисезонный, со съемной ватиновой подстежкой, чтобы на все случаи жизни: не только на выход, но и на каждый день.

И так этой мыслью увлеклась, что решила всерьез поговорить с сыном: если есть такая возможность – пускай поможет; не мальчик, чтобы сидеть у нее на шее, тянуть из матери жизненные соки…

Разговор вышел нехорошим, а главное – закончился ничем. И виноват в этом Павлик, вывернул так, будто бы она его душит, и притом в такой момент, когда решается что-то важное, чуть ли не судьба. «Да, я обещал! – Сын кривился лицом. – И что?! Можно подумать, я отказываюсь!» А когда она попыталась возразить, мол, обещаниями сыта не будешь, вскочил и замахнулся, слава богу, не на нее, а на компьютер, – и так по нему ударил… Что-то вспыхнуло и побежало черно-белыми точками – мелкими, как мурашки, которые Анна (не ожидавшая такого скандального поворота), чувствовала на коже, когда, хлопнув дверью напоследок, шла к себе.

Этот в высшей степени неприятный разговор, поднявший со дна ее души темный слой мути, требовал немедленного выхода. Прижав руки к груди, Анна бродила из угла в угол – мерила замкнутое пространство комнаты напряженными шагами: искала какое-нибудь трудное дело, только чтобы отвлечься, занять дрожащие руки – забыть плохой разговор, выкинуть из головы.

Перебрав проверенные рецепты (вроде стирки постельного белья или чистки сковородок специальными средствами для удаления въевшихся жировых отложений), она сочла их недостаточно радикальным. К тому же слишком громкими. Мамочка, во всяком случае, услышит, призовет и потребует объяснений: за каким чертом она не дает никому спать, гремит посудой, включает посередь ночи воду…

Ходила-ходила и выходила. Нашла: разобрать в кои-то веки шкаф – лежащие мертвым грузом вещи: юбки, кофточки, шарфики, купленные еще в советское время, когда не было ни китайского ширпотреба, ни тем более волшебных магазинов, куда входишь одним человеком, а выходишь совсем другим.

И, приступив к трудному делу, так им увлек-лась, что не заметила, как время перевалило за полночь, а она все вынимала и раскладывала по полу, изумляясь тому, сколько же у нее всего накопилось – в том числе ненадеванных, с бирками – вещей. Будто в те прежние молодые годы она не жила, а готовилась к жизни, чтобы однажды (как гадкий утенок в лебедя) превратиться в интересную – пусть немолодую, но зато элегантную, в стиле ретро, женщину, под стать девицам из модных журналов, которые заместительница Аделаида Ивановна кладет на журнальный столик, чтобы клиентки, ожидающие своей очереди, могли их полистать.

Недели две назад, улучив момент, когда Аделаида Ивановна вышла, Анна открыла один из них наугад – и узнала о «принципе комбинирования»: автор статьи (судя по фотографии, ненамного старше ее Павлика) называл его «альфой и омегой, основой основ правильного современного гардероба», особо подчеркивая, что «в моде – как на поле боя: старайтесь брать умением, а не числом».

Но сейчас, осматривая пустой шкаф, в котором остались одни голые плечики (мамочка называет их «распялочки»), висели на поперечной перекладине, слегка покачиваясь под ветром грядущих, она надеялась, перемен, Анна думала не о принципах, а о том, что она ни в чем не виновата; это мамочка захлопнула створки ее жизни, заставила смотреть на жизнь сквозь замочную скважину. И что для таких, как она, Анна, даже щелочка в приоткрытой двери – простор.

Не успела она так подумать, как мать у себя за стенкой ожила и что-то невнятно крикнула – в другой раз Анна бы к ней кинулась, но сейчас не стала отзываться. Испугалась, что голос, которому она обязана своими душевными муками, заведет ее в чащу темных мыслей, где она снова запутается, как зверок, выросший в неволе, если выпустить его из клетки и бросить в лесу.

Напомнив о себе невнятным, не пойми-разбери криком, мать затихла и больше не вмешивалась – будто предоставила дочери право пожить по-своему, совершать ошибки, даже непоправимые. Пользуясь этим правом – ползая по полу, прикладывая одну вещь к другой, – Анна подобрала и сложила несколько смелых комбинаций: синюю кофту к сиреневому бархатному платью (уж и не вспомнить, она ли это платье покупала); зеленую, в крупный горох блузку – к длинной, чуть ли не до щиколоток темно-фиолетовой юбке или к плащу, так ни разу и не надеванному, который купила втридорога у какой-то тетки – кстати сказать, по настоянию той же Натальи, на все лады его расхваливавшей, – эта тетка приносила к ним в школу разные импортные вещицы, чтобы продать, как в те годы говорили, с рук.

Весь остаток ночи, перетекающей в желтовато-хмурое утро (как густое постное масло из бутылки), Анна, открывая глаза и вздрагивая, видела мреющие в полутьме образы своего счастливого прошлого – которое она, строго говоря, не прожила.

Наутро, переделав домашние дела, она решилась и позвонила Светлане…

Тут, восходя по лестнице событий, мы перепрыгиваем через несколько ступенек сразу: выбор подходящей фотографии (разумеется, той, где Анна красива неброской русской красотой); составление текста; наконец, промежуточный отбор – этот этап Светлана назвала самым важным: чтобы, как она выразилась, слить бесперспективных, тех, кто откровенно зарится на жилплощадь; когда Анна робко предложила: «Может, не упоминать про квартиру?» – Светлана, срезав ее встречным вопросом: «Про что же тогда упоминать?» – так на нее зыркнула, что Анне расхотелось возражать.

Хлопоты по организации череды проверочных встреч (сама Анна называет их свиданиями) Светлана взяла на себя.

– До выхода на пенсию я служил внештатным сотрудником в заводской многотиражке. – Пожилой претендент на ее руку и сердце заметно волнуется. Хвастаясь своими жизненными достижениями, он обтирает лоб носовым платком. Мнет платок в руках.

Кивая из вежливости, Анна исподтишка его рассматривает: лысоватый, чуточку квадратный череп, глубокие залысины – где-то она читала, что у мужчин такие образуются от большого ума.

Между тем претендент на ее сердце замолкает. Видимо, решив, что пора поинтересоваться и ее жизнью, выяснить, чем она, его будущая супруга, как говорится, живет и дышит.

– А вы, как я понял из вашего объявления, учительствуете? Так сказать, сеете разумное, доброе, вечное… Надеюсь, не военное дело?

С его стороны это, разумеется, шутка, ирония – но ставящая Анну в неловкое положение. Анна колеблется: признаться, что она давно не учительствует? Или умолчать – тем самым начиная семейную жизнь со лжи?

Не найдя достойного ответа, она переводит стрелки разговора на упомянутую многотиражку.

– Вы сказали, многотиражка…

– Да, я сказал многотиражка. – Собеседник делает шумный глоток, обтирает лоб и смотрит на Анну испытующе.

В иных, не таких волнительных обстоятельствах Анна наверняка бы нашлась: спросила бы, как эта газета называлась? С какой периодичностью выходила: раз в неделю или чаще? Сколько было сотрудников? Какие темы освещались: общероссийские или местные?.. Чтобы задать содержательный вопрос, надо собраться с мыслями, сосредоточиться. Мешает платок, которым ее неприятный собеседник поминутно вытирает лоб; глядя на платок, Анна думает: «Ну почему, почему он такой… несвежий?»

Этим утром, когда Анна под присмотром младшей подруги накладывала грим, ей представлялось, что все будет иначе: она войдет в огромное необозримое – дальше и выше горизонта – море. И вновь почувствует себя девой Европой. Пожилой дядька, с которым она ведет натужную беседу, меньше всего похож на бога-быка. Анна глубоко разочарована – она не находит ничего лучшего, кроме как спросить:

– А многотиражка… большое помещение? – будто ищет не мужа, а работу по своей нынешней специальности. В подобных обстоятельствах размер помещения играет важную, чтобы не сказать, решающую роль.

– Ну это как посмотреть… По крайней мере, не маленькое. – И пока он, входя в ненужные подробности, рассказывает, сколько комнат занимала редакция его многотиражной газеты, Анна чувствует себя так, будто перемыла не только полы во всех этих не то трех, не то четырех комнатах, но вдобавок еще и окна, подернутые жирной уличной грязью…

В отличие от первого, жених номер два сосредоточен на возвышенном. Заказав для них обоих самый дешевый американо, он, сверля Анну узкими («Монгол он, что ли?») глазами, рассуждает о крутых поворотах истории, о каком-то, бог знает, русском мире:

– Мы – свидетели возрождения, переживаем трудное, но счастливое и, чего уж греха таить, долгожданное время. Россия отвечает на вызовы современности. Возвращается назад, на прежние позиции, с которых она сошла после краха СССР… – Сверлит и сверлит.

Явственно слыша зудящий звук, Анна переживает странное чувство: будто перед ней не живой человек, а кривое зеркало, из которого на нее смотрит отец Павлика, ее несостоявшийся муж.

Светлана, сидя в сторонке, внимательно наблюдает за процессом, вернее, его регулирует – постукивает нетерпеливым пальчиком по циферблату наручных часов.

Жених номер два этого не замечает. Забыв об остывшем американо, гнет свое: надеется, что доживет до того дня, когда с русскими снова начнут считаться – как с грозной непререкаемой силой, полюсом исторической справедливости, последней надеждой прогрессивного человечества, которую человечество едва не потеряло, когда мы, простые советские люди, не уберегли СССР.

Анна вздыхает и подносит чашку к губам. Делает маленький глоток и морщится – до чего же ей невкусно и горько! – оглядывает стол в поисках сахара… Стоит ей отвлечься на мгновение, и кривое зеркало превращается в телевизионный экран; сплошным потоком оттуда льются «фашистские звери, каратели – члены украинской хунты, захватившей командные посты».

Анна вздрагивает, вспомнив мать.

Перспектива удвоенного безумия – этого ей не выдержать. Заметавшись и придя в отчаяние, она (в нарушение всех правил вежливости) бормочет:

– Да-да. Я понимаю… хунты. Но… кажется, вам пора.

Экран, оскорбленный в лучших чувствах, поджимает губы. Застегивая пальтецо (именно пальтецо – Анне не подобрать другого слова), он обиженно спрашивает:

– А вы… готовить-то умеете?

Светлана громко фыркает. Встретившись глазами с Анной, она складывает руки – в воздухе, на манер косого креста.

Жених номер три – воплощенная практичность: дядечка с таким выразительным лицом, будто он сам, своими руками вырубил его топором из старой растрескавшейся колоды, выспрашивает про сорта яблонь, растущих у нее на участке, и делится своими предпочтениями касательно черной смородины и поздних сортов клубники. Глядя на его морщинистые щеки и одутловато-тяжелые подглазья, Анна нисколько не расстраивается. Напротив, ее охватывает непонятное веселье: «Да на черта он сдался мне – такой!»

Сейчас она мечтает об одном: оказаться дома, встать под душ, включить воду на полную катушку – смыть с себя ошметки этого нелепого дня.

Похоже, ее младшая подруга тоже устала. Подсев к Анниному столику, она не скрывает облегчения: на сегодня список претендентов исчерпан, но со временем непременно пополнится; сдаваться ни в коем случае не надо, наоборот, надо набраться терпения и ждать.

Анна беспечно улыбается: вся ее жизнь – бескрайнее терпение, которое может посоперничать с любым, даже самым древнегреческим морем.

Улыбаясь ей в ответ, Светлана предлагает:

– Может, по коктейльчику? А? Расслабиться…

Анна думает: «Почему бы и нет!»

Для нее, пора признать, эта девочка больше, чем подруга. Скорее, названая дочь (пару дней назад она даже разозлилась на сына за то, что бросил на Светлану неподобающий взгляд – не как брат на сестру).

– Вам мохито или «Лонг-Айленд»?

Анна пожимает плечами: иностранные названия ей ни о чем не говорят.

Выбрав по своему вкусу – для Анны зеленый, для себя голубенький, – Светлана говорит:

– Первый блин комом. Вы, Анечка Петровна, особо не переживайте. Погодите, лето красное настанет, мы таких блинов напечем! Отбою от женихов не будет. Станете, как эта… древнегреческая. Из головы вылетела. На букву пэ…

– Персефона? – Анна называет первое всплывшее в памяти.

– Нет, не Персефона… Сейчас погуглю. Черт, садится… – Светлана откладывает телефон. – Да знаете вы ее! Днем ткет, а по ночам распускает. И правильно делает. Замужество – дело серьезное. Главное, не поступаться изначальными требованиями. Не туфли покупаем. – И, вспомнив совместно купленные туфли, велит потихонечку их разнашивать; заодно вырабатывать привычку ходить на каблуках. Сперва по квартире. А когда подсохнет, по улице.

По квартире? Этого Анна не может себе позволить: мать слепая, но ведь не глухая. Уж стук-то каблуков услышит.

Чтобы не выдать себя, Анна – благо тротуары уже сухие – решает так: вынуть туфли из коробки, завернуть в вафельное полотенце, положить в темно-синий подарочный пакет. И носить с собой.

Теперь, если позволяет погода, она выходит на одну станцию раньше – переобувается, спрятавшись за киоск «Союзпечати», и до самого дома идет на каблуках. Стараясь не спотыкаться, а ступать ровно и красиво. Мучительная красота заканчивается у двери в парадную, когда она, держась рукой за железную трубу, снимает жесткие туфли и с облегчением вдевает ноги в разношенные ботинки.

Лишь в двадцатых числах мая, когда почки на деревьях не только надулись, но и лопнули (глядя из окна, кажется, будто парк Победы накрылся зеленоватой полупрозрачной сетью, в которой запутываются тонкие лучики дрожащего утреннего солнца), Анна догадалась, что охранник Петр, отсутствующий на своем рабочем месте без малого два календарных месяца, не заболел и не ушел в очередной отпуск (самый долгий отпуск давно бы закончился), не отправился по своим мужским делам куда-нибудь в Орловскую или Новгородскую область, а ушел добровольцем на Донбасс, где разворачиваются события, которые нормальному человеку не представить: ну кому могло в голову прийти, что два братских народа – или даже один (мать-то у нее с Украины) – дойдут до такого беспримерного безобразия, чтобы стрелять и убивать.

Со временем догадка превратилась в уверенность.

Теперь, ловя обрывки офисных разговоров про российские гробы – которые якобы плывут, едут, летят домой с Донбасса, – Анна всякий раз пугалась, но потом брала себя в руки: мало ли чего несведущие люди наболтают, вот и Василий не торопится верить слухам. Даже на учениях, говорит, бывают несчастные случаи. Вплоть до неосторожного обращения со взрывчатыми веществами или банальных ДТП.

– Этим, вашим, – он выразительно косится на Викторию Францевну, – только дай волю, раздувают. В погоне за сенсацией. Не журналисты – враги, пятая колонна. – Василий криво усмехается. – Лишь бы нагнать волну.

Но сердце все равно не на месте: как представишь этих фашистов-бандеровцев, расхристанных, с рукавами, закатанными по локоть, как на документальных кадрах времен войны… Представляла, но все-таки не всерьез: ведь даже таким беспокойным сердцем Анна прекрасно понимала: те, прежние, дошли до сáмого Ленинграда. А эти, кем бы они там ни были, – где у них Гитлер со своим планом «Барбаросса»?

Да и Бог, она надеялась, милостив. В церковь пошла. Купила свечку. Не самую толстую, но и не самую тоненькую. Пока бродила, разглядывала стены, растерялась и запуталась. Лица темные, таинственные… И ведь не спросишь, кому тут полагается ставить? Чтобы не убили. В самом крайнем случае ранили… Может, этому, с мечом? Или тому, лысоватому, с книжкой?.. Жалко, что не как в музее, где у каждого экспоната своя табличка: прочтешь, и гадать не надо (было время, когда она жалела, что не устроилась работать в музей, где ее окружали бы культурные, вежливые люди, которые не спорят по всякому ничтожному поводу, а спокойно выполняют свою работу – ухаживают за ценными вещами, чьи владельцы давным-давно умерли, а вещи их живут, служат людям). Перебрав небесных покровителей, имеющих непосредственный выход на самый высший уровень, Анна остановилась на одном, тоже лысоватом, с ключами. Знать бы, что он ими отпирает и кому эти волшебные ключи выдает…

Но всё это мелочи по сравнению с тем огромным, необыкновенным чувством, которое она впервые в жизни испытала. Раньше, приходя в церковь, она чувствовала себя учительницей, не верящей всему на слово; но сегодня отрешилась от своего учительского прошлого, ощутив себя простой верующей женщиной, ни хуже ни лучше остальных. Тех, кто смиренно просит о помощи.

С этим новым всепоглощающим чувством она вышла из церкви и пошла по Московскому проспекту, вдыхая полной грудью ароматную, пахнущую близким летом весну, которую не перешибешь даже нашей извечной загазованностью, – и, дойдя до угла (где когда-то, в начале девяностых, стояла в очереди за чаем), заметила группу парней неприятного, а пожалуй что, и опасного вида. Веселясь и похохатывая, они фоткались на фоне длинного, растянутого на палках лозунга. Перехватывая эти самые палки друг у дружки из рук.

Подойдя ближе, Анна читает слова, выведенные неровными, одна косее другой, буквами: Поехал на сафари охотиться за укросвиньей.

Не успела она удивиться: «Сафари? Это же… в Африке», – как к поребрику, молодцевато развернувшись, подкатила милицейская машина (правильно сказать: полицейская, но с этой недавней переменой Анна еще не свыклась), серебристая и гладкая, как глубоководная рыба; из рыбьего чрева вышли двое: один постарше, другой помоложе – оба, как на подбор, голубоглазые, словно отражающие мирное небо у нас над головой.

Оглядев уличный непорядок, стражи порядка помрачнели (голубые глаза, как по команде, заволокло тяжелой грозовой тучей) – и пока они стояли и раздумывали, переговариваясь с кем-то по рации, до Анны дошел наконец смысл распяленного на палках лозунга. О таких вконец распоясавшихся хулиганах рассказывал Василий. Не далее как вчера: нажрутся-де твари госдеповских печенек и покрышки автомобильные жгут!

Здесь до покрышек не дошло – но не ждать же, когда дойдет!

Всепоглощающее чувство, с которым она покинула церковные своды, ушло. Анна сделала строгое учительское лицо, раньше ее не подводившее, и, глядя в бессовестные глаза хулиганам, укоризненно покачала головой. Ее немой укор не остался без ответа.

– Чо стала, сука старая?

– Чеши, покуда цела, хромай подобру-поздорову…

– Прикинь, головой она качает… Не ссы, бабка, ищо не так у нас закачаешь…

Продолжения Анна не расслышала – а если и расслышала, ушам не поверила: разве можно такое представить, чтобы всякое хулиганье – и не где-нибудь в темном углу или в подворотне, а средь бела дня, на проспекте, в присутствии двоих полицейских – угрожало форменной расправой, ей – женщине, учителю, наконец, матери! – притом в таких гнусных выражениях, которых Анна за всю свою жизнь не слыхивала. Хотя и знала отдельные слова.

Но и этих отдельных слов хватило, чтобы осознать: до какой – и слóва-то не подберешь – ничтожности докатилось нынешнее школьное воспитание; раньше какая-никакая, а управа была; с такими не рассусоливали: сызмальства, с младых ногтей. До первого случая, после которого ставили на учет в детской комнате милиции: не умеешь себя вести – заставим, а нет – отправляйся в колонию…

От учительских возмущенных мыслей ее отвлек мерный голос:

– Пр-роходите, пр-роходите, гр-ражданка! Не мешайте пр-роходу гр-раждан. – Полицейский, тот, что постарше (его молодой напарник переминался в сторонке, теребя наручники, висящие на поясе), перекатывал рокочущие согласные, строго охраняя права невидимых, но от этого не менее многочисленных прохожих, для которых Анна стала вроде как неодолимым препятствием; она и сама чувствовала: на нее уже оглядываются, глухо ропщут, недовольно качают головами: вот, дескать, мы – идем своей дорогой, не нарываясь на грубости. И ты иди.

Единодушное осуждение со стороны проходящих мимо граждан, на чьи права она покусилась, качнуло Аннину душу, грозя невосстановимым ущербом ее справедливой, преисполненной самых благих намерений душе. Покидая место событий, Анна смутно понимала: случилось что-то ужасное, непоправимое. Понять бы – что?

Только она попыталась сосредоточиться (возвратиться в уютное, обжитое пространство, где каждому «почему?» соответствует простое и ясное «потому»), как поняла: что-то ей мешает… Правая туфля. Липнет, как в каком-нибудь жарком августе, когда дорожное покрытие успевает на прямом солнце расплавиться, и ты идешь, вдыхая запах резиновых покрышек. «Да каких, – Анна одернула себя, – покрышек! Не покрышек, а подошв».

С другой стороны, такого в природе не бывает: либо обе подошвы липнут, либо ни одна, значит, дело в чем-то постороннем. Анна вывернула правую туфлю подошвой наружу и обнаружила прилипшую к подметке жвачку, которую надо соскрести немедленно, пока окончательно не въелась. Представив, как она будет это соскабливать: без перчаток, голыми руками, – Анна брезгливо сморщилась:

– Фу!

– Прекрасно вас понимаю. Докатились. Воистину докатились.

Анна обернулась и увидела интеллигентную женщину. В темно-сером плаще, с аккуратным шарфиком. Словом, ленинградку – немолодую, приблизительно ее лет. Откуда эта женщина появилась, Анна не заметила. Но когда к тебе обращаются с сочувствием, невежливо молчать.

– И не говорите! Всё вокруг загадили.

– Загадили, именно загадили, – женщина охотно поддержала. – В наше время, согласитесь, всякое бывало, но чтоб такое…

Тут, подтягивая сползающий чулок, Анна заметила дырку на пятке и расстроилась: ведь только сегодня утром надела новые.

– И раньше-то с мозгами не шибко… А нынче, – интеллигентная женщина понизила голос до полушепота, – после Крыма… Беда.

Анна не поняла: при чем здесь Крым, какое отношение он имеет к прилипшей жвачке; а с другой стороны, Крым – такое важное событие, на фоне которого любое недостойное поведение (даже жвачка – казалось бы, мелочь, – но разве трудно дойти до урны!) выглядит особенно выпукло.

– У вас, – радуясь наметившемуся взаимопониманию, ее собеседница перешла на полный голос, – прошу прощения, сигаретки не найдется?

Анна на мгновение задумалась.

– Простите, я не курю.

– Я вообще-то тоже. Два года как бросила… Но когда такое происходит… – Женщина скосила глаза на хулиганов. – Ужас. Кошмар. Волком выть хочется… Все равно, большое вам спасибо! Приятно, знаете ли, встретить незнакомого человека, который поймет тебя с полуслова.

– И вам всего самого доброго, – Анна ответила искренне. Ведь и вправду приятно, что есть еще интеллигентные люди, готовые посочувствовать, а в случае чего и помочь. Грешным делом, она даже пожалела, что не курит. А как было бы славно! Угостить сигаретой такую милую во всех отношениях женщину. Ответить добром на добро.

От простой человеческой доброты даже воздух, казалось, очистился; по крайней мере, больше не вонял резиной. Послевкусие, однако, осталось: будто сунули ей в рот чужую изжеванную жвачку; дома Анна первым делом вычистила тщательно зубы и прополоскала рот специальным мятным средством, которым пользуется мамочка.

Относительный мир в ее растревоженную душу вернула младшая подруга. Выслушав нелепую историю про «сафари» (ближе к вечеру Анна не удержалась и позвонила), Светлана не придала ей особого значения. Сказала, что в интернете полным-полно подобной дряни. Такого, уроды, понапишут, что хоть стой, хоть падай.

V

То, что бабка и впрямь сбрендила, он понял далеко не сразу. Какое-то время ему казалось – это она так, играет; верней, переигрывает: то плачет, то смеется, шевелит сухими, как веточки, пальцами – наблюдая за этой пантомимой, он морщился: тоже мне, актриса погорелого театра.

А потом сообразил: для дела, стремительно набирающего обороты, так-то даже лучше. Даже у него, вроде бы знающего что к чему, точно наждаком подирало кожу, когда бабка – посередь рассказа о неведомой сестре Тонечке – менялась вдруг в лице и, уставясь в гундящий про фашистов и их приспешников телик (ни хрена не различая, кто там и что), срывалась в крик, царапала (чуть ли не до крови) щеки и верещала про каких-то, хрен знает, людей, которых сейчас (он думал: ага, прям вот сейчас) загонят кого куда – кого в бараки, а кого и в овраги, чтобы заживо сжигать или расстреливать; да не каких-то там неизвестных, чужих, а ее родителей с братиком Миколкой. Он думал: эй, да ты сама одной ногой в могиле – какие там родители, а тем более живые, которых можно сжечь или, типа, расстрелять…

Думал – и молчал. Его дело – записать и немедленно выложить. Вернее, наложить. Бабкины безумные россказни – на реальные события, которые развиваются на востоке Украины. На фоне бабкиных заполошных криков они гляделись особенно занятно. И, чего уж греха таить, гомерически смешно.

В результате в сухом остатке: без малого миллион просмотров за неделю – если так пойдет и дальше…

То, что раскрутке его портала активно способствуют тролли, напрягало, но не слишком (он думал: до чего же, по ходу, беспокойные! – их яростное, а на деле довольно-таки унылое тявканье он, прошаренный пользователь, опознавал на раз), – да и какая, к хренам собачьим, разница, если каждый проплаченный набег приводит к росту посещений. Первое время он еще пытался уловить суть развернувшейся полемики, пока не убедился: уроды все. И одни, наезжающие на укрофашистов с их друзьями-америкосами; и другие – типа, либералы: эти-то, чего ни коснись, – против. Презрительно усмехаясь, он подбадривал их всех одинаково: давайте, ребятушки, старайтесь, вострите неуемные перья (про перья – это так, ради красного словца: все, и острые, и убогие, перья остались в СССР), и – не светясь, ясен пень, в Сети – лайкал направо и налево, опасаясь одного: спада активности.

Что действительно напрягало: застряв на подходе к миллиону, выше почему-то не шло. Будь у него такая возможность, подкрутил бы счетчик. Но к фирмам, которые занимаются такого рода забавными промыслами, без наличности не сунешься. Короче – снова упиралось в проклятые деньги, достала всеобщая продажность.

Касательно самих событий. Он не заморачивался, кто начал первым, а кто продолжил – регулярные украинские формирования, за которыми маячили какие-то местные олигархи-толстосумы, или храбрые жители мятежных провинций (тут-то ясно, кто маячил) со всеми своими фишками, включая оружие, купленное в ближайшем военторге, где, а чо, продаются образцы самой что ни на есть современной техники; закусывая от смеха губу, он думал: ага, рекламные, раньше на витрине стояли.

Тролли именовали их повстанцами. Интернет-либералы – «трактористами-шахтерами», иногда с хештегом, но чаще в иронических кавычках. Короче, вся эта словесная мишура, равно как и ленточки – не то георгиевские, не то гвардейские (которыми все вокруг повязываются как подорванные), – лично у него не вызывали никаких эмоций. Ленточку он не повязывал из принципа: претило все общее, совместное – пусть бараны участвуют, недоумки, которые (каждый по отдельности) ничего из себя не представляют. Во всяком случае, «наследником Великой Победы, благодарным деду», он себя не чувствовал – победили, и молодцы. А уж это: #можемповторить – блин, повторяйте, если можете. Но я-то, будущий повелитель вещей, при чем?

Однажды – чисто ради интереса – спросил, типа, поинтересовался: а дед, он чо делал-то в войну? – лучше бы молчал: бабка чуть из кресла не выкинулась, заголосила: какой такой дед, не знаю никакого деда, одни, одни мы с сестрой – с Тонечкой. Хорошо, мать не слышала, проела бы плешь.

Из Москвы начальник вернулся угрюмый и без подарков. Ни торта к общему столу, ни дешевых безделушек, которые в ознаменование выгодной сделки он торжественно раздавал сотрудникам (с тех пор как в начале девяностых, осваивая новые рыночные отношения, прочел в американском пособии по бизнесу, что даже малые подношения, если сделаны от сердца, создают внутри рабочего коллектива атмосферу взаимного доверия и продуктивной доброты). Его сердечными дарами полагалось восхищаться, и хотя через месяц-другой все эти, как он их называл, приятные мелочи – фарфоровые фигурки, ножички для бумаги, наборы открыток или почтовой бумаги, – прожив недолгую жизнь на офисных столах, набравшись пыли, перебирались с глаз долой в нижние ящики, за прерванной традицией все усмотрели какую-то смутную опасность.

Кто-то, нагнетая мрачности, договорился до того, что грядут-де скорые увольнения. Стоило маленькому, не крупнее городского комара слушку, пронзив первую жертву, напиться свежей крови, как комариного полку прибыло – нехорошие слухи множились, зудели, обрастая подробностями: будто бы уже лежит, дожидаясь своего часа, стопка «личных дел», которые начальник якобы пролистывает; оставалось гадать, кого в самом скором времени принесут в жертву. Как несмешно шутил начальник PR-отдела: пустят под нож. Словом, ситуация сложилась тревожная.

Не будь Анна церковным неофитом, чьи знания о православии исчерпываются тоненькой, из церковной лавки брошюркой, где – коротко, в общих чертах – рассказывалось о священных таинствах и – подробно – о «требах», которые полагается заказывать на разные житейские случаи, а также во здравие либо за упокой своих ближних, она, быть может, вспомнила бы мальчика Исаака, предназначенного в жертву невидимому, но слышимому Богу-Отцу, в последний миг спасенного чудесным явлением ангела. И, вспомнив, задалась бы непраздным вопросом: что было бы с мальчиком, если представить, что быстрый ангел не успел? К счастью, в библейские дебри она не погружалась, здраво рассудив, что без уборщицы офис не офис; хоть половину списочного состава поувольняй, грязь-то все равно накапливается, надо убирать.

По этой ли причине или чтобы Бог не подумал, будто она ценит собственную финансовую стабильность выше человеческой жизни (в данном случае жизни охранника Петра, во здравие которого она принесла свою бескровную жертву: поставила не самую толстую, но и не самую тоненькую свечку), Анна не беспокоила Его просьбами о спасении себя от увольнения, положившись на то, что житейские вопросы решатся так и так. Ходом вещей.

Больше всех тревожились ипотечники. Но если главбух Виктория Францевна (на днях, убираясь в бухгалтерии, Анна заметила, как та, погрузившись в свои мысли, ломает пальцы под столом), несмотря на предпенсионный возраст, в общем и целом держалась молодцом, разве что стараясь лишний раз не обеспокоить начальство, не входить к нему в кабинет с несвоевременными просьбами, Василий, ее заместитель, хоть и балагурил на людях – где, мол, наша не пропадала! таких-то, да с бухгалтерским опытом, с руками-ногами оторвут! – но, по всему видно, растерялся. Даже спал, что называется, с лица.

Теперь, если он и спорил с Викторией Францевной – скорее по привычке; без прежнего огонька.

Вчера, когда, закатив пылесос и развесив тряпки, Анна заглянула в мужской туалет проверить, не пора ли заменить картридж в освежителе воздуха (с начала недели там подозрительно подванивало, как в уборной на даче), она услышала странный разговор. Странность заключалась не в словах: «Сказал же – поговорю… да помню я, помню… Как только, так сразу…» – а в том, что Василий вел его не у себя в отделе. И даже не в коридоре. А в туалетной кабинке, запершись от посторонних ушей.

Все эти разноплановые, однако собранные в один пучок события поднимали со дна Анниной души протуберанцы самых нехороших ожиданий (как иные сказали бы: алармистских). Ими Анне хотелось поделиться, обсудить, поговорить – только не держать внутри. Но Светлана, единственная, на кого она могла рассчитывать как на чуткого, внимательного слушателя, заглядывала в гости все реже, от случая к случаю, по той простой причине, что все свободное от работы время сидела со своей бабушкой: основательница семейной парикмахерской династии день ото дня слабела и, судя по всему, доживала последние дни.

Ролью сиделки Светлана нисколько не тяготилась – напротив, находила удовольствие в бабушкиных безумных пророчествах, которые пересказывала охотно и со смехом:

– Знаете, что она сказала? СССР, говорит, вернется. Но ненадолго. – Светлана сделала страшные глаза и сложила руки крест-накрест. – А потом – всё!

На испуганный Аннин вопрос: «Как в девяностых?» – Светлана ответила, что этого она не знает. Бабушку не поймешь.

После этого разговора Светлана и вовсе исчезла, оставив Анну в полном недоумении.

А тут еще совпало: в пятницу, когда Анна бежала на работу, она едва не столкнулась с теткой, раздающей бесплатные газеты у метро. Извинившись, Анна хотела было нырнуть под козырек, в плотную толпу по-утреннему хмурых пассажиров, но женщина в форменном фартуке ее окликнула – протянула газету и сказала со значением: «Возьмите. Не пожалеете. Тут на будущую неделю гороскоп…»

Признаться, Анна не усмотрела в ее словах никакого промысла; газетку она взяла из вежливости – отчего бы не помочь человеку, который все утро на ветру, притом не просто так стоит, а работает, – сунула в сумку и вспомнила на обратном пути, когда какой-то парень, не то узбек, не то таджик, короче говоря, из этих, вдруг встал, уступая ей место: можно было не цепляться за поручень, а сесть и спокойно почитать.

В гороскопы Анна верила не особо. К тому же ей не раз приходилось слышать, что все эти гороскопы – галиматья, какую пишут не настоящие астрологи, а сами журналисты, работники газетных редакций, что называется, от балды. Но, когда найдя свой знак, она обнаружила, что наступающая неделя не принесет ей никаких удач в решении денежных вопросов, зато сулит неожиданное знакомство – многообещающую встречу, которая на этой неделе случится с теми Девами, кто, прислушиваясь к себе, старается руководствоваться не чужим мнением, а собственной интуицией, – Анна вдруг подумала: кто бы эти слова ни написал – эти добрые люди правы: сколько можно сидеть на берегу, ждать у моря погоды; пора подняться и взять от жизни то, что причитается каждой женщине, если она готова взять на себя ответственность за свою судьбу.

В понедельник Павлик весь день шлялся, вернулся домой поздно; во вторник мамочка ни с того ни с сего заявила, что пора мыться и менять постельное белье; вечер среды Анна провела на кухне: как назло, прокисли свежие щи, мамочка, разумеется, унюхала, пришлось готовить и первое и второе; вечером в четверг у нее совсем некстати разболелась голова; в пятницу Анна затеяла большую глажку – скопилось за неделю, особенно постельного белья; в субботу мамочка плоховато себя почувствовала; в воскресенье опять пришлось готовить: мамочка, наотрез отказавшись от куриного бульона, потребовала рассольник с почками, с солеными огурцами – ни в коем случае не с перловкой – и тушеное мясо на второе. Анна всех накормила, перемыла посуду, села за пустой, чистый, вытертый насухо стол – и осознала: неделя заканчивается. Это ее последний вечер. Роковая черта, за которой створки жизни снова захлопнутся. Словом, сейчас или никогда.

Прежде чем принять облик своей безвестно канувшей молодости, она предупредила сына, что собирается прогуляться. Немного пройтись.

Павлик буркнул на ходу:

– Давай, иди, сами разберемся, – и закрылся с бабушкой в ее комнате.

Глянув на часы (казалось, даже часы этим вечером тикают быстрее), Анна поняла, что для настоящей подготовки – в том значении слова, которое вкладывала в него Светлана, – времени совсем не осталось. Но Светланы рядом не было. И вот решив, что по-настоящему краситься не будет, Анна пригладила волосы. Наскоро подвела карандашиком глаза. Вспомнив о проблемных зонах, прошлась по ним консилером – хотя бы чуточку сгладить, убрать припухшие подглазья. Торопливо переоделась как «на выход». На мгновение задумавшись, надела романтическую шляпку с вуалью (которая скоро, буквально через пару часов, грозит превратиться – только не в тыкву, а в самую что ни на есть обыкновенную, как в туалете на даче, паутину). Вышла из дома. Набираясь духу, сделала круг-другой по пустынным, ей казалось, спящим волшебным сном улицам – и заступила наконец за ограду парка Победы: словно вошла в заповедное пространство, где случаются необъяснимые чудеса.

Идя таинственной, окутанной сумраком аллеей (вопреки распространенному мнению, петербургские белые ночи бывают и такие – темные), Анна сдувала липнущую к губам вуаль, исподволь наблюдая за эффектом, который, по ее глубокому убеждению, она должна производить на встречных одиноко фланирующих мужчин.

Беда в том, что встречного движения не наблюдалось.

В парке было пусто, если не считать подозрительного вида парней у скамейки рядом с урной, в которую они прицельно плевали, сопровождая откровенно жеребячьим ржаньем каждый удачный, с их точки зрения, плевок, – на Анну они не взглянули, видимо, приняв за существо из другого мира, где не только она, а все без исключения дышат духами и туманами и куда здешним аборигенам даже спьяну не проникнуть.

Впрочем, как бы высоко в сравнении с ними Анна себя ни ставила, мимо их разбойной компании она прошла с некоторой опаской – поди знай, что на питерских гопников накатит. Даже здесь, в приличном (более чем!) районе, куда стремятся новые русские, чьим детям обеспечено светлое будущее, чего не скажешь об этих угрожающего вида молодчиках. Не будь она в образе Прекрасной Дамы, она бы их даже пожалела, как пожалела бы всякую живую тварь.

Стоило ей подумать о живой твари, как из-под фонаря, напоминающего поднятый и одновременно опущенный шлагбаум (этот странный оптический эффект обеспечивала его длинная, лежащая поперек дороги тень), выступила темная фигура и, держась метрах в трех поодаль, последовала за ней. Прежде чем фигурант будущего уголовного дела к ней приблизился, Анна успела пережить приступ неконтролируемой паники: «Бандит, вор… сейчас… подкрадется и ударит…»

Съежившись, втянув голову в плечи, она не разобрала слов, с которыми этот странный и страшный человек к ней обратился, – к тому же с южным акцентом; собственно, он и был «из этих», которые носят трикотажные, низко надвинутые шапки и куртки из кожзама, и кого, по мнению коренных ленинградцев, следует опасаться, по меньшей мере не входить в контакт.

Между тем опасный незнакомец (на первый взгляд она дала бы ему лет сорок) держал себя уважительно: не заступая за демаркационную линию, обозначенную тенью от фонаря, путано объяснял, что работает-де поблизости, его бригада ремонтирует старую, он назвал ее «убитой», квартиру; что, выставляя деревянные окна, которые меняют на пластик, они нашли под двумя подоконниками старинные монеты; в интернете сказано – дорогие, может, даже по пять тысяч, хотя пять – это, конечно, слишком, пусть хотя бы по тысяче. И, замявшись, признался, что ищет человека, – протянул руку и раскрыл ладонь.

Как ни старалась, Анна не могла взять в толк, чего он от нее-то хочет. Но когда молнии страха улеглись и свернулись калачиками, обратила внимание на две тонкости: во-первых, говорит он хотя и с южным акцентом, но грамотно; во-вторых, обходителен – что в его обстоятельствах не так-то просто, не всякий ленинградец бы справился: оставаясь в рамках вежливости, признаться, что ищет с нею знакомства…

Соединив одно с другим, добавив к этому свои собственные тайные ожидания, Анна, вместо того чтобы оскорбиться, как на ее месте сделала бы любая другая женщина, ощутила острый холодок любопытства; да и время, оставшееся до роковой черты, стремительно таяло, как кусочек льда, как талая вода, уходящая сквозь пальцы. И что потом? Сухой песок, из которого ей уже никогда не выбраться… И вот, закрыв глаза на все возможные последствия, Анна протянула руку. Осторожно, двумя дрожащими пальцами, взяла монету с ладони незнакомца, подтвердив тем самым свою готовность на все дальнейшее…

Оставалось решить: где?

Будь он не «из этих», ответ, собственно говоря, бы напрашивался; но, представив себя в резиновой квартире (о таких, набитых под завязку, где приезжих как сельдей в бочке, она была наслышана), Анна невольно содрогнулась и задержала дыхание – из страха впустить в себя едкий запах: грязных подушек и одеял; сальных желез и таких же сальных глаз, следящих за нею из всех углов запущенного донельзя помещения; к едкому запаху чужого жилья примешивалась остро-сладкая струя чужой для нее еды.

Выдохнув с отвращением – уже не столько к тяжелому запаху, сколько к самой себе: что за гадости лезут ей в голову, когда речь о такой, в сущности, простой невинной вещи, как свидание, – Анна подумала: «Все что угодно – только не у него», – отчетливо осознавая, что «все что угодно» – пустые слова; в действительности есть только ее квартира, вернее, комната; куда, если повезет, они сумеют проникнуть незаметно. «А нет – скажу: коллега с работы, имею я право пригласить на чай?» – и, взяв мужчину под руку (одним этим жестом сжигая за собой мосты), повела его к выходу из парка, все-таки сыгравшего свою волшебную роль.

На сей раз гопники ее заметили – проходя мимо оккупированной скамейки, Анна кожей чувствовала неприязненные взгляды, которыми они ее обшаривали. Пристальный осмотр завершился молодецким посвистом и ржаньем – чему она, занятая своими мыслями, не придала значения: пусть себе свистят; и только потом, уже за оградой, вспомнила, что даже не знает его имени, но так даже лучше: будто все происходит не наяву, а в заповедном пространстве, где нет ни имен, ни материнских запретов – одна безбрежная свобода. Не об этой ли свободе говорил отец Павлика, ее несостоявшийся муж?

За этими трудными раздумьями Анна как-то не заметила, вернее, упустила из виду, что ее безымянный спутник держит себя по меньшей мере странно: то ускоряет шаги, то старается идти помедленнее – словно ищет повод сбежать.

Между тем они уже подошли к парадной.

– Вы… пожалуйста, постойте. Я сперва поднимусь… – Анна не успела сказать: а потом спущусь за вами.

Рука, которую незнакомец держал неловким кренделем, вдруг напряглась, и он, сведя брови к переносице, забормотал что-то непонятное: про дорогую старинную монету, которую она взяла и положила себе в карман.

– Я ждал… Продать надо. Боялся, скажут, украл. Мне в полицию нельзя. – Осторожно высвободив руку, он отодвинулся от Анны. – Я, когда увидел, подумал, хорошая женщина. Не обманет, рассчитается по-честному. Меня из детства так учили: старая женщина, она – как мать…

Первым движением Анниной души было умереть. Вторым – убить.

Опутанная этим неразрешимым противоречием, Анна сунулась в карман, нащупала проклятую монету и, жалко замахнувшись, швырнула обидчику в лицо.

Он в то же мгновение отпрянул – сорвался с места, побежал, на бегу спотыкаясь, то и дело оглядываясь, словно ждал по меньшей мере выстрела в спину.

Анна стояла под железным козырьком у двери в парадную, безвольно опустив ослабшие руки, ощущая нечто доселе неведомое, огромное, странное: бесконечное, безбрежное – куда там их хваленой свободе!

Пустоту.

VI

Скорей всего тут взяла свое детская привычка, за которую бабка награждала его «сущим ослом», когда, идя за нею по пустырю, он вперивался глазами в землю в надежде обнаружить то, что станет его сокровищем: жестяную банку, веточку, которую ветер обломил и бросил, или пуговицу – чаще всего попадались черные, словно все, кого занесло на этот пустырь, имели только две опции на выбор: либо глубокий траур, либо – для торжественных случаев – строгий черный костюм.

Потом, когда изучил вопрос (выяснил настоящую, рыночную цену), ощутил холодок под ребрами: вот тебе и посеешь привычку, – или и вправду кто-то есть, ну, этот, бог. Хотя при чем здесь бог! Он сам – шел, заметил, нагнулся: чем валяться бесхозной, пусть будет моя.

Но это – потом, а тем вечером, запершись у себя, лениво ползал по сайтам, встречая всё новые слова и понятия: реверсы, аверсы, штемпели; общий тираж, пущенный в обращение; на каких аукционах торгуются – жалея, что находка не червонец «Сеятель» (здоровенный, выше заводских труб, крестьянин, изображенный на реверсе, кого-то смутно ему напоминал – ах, ну да! – мужика в противогазе, который морит врагов, как насекомых, изображенного на крышке от игры, той, что они с они с матерью так и не купили у старика, стерегущего последние советские сокровища). На таком червонце, отчеканенном из особого износостойкого сплава, не бывает ни вмятин, ни царапин, продать как не фиг делать, да и цена соответствующая – не сравнить с дешевым серебряным рублем, подобранным пару часов назад у парадной: шел домой, нагнулся и подобрал.

Выпуск 1921 года. Ну что сказать? Красивый. Приятно подержать в руках.

Водя подушечками пальцев по чеканным выпуклостям, он внимательно разглядывал: поворачивал то оборотной стороной, на которой пятиконечная звезда, обрамленная венком из веток лавра и дуба, перевязанных девчачьим, на его вкус, бантиком; то лицевой – аверсом, безупречным по красоте и мощи, тут уж двух мнений быть не может: восходящее из мрака вековой несправедливости солнце, а на его фоне величественные серп и молот – глядя на них, даже распоследний дурак не скажет: хочешь жни, а хочешь куй.

Жалко, что тогда, полгода назад, не настоял на своем, уступил денежным мешкам, завистникам, так и норовившим все испортить, осквернить «Повелителя вещей», свести к вульгарной стрелялке, – а ведь как могли бы украсить его благородную игру все эти рубли-копейки-пятиалтынные – рядовые социалистического рынка, которых с каждой денежной реформой отправляли в переплавку. В итоге выжили лишь самые хитрые, догадавшиеся вовремя спрятаться, закатиться под половицу, заваляться в старом кошельке, затаиться за подкладкой, замереть под ножками стола или шкафа (кстати, неплохо бы проверить: на его памяти у бабки ни разу не передвигали; как однажды, хрен знает когда, выровняли, так с тех пор и стоят), – выжили и теперь пожинали плоды своего долготерпения, верней сказать, дальновидности, о чем свидетельствовал подробный каталог с указанием – по каждой отдельной позиции – цены.

Порой неправдоподобной (вплоть до десятка миллионов, как полтинник 1929 года: крестьянин за рулем трактора – первая медно-никелевая монета, изготовленная в единственном экземпляре в качестве пробника). Разумеется, такая головокружительная цена – редкость. Как правило, высокие цены возникают там, где допущена ошибка в чекане, в результате чего и появляются монеты-уродцы, не такие, как все.

К примеру, эта, которую он держит в руке, – могла, ну так он думал, в принципе, оказаться не простой, а реально ценной, за которую дают (где, где? – известно где: на аукционе) до трехсот пятидесяти тысяч, если бы на реверсе между буквами «н» и «с» (последняя буква в слове «стран» и первая в «соединяйтесь») стояла «запятая округлой формы, расположенная симметрично».

Он пригляделся: вроде бы округлая… ну нет, быть такого не может… Но уже чувствуя: может, может, может – если это не симметрично, тогда что вообще такое – симметрия? Оттого и холод под ребрами (он замер, боясь коснуться клавиатуры); тихий шаг неведомого, приближающегося к его судьбе божества…

Потом уже больше никогда (даже глядя в глазок профессиональной камеры) он и близко не чувствовал ничего похожего – не верил с такой отчаянной, вдохновенной полнотой в существование другого, сверхприродного мира, в котором судьбу человека определяют не привычки. И не характер. А то, какие силы играют на твоей стороне.

Через пару дней, наведя справки, он вошел в контакт с нумизматами, подтвердившими: скорей всего, действительно ценная, можно выручить солидную сумму; не сразу, со временем – когда, а главное – если найдется покупатель. И наперебой предлагали себя в посредники. За мзду.

Напрягала не мзда – процентов двадцать от общей суммы, – а то, что юлили и хитрованили, видя в нем человека неопытного, лоха, которого не грех обуть, скажем, подменить на фальшивку. Потому и медлил, тянул кота за хвост, отговариваясь тем, что надо обмозговать, подумать, – словом, вежливо отнекивался; но бульдоги нумизматического рынка тоже не лыком шиты, вцепились мертвой хваткой: причина, по которой он чувствовал растущую уверенность, рассматривая ситуацию как своего рода «бафф» – временное усиление игрока под воздействием специального заклинания. Природой заклинания он не заморачивался, главное – сработало. Какая разница – что.

Пока его мозги плавились от этих то вдохновенных, то опасливых мыслей, он почти не следил за военными действиями на «украинском фронте», где к тому же не обнаруживалось ничего принципиально нового: те же безжалостные каратели целенаправленно бомбят мирные дома луганских и донецких жителей; те же доблестные трактористы отвечают им прицельным огнем из установок «Град», купленными (где, где? – в военторге) – затянувшаяся шутка. Пожимая плечами, он думал: «Не смешно».

Короче, едва не упустил важный момент: посетители портала обсуждают подробности войсковых операций не просто, а с переходом на личности. В постах и комментах замелькали имена полевых командиров.

Среди них выделялся один, на первый взгляд незнакомый. Если бы не прилипшее словечко «реконструктор», он навряд ли бы вспомнил мужика, с которым пару лет назад, еще на этапе предварительной подготовки – в то время «Повелитель вещей» обретал самые общие, даже ему не вполне понятные контуры – случайно пересекся: когда, более или менее определившись с предметами советского быта (керосинками, примусами и прочими керогазами), неожиданно осознал, что для полноты картины его игре недостает оружия. Не для прямого использования. А потому, что та великая, ушедшая в прошлое эпоха, если убрать из нее оружие, не полна.

Первое, что в этой связи приходило в голову: пулемет максим, прославившийся в Гражданскую. Вживе, как таковой, пулемет был ему не нужен. Хватало и фоток. Но в те времена он еще держался первоначальной концепции: вещь меняет владельца не насильно, а по взаимному согласию, – и исходя из этого тщательно следил, чтобы всякому предмету, включенному в игровое пространство, была задана более-менее реальная цена.

С этой целью – узнать реальную цену – он провел собственное расследование и с изумлением обнаружил, что Хайрем Мáксим, изменивший ход военной истории XX века, совершил свое открытие в возрасте двадцати шести лет. Такое двойное совпадение (во-первых, почти что его ровесник; во-вторых, самоучка, посрамивший чертову тучу образованных, он усмехнулся, экспертов, – эта мысль грела особенно) побудило его отвлечься от текущей чисто прикладной задачи.

Погрузившись в историю вопроса, он открыл еще кое-что: не только ему, но и тому парню, Хайрему, на пути к его будущей всемирной славе чинили разнообразные препятствия, – и, сочтя это третьим совпадением, окончательно уверовал в свою путеводную звезду.

Разрулив таким образом затык, возникший на пути к собственной бессмертной славе, он вышел в чат реконструкторов и понял, что интерес к теме выказывает не он один. По ходу выяснилось, что обсуждают не боевые пулеметы, а их охолощенные макеты – впрочем, способные создавать хороший шумовой эффект. Однако наибольшей популярностью пользуются даже не они, а детали из бронзы, выпущенные еще до революции; тут фигурировали заоблачные цены (до 100 тысяч руб. за единицу) – и все для того, чтобы приблизить привычный, известный по советским фильмам образ максима к его, как в той среде выражались, «царскому образцу».

Самого его царское время не штырило – советское круче! К теме он больше не возвращался вплоть до сегодняшнего дня, когда, наткнувшись на мужика, объявившего себя единовластным руководителем повстанцев, вспомнил, как тот, будучи фанатом «царского» апгрейда, активничал в ча-те, раздавал советы новичкам.

Узнав Реконструктора в лицо, он стал следить за боевыми действиями внимательней. Подспудно снималась еще одна, тайная, личная проблема: в такой, пусть и схематической, конфигурации Реконструктор становился его аватаром, чьей безоглядной смелостью он мог, если бы пожелал, воспользоваться – и, что характерно, без малейшего риска для себя.

Другими словами, его собственная природная робость, в которой он – вплоть до этого дня – боялся себе признаться (однако научился маскировать, меряя своих обидчиков ледяным взглядом), преодолевалась очевидной и беззаветной храбростью, с какой его аватар обходил настоящие боевые порядки, не кланяясь ни пулям, ни снарядам – только щурясь от взрывов, как от ветра. Особенно впечатляла решительность, с какой его сетевой двойник, не тратя лишних слов, отдавал приказы подчиненным – с тем же неколебимым чувством собственного достоинства, с каким раньше, в бытность рядовым реконструктором, раздавал советы новичкам.

Его восторг достиг апогея в тот воистину незабываемый миг, когда его аватар (в сопровождении соратников – штабной свиты, все в полевой форме цвета хаки) выдвинулся из полосы «зеленки» и, пройдя размеренным шагом по поляне, проследовал к ожидающей его винтокрылой машине. Ему, наблюдающему издалека, хватило одного взгляда, чтобы извлечь из памяти коробку, обнаруженную под Новый год на антресолях. Игрушечным вертолетом он так и не воспользовался. Тем приятней было думать, что «теперь, по справедливости, этот настоящий вертолет – мой».

Так исподволь, шаг за шагом присваивая судьбу Реконструктора (поперек материнской, набившей оскомину логике: сперва поступок, за поступком характер и только потом – судьба), он следил за живыми картинками как непосредственный участник боевых действий в Малороссии (все это время его собственная великая игра – ладно, пусть не игра, пока только наброски и сценарии – прозябала, что называется, в дальнем ящике стола). Раньше Малороссия была для него пустышкой, абстракцией из уроков литературы, кажется, из Гоголя – теперь она стала «полем битвы», где можно не только погибнуть, но и воскреснуть. Чему он, собственно, и предавался. Не раз и не два в течение дня.

Через месяц, к началу июля, у него (в воображаемом тайничке) накопился целый ряд боевых наград, которые вручают перед строем. Разумеется, не всем подряд. А только отличившимся бойцам. Здесь ему рисовались самые разные, но одинаково восхитительные конфигурации: то его, раненного в живот, выносят на носилках; то он самостоятельно, без посторонней помощи, выбирается из госпитальной землянки и, с трудом удерживая равновесие, встает в строй на костылях; или (в другой раз) идет, молодцевато печатая шаг, правая рука перебита шальным осколком, загипсована – висит на перевязи, даже честь приходится отдавать левой; или вот: пулей, выпущенной с позиций укропов (их снайперы работают по «нашим» позициям), он, командир подразделения, тяжело ранен в голову, голова перебинтована (как учили в школе на уроках военного дела: крест-накрест и под подбородок) – точь-в-точь летчицкий шлем.

Собственно, шлем и навел его на мысль: за эти несколько недель (исподтишка, не упуская из внимания своего полевого двойника) он успел перепробовать все воинские специальности – от водителя, подвозящего ящики с боеприпасами к самой – «как же это… ага, к передовой», до бесстрашного командира танка, а потом и наводчика каких-то, черт знает каких, установок, – всякий раз проявляя не только чудеса безмерной храбрости, но, что важнее, ума и сообразительности, в которых далеко опережал своих соратников по оружию: те, в отличие от него, тупари.

За всеми этими волнующими кровь событиями он как-то выпустил из виду бабку.

Что ни говори, бабка слабела на глазах. Теперь из нее было трудно вытянуть лишнее слово. Не потому, что темнила или что-то от него утаивала – уж он-то видел, кáк она пытается сосредоточиться, собраться с мыслями, которые разбегаются (чисто тараканы в ее дурной голове).

Не удивительно, что бабка повторялась, снова и снова заводя свою заигранную пластинку: то про советских партизанов, то про фашистов-карателей, – смешавшись у нее в голове, те и другие бесчинствовали одинаково: кого-то там расстреливали, сжигали дома и хозяйственные постройки простых, ничего против них не замышлявших поселян. Порой ему казалось, будто бабка – которую он, кстати сказать, любил и уважал по-прежнему – не сбрендила, а всего лишь перепутала прошлое с настоящим. Как день с ночью.

Как бы то ни было, однообразность ее рассказов (их он записал и выложил еще в мае-июне) не могла не сказаться на популярности его портала. Впрочем, и его собственный интерес к этой, как виделось раньше, клевой выдумке к той поре ослаб. Да и не с руки ему, участнику боевых действий, делать ставку на полчища идиотов, которым только дай повод разосраться; пробегая глазами их яростные срачи, он усмехался: «Диванные войска».

Впрочем, бабка не была бы его бабкой, если бы даже сейчас – на границе жизни со смертью – вела себя смиренно. Так она себя и не вела. Сидела, вперившись в телевизор, – ее маленькая стриженая голова норовила упасть, – бабка всякий раз вздрагивала, цеплялась за подлокотники, испуганно – сослепу – моргала. Наблюдая эти ухищрения, он заподозрил, что бабка нарочно тянет время. Чего-то ждет.

На второй неделе июля, когда на театре военных действий наблюдалась день ото дня растущая активность (украинская группировка, собрав разрозненные силы, перешла в активное наступление, поддержанное авиаударами – угрозу с воздуха повстанцы подавляли массивным, но не сказать чтобы эффективным огнем), он – глядя в прицел воображаемого зенитно-ракетного комплекса, держа палец на воображаемой кнопке (или гашетке – кажется, так это у них называется), вспомнил, вернее, явственно увидел картинку, много лет назад запавшую в память: картонная крышка, по которой порхают мелкие, точно мухи, самолетики с красными звездами на крыльях – по ним, засев за колючей проволокой, ведут пулеметный огонь такие же мелкие насекомовидные враги…

В это трудное для повстанцев время бабка почти что перестала спать.

В кровать она больше не ложилась. Но сознанием и голосом владела. На материны просьбы шипела: «На том свете высплюсь» или «Тебе-то что за дело. Хочу – сижу!»

Хотя от еды не отказывалась: завтракала-обедала-ужинала по расписанию, – жалуясь (не ему – матери) на отсутствие аппетита, доедала все до конца.

Видя, с какой неимоверной силой бабка держится за тарелку, он никак не мог понять, какого черта, доев (порой даже вылизав), она разжимает пальцы – ей, что ли, нравится звук, с которым пустая тарелка бабахается об пол? Теперь такое случалось регулярно. Стоило ему или матери не уследить.

Сам-то он следил не особо: хочет – пусть колошматит, а мать – наоборот, расстраивалась – охала, всплескивала руками. Но потом успокаивалась, не прекословила бабке. Молча заметала осколки в совок.

В один из таких нехороших дней (как раз накануне того случая, после которого бабкину крышу снесло уже напрочь, с концами) мать, видно, вышла из терпения, подала суп в эмалированной миске. Отступила и замерла. Будто приготовилась к тому, что бабка ей этого не спустит; сперва, как водится, разорется: я тебе – кто? кошка?! – потом, прооравшись, швырнет чертову полную миску ей в лицо.

В предвосхищении потехи он врубил планшет на запись, но записывать оказалось нечего: то ли бабка совсем ослабла и не заметила подмены, то ли сделала вид. А самое-то смешное началось, когда бабка ела борщ, но еще не доела. Вытерла запавший рот и говорит:

– Тонечка, Христом богом тебя прошу, дай мне хлеб.

Мать засуетилась: да как же ты, типа того, удержишь – в одной руке ложка, в другой тарелка. А бабка уперлась, как ослица: дай – и всё.

Мать, короче, сдалась. Бабка взяла и, пока, положив на колени ложку, сосала-жевала этот несчастный ломтик, причитала на все лады, жаловалась: обманули, дескать, обвесили, хлебная продавщица таких, как мы, ненавидит, на дух не переносит: мол, объедаете нас, ленинградцев; не будь в городе чужих, невесть откуда понаехавших, и хлебушка было бы вволю, а теперь делись с вами… Хорошо хоть планшет не вырубил, успел записать весь этот хлебный бред.

Записал, но не выложил. Не придумал, какую выбрать подложку.

На другое утро, когда прошло то самое сообщение про какую-то тетку из Славянска, вроде бы беженку, – он сидел у себя, рылся в компьютере, искал что-нибудь подходящее (а главное – актуальное, скажем, гуманитарную помощь: привезли, теперь раздают) – и услышал крик. Сдавленный, но одновременно резкий, высокий. Будто птичий. Он вскинулся: «Она. Из кресла выпала…» Вскочил, бросился на помощь. Слава богу, ничего такого.

Бабка сидела в кресле – с простертыми руками. Тянулась к телевизору. С трудом разобрал: зовет Миколку, ну того, братика, якобы распятого фашистами.

Потом, когда прислушался, понял: по сути-то ничего не выдумала; говорят о каком-то мальчишке, сыне ополченца (бабка уже не кричала, бормотала про распятого Исуса), которого бандеровские каратели прибили к щиту; и пока тот, прибитый гвоздями, умирал, держали его мать, эту самую тетку из Славянска, чтобы смотрела, как сынок, одетый в трусики и маечку, истекает невинной кровью.

Уж на что он не понаслышке знающий, из чего такие вещи лепятся, – а все равно ужаснулся: жесть!

Пока не сопоставил одно с другим: если тетка после этого всего была в отрубе (по телику сказали: была), каким же, спрашивается, макаром они, привязав к танку, гоняли ее по площади?

Обернулся к бабке, хотел сказать: не бери в голову – всё врут… А бабка-то, кажись, йок! Сердце, что ли, не выдержало… суки, не, ну какие суки!

Хотел крикнуть, позвать мать – и задохнулся. Будто горло перекрыли. Как кран.

Или нет: будто он опять маленький, а бабка его пугает. Чтобы знал, каково ему будет, когда она, старая ведьма, сдохнет. В детстве он ни капельки этого не боялся: бабка бессмертная. Но сейчас, приблизившись на цыпочках, заглянув в ее худое, скошенное на одну сторону лицо, почувствовал, как ослабли, стали ватными ноги; сполз как какой-нибудь о́плывень – будто изнутри, из сáмой сердцевины, вырвали стержень, – ткнулся в бабкины тощие, пахнущие мочой и чем-то еще приторным колени, осознав, что теперь и вправду один – и защиты нет.

Как вошла мать, стала дергать, трясти ее за плечи (бабкина стриженая голова то падала, то болталась из стороны в сторону) – этого, пораженный настигшим его пришедшим из детства ужасом, он почти что не запомнил, впервые в жизни переживая неутешное горе и жгучий стыд: не за то, что все у нее украл, не успел заработать и вернуть. А за то, что бабка уже никогда не узнает, кáк он, ослиный внук, ее любил.

Когда она, едва слышно застонав, положила ему на голову руку – сухую, как сломанная веточка, – ему почудилось, будто это не она, не бабка шевелит его волосы, а они сами зашевелились и встали дыбом.

Только ощутив тепло ее высохшей руки, он, словно очнувшись, захлебнулся диким, ни с чем не сравнимым счастьем: «Жива…»

Отлипнул от бабкиных затхлых тряпок и заметил: мать. Стоит за креслом. Смотрит.

Вскочил, как подорванный, с колен; крикнул: «Сама с ней сиди!» – и рванул к себе в комнату. Заперся: один, у себя.

Но стыд, перемешанный со страхом, не исчезал – перетекал в злое и одновременно восторженное восхищение: это ж надо, что старая ведьма-то умеет! Склеить ласты, а потом – здра-асьте вам! – и воскреснуть…

Больше всего Анну поразил не обморок (тем более мать очнулась, стоило взять ее за плечи и энергично потрясти), и даже не то, что сын стоит перед бабкой на коленях, скуля и тычась, как щенок, – ничего удивительного, мальчик испугался, – а то, что она даже близко не испытала того всепоглощающего ужаса, какой почувствовала прошлый раз, когда вошла и замерла в дверях, переводя глаза с материного затылка на ее растопыренные пальцы – и обратно на затылок, будто выбирая что-то одно, чтобы присвоить себе, спрятать в глубине памяти – как образ смерти, который будет всплывать у нее перед глазами вечным напоминанием, что она виновата перед мамочкой – неведомо за что.

Сейчас, не чувствуя ничего похожего на то смятение, она машинально разогрела вчерашние макароны, поковыряла безо всякого аппетита у себя в тарелке; вспомнила, что забыла позвать Павлика, – хотела постучать ему в стену, но передумала; накрыла сковороду крышкой (захочет есть, сам себе разогреет) и ушла к себе. Побродила по комнате, думая о чем-то постороннем, о том, чем бы ей теперь заняться, – и вспомнила про статью, которую читала по дороге с работы. Любопытную, во всяком случае, познавательную, опубликованную в бесплатной газете – той, что раздают всем желающим у входа в метро.

В статье говорилось о том, что люди, вернее, их затылки бывают разными: у одних волосы на макушке заворачиваются по часовой стрелке, у других – против часовой. Казалось бы, какая разница? Оказывается, большая. Если первые (таких большинство) способны воспринимать исключительно земные вибрации, восприятие вторых настроено на высшие, как было сказано в статье, космические слои.

Анна подошла к зеркалу, прощупала затылок – убедилась в том, что ее макушка устроена правильно. Подумала: «У мамочки, с ее тремя волосинами, уже не проверить… А у Павлика? Интересно, как у него устроено?» С этой мыслью – немедленно пойти и проверить – она вышла в коридор. Дверь в комнату сына была заперта. Стучаться Анна не стала – все равно бы не открыл.

Как он и рассудил, малолетний «Исус» оказался фейком – черти телевизионщики! Это ж надо такое выдумать… Рядом с ними его портал – голимая самодеятельность, кружок «Умелые руки».

Но бабку заштырило всерьез. Не иначе винтики за шпунтики зашли. Теперь она все время ныла, выпрашивала еду. Притом что тарелки с нормальной пищей – ну, там котлеты или суп – от себя отталкивала, ела голый хлеб – выедала мякиш с блаженным видом, беззубыми деснами перетирала корки; он заметил, что бабке больше нравятся сухие, – свежие она прятала. В карман или в зазоры кресла. А потом шарила, выуживала их оттуда – озираясь, будто кто-то может подкрасться и отнять. И все это молча.

Однажды бабка вдруг сказала: «Как вкусно», – от неожиданности он даже вздрогнул. И потом все смотрел на ее губы – не поджатые, к которым привык, а, наоборот, мягкие, в растерянной улыбке, словно бабка ждала чего угодно, кроме вкусной еды. Смотрел и думал, что все ей отдаст. По крайней мере, большую часть. Как только найдет достойного покупателя, который не поскупится, выложит за монету кучу денег. Остальное тоже отдаст. Со временем. Потом.

Сейчас, забыв о своей великой игре, он просиживал рядом с бабкой часами. И думал о времени; о связанных со временем вещах.

Например, он: сидит на той же самой скамеечке, на которой сидел, когда был маленький, хотя давно вырос (а бабка, она-то не изменилась, какой была, такой и осталась, только ослепла), – сидит и ждет: вот сейчас бабка на него посмотрит и скажет: «Помни. Что бы ни случилось, ты не должен убивать», а он, как бывало в детстве, переспросит: «Кого?» – а она: «Никого».

Обтирал ее впалый рот бумажными салфетками; если бабка не удерживала разжеванное, аккуратно все подбирал, превозмогая брезгливость – стыдясь сам себя: не за то, что брезгует, а за то, что размяк, будто только у него одного есть старая бабка, которая чуть не померла.

Теперь, он думал, она воскресла и больше никогда не помрет.

Однажды давно они шли мимо парка Победы, и бабка вдруг сказала: «Помни. Ангел смерти приходит за тем, кто его ждет».

В те времена он понятия не имел, что за «ангел смерти». Не знал других ангелов, кроме этого, который стоит у них в гостиной: свой, домашний – можно подойти и зажечь.

Если бабка не сосала хлеб, она в основном спала. Вглядываясь в ее худое, ветхое лицо, по которому пробегали обрывки когда-то связных мыслей, он, словно его портал (не тот, где клубятся сетевые одноклеточные, а другой, тайный, известный ему одному), и вправду замкнут на бабку, на ее безумные, из прошлого века россказни, обмирал от нового страха: а вдруг его волшебный портал – куда не входишь, а взмываешь и приходит единственно правильное решение – больше никогда не откроется? Раньше, когда учился в школе, это давалось легко и просто, теперь – с каждым годом – все трудней.

Ночью, сидя за компьютером, он уловил странную вибрацию, идущую сверху, с потолка. Будто кто-то ходит из угла в угол, сбивает его с мысли, не дает сосредоточиться.

Прислушался и вспомнил: как-то раз, давно, еще весной, гигнулись новые наушники. И что самое обидное, не днем, когда все работает (коробка – вот она, в коробке чек, всего-то и дел – добежать до магазина), но нет, вечером, перед самым закрытием. Что называется, выбрали время. Все-таки решил, что надо добежать, попробовать. Пока надевал кроссовки – шнурки, как назло, запутались – когда торопишься, вечная история; услышал: мать кормила бабку, та от чего-то там отказывалась, мать ее уговаривала, а потом немного помолчала и говорит: забыла, мол, сказать, Нина верхняя уехала, квартиру продала и уехала. А бабка: уехала – и черт с ней! Скатертью дорога…

Шаги доносились из бывшей тети-Нининой квартиры. Эти мерные шаги (он наконец понял, на что они похожи: на маятник) вызывали подозрение, как какой-нибудь незнакомый сайт, когда, еще не кликнув, чуешь нутром: сомнительный – и, если все-таки кликаешь, оказываешься прав. (Когда такое случалось, он гордился собой, своим талантом: заранее предвидеть опасность.)

Подозрительность того, что расхаживало над головой, была совсем иного рода, но что-то нашептывало: не лезь. Притом так назойливо, что уже не понять, что тебя больше раздражает: сами дурацкие шаги или этот, черт знает, немолчный шепот.

«Всё, – он приказал себе. – Хорош гадать. Пойти и посмотреть».

Стоял, держа палец на звонке (медлил, не решаясь нажать: все-таки ночь, половина первого), перед металлической дверью (у тети Нины была обычная, простая – а эти, новые, не успели въехать, забаррикадировались).

Кажется, так и не нажал – но дверь, будто сама собой, открылась.

Тот, кто возник в дверном проеме, даже не спросил: кто? – видно, тоже свой талант: знать, когда к твоей двери подкрадываются.

Парень – высокий, тощий, в джинсах, босиком, – не выходя на свет, смотрел на него странными глазами; вернее, глаза как глаза – только, как бы это сказать, собранные. Не в смысле сосредоточенные. А такие, будто состоят из нескольких пар глаз: одними, спокойными и равнодушными, парень смотрел на него; другими, быстрыми и опасливыми, обводил лестничную площадку. Третьими… Он не успел придумать, что он делает третьими. Парень кивнул:

– А… Ты. – Будто сто лет знакомы. И отступил назад, в глубину.

Он вошел из любопытства – хотя нет, было в парне что-то такое, что заставило войти.

Шел по коридору и думал: «Квартира – как наша, только голая какая-то». Пустые стены, кухонный стол без клеенки, матрас на полу, в гостиной; он глянул и скривился: «Не дом, а цыганский табор… На сталинку накопили – уж кровать-то могли себе купить…»

Парень шел впереди, он, украдкой осматриваясь, сзади. Проходя мимо комнаты, что над бабкиной (дверь была приоткрыта), не удержался, заглянул. Комната, от пола до потолка заполненная пустотой, выглядела непомерно огромной.

Непомерность пустоты подчеркивали следы от мебели, по которым он без труда восстановил то, что было раньше, а теперь благополучно отсутствовало: вот, поперек комнаты, диван; там – шифоньер (точь-в-точь как бабкин: от массивного, в полстены, шифоньера остался темный, как густая тень, прямоугольник). Заполнил зияющие пустоты и с удивлением обнаружил, что перед ним и вправду бабкина комната – какой она могла бы стать, если вынести мебель и картины, а главное – саму бабку с ее обоссанным, заляпанном жирными пятнами креслом…

Смотрел. Присматривался к пустым следам. Пока не понял, чего здесь не хватает: бюро – пузатого, на кривых львиных лапах, с широкой дверкой посредине; в детстве принимал его за печь.

Чуть не спросил: эй, а бюро-то где?..

И наткнулся на взгляд – рассеянный и одновременно насмешливый, словно парень заранее знал, о чем он его спросит, и заранее насмехался над ним. Над тем, что он тупит.

Наткнулся и невольно позавидовал: «Вот бы и мне научиться так смотреть». Не холодно, глазами-льдинами, – это, спасибо бабке, он умел с самого детства, однажды так глянул на одного, верзилу из 3-го «Б», тот сразу понял и отвял на всю оставшуюся жизнь, – раньше, вспоминая ту школьную историю, он гордился собой, тем, что повел себя круто; но сейчас, под рассеянно-насмешливым взглядом парня, отчего-то устыдился. Почувствовал глухую неприязнь: не к нему – к себе.

Эта завистливая мысль являлась и потом, через несколько дней, когда они с парнем подружились, и он, собираясь о чем-нибудь спросить, снова натыкался на взгляд, как на невидимую стену: этим взглядом его новый приятель владел с неподражаемым совершенством. Будто вправду был многоглазым существом, явившимся из космоса, типа, с другой планеты, – поймав себя на глупом сравнении, он тоскливо подумал: «Крыша, что ли, у меня едет?.. Насиделся с бабкой, ага…»

Странным оказалось и имя: Гавриил – на его вкус, неправдоподобное, причудливое, смешное; прикольные, должно быть, родители, если выбрали такое для сына. А может, и не родители. Может, сам. Например, для фальшивого профиля на фейсбуке.

Надеясь это проверить, спросил:

– А… фамилия?

– Тебе-то зачем? Мне же твоя по барабану. – Словно раскусив его тайные намерения, Гавриил коротко усмехнулся: – Не суетись. Меня там нет.

– Там – это где? – Он постарался напустить на себя такое же рассеянно-насмешливое выражение – не вышло: тот, кого он вознамерился вывести на чистую воду, пропустил его хитрый, с подвохом, вопросик мимо ушей: тактика, которой Гаврила (про себя, в качестве доступной мести, он стал называть его Гаврилой – упростил слишком торжественное имя, будто спустил его носителя с небес на землю) пользовался при каждом удобном случае и с неподдельной откровенностью.

Какое-то время – отрицая, что пойман в сети несправедливой зависимости, когда одному можно все, а другому ничего, – он еще делал мысленные зарубки. Но вскоре сдался, притворился, что зависимости нету. А то, что Гаврила видит его насквозь, читает как раскрытую книгу, – это потому, что между ними установилась прочная, может, даже неразрывная связь.

Такая его встречная тактика давала богатые плоды. Во-первых, позволяла отбросить пустые догадки и домыслы: ну нет человека на фейсбуке – и чо? Тем более во всем остальном, что касается сетевых хитростей, его новый приятель был на высоте – здесь между ними царила справедливость, тут они понимали друг друга с полуслова – до такой степени, что уже на третий день он задумался о том, чтобы, выбрав подходящий момент, поделиться своим блистательным замыслом – приобщить к своей Великой будущей Игре (может, даже в качестве соратника – делового партнера), – но при мысли, что новый приятель обесценит его далеко идущие замыслы, чувствовал необоримую робость, такую, что язык к гортани прилипал.

Не только мастерское владение глазами (к этим то и дело меняющимся глазам он за прошедшие пару дней успел худо-бедно попривыкнуть) – изумляла сноровка, с которой Гаврила умел уводить разговор в другую сторону.

Что раздражало особенно: свои поперечные заходы Гаврила начинал всегда одинаково, буквально одними и теми же словами: «А тебе не приходит в голову?..» Его узкое, слегка асимметричное лицо при этом кривилось; нос – с едва заметной горбинкой – морщился; после чего насмешливый голос выдавал такое, что хоть стой, хоть падай. И что прикажете делать – покорно сворачивать? Или, наоборот, упереться и стоять как пень?..

Например, вчера. Договорились пройтись, типа, прогуляться. Идея ему понравилась: показать – на правах аборигена, уроженца здешних мест – ближайшие к дому окрестности. Включая пустырь, на котором гулял с бабкой.

Отключившись (когда-то это называлось «повесив трубку»), он вспомнил: однажды, давно, он еще учился в школе, они шли из компьютерного магазина, и мать ни с того ни с сего взялась промывать ему мозги. Говорила про дружбу. Про то, что друзей надо искать среди одноклассников. Он ответил, что не понимает причин, по которым должен ограничивать себя этим, в сущности, случайным множеством, вместо того чтобы искать в огромном, воистину безграничном: в Сети.

Сейчас, спускаясь по лестнице следом за Гаврилой, он понял, что был не прав.

Они вышли из парадной. Гаврила остановился и стал шарить по карманам с таким озабоченным видом, будто посеял что-то важное: ключи от квартиры или телефон. «А вдруг… – Он вспомнил монету, которую нашел здесь, именно здесь, на этом самом месте, и решил, что лучше об этом рассказать. – Мало ли, обыскался…»

Сказал. Дескать, такая вот история. Иду – валяется. Ты, случайно, не терял? Казалось бы: да или нет? И тема исчерпана…

Но не тут-то было. Гаврила не только пропустил его признание мимо ушей (да, именно признание; и – да, обесценил: он же не просто так, он нарочно упомянул, что монета не простая, старинная, пусть знает, ему чужого не надо: «Скажет: моя – отдам») – но хитро его признанием воспользовался, чтобы лишний раз подчеркнуть свое над ним превосходство: вот мы какие возвышенные! – типа не от мира сего, нас-де ваши монеты не касаются. А потом – ни к селу ни к городу – нос горбатый свой наморщил и говорит:

– А тебе не приходит в голову, что у людей, склонных к насилию, отравленная кровь?

Вот и гадай: как одно связано с другим? Кто-нибудь может объяснить, какая связь между старой советской монетой и кровью?!

В очередной раз угодив в тенета дурацкого вопроса, он отступал, прятался, как моллюск за створками раковины; но обиды хватало ненадолго: створки сами собою раскрывались – чтобы вскорости вновь захлопнуться, а потом снова раскрыться. Этой дружбой (нежданной, а в его-то случае – единственной) он, несмотря ни на что, дорожил, одновременно допуская, что кто-то, взирающий со стороны, мог бы назвать ее вымученной, по меньшей мере не лишенной складок и шероховатостей – но он-то не со стороны на нее глядит, а изнутри; к тому же складки постепенно разглаживались, шероховатости притирались. У иных, он думал, это заняло бы месяцы, а то и годы – а они прошли этот путь за неполных четыре дня.

На третий день Гаврила позвонил. Жду, говорит, внизу. Ежели не занят, спускайся. Так и сказал: ежели! Притом таким замогильным голосом, будто что-то неотложное, прям-таки срочное. Оказалось – ни-че-го. А он-то, дурак, кинулся вниз, сбежал по лестнице, не дожидаясь лифта, перепрыгивая через ступеньки. И – что? Стоит, подпирая стенку, одна нога поджата, как у журавля. Вместо клюва горбатый нос – поводит им туда-сюда, будто что-то вынюхивает.

– Ну, вот я. – Думал, предложит прогуляться, хотя и не договаривались. – Может, на пустырь? – В тот раз до пустыря не дошли, свернули раньше – хотя просил его, говорил: на пустыре хорошо…

Молчит. Будто не слышит. Потом оборачивается и говорит:

– А тебе не приходит в голову?..

И – раз! – выдает про крематорий, мол, всю войну здесь работал, и пальцем на парк Победы указывает; трупы, говорит, сюда свозили и жгли; ходим, типа, по пеплу.

Видали, Америку открыл. Можно подумать, он сам про это не знает. Еще как знает. С самого детства. Бабка все уши прожужжала: «Не смей туда ходить! Люди там лежат. Их сожгли, а пепел разбросали».

Не, ну… Зла не хватает. Тоже мне – ученый-краевед!

– Человек, когда он при смерти, себя обирает, – сухенькая старушка-свечница объясняла другой церковной женщине.

Из их разговора, который невольно подслушала, Анна узнала, что у этого слова бывают разные значения: не только разорять дочиста, грабить до нитки, обдирать как липку – но и водить по груди и одеялу руками, будто собираешь мелких, невидимых глазу насекомых.

– Как начнет обирать – готовьтесь. Осталось три дня.

Надо же – три. Не два и не четыре. Как бы то ни было, Анна свечнице поверила: церковным виднее. И теперь ждала назойливых насекомых, не тревожась, что мамочкина смерть застанет ее врасплох.

Стараясь сохранять в себе деятельное спокойствие, она думала о смерти как о трудном деле, которое им с мамочкой неминуемо предстоит.

О том, что похороны – дело хлопотное, она узнала от Виктории Францевны. Та два года назад хоронила отца.

Казалось бы, все продумано, налажено, на Достоевского есть специальная контора. С другой стороны, теряешься. Еще и агенты досаждают. «Не успеешь умереть – тут как тут». А Василий: «Работа у них такая. Врасплох застать. Тепленькими – и развести на деньги. Ваш хваленый капитализм».

Из этого разговора Анна вынесла главное: ритуальную контору на Достоевского. Сейчас, когда трудное дело приближается, она решила сходить туда заранее и все как следует разузнать.

Женщина-служащая удивилась: обычно к ним приходят родные и близкие покойных. Анна ответила, что испытывает трудности с деньгами. И та, войдя в положение, объяснила, что у родных и близких есть выбор: кремировать или класть в землю.

– Бабуленька ваша верующая?

И, заметив, что будущая клиентка затрудняется с ответом, высказала свое мнение: с точки зрения гигиены кремация предпочтительней. К тому же, между нами говоря, дешевле. Чтобы не быть голословной, женщина-служащая представила оба варианта калькуляции и, видно желая подбодрить, сказала, что сухенькие горят недолго (о том, что ее мать высохла, Анна упомянула вскользь, когда приценивалась к гробам). Напоследок она довела до Анниного сведения, что о деньгах особо беспокоиться не стоит: существует лимит, который будет ей возмещен после похорон; важно только не потерять чеки.

Анна возвращалась домой в тягостных раздумьях: мамочка в церковь не ходила, ни о каком боге, кроме Бога-Отца, не упоминала. «Как я узнаю, чего она сама хочет: кремироваться или лечь в землю?» С другой стороны, есть и более важное: мытарства – через них, покидая грешную землю, проходит всякая новопреставленная душа.

Сейчас, вспоминая слова священника: «Уходя в жизнь вечную, следует оставить дурные помыслы. Простить не токмо своих обидчиков, но и врагов», – Анна чувствовала, что стоит одна-одинешенька перед огромной, превосходящей ее самоё силой. И этой силе надо как-то соответствовать, не наделать непоправимых ошибок, от которых в другой, вечной жизни, будет мучиться ее мать.

Пригласить священника домой? Стоило Анне представить, как некто, одетый по-церковному, входит в дверь и здоровается, – как она поняла, что добром ее затея не кончится. В лучшем случае разорется: «Смерти моей ждешь! Готовишься!» О том, что будет в худшем, страшно подумать: такого ему наговорит!

К тому же, зная материну натуру (кто-кто, а она ее натуру знает), невозможно вообразить, чтобы мамочка, сменив гнев на милость, стала каяться в каких-то грехах, облегчать свою душу перед чужим, незнакомым человеком – невесть откуда пришел и невесть куда уйдет, унеся с собой все перипетии ее долгой и трудной жизни, о которых даже она, родная дочь, может только догадываться; вернее сказать, не может.

На каком основании зиждется такая злопамятная непреклонность, этого Анна не знала; зато прекрасно знала: о прощении речи нет. Отсюда следовало, что смертью мамочкина земная жизнь не исчерпывается. Напротив, смерть грозит опасными последствиями: ведь нельзя исключить, что те, кого Анна привыкла называть призраками, воспользуются благоприятным моментом, когда душа ее матери станет беззащитной, и сделают все от них зависящее, чтобы помешать, не дать пройти через мытарства.

Ей вспомнилось еще одно, страшное: нередки случаи, когда нераскаянные грехи родителей переходят на детей. А вдруг, она подумала, еще и на внуков? И, завороженная этой пугающей перспективой, решила действовать – уже не столько как дочь, сколько как мать.

Тут-то ее и осенила счастливая мысль: тетя Тоня. Много лет назад сестры по какой-то неведомой причине повздорили. Их ссору мамочка носила в себе – о сестре Тонечке даже не упоминала. До нынешней весны, когда сослепу приняла родную дочь за младшую сестру.

Анне не стоило труда объяснить эту путаницу не только прогрессирующей глазной болезнью, но и желанием помириться, оставить былые обиды в прошлом. Она сочла, что такое подспудное, не высказанное желание ей только на руку. И, повеселев – радуясь, что какой-никакой, а выход найден, – совершенно упустила из виду, что не знает ни тети-Тониного адреса, ни ее нынешней фамилии, не говоря уже о дате рождения, без чего в адресный стол не сунешься.

Но тем же вечером, когда Анна, в задумчивости выйдя из кухни, шла по коридору, ее взгляд упал на картинку. Раньше ей как-то не приходило в голову, что Адам и Бог-Отец – ближайшие родственники и что сам этот жест, когда отец и сын протягивают друг другу руки, вовсе не обязательно означает их первое знакомство. Быть может, это не что иное, как примирение. После долгих столетий бурных ссор и нескончаемых взаимных обид.

Ведомая этой смутной догадкой, она отчетливо вспомнила, как стояла, маленькая, под дверью, приникнув к щелочке – глядя, как мамочка стирает на обоях цифры. Наутро они исчезли, скрылись под картинкой, которую мать перевесила пониже.

Приняв это за подсказку, Анна тотчас же выковыряла из стены ржавые канцелярские кнопки, заглянула под картинку и среди множества старых номеров, шестизначных, полустертых, с буквами вместо первой цифры, обнаружила единственный семизначный – такой четкий, что не пришлось ни вглядываться, ни разбирать.

Мужской голос на другом конце провода ответил, что те, кого она ищет, здесь жили, пока не уехали, продав квартиру им, нынешним жильцам. «Уехали… А, простите, куда?» Голос затруднился с ответом: «Не помню. Кажется, в Москву…» Но пообещал уточнить.

Свое обещание он исполнил.

На другой день ближе к вечеру Анна получила заветный номер – действительно московский, который бывшие жильцы оставили на всякий случай. Анна хотела поблагодарить и, может быть, даже объяснить, почему это для нее так важно, – но голос, став отчего-то мрачным и нелюбезным, перебил ее: «Прошу прощения. Я занят. Ко мне пришли».

Сказал и, оставив Анну в некотором замешательстве, повесил трубку.

Насколько удавалось, он следил за боевыми действиями ополченцев, публиковавших – сомнительные, с его точки зрения, – данные о сбитых над подконтрольной им территории транспортниках, которыми противник перебрасывает живую силу в район аэропорта, чтобы, как следовало из тех же сообщений, замкнуть силы ЛНР – ДНР в плотное кольцо. В комментах то и дело мелькали «блицкриг» и план «Барбаросса». Читая, он усмехался.

В тот день ополченцы подбили штурмовик. Теперь в «нашем» стане ликовали и грозили скорым продолжением: какое-то средство ПВО невиданной мощи, которое, если окажется у них в распоряжении, переломит хребет противнику и поставит жирную точку в этой, как ее упорно называли, гражданской войне. С намеком на то, что точкой, скорей всего, не ограничится. Что из жирной точки вырастет жирная стрела: острием на Киев; а может, и дальше.

«Ага. Окажется у них – жди!» – он буркнул в сердцах, жалея, что о сбитом штурмовике узнал с опозданием: было бы круто застать самый тот момент, когда Су-25, потеряв равновесие и рисуя дымный след в небе, устремляется носом вниз – к земле. Сообщалось, что пилот успел катапультироваться, жив и в руках ополченцев, – сведения, за достоверность которых лично он бы не поручился, будучи уверен, что обе стороны соврут – недорого возьмут.

Впрочем, до вранья ему не было никакого дела.

Включившись в противовоздушную игру, следуя за своим двойником-аватаром, он развлекался тем, что воображал себя умелым наводчиком: прищуривал левый глаз, припадал к щели правым (хотя и знал, что в современной войне слежение осуществляют не на глаз, – тот, кто следит, видит горящую точку на экране; но воображать ее скучно, интересней смотреть в щель), – чтобы, подкараулив появление летящей к «нашей» границе цели, крикнуть своим боевым товарищам: «Пли!» – в мгновение ока превратиться из наводчика в стрелка и нажать на пуск.

И надо же так случиться – подгадал! Прикинь, буквально за минуту до того, как его аватар разместил в Сети сообщение еще об одном, втором по счету, только на этот раз не штурмовике, а транспортнике, сбитом силами ополчения («птичка» упала за террикон, мирные не пострадали), он успел его «увидеть». Крикнуть: «Пли!» – и нажать.

Довольный своим успехом, потянулся, расправляя затекший плечевой пояс, и вспомнил: уходя, мать оставила чугунок с жиденькой кашей. С расчетом, что бабка образумится и поест.

Еще полный щенячьим, охотничьим восторгом, он направился к бабке. Встал напротив ее кресла, перекатываясь с пятки на носок и раздумывая: будить или пускай спит?

Бабка (видно, что-то почуяла) ворохнулась, открыла слезящиеся, затянутые белесыми пленками глаза. Он хотел спросить: кашу будешь? – но бабка его опередила.

Смотрит на него и спрашивает, а главное, громко так:

– Кто здесь?

– Да я это, я, – он ответил так же громко и ворчливо. – Не узнала, что ли?

– Я… тебя узнала…

Бабка сглотнула судорожно – он испугался: мало ли, коркой подавилась, – хотел ее потрясти или постучать по спине. Но нет, справилась сама, задышала. Он протянул руку – типа погладить по щеке, успокоить.

Но она, набрав в сухие легкие воздуха, остановила его хриплым, не своим голосом:

– Ты. Убийца. Людей.

Он так и замер с протянутой рукой. Хлопая глазами, пытаясь взять в толк: чего это на нее нашло? За кого она его принимает?

Знает про сбитый транспортник? «Ни хрена себе! Оперативно работают. Не успели сбить, уже передают в новостях…»

А он-то здесь при чем? Какой из него убийца! Надо ей объяснить: это игра, ладно, он согласен – глупая…

Но бабка вроде бы уже успокоилась; пожевала беззубым ртом, как обычно, когда хочет сплюнуть. Он подумал: надо тряпку. Пошарил в зазорах бабкиного кресла: ни тряпок, ни салфеток, одни сухие корки…

– Погоди, не плюй, я сейчас… В ванную сбегаю… – Успел дойти до двери и услышал звук. Странный, похожий на клекот… Оглянулся – и опешил: упираясь в подлокотники, бабка силилась встать.

Метнулся назад – только этого не хватало: упадет, все кости себе переломает – и в последний миг удержал: левую руку на плечо; правую – ей под подбородок: хочет плюнуть – пусть плюет в руку. А то возись потом с ней, переодевай…

Только сейчас, стоя за бабкиной спиной (за ее видавшим виды заляпанным креслом), он заметил, что телевизор выключен.

«Значит, что-то другое… не самолет… не транспортник…»

Словно в ответ на эту растерянную, бегущую в его голове, как в телевизоре, строку клекот смолк.

В наступившей тишине он услышал, как в бабкином горле что-то хрустнуло; успел подумать: как в лесу, если на ветку вдруг наступишь, – и ощутил у себя на ладони что-то влажное и теплое…

По прошествии лет, когда все закончилось и почти забылось, он, воскрешая в памяти тот день, видел не молчащий телевизор; не людей, падающих с небес на землю; не фотографии тел; не черные пластиковые пакеты, куда их останки были собраны (и словно издалека вступало бабкиным голосом: «Не смей туда ходить! Люди там лежат. Их сожгли, а пепел разбросали»); не разбросанные вещи – детские и взрослые; не множившуюся час от часу ложь; не данные расшифровки черных ящиков и даже не Реконструктора-аватара, с которым они вместе, на пару (уж он-то это знал, не строил иллюзий!) разыграли великую в своем бессмысленном и беспощадном злодействе игру, – а бабкин беззубый рот: птичье гнездо, откуда прямо ему на ладонь выпал еще мокрый, беззащитный, только-только вылупившийся птенец (может, даже ее душа, хотя ни в какого бога он не верил).

Стоял, как все равно что осёл, смотрел на свою руку: беспомощную, грязную, испачканную бабкиной кровью.

VII

Сына она застала под дверью. Сидит – маленький, на полу.

Сын поднял на нее глаза – серые, как камни. И такие же, как камни, тяжелые. По их тяжести Анна поняла, что спрашивать не надо. Но все равно спросила: «Всё хорошо?» – словно надеясь обмануть судьбу.

Бросив ей короткое: «Нет», – сын поднялся с пола и ушел. Оставил ее одну. Ватными пальцами Анна подняла трубку, вызвала неотложку и, не заглядывая к матери, примостилась в прихожей – дожидаться: пусть это будет не она, а другой человек – чужой.

Пожилой доктор назвал мамочкину смерть легкой (пока он рассеянно, кося одним глазом на бронзу и картины, щупал ее пульс – почему-то не на запястье, а на шее, там, где у мамочки вспухает жила, похожая на застарелый шрам, – Анна, боясь приблизиться, маялась в дверях). Ободренная его добрым словом, она собралась с мыслями и спросила.

Доктор выдвинул стул (от звука, царапающего дерево, Анну передернуло – как от железа по стеклу), сел и разложил на столе бумаги.

– Ну, как от чего… От старости. – Оглядел старинные картины. И добавил: – Или от напряжения. Подняла что-нибудь тяжелое.

И хотя Анна прекрасно знала, что ничего тяжелее хлебной корки быть не могло: последнее время мамочка не вставала с кресла, – она кивнула с облегчением: на то и учат на врача, чтобы знать – ведать доподлинно – от чего у нас, несведущих людей, горлом идет кровь.

У мамочки она не пошла, а хлынула – и пока врач, покончив с бумагами, звонил в полицию, Анна думала о том, что надо бы ее переодеть, снять по крайней мере халат с коричневатыми, запекшимися, точно молоко на плите, пятнами, – но боялась дотронуться, словно угадывая за всем за этим какие-то насильственные действия, после которых любая вещь (тем более запятнанный халат) может стать уликой.

Впрочем, молодой полицейский, пришедший по вызову, ничего, что могло бы его насторожить, не обнаружил – даже не заметил выражения лица, так поразившее Анну. Выпученные, будто лезущие из орбит глаза – словно за мгновение до смерти мамочке явилось что-то такое, от чего она пришла в ужас. Однако не смирилась – об этом свидетельствовали губы, собранные в усмешке. Одновременно презрительной и злой.

Сейчас, закрыв за ним дверь, Анна спрашивает себя: «В усмешке – над кем? Надо мной или над Павликом?.. А вдруг, – она думает, – это Павлик виноват…» Не в том, понятно, смысле, что задушил (она вздрагивает и поводит плечом) бабушку подушкой (тем более что следов удушения не обнаружилось); но мог же он ее напугать…

Почему он так сидел? Под дверью, как щенок на привязи…

Пошарив по ящикам своей перекошенной от нелепых подозрений памяти, Анна находит подходящее слово: «стресс». Этим научным словом, как пластырем, она заклеивает саднящую царапину, для верности обмотав ее бинтом из правильных, стерильных слов: «Мальчик добрый. Бабушку он любит… любил».

К тому же неизвестно, был ли он в это время дома – мало ли, вернулся и обнаружил.

Она чувствует боль. Давит за грудиной. А еще саднит и ломит голову, будто ее схватили за волосы и куда-то тащат… Она нагибается, чтобы вдеть опухшие ступни в разношенные тапочки, и слышит голоса. Тихие голоса доносятся с лестничной площадки – снаружи.

Анна смотрит в глазок. И видит мужчину и женщину, одетых в черное.

Она замирает, боясь выдать свое присутствие неловким движением. Но они не уходят – стоят под дверью как призраки, чьи никчемные жизни ее мамочка привыкла пережевывать с той же тщательностью, с какой пережевывала хлеб. Сквозь вживленное в полотно двери стеклышко видны их глаза: выпуклые, красноватые, в сеточках капилляров, – Анне, выросшей под приглядом старинных картин, это напоминает кракелюры.

Анна думает: «Надо их прогнать».

Она открывает дверь рывком.

Разумеется, не призраки – за дверью те самые агенты, о которых говорила Виктория Францевна: обыкновенные живые люди, предлагающие помощь. Выразив Анне сочувствие в связи с постигшей ее невосполнимой утратой, они протягивают свои визитные карточки. Анна хочет объяснить, что помощь ей не нужна, она сама уже сходила на Достоевского, выбрала все что полагается. Осталось только заплатить…

Ее захлестывает волна одиночества – высокая, выше неба, от которой ничто и никто не спасает. Даже Бог. Она делает над собой усилие, чтобы не заплакать. Всхлипывает – и закрывает дверь.

Когда за мамочкой приехали и увезли, Анне кажется: сейчас она упадет. Не только боль утраты – у слабости, которую она чувствует, есть другая сторона: страшно пасть жертвой мамочкиной по-смертной прозорливости. Если мамочка захочет, она сумеет проникнуть в мысли дочери. Даже сокровенные.

Анна, покачиваясь, идет обратно. Чтобы объяснить, снять с себя ответственность. Где бы мамочка ни находилась, пусть попытается понять.

Вместо матери перед ней пустое кресло – но к пустоте, окружающей мать, Анна давно привыкла. Мамочка – это то, что у нее внутри.

С другой стороны, «мамочка» – всего лишь слово, прилипшее к языку. Если она, взрослая дочь, найдет в себе силы избавить их обеих от этого насильственного слова, мать ее простит и полюбит. Анна не понимает, за что ее прощать? А не любить, она думает, за что?..

Вопросы, на которые нет ответов.

Анна шарит в зазорах кресла: чтобы начать трудный разговор, надо чем-нибудь занять руки. На сухой хлебной корке остался беззубый оттиск – след несмиренных запекшихся губ.

– Ма-ма… – Анна зовет онемелыми, не своими губами; удивляясь странному, непривычному слову: будто это не она, а старая, еще советская кукла. В детстве она мечтала о кукле. Как у других девочек – с пищиком внутри. В последний раз она видела такие у подножия СКК. Грязные, растрепанные – на их свалявшиеся волосы было горько смотреть. Будь у нее не сын, а дочь, она купила бы ей куклу. Сын потребовал игру. Поиграл и забыл.

– Вот, ма-ма… – Она глотает кукольное слово. Достает из сумки документы – калькуляции, которыми ее снабдили в похоронном бюро. – Смотри, здесь все перечислено: подушечка, покрывало… Я выбрала недорогое, но очень красивое. А платье мы возьмем старое, то, синее, с цветочками. Или, хочешь, юбку? Сказали, чтобы длинная, до щиколоток… Я забыла, у тебя такая есть? – заводит разговор издалека, от простых и очевидных вещей; их надо собрать и приготовить в дорогу; каждая вещь – шаг, приближающий к главному.

Мать слушает, не перебивая, не вставляя уничижительных реплик – обидных, от которых у дочери всегда опускались плечи. Эта непривычная благосклонность придает Анне решимости:

– Ты же не боишься огня? Помнишь, как потушила занавеску! Я знаю, ты боишься воды. – Анна подавляет желание: спросить – почему? Все равно не ответит, скажет: сама догадайся, или, хуже того, прогонит. – Лето. Дожди. На кладбище, скорей всего, мокро…

Приводя резонные доводы, Анна и сама проникается уверенностью: выбор, который она сделала на свой страх и риск, объясняется не стесненностью в средствах, не вынужденной экономией – так хотела мать. А она, взрослая дочь, угадала ее тайное желание.

Доказательством служит то, что лицо матери становится хорошим – глаза, напугавшие Анну, входят в орбиты; усмешливая гримаса разглаживается; даже губы постепенно мягчеют. С таким лицом не стыдно лечь в гроб…

Пока длился трудный разговор, Анна не помнила о времени. Только сейчас, когда разговор вроде бы закончен, она замечает, что в комнате темно. Комната кажется непомерно огромной и пустой – словно та, которую отсюда вынесли, заполняла это замкнутое пространство бесчисленными подробностями своей такой же замкнутой жизни, куда она, глупая дочь, была не вхожа. Но она, дочь, не виновата. Виновата темнота, которая съела границы жизни, обозначенные стенами, выпустила наружу то, что ее мать держала при себе, хранила в этой комнате как под спудом.

Анне делается страшно. Она думает: надо зажечь свет, вернуть все на место; сделать, как было. И замирает, пронзенная вопросом: а вдруг ее мать так не хотела? Вдруг она хотела лечь к отцу?

Анна изумлена и подавлена: она понятия не имеет, где ее Бог-отец похоронен. Мать никогда не говорила и на могилу к нему не ездила… Анна утешает себя: «Люди бесследно не исчезают. Это же не война. Остаются чеки, документы…»

Вспомнив слова врача, Анна думает: что, если мать хотела их найти? Мысленно она рисует такую картину: ее мать (мама, мама – не мамочка!) встает, шаркая стоптанными тапками, идет к шифоньеру, вставляет в личинку ключ (Анна прекрасно его помнит: маленький на длинной замызганной бечевке; раньше, уходя из дома, мать вешала его себе на шею), поворачивает и – дергает дверцу на себя: непомерное усилие, стоившее ей жизни…

Анна садится на корточки, водит слепыми пальцами по полу. Врач неотложной помощи ошибся: никакого ключа. Ни ключа. Ни документов.

Вернее, документы есть – но там, в шифоньере.

Она опять подходит к креслу. Разумеется, кресло пустое и темное – но Анне не надо света, чтобы посмотреть матери в лицо. Только что, буквально пять минут назад, оно было таким хорошим…

Но сейчас, когда разговора не получилось, снова стало плохим: глаза, лезущие из орбит; злая усмешливая гримаса, перекошенные губы. Перед ней в глубоком кресле не мать, не мама, а мамочка – даже после смерти желающая иметь над нею власть.

Пряча сухие упрямые глаза, Анна, непокорная дочь, идет к шифоньеру.

Прежде чем коснуться створки, она оглядывается: перед глазами темнота – сплошная, бесформенная, поглотившая все видимое и невидимое: мамочкину долгую жизнь, старинные картины, кожаный – весь в мелких трещинах – диван; стол, стулья, телевизор; бюро на кривых львиных лапах. Всё, кроме шифоньера…

Саднящая боль, похожая на горькое разочарование, проходит. Почти прошла.

Анна гладит запертую створку невидимыми во тьме пальцами: всё, что скрывали от нее, – здесь.

Он отчетливо понимал: «после» не означает «вследствие». Случилось совпадение. Ряд не связанных друг с другом событий. Чертов самолет упал не вследствие, а после того, как он нажал на пуск. Бабка назвала его убийцей не вследствие, а после. После того как погибли люди. Но если соединить, замкнуть в логическую цепочку, где каждое следующее звено проистекает из предыдущего, может возникнуть ложная картина.

Павел твердил себе: бабка, что с нее возьмешь, и раньше путалась во времени, – но чем дальше, тем больше чувствовал растущую неуверенность. Словно начал опасную игру. До поры до времени все отлично получалось. Пока он, перейдя на следующий уровень, не угодил в ловушку, расставленную неведомым разработчиком. Ни единого «хорошего» выхода; любой, какой ни возьми, – тупик.

Сидел, скрючившись, под дверью. Стараясь думать не о себе, а о смерти: постепенно осознавая, что смерть не игра, она настоящая; такая же, как бабкин плевок, который ему пришлось смывать – тщательно, под струей воды, со щеткой, чтобы не осталось следа.

Дождавшись матери – переложив на нее ответственность, – он встал и пошел наверх: рассказать, обсудить эту жуткую несправедливость с Гаврилой. Не с тем, чтобы покаяться (в чем ему каяться? – бабку он любил, ухаживал, выслушивал ее безумную ересь), – а в надежде встретить этот взгляд, рассеянно-насмешливый, под которым все его домыслы растворятся, как сахар в кипятке, рассеются как дым.

Пока он топтался в прихожей, решая, стоит ли снимать кроссовки (и так сойдет, он же не с улицы), – Гаврила скрылся в кухне.

Сидел, покачивая ногой, на подоконнике – не иначе изображая из себя часовой механизм, как непреложный элемент игры, в которую их втравила бабка. Это мерное, завораживающее покачивание мешало сосредоточиться, расположить события уходящего дня в единственно правильной последовательности; вернее, не в последовательности – а так, как это представлялось ему самому.

Излагая голые факты, он старался не сбиться, не выдать себя упавшим голосом – но всякий раз, когда ему удавалось отвести глаза, отвлечься от неумолимого, неумолчного маятника, Гаврила смотрел не на него, а куда-то в сторону: то в стену, то в окно.

Наконец, уже отчаявшись поймать рассеянно-спасительную усмешку, выдавил из себя:

– Как думаешь, она меня прокляла? – И попытался улыбнуться, снять, обесценить это нелепое, в высшей степени идиотское предположение: бабка его любила, растила, воспитывала, гуляла с ним по пустырю. Чтобы – что? Чтобы в конце концов проклясть?!

И теперь ждал, что маятник высшей справедливости (по какой-то непонятной причине воплотившейся в Гавриле) качнется в его сторону – и все, что он сам себе нагородил, исчезнет; упадет, как гнилой забор, как тогда, на даче: однажды проснулся, вышел на крыльцо, а забора нет – только лес, тишина, ясный утренний мир, в котором, погоревав о бабке, можно вернуться к главному: к тому, что давно хотелось обсудить, но как-то все не решался, – к «Повелителю вещей».

«Ну давай, давай, – он торопил, – обдай меня презрением, ты же умеешь. Скривись, наморщи нос. Скажи: А тебе не приходит в голову?.. А дальше – хоть про парк, где то ли был, то ли не был крематорий. Хоть про эту, как ее, отравленную кровь…»

Между тем изнутри, из глубины подымалась злость, подкатывала к горлу: «Гад, чего он ждет? Тоже мне цаца, видали мы таких… Вот уйду и больше не приду – и сиди, качай себе ногой. У! Сыч», – но не уходил. Сидел как приклеенный.

– Эй! Ты меня слышишь?!

– Слышу. – Оттолкнувшись обеими руками, Гаврила спрыгнул с подоконника. – Мура это. Детский лепет: я сказал, она сказала… А тебе не приходит в голову, что можно спросить?

– Как… Кого спросить? – он опешил. – Говорю же, померла…

Гаврила взял чашку, налил воды из-под крана.

– Хочешь? – протянул не глядя.

– Без фильтра? – он замялся. – Стремно. Трубы… сто лет как проржавели.

Гаврила пожал плечами и выпил до дна, единым махом. Вытер бледные губы.

– Не у нее. У матери.

– Мать-то тут при чем? – От изумления он забыл, что должен сохранять лицо.

– Не скажи… Родители – они мно-ого чего знают. Их порасспросить… – Гаврила отставил чашку и посмотрел на него тем самым взглядом. Долгим – он успел представить себе мать. Так явственно, словно она не там, где он ее оставил, а здесь, наверху. В своем домашнем платье, от которого несет бабкой: чем-то сухим и приторным, смешанным с мочой; будто мать – лиса, запертая в вонючей клетке. Что она вообще может знать?

Отвернулся – потому что вдруг понял, чего он с самого детства добивался: старая ведьма знала тайну, которую не могла (да и не хотела!) открыть его бессмысленной матери; но ему-то, ему, единственному внуку – могла! Распахнуть дверь: на, мол, любуйся! А ведь не распахивала, бродила вокруг да около, отделывалась хитрыми подсказками – ключ от которых держала при себе. Полагалась на его проницательность? Знала, что он упрется как осёл, сложит обрывки воедино и все поймет?

Приходилось признать, что этим запоздалым открытием он обязан Гавриле. Если бы не Гаврилины слова: «А тебе не приходит в голову, что можно спросить?» – сам-то он вряд ли бы допер; по крайней мере, не сейчас…

Скорее, в благодарность, он – словно где-то там, внутри, открылись шлюзы и стала прибывать вода, живая, не из-под крана; словно нет никакого маятника, а есть они, два корабля, готовые пуститься в кругосветное плаванье; стоят бок о бок, мерно покачиваясь, – короче, вздохнул и стал рассказывать о своем самом важном, сокровенном. Каким-то образом связанном с бабкиной запертой на ключ тайной.

Начав издалека. С того дня, когда мать случайно, вовсе не имея этого в виду, открыла перед ним их общее великое прошлое – опозоренное, разложенное на рваных клеенках перед входом в огромное, но ни разу не великое, именуемое дурацким словом: эскака.

Разумеется, он представил все не так: побоялся, что Гаврила поднимет его на смех. Просто рассказал про старика в распахнутом на груди тулупе, который властвовал над довоенными играми, откуда со временем – чуть не ляпнул: проклюнулась, но вспомнил запекшийся бабкин рот, похожий на птичье гнездо, и сказал: возникла его Великая Игра. Для пущего эффекта – чтобы раньше времени не раскрыться перед будущим, чем черт не шутит, компаньоном – он утаил ее название. Оставил на потом. Решив сперва очертить границы замысла, насыщенного хорошо продуманными, строгими правилами: сюда, типа, можно, а сюда – нельзя; такое дозволяется, а на такое наложен запрет; в ту сторону движемся свободно, а туда с оглядкой, – между делом предъявляя перечень вещей и предметов (не весь, всего за раз не охватишь), который будет переходить из рук в руки. На всем протяжении игры.

Здесь, в пустой Гаврилиной кухне, где тебя не отвлекают материнские чашки-ложки, тарелки-кастрюли, его будущая задача казалась ясней и проще: ведь даже такой более-менее схематичный пересказ с пропуском множества деталей подтверждал достигнутое им мастерство.

Роясь в планшете в поисках особо живописных картинок, он ненадолго замолкал – без какой бы то ни было причины. И снова взлетал, расправляя журавлиные крылья, парил в эмпиреях, упуская из виду своего собеседника. Вместо того чтобы за ним следить.

С высоты, где он без зазрения совести пребывал, его сбросил насмешливый ехидный голос:

– Ты думаешь, это всё – из-за вещичек?

Нет, разумеется, он допускал, что по мере погружения в тему у Гаврилы могут возникнуть вопросы: типа, а ты уверен, что твоя игра великая? Или – в его дурацкой поперечной манере: постой, постой, а этот эскака, он – где?

Но чтобы так – уничижительно, с подковыркой, обесценивая основы основ; превращая его величественное здание в жалкую развалюху вроде сарая на даче или чердака, набитого хламом и старьем: «Повелитель вещичек»? – такого бесстыдного коварства он никак не ожидал.

От растерянности не нашелся с ответом. Промямлил:

– Что – всё? – допустив, что Гаврила его попросту не понял.

Наверно, он и сам виноват: увлекся, плохо объяснил, сосредоточился на деталях – не учел, что имеет дело не с опытным гейм-дизайнером, рассекающим суть дела с полуслова, а с дилетантом-новичком.

– Ладно. Пойду, – он сказал примирительно, не желая доводить до ссоры.

– Постой. Кое-что покажу.

Гаврила поднял глаза – те самые, собранные. Ему вспомнились бабкины очки, бабка ими пользовалась, пока вконец не ослепла: бифокальные, состоящие из парных линз; верхними, сдвигая оправу на кончик носа, старая ведьма смотрела вдаль, нижними пялилась в игольное ушко, куда, наслюнив кончик, вдевала упрямую норовистую нитку; когда, отчаявшись справиться, она кричала, звала его на помощь, а он не отвечал – брезговал.

Одними невозмутимыми глазами Гаврила смотрел в свой планшет; другими, ретивыми, – куда-то ему за спину: мучительно хотелось обернуться, глянуть через плечо – вдруг там кто-нибудь стоит.

Из неловкого, сковывающего руки-ноги положения его вывел сам Гаврила (сам ввел, сам же и вызволил): взял планшет (он безропотно отдал), порылся, развернул к нему экраном – выцветшей фоткой мужика, немолодого, мордатого, в серой военной форме:

– Двадцать тысяч на личном счету. Прикинь. Ну, и сколько получится вещей? Никакого места не хватит…

Он хотел сказать: вообще-то смотря в каких деньгах. В наших – пустяки, на приличный планшет и то не хватит. А в тех, как его рубль, не попавший в переплавку: на аверсе солнце, на реверсе – звезда, обрамленная ветками лавра и дуба, символами беспримерной стойкости и наивысшего почета, – в тех, довоенных, – да, наверно не слабо.

– А у этого – десять. По самым скромным подсчетам.

Он смотрит на экран. На экране другой мужик, очкарик-счетовод или, может, бухгалтер, нарукавников только не хватает.

Гаврила выводит еще одну, общую фотографию. Как на доске почета. С именами и фамилиями. Хочется сказать: отстань. Отвяжись со своими мужиками. На хрена мне эти стахановцы!

Но он кивает:

– Ага, интересно.

– Проследить хочу. Всю их гребаную цепочку. От тех, которые подписывали. До этих… – тут Гаврила замолк, словно одеревенел. Потом будто очнулся и говорит: – Дедом клянусь – найду.

Ему сделалось неловко. Словно тот, кого он принял за существо высшего порядка, спалился, выдал себя, встал в один ряд с простейшими, с сетевыми одноклеточными: спасибо-деду-за-победу.

Лишь бы сбить волну разочарования – «Я-то, дурак, повелся», – спросил:

– А дед твой… где воевал?

– Где? – Гаврила шевелит пальцами, будто хлебный мякиш катает. А потом задумчиво так, с оттяжечкой:

– На фронтах Гражданской.

«Ага, – он думает: – Вот только за кого? За белых или за красных?.. Глядя на внука, сразу-то и не скажешь…» Мысль странная, явившаяся ниоткуда.

Хорошо, что Гаврила его не слышит. Смотрит в окно – выше и дальше зеленых облаков, чье скопление называется парк Победы. Словно идет по этим купам-облакам – ступает босыми ногами. Без тапок.

Стесняясь своей глупой мысли, он думает: «Тапки ему, что ли, подарить?»

Пока он раздумывает про тапки, Гаврила начинает рассказывать. О своем деде, вроде бы со стороны отца, за которым пришли и увели. А бабку отправили в Алжир (он морщится, пользуясь тем, что Гаврила на него не смотрит: «Ну какой такой Алжир, сказал бы еще – Зимбабве!»); о родителях, крутых и упертых, – могли бы жить в свое удовольствие: путешествовать, кататься по заграницам, – а они нет, купили эту квартиру; не для себя – сами-то переезжать не планируют:

– Мать, – Гаврила оборачивается, – мне кажется, хочет обратно в Ленинград. Это отец твердит: в Сибири родился, здесь и умру. А мать с ним соглашается. Она всегда соглашается… Мой отец давно решил. Восстановить справедливость. Вернуть украденное. Квартиру рядом с Московскими воротами, где его предки жили до революции. Оказалось, того дома больше нет – до войны снесли, новый построили…

Он думает обиженно: «Построили – не построили. Мало ли было развалюх. Разве я за этим к нему пришел? Это не у него – у меня бабка умерла. Мог бы пожалеть, посочувствовать. А ему никакого дела… Раз так, мне тоже никакого».

По крайней мере – до этих странных мужиков с фотографий, героев-стахановцев, о которых, напряженно морща лоб, рассказывает Гаврила. На их личных счетах накопилась чертова туча денег. У кого пять, у кого десять тысяч, а у кого и двадцать. Ну и при чем здесь, он думает, Гаврилин дед?.. Мало ли кто сколько зарабатывает. Вон папаша его – тоже, прямо скажем, не бедный. На квартиру заработал.

«Всё, хватит, надо идти, проверить, как она там. Одна, с бабкой».

Но напор голоса таков, что не уйдешь.

Он то садился на табуретку (чувствуя себя так, будто не сидит, а ходит: от стены к стене, из угла в угол), то снова вставал – чтобы размять деревенеющие кости, сделать несколько шагов (чувствуя себя так, будто не ходит, а сидит – замерев).

Бездоказательная сумятица слов, которую вылил на него Гаврила, порождает ответную сумятицу: мало ему бабки, попутавшей берега, – нате вам этот – неуловимый мститель, внук неведомого деда; Чингачгук – Большой Змей, вождь племени, вставший на тропу войны.

Бабка – что, бабка, при всей ее хитрости, тупая, непрошаренная; а этот (он думал) будет рыть, как крот, пока все не раскопает. Тут своя хитрая игра, куда Гаврила завлек его обманом, где он не бог, не повелитель, а рисованная фигурка, пикча на мониторе, виртуальный объект, которым можно управлять с помощью джойстика, давить на кнопки – как сейчас, когда он, вернувшись к себе, не пошел проверить, как там мать, а положил планшет перед собой и открыл.

Там, наверху, он был уверен: это про деньги. Сейчас, когда, пройдя по ссылке, прочел своими глазами: пять тысяч, десять, двадцать…

«Не, ну блин!» Хотел закрыть; но не тут-то было: оптический джойстик не дремал – втолкнул и запер его в замкнутом пространстве, где в глаза лезут всякие (он брезгливо морщится) вещи и предметы: одеколон, каким эти, здесь сказано, «исполнители», мылись до пояса – а запах все равно оставался (он поднес к носу ладонь, с которой только что, буквально час назад, смыл кровавый сгусток – пахло душным, цветочным: материным мылом); рабочая униформа: краги, картуз; длинный кожаный фартук – ниже колен, чтобы не забрызгиваться, чтобы жене (ну да, жене этого, в круглых очочках) не каждый день стирать; он делает над собой усилие и читает дальше: чемодан немецких самозарядных вальтеров – пистолеты-слабаки не выносят беспрерывной пальбы, нагреваются: приходится часто их менять.

Наконец, главные неодушевленные предметы. Нет, не деньги. Тела или трупы.

«Чем это так воняет?..» – Он вертит головой, принюхиваясь, пытаясь уловить источник неприятного запаха: с кухни или из прихожей? Надо открыть окно – там, внизу, зеленеют купы деревьев-облаков, по которым приспособился ходить его новый приятель, повелевающий всеми вышеперечисленными вещами. «А я? – он думает. – Если бы заполучил такой джойстик, смог бы по ним ходить?»

Хочется выйти на балкон и проверить; разумеется, умозрительно, на уровне ощущений, таких же острых, как это само собой возникшее желание, которое он в себе подавляет, испугавшись, что Гаврила его желанием воспользуется. Прикажет: давай, не бойся, шагай.

Словно приказ уже получен, он встает и делает шаг – только не к окну, а к двери; выходит из комнаты, ступая не по дурацким облакам, а по надежному, составленному из паркетных плашек полу (все до единой плашки ему знакомы – ни одна не подведет); не дожидаясь лифта, спускается по лестнице, прижимая к груди планшет, гадая: это он сам идет или по приказу, отданному вездесущим Гаврилой? Злясь: «Валенок сибирский! С такого станется. Так бы и убил!» – не всерьез, а в сердцах, уже смирившись с тем, что Гаврила умудрился втянуть его в свою игру, в которую поодиночке не сыграешь.

«Ну что ж, – он думает, – игра так игра».

Перейдя проезжую часть, отделяющую дом от парка Победы, садится на асфальт. Вплотную к ограде – лицом к горящим окнам. Металл, к которому он привалился, хранит дневное тепло – он чувствует затылком.

Прежде чем дать окончательное согласие, он, новичок, имеет право требовать форы, преимущества – хотя бы в распределении ролей.

Сейчас, когда он в общих чертах понял правила этой странной игры, ему даже интересно, как аватар его партнера поведет себя в последний момент, когда почувствует у себя на затылке холод вальтера?

Если струсит, запросит пощады – можно переиграть. От и до: от холодной камеры до маленькой темной комнаты, последней по коридору, по которому они пойдут; верней, не они, а их двойники, аватары, у которых нет ни имен, ни фамилий – обязательное условие, на чем он будет настаивать.

Гаврила впереди – босой, в кальсонах и рубахе навыпуск; он сзади – в кожаном, надвинутом на лоб картузе, в длинном, ниже колен фартуке.

А дальше согласно правилам: вальтер, курок, брызги. Отвратительные подробности – его глаза пробегают, не зацикливаясь.

В голове крутится что-то по меньшей мере странное: Я стреляю – и нет справедливости… – Откуда это взялось? Он думает: известно откуда, от матери, – революционные вирши, которые она читала ему вслух возвышенным голосом; за это он ее презирал.

Наконец финал. Ради которого все, собственно говоря, и задумано.

То, что (в реале, не в игре) могло бы стать неодушевленным предметом, отработанным материалом, от которого надо избавиться: увезти куда подальше, сжечь или зарыть в землю, – встает с изгаженного чем-то красным (не кровью, разумеется!) пола; стряхивает с себя опилки (разбухшие, пропитанные тем же красным, – эти якобы кровавые опилки он видит так же явственно, как минутой раньше видел подлинные, из того времени плакаты, развешанные по стенам, – не здесь, в последней комнате, а там, в коридоре; их назначения он не знает, но в статье, которую только что прочел, сказано: висят).

На мгновение выпав в реал, он снова крепко зажмуривается – и уходит в виртуальное пространство, где его партнер по игре встает, неторопливо одевается; балансируя то на одной, то на другой ноге, натягивает солдатские кальсоны, потом, через голову, рубаху. Следует за ним в другую, смежную, комнату, где для них, равноправных игроков, уже накрыт стол. Водка, немудреная закуска – хотя почему, он думает, немудреная! Еще какая мудреная – достойная их журавлиных умов.

Хлопнув рюмку, он спросит: ну как?

Гаврила втянет ноздрями душный вонючий воздух. Если честно, пока не очень. Первое, Гаврила загибает палец, ты забыл связать мне руки. А уж картузик этот твой! То ли дело кожаная шляпа. И еще: далась тебе моя голова! Сколько раз повторять: стреляй в шею. И ствол держи не прямо, а косо: тогда есть вероятность, что пуля выйдет через глаз или через рот. Если стрелять в затылок – брызжет.

Мастерство – дело наживное. Для того они и обсуждают, чтобы заново все повторить: на другой день, на третий, на четвертый – пока не надоест обоим. Как бы то ни было, он искренне благодарен партнеру за то, что открыл эту новую, неизвестную грань давно прошедшей жизни. Которая оснастит добавочным смыслом его будущую великую игру…

От долгого сидения на асфальте затекла шея. Он встает – кряхтя, держась руками за ограду. Такое странное чувство, будто за время игры он успел состариться; будто это не игра, а кусок жизни, огромный, не сопоставимый с тем, который он прожил. Легко догадаться: «Это – проделки аватара», – счетовода, очкарика, бухгалтера без нарукавников, на счету которого никакие не деньги, а то, в чем его, набрав в сухие легкие воздуха, облыжно обвинила бабка. Не сказала, а плюнула: «Ты – убийца людей».

Он отчаянно вертит головой. Несколько круговых движений восстановят кровоток. Потоком горячей крови смоет его однофамильца-очкарика, на счету которого десять тысяч лично расстрелянных.

«Ну да, – он думает, – у меня распространенная фамилия». Не иванов-петров-сидоров, но даже в классе было двое. Училка, пока не привыкла, вечно путала: вызовет одного – встают оба.

Пока он об этом думает, к дому, прямо к его парадной, подъезжает машина, белая, похожая на мар-шрутку. Из нее выходят двое. Третий, водитель, остается в кабине. Двое заносят в дом что-то длинное и плоское. Водитель разворачивается – подает назад.

Теперь машина стоит к нему лицом. Глаза, горящие фары, направлены прямо на него. Водитель выходит, открывает задние дверцы. Оттуда, где он стоит, они похожи на оттопыренные уши. Он отходит в сторону. Со стороны ему хорошо видно: из парадной выносят носилки.

Он сдерживается, чтобы не кинуться им наперерез, не крикнуть: «Оставьте ее! Не смейте! Это не ваше, это – мое!»

Бабка сказала: ты убил. Он думает: «Старая ведьма – не дала ни объяснить, ни оправдаться».

Тяжкий удар дверец приводит его в чувство. Глаза, проводив отъезжающую машину, возвращаются назад – находят Гаврилины окна. Пустые, голые, незанавешенные. Теперь, когда бабки больше нет, он уверен: это неспроста; дело не в безалаберности, свойственной их странному семейству, а в том, что Гаврила за ним следит. «А и черт с ним! – он бросает легкомысленно. – Следит – и пусть следит».

Направляясь к парадной, он нарочно делает вид, будто всё в порядке, – на то, мол, и игра, чтобы следить за ним, как за сильным противником.

Дверной козырек закрывает его от внимательных, устремленных на него сверху глаз. Под защитой козырька он стоит и думает (разумеется, понарошку, в игре, а не в реале): «В крайнем случае можно его убить».

Пахло не густо, но тяжело – словно мамочка оставила после себя букет самых разных запахов. Пока санитары умело и ловко собирали ее в дорогу (связывали на груди руки, заворачивали в старое шерстяное одеяло – поверх простыни), Анна ничего не чувствовала, как если бы у нее отшибло обоняние. Сейчас она бродит по пустой, отдающей слепым материнским шарканьем квартире, пытаясь разложить посмертный букет на отдельные составляющие, чтобы потом, если понадобится, сложить его обратно: запах к запаху. Как цветок к цветку.

Мамочкина смертельная усталость; ее необъяснимая – после стольких лет взаимного отчуждения – привязанность к внуку; отвращение к пище – любой, кроме сухого хлеба; неисчерпаемая злопамятность, обостренное раздражение… Единственное, чем не пахнет, – ключ. Маленький, на длинной замызганной бечевке: ключ от шифоньера, в котором хранятся не только мамочкины носильные вещи, магазинные чеки, разрозненные бусины, тряпки, бумажки, истершиеся на сгибах. Там ее денежные накопления. С учетом размеров блокадной пенсии, которой мамочка с ними не делилась, немалые. Хватит и на похороны, и на все остальное…

Анна испуганно спохватывается: что, если мамочка ее слышит?

Ее охватывает смятение: если мамочка слышит, пусть она себя обнаружит, обозначит границы своего присутствия – докажет, что еще существует. А вдруг ее уже нет?..

В последнее Анне трудно поверить. Она привыкла к тому, что мать – вездесущий соглядатай, от нее не спрячешься, не скроешься. Разве что, она думает, за делами, которые надо срочно переделать. Первое: завесить зеркала – перекрыть зазор, которым пользуются неприкаянные покойники, норовя проникнуть обратно; второе: вымыть пол не только в комнате, а везде, во всей огромной квартире. Анна где-то слышала: когда смерть возвращается, приходит за новой жертвой, она ищет дорогу по свежим, пахнущим покойником следам.

Бельма завешенных зеркал побуждают Анну действовать смелее. Она идет в ванную – набирает в ведро воды. Заполнив подставленную емкость, вода льется через край. Пока не спохватилась, набралось половина ванны. Анна думает: это я виновата, перекрыла слив. Она подхватывает ведро за дужку, поднимает, но не уходит, а стоит и смотрит: вода, бесшумно уходя в трубу, заворачивается против часовой стрелки.

Справившись наконец с собой, Анна возвращается в мамочкину комнату, пошатываясь, как в полусне, не замечая, что расплескивает воду.

Предвкушение привычной работы снижает душевное напряжение. Она надевает перчатки, сдвигает кресло. Средство для мытья пола перебивает дух упрямой старческой плоти, смешанный с застарелым запахом мочи. Водя мокрой тряпкой по плашкам паркета, Анна собирает целую горку хлебных корок – вперемежку с остатками материнской жизни, о назначении которых можно только догадываться (прозрачная, как от сметаны, крышечка; черная резинка, раньше такими перетягивали пакеты с картошкой; обрывок тряпки со следами разжеванной пищи; круглый колпачок от зубной пасты), – шаг за шагом приближаясь к черному кожаному дивану, пустившему мощные корни – сквозь пол, сквозь все этажи – до самого подвала. Теперь его не сдвинешь. Впрочем, Анна и не думает сдвигать.

Она садится на корточки, снимает резиновую перчатку. Пробежав по деревянной основе, пальцы нащупывают что-то жестяное, овальное – подушечки пальцев осязают буквы или цифры, выбитые по металлу. Продвигаясь вперед и вглубь, Анна постукивает ладонью по полу: ищет не то, что прикручено, а то, что спряталось под диваном и лежит.

К ее вящему разочарованию это не ключ, а бифокальные очки, которыми пользовалась мамочка, пока не нажила катаракту на оба глаза.

Редкий случай, когда мамочка не скрывала радости – гордилась, что шагает в ногу со временем: лишний повод противопоставить себя дочери, плетущейся в хвосте. Притом что дочь в очках не нуждается – у нее, в отличие от матери, прекрасное зрение. Стараясь затушевать в памяти обиду, Анна прибегает к проверенному средству – переводит стрелки памяти с обиды на удивление: надо же было так совпасть, что именно в тот день, не раньше и не позже, когда мамочка собралась их опробовать, она включила любимую передачу «В мире животных» и узнала прелюбопытный факт: изобретением этой чудо-оптики человечество обязано маленькой пресноводной рыбке. В Южной Америке ее называют четырехглазкой. Местные жители уверены, что у рыбки четыре глаза: одни смотрят вверх, другие – вниз. Впечатление, разумеется, ложное. Как у всех рыб, у четырехглазки два глаза, разделенных по горизонтали полоской кожи, – этот странный, единственный в своем роде зигзаг эволюции позволяет, плавая по поверхности, внимательно следить за небом, где летают хищные птицы, одновременно не выпуская из виду пищу, которую хитрая рыбка ищет под водой.

Анна задерживает дыхание. Глядя на пыльную, в слежалых клочьях оправу, она решает: оставить или выбросить? Трудно отправить в помойку вещь, которой мамочка придавала такое важное значение.

При мысли о помойке ее слегка подташнивает. Анна сует ненужную оправу в карман халата. Выполаскивает тряпку, наматывает на швабру – моет истово и размеренно, не упуская ни единой плашки, ни пяди пола. Словно это не пол, а пяди родимой земли.

Мысль о земле – дорога, ведущая к похоронам. Завтра она пойдет в похоронную контору. И все, что положено, оплатит.

Теперь, когда Анна дошла до шифоньера, она движется обратно – к креслу, огибая возникающие на пути препятствия: пусть мамочка не думает, что дело в деньгах. Вообще не в материальных соображениях.

Пожалуй, ей даже хочется, чтобы мамочка, нарушив посмертное молчание, обратилась к ней с прямым и честным вопросом. На который она ответит так же честно и прямо. Как на духу. Чтобы в кои-то веки объясниться – и начать заново, с чистого листа, на котором жизнь не оставила ни клякс, ни пятен, ни помарок…

Надежда на исход многолетних мук, едва завязавшись, перерастает в страстное желание. К счастью, у Анны достаточно опыта, чтобы подавить его в себе, вырвать с корнем, как сорняк, избавиться, как от заведомого урода.

Подавленное желание выходит наружу вспышкой ярости, с которой Анна тащит материно кресло. Непомерное усилие отдается острой болью в пояснице: ни вздохнуть, ни разогнуться! – правая рука зажимает очаг боли, левая шарит в воздухе в поисках опоры.

Вспышка боли проходит – как минутой раньше прошла вспышка ярости. Свободной рукой, в другой – швабра, Анна тянет чехол на себя, словно хочет сорвать с материнской жизни последние покровы. Стоит, прижимая к груди матерчатый комок, – не понимая, чем она, собственно говоря, занята, какие следы так тщательно заметает: смерти или жизни, в которой мать беспрестанно ее мучила.

Разоблаченное, лишенное привычного покрова кресло кажется голым – как ненакрашенное лицо. В данном случае не ее, а материно. Базовый перечень похоронных услуг включает обмыв и одевание; гримирование – услуга дополнительная, требующая доплаты. Но Анна, конечно же, доплатит, не воспользуется случаем, не станет вымещать ни своих детских страхов, ни (да, представь себе, мамочка!) загубленной жизни.

Сейчас, когда покровы умолчания сорваны, Анна не боится встречных вопросов; если мать спросит: «Ну и чем же я ее загубила?» У нее готов зеркальный ответ: «Подумай. Догадайся сама».

Если мать не хочет признать своей вины, у дочери хватит твердости, чтобы свернуть эту вонючую тряпку – и выкинуть, как шелудивого щенка.

Анна разжимает пальцы. Замерев на мгновение, чехол падает на пол – бессильно, но не бесшумно. В его покорном падении улавливается посторонний звук. Анна нагибается, шарит в матерчатых складках. Рука нащупывает что-то плоское, завернутое в целлофановый пакетик.

Ей совсем не обязательно его разворачивать. Она и так знает, что там, внутри.

Боль, кравшаяся за ним по пятам, пока он, зажав под мышкой планшет, поднимался по лестнице, разрешилась прицельным выстрелом в голову. Он остановился, гримасничая, шумно втягивая воздух; не зная, как с этим совладать, стал тереть затылок. Не ожидая столь энергичного отпора, боль разжала хватку и обратилась в подобие стерженька, застрявшего где-то в глубине, в черепной коробке, – он выдохнул: с этим уже можно жить.

Плохо то, что жить совсем не хотелось. Ужинать, сидеть за столом – мать наверняка начнет прикапываться, полезет с вопросами: где был, когда пришел? Ты застал бабушку? Бабушка ничего не говорила?

Заранее держа обиду на мать, он думал: «Губу раскатала, все ей расскажи».

Мать, гремя ведром, ходила мимо его двери; шаркала шваброй; то включала, то выключала воду; прислушиваясь к шуму струи, он пытался понять: открыла или не открыла? Имея в виду огромный створчатый шкаф, в котором бабка хранила свои деньги. Всякий раз, когда мать проходила мимо, он чувствовал холод под ложечкой, похожий на разыгравшийся аппетит.

Ужасно хотелось есть. Все равно что – лишь бы погорячее: котлеты – прямо с плиты, со сковородки; картошку, пропитанную еще шкворчащим, раскаленным маслом.

Он подкрался к двери на цыпочках и выглянул в коридор в надежде, что мать про него вспомнит, пожалеет; скажет: пойдем поужинаем.

Ужином не пахло.

Растравляя обиду, подумал: «При бабке все небось бы бросила, бабка так бы на нее рявкнула!» – сейчас, вспоминая бабку, он видел ее не слабой, больной, обессиленной, а единственной заступницей, при которой мать не смела морить его голодом, и все яснее осознавая, чего лишился с бабкиной смертью: за бабкой как за каменной стеной.

– Да что она там – ведьма старая! – Выходя из комнаты, нарочно хлопнул дверью, одновременно убедившись, что титул, принадлежащий бабке, к матери не приклеивается. – И черт с ней! Сам сварю. Или лучше пожарю. Жареные макароны вкуснее…

Пошарив в кухонном шкафчике, обнаружил непочатую пачку, на которой значилось время варки: десять минут. А жарить? Видимо, дольше.

Поставил сковородку на огонь – плеснул из бутылки подсолнечного масла, наломал на мелкие кусочки (целые в сковородку не влезут), добавил щепотку соли. Вооружился деревянной лопаткой и приготовился мешать.

Между тем творилось что-то неладное. Макароны, которые должны мягчеть и набухать, наоборот, коричневели. Он подумал, что не угадал с огнем: слишком сильный, надо убавить, – подкрутил горелку и снова стал шевелить и помешивать, стараясь не обращать внимания на запах гари, заволакивающий кухню.

Тукаясь друг о дружку, коричневатые обломки издавали сухие, трескучие, несъедобные звуки. Он схватился за бутылку, и долил масла (в кипящем-то масле сварятся), и прибавил огня. Против его ожиданий противный треск только усилился – он решил, что надо долить воды. Лучше не сырой, а кипяченой. Из чайника. Поднял чайник за дужку, наклонил над сковородкой… что-то вспыхнуло, заплясало, разлетелось огненными брызгами. Он успел крикнуть: «Мама!» – и отпрянуть.

Но и так, сквозь прижмуренные веки, видел облако огня; оно разрасталось вверх и вширь, уже зарясь на беззащитную занавеску, – и наверняка бы ее пожрало, если бы не мать.

Глядя, как она голой рукой, решительно и ловко, бросает обезумевшую сковороду в мойку, он ею гордился. Но недолго, пока мать все не испортила, начала квохтать:

– Ах, да что ты, да как ты…

Он буркнул:

– Нормально, – и ушел к себе, оставив ее разбираться с последствиями своей неудачи, в которой, уж если на то пошло, он нисколько не виноват – виновата она сама. Не приготовила ужин.

Теперь, когда первый испуг прошел, он чувствует жжение на щеках: «Ну, сейчас начнет нудить, попрекать загубленной сковородкой; будто сковородка важнее человека…» – не признаваясь себе, что имеет в виду не сковородку, а деньги, которые он украл у бабки, подменил на резаную бумагу.

Жжение не проходит – уже не только щеки, но и лоб; он ощупывает лицо, пытаясь определить масштабы разрушений, наверняка останутся отметины, как рубцы от прыщей: столько лет страдал, пока не избавился. А все потому, что давил и чесал.

«Только не чесать» – приказание из тех, которые легче отдать, чем исполнить. На всякий случай он заводит руки за спину, сцепляет в замок.

Сидит, затаившись в темноте, как в крепости, даже чувствуя каменные своды, низкие, давящие на голову. Тупая боль возвращается – будто снова тюкнули по затылку. Есть проверенное средство. Он торопливо раздевается, залезает под одеяло и дает волю рукам.

Волны, накатывая волна за волной, охаживают его одинокий берег, размывая контуры крепости, возведенной его стыдом и страхом из горячего, податливого песка; крепость дрожит и расплывается. Он плывет короткими энергичными саженками, держа курс на маяк, вспыхивающий где-то там, в отдалении. Оттягивая восхитительный, острый, уже подступающий миг, когда крепостные стены рухнут… Прежде чем этот миг наступит, он замирает на мгновение – оборачивается, смотрит в сторону берега и видит женское лицо. Это тем более удивительно, что раньше, уходя в открытое море, он видел женщин во всех воображаемых подробностях, кроме лиц.

Спустя год, когда первая череда его мытарств завершилась, он уверил себя, что именно тогда – впервые и с убедительной ясностью – увидел лицо своей будущей жены.

За эти три дня, которые ее мать, став неодушевленной вещью, провела в руках санитаров, Анна успела сделать все, что необходимо и полагается. Оформила похоронные документы – в ожидании обещанной компенсации они лежат в прозрачной папке, там же, где и чеки. Выяснила вопрос с захоронением: оказалось, что в отсутствие родственной могилы урну с прахом можно поместить в колумбарий. Женщина-служащая ей все объяснила: оплáтите, когда приедете забирать урну, до сорока дней прах хранится бесплатно; потом вздохнула и добавила: «К вам это, разумеется, не относится. А я уж тут насмотрелась, не поверите, какие бывают родственники – сожгут бабушку, и ищи их свищи». – «Боже мой! – Анна ахнула. – И что же?..» – «С прахом? Не беспокойтесь, на земле не оставят. Через год оформят как невостребованный, в общей могиле захоронят. Для этого выделено специальное место, называется “Поле памяти”».

Укоризненно покачав головой в осуждение безответственных родственников, Анна вышла из похоронной конторы и отправилась на вещевой рынок за новым платьем (церковная женщина, к чьим словам Анна в эти дни прислушивается, настоятельно советовала облачать новопреставленных во все новое – совет как нельзя к месту: ведь если не считать пары ночнушек и халата, все мамочкины вещи заперты в шкафу).

Бродя между корпусов Апраксина двора, Анна изумлялась тому, что за прошедшие двадцать лет здесь ничего не изменилось: те же девицы на цветных плакатах; те же зазывные надписи, приглашающие на распродажи; тот же битый, весь в рытвинах асфальт; те же самые покупатели. Словно открыв невидимую дверь, она вошла в свое тревожное прошлое. Но сейчас оно казалось уютным, безопасным. Здесь и она сама, и ее мысли были кстати — когда, перебирая штапельные платья, прикидывая их размеры на глазок, она искала что-нибудь нарядное, «на выход», и в то же время не маркое, лучше в мелкий цветочек, которое мамочка, где бы она потом ни оказалась, сможет надевать «на каждый день».

Передавая узелок санитару, Анна договорилась с ним о дополнительных услугах, кстати сказать, вставших ей в копеечку, – если бы не ожидаемый приезд родственников, она бы еще подумала, стóит оно того или не стóит; конечно, стóит: кто их, этих новоявленных родственников, знает; вслух, может, и не скажут, а про себя осудят, оговорят.

Домой она возвращается с приятной мыслью: все, что сделано, – сделано хорошо и правильно. Не хуже, чем у людей.

Теперь пришло время для звонка. Боясь нарваться на грубость, Анна, сколько могла, его оттягивала, на всякий случай даже заготовила подходящую фразу: «О дате похорон будет объявлено дополнительно», – которой, если что-то пойдет не так, можно закончить разговор. И больше не звонить.

Чтобы покончить с неприятным (от чего зависят все дальнейшие приготовления: лишние спальные места; поминальный стол: одно дело – если сядут по-домашнему, с Павликом, другое – с москвичами, наверняка привыкли жить на широкую ногу, тут простым обедом не обойдешься, хочешь не хочешь, придется разориться на твердокопченую колбасу или даже икру), Анна снимает телефонную трубку. Набирает московский номер: восьмерка, код города…

Убедившись, что любезный жилец, к которому она обращалась за помощью, ничего не перепутал, – на другом конце провода не чужие люди, а мамочкина племянница, о существовании которой Анна до этой минуты не подозревала, – торопливо очерчивает ситуацию. На всякий случай добавляет, что звонит не от себя, а выполняя волю покойной. И замолкает: ждет, какая последует реакция.

Самая сочувственная. Двоюродная сестра (кстати сказать, тезка ее покойной матери) заверяет Анну в том, что непременно приедет, собственно, давно хотела приехать, чтобы наконец познакомиться, – жаль, что по такому горькому поводу; ее мать, Аннина родная тетка, умершая прошлой зимой, много ей рассказывала, – даже не верится, что все это было; было, и быльем поросло; и что она рада, да просто счастлива, что ленинградская сестра нашлась и позвонила…

В продолжение долгого разговора Анна украдкой поглядывает на часы – с беспокойной мыслью о счете, который за это ей придет. И в результате остается в недоумении, так и не выяснив, одна ли сестра приедет или, например, с мужем: от этого зависят не только спальные места, но и количество спиртного, которое надо купить.

Как бы то ни было, к исходу следующего дня у нее все готово. Остаются сущие мелочи вроде овощных салатов – салаты она нарежет накануне, а заправлять не будет: заправит день в день.

В ожидании вновь обретаемых родственников Анна бродит по квартире с тряпкой – стирает несуществующую пыль. Словно чистота, которую она им предъявит, должна облегчить запоздалое знакомство и все, что за ним последует, – эти тревожные мысли Анна гонит, убеждая себя, что все плохое уже случилось, притом давно, еще до ее рождения: разве не об этом говорила двоюродная сестра?.. Вернее, незнакомая женщина, назвавшаяся ее сестрой.

Чем ближе день похорон, тем тревожнее. Теперь, когда, выйдя за чем-нибудь в прихожую, Анна смотрит на гладкую эбонитовую телефонную жабу, ей кажется, что, позвонив в Москву, она допустила ошибку – непоправимую. Впору набирать семизначный номер заново и что-нибудь выдумывать, лишь бы все отменить.

И хотя Анна не хуже лупоглазой жабы понимает, что ничего отменить нельзя, она – точно утопающий за соломинку – хватается за то, что московские родственники не знают ленинградского адреса: в разговоре она выпустила это важное обстоятельство из виду, забыла продиктовать.

Эта спасительная мысль так в ней укореняется, что в самый день похорон, когда, проснувшись от долгого звонка, Анна – вслепую, со сна – нашаривает тапочки, ей представляется не московская гостья, а говорливая соседка, толстуха из квартиры напротив, которая звонит ни свет ни заря: под предлогом выразить сочувствие сует любопытный нос в чужие дела.

Анна думает: «Может, не открывать… Постоит и уйдет». Но, зная соседку, верит в это с трудом: «Никуда она не уйдет, будет названивать. Еще и Павлика разбудит, и так он, бедный, не высыпается…»

И только когда незнакомая женщина, громко всхлипнув, раскрывает объятия – лишь тогда Анна понимает, что перед ней не докучливая соседка, а родная, в смысле двоюродная, сестра. Сестры целуются – неловко, на пороге, касаются друг дружку горячими щеками: Анна чувствует, как ледок настороженности тает в ее истерзанной душе.

С облегчением, словно сбросив с плеч тяжелый мешок, она начинает предлагать дорогой гостье то одно, то другое: чай, кофе или умыться с дороги; или не умыться, а принять душ. Та от всего предложенного отказывается и просит проводить ее в комнату.

Еще не решив для себя, как ей следует обращаться к сестре: полным именем или по-домашнему, на «вы» или на «ты», Анна выбирает обезличенную фразу: «Сюда, сюда… Здесь, я думаю, будет удобно». Показывая дорогу, она идет впереди. Дабы избежать неловкости – вполоборота к сестре. Левый глаз, обращенный на сестру, гостеприимно улыбается, в то время как правый наливается подозрением: Анна успевает поймать внимательный, из-под бровей, взгляд, которым, точно острием хорошо отточенного карандаша, ее московская сестра обводит стены коридора, а потом и гостиной, куда они вошли после некоторой заминки в дверях.

Замыкая невидимую окружность, взгляд останавливается на ангеле – всплеснув руками, гостья восклицает радостно:

– Боже мой! Даже не верится! Неужто цел…

Удивившись такому повороту событий, Анна растерянно кивает, не понимая, чем эта радость объясняется: не тайным ли желанием забрать себе дорогую вещь, присвоить? На правах ближайшей родни.

Чтобы раз и навсегда пресечь подобного рода поползновения, она – чувствуя льдистую корочку, которой все, едва оттаявшее, снова затягивается, – роняет сухо и коротко:

– Располагайтесь. Чистое полотенце в ванной.

Казалось бы, мимолетность, ерунда – было и прошло, как утренняя гроза, о которой городские жители, озабоченные неотложными делами, уже к полу-дню и не вспомнят, – но тревога не только не исчезает, а, напротив, собираясь густыми хлопьями, выпадает на дно ее души как створожившееся молоко.

Гостья, видно, тоже что-то почувствовала. Во всяком случае, разговоры, которые они вели в эти первые часы знакомства, не касались ничего сколь-нибудь важного, вертелись вокруг ближайших неотложных дел: сестра спрашивала, далеко ли от дома до морга, а потом до крематория; и как туда добираться – на такси или на общественном транспорте; и если на такси, не позвонить ли заранее, сейчас?

Сама Анна на такие лишние траты идти не собиралась, но когда сестра сказала, что за такси она заплатит, пожала плечами в знак согласия и перевела разговор. Поинтересовавшись, как там у них погода, в Москве?

Пока сестра долго и обстоятельно отвечала, Анна – делая вид, что внимательно ее слушает, улучала моменты, когда та выходит из-за стола: подлить себе в чашку кипятку или глянуть в окно, не иначе сравнивала нашу петербургскую погоду с московской, – дивилась ее отвислым брюкам с висящей чуть не до колен мотней. Нет, Анна не осуждала, хотя, между нами говоря, женщинам их возраста такие вульгарные вещи не пристали. Но когда сестра, извинившись, отправилась в ванную, Анна не преминула этим воспользоваться: сбегала за подарочным пакетом (ну, тем, нарядным, с золотом) и поставила его под вешалку – как образец собственного безупречного вкуса.

Тревогам, обуревающим Анну, пособничало и поведение сына: с самого первого момента, как только Павлик вышел в кухню, между ним и теткой возникло если не притяжение, то, во всяком случае, молчаливое взаимопонимание. Анна примечала короткие быстрые взгляды, какими они обмениваются, словно сверяют внутренние часы.

Через час, когда они – все вместе, втроем – вышли наконец на улицу, стояли у парадной в ожидании такси, которое отчего-то запаздывало (еще вчера Анна дергала бы Павлика, чтобы звонил в таксопарк и выяснял, – сама она диспетчеров побаивалась), сестра, поймав ее беспокойный взгляд, сказала: не волнуйся, никуда не денется, приедет, – таким уверенным голосом, что Анна вмиг успокоилась; и потом, уже в машине, вместо того чтобы думать о матери (волноваться: хорошо ли мамочка будет выглядеть в гробу), все косилась на сестру, представляя, как та отчитала бы растяпу-диспетчера. Твердость, которую она чувствовала в сестре, придавала ей сил – и, кажется, не только ей, но и Павлику, за чье душевное состояние Анна, конечно же, тревожилась, но уже не так, как накануне, когда она была одна, без сестры.

Вопреки ее тревожным ожиданиям, в морге все прошло гладко. Пока Анна, боясь невовремя разрыдаться и все испортить, держалась в сторонке, сестра, взяв дело (и папку с документами) в свои руки, коротко переговорила с санитаром. И, заметив, как у того изменился взгляд – из строгого стал услужливым, – Анна вдруг подумала, что у мамочки и ее племянницы совпадают не только имена, но и что-то в привычках и характерах, что не может не влиять на судьбу.

Это открытие ее поразило, вызвав бурю самых противоречивых эмоций: от дочерней горечи и обиды – «Не я, а она подходит в дочери» – до мелькающего где-то на периферии, на краешке сознания подозрения, что кремацией ничего не закончится, а только начнется.

Впрочем, буря, поднявшаяся в Анниной душе вскоре улеглась – чему немало способствовала торжественно-сдержанная речь, с которой, сверяясь с бумажкой, обращается к собравшимся женщина-распорядительница в черном траурном костюме; говоря о многочисленных трудностях, выпавших на долю старшего поколения, она упоминает войну и блокаду, особо отметив, что та, с кем мы сегодня прощаемся, прошла свой долгий жизненный путь достойно, – Анна слушает и думает: мамочке бы это понравилось.

В завершение речи распорядительница говорит: «Теперь родные и близкие могут подойти и попрощаться».

Когда Анна на удивление спокойно, без внутреннего содрогания смотрит мамочке в лицо – мать отвечает ей таким же спокойствием. Глаза закрыты; грим, наложенный толстым слоем, разгладил мамочкины черты, стер все то, что Анна прочла, когда, обмирая от горя и страха, стояла – одна – перед материнским креслом, не в силах протянуть руку, чтобы своей, дочерней, рукой закрыть эти выпученные, вылезшие из орбит глаза. Словно узревшие что-то, с чем нельзя, невозможно жить дальше – только умереть. С усмешкой презрения на губах.

Темная помада усмешку скрадывает – глядя на материны губы, Анна вспоминает докторшу из женской консультации, объявившую ей о беременности; разница в том, что те, похожие на маленьких гусениц, шевелились, а эти лежат смирно.

Сквозь пелену подступающих слез она смотрит и видит: мать (во плоти, но не своей, ненавистной и родной, а чужой – нарисованной, разукрашенной, с лицом, похожим на старческую маску, которую Анна видела в зеркале, когда неумелой робкой рукой накладывала на себя грим) покоится, сложив руки на груди, словно смирившись с тем, с чем она, осиротевшая дочь, до конца жизни не смирится. И в этом мамочка охотно ее поддержит – сделает своей заложницей: как в детстве, когда наполняла ее существование туманными подробностями, отголосками чьих-то призрачных жизней…

Погруженная в тягостные мысли, Анна не замечает, что гроб уже закрыли – отделив ее от той, кого она привыкла считать своей мучительницей. Но сейчас ей представляется, будто не мамочка, а она осталась там, под крышкой, в кромешной тьме одиночества; и это над нею смыкаются ледяные створки, образуя гладкую поверхность, пустую, как прогалина в лесу…

Сестра берет ее под руку и выводит из траурного зала.

Не решаясь прекословить, Анна выходит в сиротский мир. И только здесь, глядя окрест себя невидящими, ослепшими от непролитых слез глазами, окончательно и бесповоротно осознает: той, кого она называла мамочкой, больше нет.

Это всепроникающее осознание спирает дыхание – отделяет ее от сына: сейчас Анна смотрит на него не как на побег, а как на плевел, засоривший чистое поле рода-племени, к которому они, только они, мать и дочь, принадлежат.

Ее захлестывает раздражение. Такое дикое, что Анна пугается. Сделав вид, будто раскашлялась, она торопится выбить это из себя, выкашлять из грудной клетки, как мокроту, – выкашлять и проглотить.

Механизм дыхания запущен заново: вдох-выдох, вдох-выдох – привычный порядок вещей восстанавливается. На то и привычка, чтобы взять свое.

И хотя двойной разрыв (матери – от нее, ее – от сына) все так же кровоточит, Анна надеется заклеить его прочным, испытанным пластырем – чередой дел, которые за нее никто не переделает: не перемоет рюмки и стаканы; не заправит салаты. Вчера, планируя застолье, она представляла, как они – вдвоем с Павликом – расположатся в кухне. Приездом двоюродной сестры этот план нарушен: ради московской гостьи поминальный стол придется накрывать в комнате…

Садясь в такси на заднее сиденье, Анна думает упрямо: «Ничего не нарушен. Как хотела, так и сделаю. Накрою в кухне».

А все-таки хорошо, что сестра приехала. Сегодня ей было бы трудно остаться с сыном наедине.

Утром, еще не проснувшись, он слушал голоса – возникнув между сном и явью, голоса доносились с кухни: один материн… другой – со сна ему представилось – бабкин; он замер от нахлынувшей откуда не ждали радости. Ведьма старая жива… Прежде чем продрать глаза окончательно, шевельнул пальцем, выделяя последние, застрявшие в оперативной памяти файлы: доска почета с фотографиями этих, стахановцев, среди которых его однофамилец, счетовод-бухгалтер в круглых очочках; и следом, будто одно вытекает из другого, бабкино пучеглазое лицо, перекошенное, с запавшим в бессильной ярости ртом – гримаса гнева. Теперь, когда выяснилось, что все сон и неправда, их легко и просто уничтожить. Одним движением пальца – стереть.

Открыл глаза и понял: стереть не получится. Память зависла капитально. Откинул одеяло, тяжелое, влажное от пота. Сел рывком. Босыми ногами, забыв надеть тапочки, шагнул в наступающий день, составленный из темных, обуревавших его накануне страхов.

Ежась и почесываясь на ходу – чесалось везде, особенно под мышками, – поплелся в ванную; дойдя до кухонной двери, нагнулся почесать пятку, подумал: «С кем это она?» И не утерпел – вошел.

Дневной свет, падая из окна, обводил нечетким контуром фигуру незнакомой тетки, которая сидела напротив матери вполоборота к окну, очерчивая и одновременно скрадывая, словно набрасывая на теткино лицо обрывок тени, похожий на обрывок тряпки.

Мать сказала:

– Познакомься. Это тетя Настя, моя двоюродная сестра.

Он потер пяткой о щиколотку и одернул футболку: если не бабка, ему без разницы кто. Буркнул:

– Здрасьте, – и бросил нетерпеливый взгляд на мать. Вчера после позора с макаронами так и ушел к себе без ужина. И теперь ждал, что мать наконец спохватится. Подаст горячий завтрак. Тарелку гречневой каши или хотя бы яйцо.

Мать встает, выходит из-за стола. Но вместо того, чтобы поставить кастрюлю на огонь, идет к окну. Проследив за ней нетерпеливым, голодным взглядом, он видит пустое небо, подернутое полупрозрачной серовато-бледной дымкой.

Глядя косо, через плечо, мать зачем-то добавляет:

– Тетя Настя – бабушкина племянница. Дочка Тонечки, ее родной сестры.

Он подтягивает пижамные штаны. Потирая пяткой о щиколотку, бормочет про себя: «Да, понял я, понял». Хотя на самом деле только запутался: кто тут кому сестра, а кто кому племянница…

Морщась, как от прямого солнца – хотя никакого солнца нет даже близко, – мать задергивает занавеску. Обрывок тени, скрадывавший тетку, соскальзывает. Он смотрит ошарашенно. Моргает, но оно не смаргивается – бабкино живое лицо. То, каким оно было в его детстве, когда они оставались вдвоем, без матери, и бабка, сев за этот кухонный стол, рассказывала. Чего она только не рассказывала! Про голод, из-за которого они с сестрой, одни-одинешеньки, оказались в Ленинграде; говорила: попали из огня да в полымя; про бомбежки и обстрелы. Однажды он спросил: а ты их боялась? Бабка спросила: кого? Он сказал: ну этих, бомбежек. Бабка подумала и ответила: конечно, но только сперва, а потом – нет. Тогда он снова спросил: потому что толстые стены?..

Он уверен, бабка ему ответила; она всегда отвечала – иногда непонятно. Оторвав взгляд от теткиного лица, он вслушивается в себя: «Странно. До этого места помню. А дальше – нет».

Когда он, отчаявшись вспомнить, вернулся назад, в это взрослое утро, бабки уже не было. Старая ведьма. Мелькнула и исчезла. Незнакомая тетка что-то говорила. Он не слушал. Топтался на месте, глотая горькую слюну. «Пришла и ушла. А тогда зачем приходила? Хотела меня простить? Вернулась, узнала, что я вор, – и отвергла…»

Через много лет, вспоминая то раннее утро – утро похоронного дня, – удивляясь силе и глубине своих тогдашних чувств, пытаясь вообразить себе другой, альтернативный сценарий, откуда чьей-то самовластной рукой изъяты все, кроме него и матери, действующие лица; ну пусть не все, а хотя бы эта свалившаяся ему на голову тетка (мать сказала: «Познакомься. Тетя Настя, моя двоюродная сестра»), он заново, хотя и в смазанной, ослабленной форме, переживал великое чувство отверженности, с которым не сравнится никакое другое. Для описания этого подспудного чувства, пронизывающего каждую клеточку его существа, кинокритики, по косточкам разбиравшие его работы, подбирали самые возвышенные выражения: внутренний трагизм, неизбывное одиночество, умение выйти за пределы собственного «я» – короче, ходили вокруг да около, вместо того чтобы назвать тем, чем оно виделось ему: отчужденностью от истории – собственного рода, семьи, страны.

Всякий раз по завершении очередного великого проекта он, уйдя в себя – как иные уходят в запой, – благодарил безжалостную судьбу: если бы не тот похоронный день, обрубивший его живые корни и подвесивший в безвоздушном пространстве потерянных смыслов, никогда бы ему не стать тем, кем он с течением времени стал. Когда, очистив память от мелочей, от их густого, непомерно разросшегося подлеска, от хаотического переплетения вещей, из коих, собственно говоря, и состоит всякая живая обыденность, он (внук прóклятого Богом и людьми деда, а с другой стороны – своей родной, гордой, несмиренной бабки) наконец осознал, понял, догадался, что черпает из этого источника – ядовитого и одновременно целительного, как сама российская жизнь, в которой многое – да что там, всё! – зависит от дозы этого яда, попадающего в кровь.

Он, птенец, выпавший из гнезда истории, – а говоря его личными, тайными словами, маленький кровавый сгусток, который бабка изблевала ему же на руку, – как никто другой знает природу этого яда, что и лечит, и калечит. Вот почему, переезжая из страны в страну и ни в одной не находя надежного пристанища, он, оглядывая свою новую очередную комнату, всякий раз начинает с того, что ставит на письменный стол бабкину молодую, еще довоенную «фотку» (слово, которое он перенял у первой и единственной, к несчастью, рано умершей жены) – разумеется, воображаемую; и в то же время – быть может, для равновесия – держит при себе старую советскую монету, серебряный рубль выпуска 1921 года, носит его на шее, на длинной кожаной тесемке. Как иные нательный крест.

Иногда – правда, теперь все реже и реже – снимает и рассматривает. Словно надеется определить нынешнюю аукционную цену.

В результате он так и не позавтракал. Голод обострил обоняние. В такси, по дороге в крематорий он, опасаясь смотреть на тетку (ждал с ее стороны еще какого-нибудь подвоха и, встречаясь с нею глазами, свои, настороженные, отводил), отвлекал себя тем, что старался разложить общий запах на отдельные составляющие. От водителя, здорового мужика лет пятидесяти, тянуло тяжелым мужским одеколоном; от тетки – какими-то приторными духами; от матери – он нарочно вытянул шею и принюхался – ничем. Будто ее нет.

Когда вошли в траурный зал, он, втянув обеими ноздрями стоячий воздух, вспомнил бледные, будто вымоченные в каком-то химическом растворе руки санитара (которому тетка передавала что-то, завернутое в бумажку) – в морге он не подходил к гробу, смотрел издалека. Теперь – хочешь не хочешь – пришлось.

Подошел, ожидая увидеть гримасу гнева, закосневшую в посмертном упорстве, – а увидел чужое, не бабкино лицо. Глядя на раскрашенную маску, он не чувствовал ни раскаяния, ни родства. Напряженно роясь в памяти, нашел для этой маски подходящее слово: средне-старушечья – обезличенная, приведенная к общему посмертному знаменателю.

Стоило ему так подумать, как из-под раскрашенной маски проступили знакомые черты. Любопытный нос – при жизни бабка имела привычку поводить своим острым носом, вечно что-то разнюхивала – сейчас еще больше заострился, стал похож на клюв. Птичьему образу вторили густые не по возрасту брови – приподнятые с уголков, они походили на маленькие крылья, словно бабка только и ждет, когда все уйдут, оставят ее в покое, чтобы махнуть бровями и улететь.

Пока местная бабель, одетая в черное, что-то балабонила, он, пропуская мимо ушей ее унылую невнятицу, следил за бабкиным лицом; ждал: а вдруг подаст ему знак – незаметный для других, понятный ему одному; мало ли, приоткроет один глаз и подмигнет: типа, тут я, тут, никуда от тебя не делась, – и под напором этих пустых ожиданий едва не заплакал, осознав, что никто никому не подмигнет: ни бабка, ни он сам – никто; все исчезнет, сгорит, рассыплется жарким пеплом (если бы не этот огонь – о котором он старался не думать, но все равно думал, – можно было бы сказать, что бабка, хитрая бестия, спрятала концы в воду).

Когда над гробом сомкнулись створки, он, впервые оглянувшись на мать, поймал в ее лице фальшивое выражение (этим она и отличается от бабки) и отчужденно подумал: только делает вид, что горюет, сама небось рада, что избавилась от обузы; и потом, в такси, сидя рядом с нею на заднем сиденье, чувствовал острую злость, граничащую с яростью.

На обустройство этой границы, разделяющей их с матерью, он потратил все первые послепохоронные часы – каждым жестом, каждым процеженным сквозь зубы словом давая ей понять, что он этой фальши не забудет. Когда мать (еще в такси) пожаловалась на сердце, демонстративно отвернулся – сделал вид, что его не касается. Тетка – та всполошилась, стала рыться в сумочке; сказала: только не глотай, рассасывай. Мать кивнула, но все равно проглотила. Из чего он сделал вывод, что не так уж у нее и болит.

Позже, уже дома, он вменил ей в вину и богато накрытый стол – ноет, что денег нет, а стоило бабке умереть, икры, видите ли, купила, – и то, с каким усердием она готова следовать бессмысленным ритуалам вроде рюмки водки, накрытой ломтиком хлебом. Не найдя ничего лучшего, погуглил и мстительно объявил, что рюмки недостаточно – нужна фотография; что значит – нету? Найди.

Мать окинула его пустым невидящим взглядом. Если бы не румянец в полщеки, который она попыталась скрыть, стереть подолом фартука, он ни за что бы не догадался, что выстрел угодил точно в цель. Но теперь, обнаружив слабость в ее глухой обороне, пользовался малейшим удобным поводом, чтобы вывести ее из себя: то брезгливо ковыряясь в салате (бабка – та бы не смолчала: чего ковыряешься, тараканов ищешь?), то сдвигая локтем бабкину пустую тарелку – якобы не нарочно, а случайно.

Когда сели за стол, он, наотрез отказавшись от вина, налил себе фужер водки – намереваясь выпить по-взрослому; глотнул и закашлялся. Спасая положение, промямлил: дескать, не в то горло попало. На самом-то деле – в то. И от этой горечи, разъедающей пищевод, стало до того коломытно – «Черт! Бабкино слово», – даже испугался, что не выдержит. Сблюет.

Самое противное, мать и глазом не повела.

Сидела, подперев щеку кулаком. Глядя не на него, а на тетку – слушая, как та разглагольствует про то, что все прошло достойно, и что, видит бог, покойная тетя Настя это заслужила всей своей жизнью и судьбой, такой, что не приведи господь; и что если бы не тетя Настя, они обе, две сестры, так бы и сгинули в блокаду – незадолго до смерти ее мать так ей и сказала…

Борясь с подступающей дурнотой, он сидит нахохлившись, как подраненная птица на жердочке. И думает: интересно, какая уж такая судьба? Жила себе и жила… Сидит, подогревая на медленном огне тлеющую злость, пытаясь свести концы своих обрывочных мыслей с бабкиными хитрыми концами – и уже догадываясь, что мать вообще ни при чем, а все она, бабка: прикинулась невинной старушонкой, оставила его в дураках – со всей этой кашей немыслимого вздора, из которой, как ни востри журавлиный клюв, не выклюнешь ни зернышка правды. Ну и что теперь – ждать, пока само прорастет?

Он кривится: достали с этой судьбой, носятся как с писаной торбой; отодвигается от стола, демонстративно закидывает ногу на ногу – только что не насвистывая, устремив взгляд в окно, в серое небо, пустое, как рабочая поверхность старого, лет сто назад перегоревшего планшета… Ждет, когда его новая родственница наконец заткнется. По крайней мере, сменит тему.

– Знаешь, как мой сын говорит. Всякая попытка уйти от судьбы ведет прямиком к ее исполнению…

Он вздрагивает, как от боли; оборачивается и ловит неспокойный взгляд. Мать торопится отвести глаза, спрашивает:

– У тебя есть сын? Что ж вы оба не приехали?

Тетка говорит:

– Живет далеко. В Милане.

Неспокойный взгляд затуманивается. Мать замолкает; откладывает вилку.

Он повторяет про себя: «Всякая попытка ведет к исполнению…» – снова отворачивается, смотрит в окно. Под его напряженным взглядом рабочая поверхность неба оживает: снаружи по оконным стеклам стекает густая раскаленная лава; жар, проникая в кухню, шевелит занавеску.

У него за спиной тетка говорит:

– Надо же, какое у вас в Питере сильное солнце.

Он смотрит на занавеску и думает: вот сейчас – в эту чертову минуту – бабкино тело догорает, шевелится в гробу.

Мать говорит:

– Доедайте. Сейчас горячее подам.

При мысли о горячем к нему вновь подступает дурнота. Он тянется через стол – к тарелке с дорогущими бутербродами; мать нарочно поставила их подальше. Поближе к тетке. Подцепляет один. Плюхается на место, надкусывает и громко икает. Лишь бы перебить тошнотворный рыбий вкус (икра – яйца рыб), делает большой глоток из фужера.

Мать протягивает ему бумажную салфетку и зачем-то повторяет:

– Разогрею и подам. Только тарелки поменяю.

А тетка:

– Не надо, оставь эти.

Мать настаивает на своем:

– Уберу, поставлю чистые.

Их пререкания прерывает звонок.

Мать говорит:

– Поди. Открой.

Он буркает:

– Сама открой.

Мать встает. Снова садится. На ее щеках загорается румянец. Она вытирает руки подолом фартука.

Он дергает плечом, встает – боком, будто слезает с жердочки.

Выходит в прихожую, открывает неподатливую дверь и видит бабищу из квартиры напротив.

– Вот. Помянуть пришла. По-русски. По-соседски…

Он неловко отступает. Смотрит на бутылку с мутноватой жидкостью, с винтовой пробкой. Разворачивается на пятках, зажимает рот обеими руками. И со всех ног, боясь не добежать, устремляется в туалет.

Увидев неожиданно возникшую в дверях гостью, Анна запоздало сожалеет, что открыла не сама. И сейчас, встав из-за стола – будто бы Галине навстречу, – делает слабую попытку оттеснить ее обратно в прихожую. Но та не только не сдает своих позиций, а сделав вид, что не замечает этих робких, хотя и красноречивых поползновений, направляется к столу; с тяжелым вздохом – словно отрывает от сердца, вернее, от необъятной груди, обтянутой трикотажной, полупрозрачной от натуги кофтой, – водружает бутылку с мутноватой жидкостью. Переваливая с боку на бок свои пухлые, разъехавшиеся от безделья телеса, обходит Аннину сестру и плюхается на свободную табуретку. Лицом к двери, спиной к окну.

Анна тешит себя приятной мыслью: «Разъелась. Утка».

Между тем, захватив кухонный плацдарм, Галина устраивается поудобнее. Оттягивает коротковатые рукава трикотажной кофты; привычным жестом, сунув руки под груди, одергивает впившийся в плоть бюстгальтер. И торжественно представляется, назвавшись Анниной старинной подругой.

В ответ Аннина сестра называет себя кратко: по имени. Не уточняя степени их родства. Анна смотрит на сестру с благодарностью и с некоторым облегчением, словно та, проявив деликатность, избавила ее от чего-то неприятного, что наверняка полезло бы из толстухи, узнай она, что перед нею не чужой человек, а Аннина близкая родня.

Соседка бегло кивает. И, видно, решив, что формальностей с нее хватит, пора приступать к делу, приказывает:

– Наливай!

Со смешанным чувством досады и облегчения (первое заметно превалирует) Анна достает чистую рюмку и тарелку; выдвигает ящик, где хранятся столовые приборы – те, что не «на каждый день», а «для гостей», – и, снабдив нежданную гостью самым необходимым, тянется за винной бутылкой.

Галина останавливает ее громким возгласом:

– Чего! Марганцовку, что ли, пить!

Анна покорно сворачивает пробку и, стараясь не вдыхать резкий сивушный запах, наливает: сперва соседке, потом (сестра решительно отказывается), из вежливости, себе.

Широко, размашисто перекрестившись, Галина объявляет:

– Ну. За рабу божью Анастасию. Пусть земля ей пухом! – Громко, с хрустом выдыхает: – Ха! – и пьет до дна.

Осторожно пригубив, Анна морщится.

Мимо нежданной гостьи это не прошло:

– Чего кривисся? Продукт чистый, натуральный.

– Мутный он какой-то…

– Сама ты мутная! – Довольная своей удачной шуткой, Галина протягивает Анне свою пустую рюмку. – Ну, чего сидим, кого ждем?

Анна вздрагивает. Оборачивается к двери – и с новой силой вспоминает, что мамочки больше нет и не будет. Мамочка ушла.

Сестра встает и тоже уходит – под предлогом какого-то срочного звонка.

Видя, что от Анны не дождешься, Галина берет дело в свои руки:

– Ну давай. Еще по одной. Мертвым мертвое, а живым, стало быть, нам, живое…

Глядя на грузную бормочущую бабу, Анна чувствует отвращение. Злое и одновременно беспомощное.

Галина наполняет свою рюмку и поднимает тост:

– За всех за них. За родителей. Никому мы в этой жизни не нужны, кроме родителей. Я и сыновьям говорю: всем, что ни есть, вы деду своему обязаны. А они: чем это – всем? Ипотек понабирали… И того не понимают, что от ипотек этих одно горе. Увяз – тут тебе и конец. Двадцать лет жизни отдай… А строят! Как теперь строят? Чурок бессмысленных нагонят – а у них какая профессия? Овец гонять. Раньше-то, – Галина щурится мечтательно, – на века строили. Мой-то, пока был жив, и то удивлялся. Мужик, говорит, в доме, а руки приложить не к чему. Полы паркетные, дубовые, раковина чугунная, эмалированная… Унитаз фаянсовый, – Галина загибает пальцы, – смывной бачок на кронштейнах, плита на четыре конфорки…

Глядя на пухлые, с младенческими перетяжками пальцы, Анна рассеянно кивает; подвигает к ней поближе салат: поест, может, уйдет.

Ничуть не бывало. Галина выходит на новый круг:

– До войны – вот жизнь когда была! Мать че-го только не рассказывала… Вот ты небось и слова такого не знаешь: пульмановский вагон. А они пользовались, ездили. Внутри, говорит, бархатом все обделано, салон зеленым, спальня красным. Проводники – чего ни закажешь, стряпают… А продукты! Натуральные, свежие – сыр так сыр, масло так уж масло. Им на дом всё доставляли. Мать потом еще долго вспоминала. Ветчину, говорила, разворачиваешь, а она влажная, со слезой…

Анне нет никакого дела ни до бархатных вагонов (сама она не продвинулась дальше электричек), ни до свежих натуральных продуктов, съеденных еще до войны. Но она покорно слушает, подперев кулаком тяжелеющую голову.

– Ателье – тоже свое. Мастера, в особенности закройщики, выше всяческих похвал. Живот у кого выпирает или жопа – знали, где что выпустить, а где утянуть… Потому и порядок был, – голос, словно напитавшись самогонной крепости, твердеет. – Кому положено – те всё имели, сообразно заслугам. Заслужил – получи. А не заслужил… – Галина вдруг замолкает, словно прислушивается к чему-то далекому…

Анна тоже прислушивается… и слышит шорох ветра, который гуляет где-то высоко, в вершинах деревьев. Сама она – внизу. Идет с корзинкой в руке по сухой лесной дороге, переступая через голые, выбившиеся из-под земли корни, ища глазами тропинку, ведущую к сосновому бору, где в хорошие годы полным полно коричневато-бархатных, один к одному моховиков – но, углядев вдали, метрах в десяти от дороги, старый скособоченный пень, соблазняется свернуть и проверить; пробираясь сквозь заросли травы и вересковых кустиков, разросшихся по краю обочины, она мысленно рисует дружную семейку молодых опят с веснушчатыми, в веселых дрыздочках шляпками, предвкушая, как будет их срезать – под самую шляпку…

В двух шагах от пня останавливается. И видит змею.

Свернувшись зеленовато-коричневыми кольцами, змея лежит на пне, греясь в потоке утреннего солнца, – обуянная страхом и отвращением, Анна замирает, затаив дыхание, словно чего-то ждет; и чувствует запах прели, смешанный с чем-то сладковатым, гнилостным – будто там, под пнем, под его вывернутыми наружу корнями, таится что-то ужасное, может, даже скотомогильник, смертельная зараза, не щадящая ни людей, ни зверей. От этой мысли ее бросает в дрожь – она кидается назад, к дороге, и, только ощутив твердую почву под ногами, обнаруживает, что оставила рядом с пнем корзинку. Но нет на свете силы, чтобы заставила ее вернуться. Назад, к змеиному пню.

Обреченно вздохнув, она идет обратно с пустыми руками и уже на подходе к дому договаривается сама с собой, что про могильник рассказывать не будет – чтобы оправдаться, хватит и змеи…

Течение ее мыслей прерывает резкий металлический звук. Мысли срываются и улетают – роем согнанных с места мух.

Анна вертит головой, пытается понять, где и что упало… Наверное, на улице. Только сейчас она замечает: солнечное буйство кончилось – за окном невнятные сумерки. Как бывает во второй половине июля, когда на смену белым ночам, заливающим город светом сомнительной ясности, приходит петербургская тьма – подступает исподволь, тихими стопами. В сентябре она ведет себя как робкая приживалка; к ноябрю успевает утвердиться, заполонить все проулки и уголки нашей суматошной жизни; от нее не защитят ни советские пятирожковые люстры, ни другие, старинные, с ребристыми хрусталиками – тьма, здешняя именинница, задует их как свечи.

Нет, Анну пугает не тьма – а то, что со смертью мамочки привычный круговорот тьмы и света нарушен: ей не представить, как она справится одна, без материнского строгого пригляда. Впрочем, до кромешницы-зимы еще далеко. У нее есть время все обдумать, утешиться извечной народной мудростью: еще не то переживали – и это переживем; дотянем до весны, а потом, глядишь, и до лета…

Между тем нежданная гостья успела доесть салат.

– Раньше, – она говорит, – до войны, сами не готовили. Прислугу держали. Только называлось иначе. Прислуга – это не приветствовалось. Вроде как плохое слово, старорежимное. Мать при гостях однажды ляпнула – дак отец так ее распекал: дескать, следи за языком, и себя, и всех погубишь…

Подстрекаемая разбуженным любопытством, Анна спрашивает:

– Не прислуга – а как?

Галина откладывает вилку, смотрит недоверчиво:

– Сама, что ли, не знаешь? Мать-то у тебя…

В кухню входит двоюродная сестра. В руке у нее пакет – тот самый, темно-синий с золотом, который Анна выставила в прихожую. Не просто так, а с намеком на свои жизненные достижения.

При виде чужого человека Галина осекается; вытирает рот пухлой стороной ладони.

Держа пакет на вытянутой руке, сестра обращается к Анне:

– Голова разболелась. Это у тебя на выброс? Прогуляться хочу, могу захватить.

Как бы то ни было, Галина осталась собой довольна. Мало того что хорошо, по-русски помянула, еще и воспользовалась поводом, чтобы в кои-то веки поговорить: не «здрасьте – до свидания» у лифта, а по-соседски. По душам.

Она вошла к себе в квартиру. Прежде чем закрыть дверь, прислушалась: ни звука, как в могиле. Добрела, пошатываясь, до кресла; морщась, скинула жесткие туфли (совсем с ногами беда – как выпьешь, отекают). Привычно спихнула спящую кошку – та лениво спрыгнула, выпростав передние лапы, сладко потянулась и, презрительно покачивая задом, ушла. Не иначе к миске. Глядя ей вслед, Галина буркнула:

– Ишь, прорва. Не спать, так жрать.

Плюхнулась в теплое, нагретое нахальным кошачьим организмом кресло; с наслаждением потянулась. Самогон крепкий, забористый выходит – если из говна с дрожжами не гнать, только из отборной, зернышко к зернышку, пшеницы; старший сын, надо отдать ему должное, на исходных продуктах не экономит. Брезгует. Картофелем там. Или яблочной падалицей. Говорит: как не в себя.

Пока в гостях сидела, не чувствовала. А сейчас догналó. Может, и не надо было болтать, ворошить прошлое. Мать-покойница до последнего твердила: не все, что у себя в голове имеешь, из головы выпускай. Сегодня оно так, а завтра – иначе. Мало ли куда повернется. Бывает, и в другую сторону.

Теперь, когда пшеничные пары́ вступили в полную силу, недавнее застолье повернулось к ней другой стороной. Она-то – по-человечески, с открытой душой. А Анька – нет. Анька, она хитрая, себе на уме. Не прислуга – а как? Сама будто не знает. Все она знает – нарочно провоцирует. Чтобы только разговорить, выведать, знают ли соседи.

Как не знать? Все в доме знали. Мамаша Анькина, царствие ей небесное, у него, Анькиного папаши, прислугой работала. Когда уж там у них сладилось – свечку не держали; хотя чему удивляться: девка молодая, кровь с молоком, а что приблуда – так мужику-то и лучше, век будет благодарна. Ноги мыть и воду пить. Потом, война уж закончилась, расписались. Это теперь собачьи свадьбы, сойдутся и живут, а в те-то годы строго: изволь прописать, зарегистрировать на жилплощади. Мать-покойница говорила: ничего не скажешь, порядочно поступил; другой бы на его месте поматросил и бросил; после войны баб одиноких, молодых – только выбирай. На крайний случай комнату ей найди. Вроде как в благодарность. С блокады много пустых стояло. Уж ему-то, как ценному работнику, пошли бы навстречу… Да, может, он и хотел. Только девка, мамаша Анькина, хитрой оказалась. Взяла и забеременела… Хотя нет. Мать говорила, расписались в сорок шестом. А Анька, она в каком родилась? В пятьдесят каком-то – шестом или седьмом?..

Галина шевельнулась в кресле, пытаясь вспомнить; не сладив с набрякшим телом, откинулась на подушки. Память – что кран в голове: отвернешь, и полилось; сперва потихоньку, тонкой струйкой.

И чем этот Анькин папаша-то такой уж ценный? Раз спросила, два. Мать темнила, отмалчивалась. Однажды – в девяностых, все уже рухнуло – сидели вдвоем, смотрели телевизор, а там о каких-то полигонах. Здесь, под Ленинградом. Сперва не поверила: неужто было такое? А мать: еще как было. Вон, Настасьин муж – самолично осу́жденных расстреливал. Только говорили иначе: не расстреливал, а исполнял. А потом усмехнулась и говорит: воняло от него. Первое время, когда сюда въехали, на крыс грешили. Мало ли, сдохла в мусоропроводе. Службы специальные вызывали. Те явятся, сверху донизу прочистят, яду разбросают; день-два проходит – опять. Потом-то догадались: крысы в лифте не ездят. А этот, как проедется, после него не войдешь. Хоть нос затыкай. Да что люди – собаки шарахались. Дядя Жора, сослуживец твоего отца, овчарку немецкую держал. Так она как завидит его, шерсть дыбом и воет.

Овчарка эта сдохла давным-давно, а вроде как жива, воет… Ох, не зря она боялась собак. Сызмала ненавидела. Однажды шли вдвоем с отцом, а навстречу этот, сослуживец. Собака на поводке, но без намордника. Морда у нее страшная, и лапы, как у тигра. Прыгнет – загрызет. Хотела спрятаться за отца. А он за воротник ее взял, как щенка за шкирку. Собака, говорит, не враг. Не собак – людей бояться надо. Собака служебная – умная, своих не тронет. Ну-ка, подталкивает, обними. Хорошая, скажи, собака, верная.

Зубы желтые, скалятся. Как обнимала – забыла; а теперь вспомнила, как в рейтузы потекло. Отец долго потом смеялся: от страха обоссалась. Вот что значит девка, а не парень…

Вот именно. Парень. Из бывшей Нинкиной квартиры. Он во всем виноват. Не будь его, ни в жизнь бы не вспомнила. Третьего дня спускалась по лестнице – навстречу он. Со стороны поглядеть – парень как парень. Волосья только длинные, чисто как у девки. Так еще и на затылке собрал – резинкой стянул. Идет такой, хвостатый, и смотрит. А глаза странные. Косые, что ли? Вроде на тебя смотрят – а вроде и не на тебя.

Остановился, поздоровался. Я, говорит, по профессии историк. Сперва не поверила. Молодой больно для историка. Шейка то-оненькая. Одно слово: стрикулист… Сказал, что пишет историю их дома, с первых дней до настоящего времени. Изучил домóвые книги. Тут Галина удивилась: книги – вроде как документы, каждому встречному не предоставляются. А он на это ответил, что имеет специальную бумагу, в точности она не запомнила, допуск или доверенность, по которой сотрудники архива обязаны ему помогать; но книги, говорит, книгами, а для истории нужны живые свидетели. Признаться, даже растерялась: какой из нее свидетель, в особенности о довоенном времени; родилась-то в пятидесятых.

А он глазами этими своими повел и говорит: память, мол, наша особенным образом устроена. Стоит ей за что-нибудь зацепиться, за фотографию или обрывок разговора, – а дальше само пойдет. Польется-де, как из крана…

Галина охнула. Парень этот как в воду глядел. Полилось. Если не перекрыть, весь дом затопит. Ноги от пола оторвала, поглядела окрест себя, а там не вода. Что-то вязкое, темное, болотистое. Оглянуться не успеешь, затянет.

Вот ведь мóрок! А парень-то, ох, не прост. Может, колдун какой? По телевизору, как ни включишь, страсти про них рассказывают. Историком, вишь, прикинулся. Вопросы он будет задавать. Ага. Губу раскатал. Мягко стелет, а спать-то ей.

Галина напыжилась, кран худой перекрыла: всё. Больше ни капельки не капнет. Выбралась из кресла. Ступая неслышно, как на кошачьих лапах, пошла по сухому полу – к двери: на всякий случай замки проверить. Мало ли, не закрыла. Крюк чугунный для верности накинула. Историк, говоришь? Раз историк – приходи. Звони хоть до второго пришествия. Хихикнула про себя: «Верти хвостом под дверью…»

А сердце бьется. Только что не выскакивает. Жалко, бутылку недопитую Аньке оставила – самое время полстакана принять.

Самое удивительное – это сработало. Мать раздраженно отмахнулась: «Не выдумывай. Какая еще гадюка!» Радуясь, что мамочка не спросила про корзинку, Анна поспешила уйти к себе – подальше с глаз. И пока поднималась на чердак, сама усомнилась: а и правда, откуда в нашем лесу гадюки?

На другое утро, проснувшись раньше обыкновенного, услышала странные постукивания. Глухие, деревянные. Выглянула из окна – и увидела: мамочка (в резиновых сапогах, в руке палка вроде черенка от сломанной лопаты) идет вдоль забора, сует эту палку между штакетин, шевелит высокую траву, разросшуюся по ту сторону забора… В тот же день они уехали в город. И с этих пор приезжали порознь.

Сейчас, спровадив докучливую толстуху, Анна останавливается перед зеркалом, завешенным белой простыней. Это можно объяснить причудами памяти – почему-то ей кажется, будто мамочка не умерла, а уехала на дачу. А еще: будто это не простыня, а старая дачная занавеска, выцветшая от солнца.

Анна думает: если ее отдернуть, можно все разглядеть.

Увидеть, как мамочка, держа в руке палку, стоит на краю участка у старого колодца, которым давно никто не пользуется – с тех самых пор, как в поселок провели воду; на крюке, прибитом к перекладине – цилиндрическому, круглому в разрезе вóроту, – висит, покачиваясь на ветру, цинковое ведро. Ветер, гуляющий по поселку, шевелит цепь, покрытую рыжей ржавчиной; звенья цепи трутся друг о друга, издавая глухие нечленораздельные звуки. За прошедшие годы колодезный сруб, составленный из обрезков бревен, осел и заметно скособочился. Стоячую воду – от краев к середине – затянуло мутными разводами.

В раздумье Анна отводит занавеску. Шепчет:

– Почему, почему она меня не любила?

На этот вопрос могла ответить тетя Тоня – если бы дожила. До сегодняшнего дня, когда Анна, предав сухое тело огню, обрела право задавать такие вопросы, на которые ее мамочка не давала ответов.

Анна смотрит вниз, в колодезную заводь, и видит свое размытое, помутнелое отражение.

VIII

Ему стоило усилий ума и многих лет жизни, чтобы осознать – отделить важное от случайного, от того, что норовила подсунуть память. Очистить от шелухи, вылущить зерно, из которого с годами и при надлежащем уходе может вырасти раскидистое древо смыслов, пусть даже иллюзорных, бессловесных, лишенных слов.

Плодами с этого дерева он, собственно говоря, и питается, когда, накопив сил для предстоящей работы, стоит, точно одинокий скалолаз у ее подножия, в сотый раз проверяя заранее приготовленную амуницию; мысленно обозревая этапы восхождения; привычно прикидывая, сколько съемочных дней уйдет на то или на это; и какими словами он будет убеждать своего продюсера, что простои в его работе неизбежны; и не надо, не надо погонять «этого безумного русского», называйте как хотите, хоть отъявленным безумцем, хоть сущим ослом, только оставьте меня в покое, смиритесь, что осёл не сдвинется с места, как ни щелкай финансовым бичом.

Впрочем, его продюсер, хитрый лис, особо не усердствует. Лишние затраты окупятся. Рано или поздно продюсер возьмет свое, слижет все самое вкусное и сладкое с тарелок международных фестивалей – предвкушение этой сладости собирается в носогубных складках; давая вынужденное согласие, его персональный Ротшильд обтирает салфетками лицо.

Проводив глазами последнюю бумажную салфетку, он кивает и идет к выходу из павильона: в такие дни лучший выход – остаться одному. Водитель это знает; поймав волну напряжения, протягивает ему ключи. Он молча благодарит и садится за руль.

Пока возится, не попадая в замок зажигания, сквозь неплотно закрытую дверь протискивается его растерянность, устраивается на заднем сиденье. Он делает знак водителю: закройте дверь. Растерянность – его верная собутыльница; вечером они откроют бутылочку шабли. Chablis Grand Cru. Ближе к ночи, когда винные пары затуманят голову, он поднимется на второй этаж и выйдет на балкон; будет стоять в окружении темноты, ее запахов и звуков, убеждая себя, что портал вот-вот откроется и вернется внутренний слух, позволяющий слышать стоны дерева, которое прорастает сквозь всю его жизнь. Пока он жив, это дерево не срубят.

Это так же невозможно, как вытравить из его памяти разговор, который он непредумышленно, не желая того, подслушал, когда стоял в темноте, в огороженном пространстве, заставленном всеми видами хлама – вещами, отслужившими свой срок, чье самое место на помойке.

Мать исправно их складировала, чтобы когда-нибудь (как она говорила: при случае) свезти всем скопом на дачу. На его памяти такого случая не представилось. Балкон – перевалочный пункт. С точки зрения матери – между городом и дачей. С его точки зрения – между тем, что было, и тем, что есть.

Спустив три раза воду, он вышел из туалета и, не заходя в кухню, ушел к себе. Казалось бы, вывернув себя наизнанку, он должен чувствовать первозданную легкость, но чувствовал одну только пустоту и усталость, с которой нет сил бороться. Упал с размаху на кровать и тотчас же уснул – провалился в сон. Однако не красочный, а такой же, как он сам, – пустой, черно-белый, тягомотный, весь в грязных разводах.

Открыл глаза и не понял, что сейчас: утро или вечер? Слабый свет, падающий из окна, мог быть как вечерним, так и предутренним. Чтобы с этим разобраться, он встал, открыл балконную дверь и вышел на балкон – в огороженное чугунной решеткой пространство, где когда-то, в младенчестве, «гулял» – крепко запеленутый, похожий на маленькое бревнышко, в коляске. Покуда не научился – сперва садиться, а потом и вставать. Когда вырос, мать ему рассказывала. Однажды возвращалась с работы, шла по той стороне, вдоль парка, глянула наверх, а там – он: стоит, держится за чугунную решетку. И ножку уже закидывает. Говорила, что не помнит, как взбежала по лестнице, слава богу, успела – в последний момент. Типа спасла.

Стоило ему выйти на балкон, как он тотчас же получил вполне ощутимый удар: деревянный ящик, набитый хламом. Чертыхнувшись, растер выступающую косточку; повертел лодыжкой. Вроде бы ничего, отходит. Взялся обеими руками за ящик: куда бы его сдвинуть? Пожалуй, что и некуда.

Выбираясь из бурелома вещей, в котором сам черт ногу сломит, заметил свой школьный портфель, весь в линялых наклейках. И старые ботинки, чьи любопытные носы так и лезли из-под портфеля, будто что-то вынюхивали. Хотел пихнуть их поглубже в ящик, протянул руку – и наткнулся на бабкины очки. Теплые, почти что горячие, словно прожаренные уходящим куда-то вбок, за соседние строения, солнцем.

Напоследок, прежде чем закатиться и освободить место для сумрака, беспокойное июльское солнце, не видя разницы между одушевленными и неодушевленными предметами, ощупывало все подряд – слепые кончики лучей щекотали его кожу. Не найдя ничего лучшего, чтобы защитить глаза от этих посягательств, он приладил к носу бабкину оправу, завел металлические дужки за уши – и широко распахнул навстречу заходящему солнцу вооруженные бифокальными стеклами глаза.

Фокус не в том, что картинка расплылась или, чего можно было ожидать, раздвоилась, – а в том, что все перевернулось. Будто это не он смотрит снизу вверх на догорающее солнце, а оно, слепошарое солнце, пучится на него.

Эта резкая, радикальная смена ракурса – своего рода кульбит мироздания, навела его на странную мысль.

Позже, задним числом, эта мысль уже не казалась странной. Напротив, довольно очевидной: о сущности некоторых вещей. Со временем их перечень рос и уточнялся; но первыми в их ряду оставались бабкины очки, посредством которых он обрел тот необходимый для его киношного дела навык, когда мгновенная смена ракурса означает переход мысли на новый, более сложный уровень, где вещи не только разъединяют, но порой соединяют людей. Становясь для одних первопричинами, для других – логическими следствиями. К счастью, такая великая судьба ожидает не всякую вещь; можно только представить, какой получился бы сумбур, если б каждая лыжная палка, или школьный портфель (живого места не осталось от дурацких наклеек), или любопытные ботинки, норовящие вылезти из ящика, возомнили себя достойными реинкарнации.

Второй (не по времени, а по сути) стала бумажная игра, которую они с матерью купили у старика в вывернутом мехом наружу тулупе, – ее бессмертная сущность менее всего нуждалась в доказательствах; третьей – бронзовая лампа с ангелом; в том, что касается роли ангела, он, к своему горчайшему сожалению, был более чем уверен. И хотя прямыми доказательствами ни он, ни Светлана не располагали, им хватило и косвенных, чтобы, обсудив эту роль однажды, окружить ее двойными стенами молчания в надежде, что такое сугубое молчание станет выходом из глухого, черного тупика.

Разумеется, специально они не договаривались, но так уж повелось, что полотенца и все постельное белье в их домашнем обиходе были исключительно белыми; до сих пор – хотя дома у него нет – отдельным пунктом в его (относительно скромном) райдере стоит кипенно-белое белье. Однажды ему пришло в голову, что эта нарочитая, отчаянная белизна не что иное, как молчаливый протест против черных тупиков их общей, соединенной бронзовым ангелом памяти, реинкарнация белых простыней, которыми его мать малодушно завесила зеркала, чтобы обезопаситься от прошлого: не зря она стирала их руками, кипятила в вонючем отбеливателе, пуская по всей огромной квартире невыносимо хлорную вонь.

Когда солнце, слепая медуза, втянув в себя щупальца, благополучно закатилось, он воспользовался этим как передышкой, чтобы узнать, дома ли Гаврила, и, если да, подняться к нему немедленно. Чтобы разом все прояснить. Пусть ответит – прямо, безо всяких обиняков и ухищрений: кем ему приходится этот проклятый очкарик…

Он взялся обеими руками за решетку – и подался всем корпусом вперед, вытягивая и выгибая шею, пытаясь расслышать, есть ли наверху признаки жизни – скажем, тихие шаги от стены до балконной двери и обратно, – раз уж невозможно разглядеть, горит ли в верхней квартире свет.

Мешали уличные шумы – то стук женских каб-луков об асфальт, то маловразумительные возгласы из глубин остывающего парка, то едва сдерживаемый, таящий угрозу рев моторов проносящихся мимо машин. С каждой следующей минутой неуклонного нарастания сумерек они становились громче и настырнее.

Ко времени, когда сумерки обрели законченные – вылепленные из податливой ночной мякоти и застывшие – контуры, эти нижние звуки вконец распоясались: теперь они уже не доносились, а карабкались по пожарной лестнице (пущенной почти вплотную к балконам), хватая друг дружку за пятки; за ними в хвост пристроились уличные запахи – те, что погуще и побойчей: от цветочных, приторно-сладких, набежавших с клумб, разбитых по линии парковой ограды, до приторно-бензиновых, которые исправно испускали мимо проезжающие машины. И все такие выразительные – он даже пожалел, что запахи, в отличие от звуков, нельзя оцифровать.

Втянул голову в плечи и себя – в балкон, снял и сунул в задний карман бабкины очки. Контуры видимого мира тотчас же встали на место, одновременно вытеснив настырные запахи. Он огляделся, выбирая, куда бы поставить ногу. В тот же самый миг балконная дверь, та, что из кухни, приоткрылась – и мелькнула рука, выставляющая на балкон что-то темное, похожее на пакет. Узнав руку матери, он усмехнулся: «Ага, дачного полку прибыло», – и почувствовал прилив любопытства: интересно, что там у нее в пакете?

Стараясь ступать бесшумно, подошел на цыпочках к двери – но волна любопытства уже схлынула. Так же быстро, как поднялась. Успев, однако, задержать его ровно на столько, сколько потребовалось судьбе, дабы пресечь его попытки увернуться, убедить себя в том, что их соперничество с Гаврилой – всего лишь игра: если что-то пойдет не так, можно прекратить.

Ошибка, которую он, подстрекаемый жгучим любопытством, совершил, заключалась не в пакете как таковом. Этот сам по себе абсолютно безобидный пакет на длинных ручках, какому место на помойке, выступил в роли идеальной ловушки. Другими словами, подманил его к кухонному окну. И только он собрался отойти, как в кухне вспыхнул свет, превращая его в плоскую, будто вырезанную из картона фигурку: одно неверное движение, и спалится. Выдаст себя.

Торопливо, пока мать его не заметила, он сел на корточки и съежился – по привычке, коренящейся в раннем детстве, когда, любуясь своими контрабандными сокровищами, напряженно вслушивался, стараясь не стукнуть и не скрипнуть; нарочно оставлял дверь приоткрытой, чтобы не проворонить, расслышать шаги (здесь партию шагов исполняли голоса). Чувствуя боль в ушибленной косточке, достраивал картинку на слух, следил, как охотник из засады; вернее, как опытный игрок, который, обнаружив стремную диспозицию – расстановку сил, чреватую опасностями, – замышляет обернуть ее в собственную пользу. На свой страх и риск.

Впоследствии он пользовался этим тайным навыком – своего рода кодом доступа, – когда, оценивая готовую, уже озвученную сцену, чувствуя в ней какую-то ускользающую от глаз несообразность, садился один перед монитором. И, закрыв глаза, надвинув плотные, непроницаемые для посторонних звуков наушники, достраивал картинку, словно пробовал ее на слух. Наперед зная: все, что «не так», проявится.

Но делал это крайне редко, в критических случаях – как врач, который назначает опасное, чреватое гибельными последствиями средство, когда убедится в том, что ничто из прописанного ранее не поможет. С той лишь разницей, что ему, в отличие от врача, известно доподлинно, чтó в такие минуты абсолютного, предельного одиночества стоит у него за плечами, дыша ему в самую макушку, и скрупулезно, будто с секундомером в руке, подсчитывает эти выпавшие из сплошного потока времени минуты. На поверку эти выпавшие минуты оборачиваются часами – но в том-то и дело, что у силы, к которой он, как ее вечный данник, обращается, свои подсчеты и расчеты. Подсчеты в расчете на него.

Ее мертвящую близость он впервые и в полной мере ощутил именно тогда, когда, дожидаясь удобного момента, чтобы убраться подобру-поздорову, сидел съежившись, на корточках, погружаясь в перипетии того разговора, пока на каком-то повороте не осознал, не свел воедино все те несообразности, о какие спотыкался его беспутный разум. Как какой-нибудь электрик сводит оголенные провода.

О, да, мертвящую. Но это на реверсе. На аверсе – животворную, отверзающую не только глаза, но и то, что целиком и полностью зависит от пособничества этой высшей силы, – свободное дыхание, которое критики именуют пошлым словосочетанием: творческий порыв.

Знали бы они, из какой бездны, как из чрева, выходит – в крови и пене, – всякий раз будто вновь рождаясь на свет, его – ни в чем не повинная, но запечатленная несмываемой печатью – душа.

Переводя в телесную плоскость: оттиск этой печати он, внук своего прóклятого богом и людьми деда, носит на лодыжке. Той зимой, когда зудящее раздражение проявилось впервые, они снимали в окрестностях Мадрида. Небольшое пятнышко, величиной с монету. Покрытое сухими струпьями. Усатый врач, в чью клинику он по настоянию жены обратился, принял эти шелушащиеся бляшки за нейродермит. Окончательно вылечить нельзя; держать под контролем можно.

Провожая именитого пациента, испанский доктор что-то говорил – горячо, поминая Бога. Плохое владение испанским языком мешало разобрать дословно. Мысленно пожав плечами, он списал излишнюю горячность на известное католическое рвение. Но с тех пор, заказывая очередной тюбик выписанной испанцем мази, всякий раз задавался вопросом: чтó, осмотрев его пятно на лодыжке, сказал бы по-протестантски выбритый, скажем, немецкий доктор?

Он перенес тяжесть тела с одного немеющего бока на другой. И явственно расслышал голоса.

Голоса ступали тихо. То исчезая, то снова возникая – как призраки, которые, замыслив вырваться из бабкиного завешенного белыми простынями измерения, застряли на полдороге. Запутались в трех других измерениях, как птицы в проводах. В роли проводов выступали посторонние звуки: скрип отодвигаемого стула, тонкое звяканье посуды, настырное гудение льющейся из крана воды. Его чуткие уши опознали скрежет железной губки о дно кастрюли.

Не иначе как из почтения к кухонным собратьям бойкие уличные звуки, висевшие на переплетах пожарной лестницы виноградными гроздьями, смолкли. Беззвучно переливаясь, мрея в потоке лунного света, который – точно луч сторожевого катера – пронзал сплошную завесу тьмы.

В наступившей тишине голоса повели себя смелее. Один – материн – спрашивал; другой (он опознал его по едва заметному московскому аканью) – отвечал.

– После голода многие мечтали. А она – старшая. Вот ее первой и отправили. Как добиралась до Ленинграда, отдельная история.

– Погоди, погоди, как добиралась – потом. Почему прислугой?

– И что здесь такого! Городок у них маленький. Девушка простая, можно сказать, сельская. А в Ленинграде дальняя родня. Вроде как они и позвали. Помогать по хозяйству. Семья большая. Дети. Не то трое, не то четверо… Он, тети-Настин первый хозяин, птица высокого полета. Партийный начальник. Эти быстро исчезали. Не забудь, время-то какое. А она… Не знаю, сама ли все поняла и успела скрыться или уже потом, когда их всех увезли и квартиру опечатали… Тетя Настя об этом не рассказывала. Сказала, что разговорилась с какой-то женщиной. Из соседней парадной. Та ее рекомендовала. Твоему будущему отцу. Хотя… Не знаю. Как-то все это странно…

– Что?

– Твой отец – он где работал? То-то и оно, – теткин голос усмехнулся. – Ведомство не простое. А она – кто? Девица с улицы. Должны были проверить. Всю подноготную, до третьего колена.

– Может, и проверили?

– Да тоже не факт. Моя мама говорила, твой отец пользовался полным доверием. Был, что называется, на особом счету…

От сидения на корточках затекали коленные суставы. Он осторожно приподнялся, цепляясь за внешний подоконник: сидят. Мать на своем обычном месте, спиной к плите. Тетка – напротив.

– Первое время писала родителям восторженные письма – как ей повезло: новый хозяин вежливый, да и дел по дому немного. Сам без семьи, одинокий. Вечно на работе. Работа, писала, сменная, то с утра до вечера, то с вечера до утра. Домой приходит голодный. Переоденется, рабочее снимет – и сразу за стол. Ест жадно, но непереборчивый. Очень восхищалась квартирой. Особенно обстановкой. Вы-де такого не видывали.

– А письма сохранились?

– Сгорело все. Да и сколько тех писем… В последнем, мама вспоминала, пожаловалась. Устает. Дел по дому прибавилось, особенно стирки. Сперва в холодной – ждешь, пока отмокнет, потом в горячей. Руки, писала, шелушатся, будто кожа с них сходит…

Он одернул себя: «Все женщины стирают. Вон мать – тазов своих наставит, в ванну не войти».

– Однажды у нее подгорело мясо. Она, конечно, проветрила. А запах все равно стоит. Вот она и решила: сразу сознается, не дожидаясь, пока хозяин спросит. А он носом повел. Я, говорит, запахов не чувствую. Меня, говорит, в Гражданскую контузило. Переоделся, сел за стол. Мясо, спрашивает, выбросила? Неси. Я съем… Да, вот еще: пыль! Прямо пунктик у него. Требовал ежедневной уборки – и не дай бог мокрой тряпкой. Вечером, если не на работе, проверял. Все вещи в доме осматривал. В каждый завиток, в каждую щелочку заберется. Не пальцами – сухой тряпочкой. А она у себя – сидит, ждет, пока шаги его не стихнут.

– Тетя Тоня… она в госпитале работала?

– Там, знаешь ли, своя история. Мама очень хотела. До войны она медучилище закончила. Получила диплом медсестры.

– Здесь, в Ленинграде?

– Нет, еще на Украине. Говорила, что не хочет идти в прислуги. Когда приехала, они с тетей Настей это обсуждали. Но просить его не решились. И так с жилплощадью помог. Позвонил, кому следует. В общем, дали ей комнату…

– Из-за этого поссорились?

– Не ссорились они. Не знаю, как сказать… Случай был один. Уже в войну. Зимой. Кажется, в ноябре. Или в декабре. В общем, в самое смертное время. Мама пришла, а у отца твоего гость. Ну гость и гость – ее не касается. Сидит, с сестрой разговаривает. О родителях, о младшем брате Миколке – как они там, под немцем… Вестей же никаких. Тетя Настя продукты собрала, в мешочек сложила: хлеб, буханку целую, сала – кусочек граммов сто, три яйца – мама на всю жизнь их запомнила – вареные. Вкрутую. Выходят, а в прихожей он. Злой, лицо красное – ну понятно, выпили с гостем. Зыркнул – сперва на нее, потом на мешочек. Мама моя испугалась. Не за себя, за мешочек. Вдруг, думает, отнимет. А он – кулаком об стену: а ну марш отсюда! Я чужих не потерплю! Еще раз застану – обеих выгоню…

Он не заметил, как оторвал пальцы от подоконника. Встал. Стоял, больше не скрываясь, в полосе желтого лунного света, как на капитанском мостике: призрак капитана, наблюдающего, как корабль его жизни движется к погибели – прямым курсом, на полной скорости. Ему хочется на берег: под теплую, сухую, как сломанная веточка, руку. Он уверен, бабкина рука спасет, выдернет из безжалостного вихря, который надувает его слабые – еще мгновение, и с треском порвутся – паруса. Прижаться лбом, спрятаться, уткнуться в бабкины колени. Пока она, ведьма старая, не скажет: не бойся, не выдумывай, все было не так.

– До войны твой отец любил устраивать застолья. Приглашал сослуживцев с женами. Пили, смеялись. Разговаривали. Обсуждали, кто на ком женился или развелся; или детей. Но в основном о делах. К этим разговорам она не прислушивалась. Хозяин строго-настрого предупредил. Твое дело: подай-принеси; а что услышала – забудь. Узнáю, что язык распустила, разбираться не буду. Пошутил еще: не умеешь держать язык за зубами, рот себе зашей. Да она и сама уже ученая. Помнила прежних хозяев. Что с их семьей случилось… А потом стала замечать: гостей все меньше и меньше. Сперва думала: мало ли, люди служивые. Куда начальство прикажет, туда и едут. Не за них, за себя впору беспокоиться. Не ровён час, и его переведут. А ей – снова на улицу? Однажды улучила момент, пока он трезвый. Сперва не понял: куда переведут? А она: других-то переводят. Тут он усмехнулся. Я, говорит, работник ценный. Такие на дороге не валяются. А ты, чем ерунду болтать, запомни: человек сам за грехи свои отвечает. Рюмку первую выпил, на стуле откинулся. Как по-твоему, какой в нашей жизни самый главный грех? А тот, что ты – дурак. Кто родился дураком, тому ничем не поможешь. Болтливый дурак сам себе могилу роет; сам в нее и ляжет. Уж я, говорит, таких-то повидал. Дурак – он до последней минуты надеется. Уж и пистолет на затылке. Кровью своей захлебывается, а все равно верит: придут, разберутся…

Не голова, а осиное гнездо. Он закрывает глаза – в надежде, что осы улетят и вихри как-нибудь сами собой улягутся. Но они не утихают. Его мозг, подгоняемый вихревыми потоками, работает на полном ходу: если это не деньги – а это не деньги! – какая разница: двадцать тысяч или десять? Или даже пять!

Беглые призраки, возомнив себя членами его команды, столпились на нижней палубе. Им невтерпеж – задрали головы и ждут, когда он сыграет труса: сбежит, запрется у себя в комнате; прибегнет к проверенному средству – кинется в открытое море, поплывет, держа курс на маяк, короткими саженками, бросив этот чертов корабль на произвол судьбы.

Он стоит, неотрывно глядя вниз, словно там, внизу, не кромка щербатого асфальта, а и впрямь бушующее море, куда бывалые моряки сбрасывают балласт. Кажется, все бы отдал, лишь бы сбросить, стереть, вырезать, уничтожить – как чужое вирусное приложение, замаскированное под системный файл; крикнуть старой ведьме вслед: твоя тайна – ты и разбирайся! Этот, урод в бухгалтерских очочках, он мне не дед!

Будь она жива, так бы ей крикнул, – но ее нет.

Невыносимая тайна, камень на его шее, тянет вниз – он всхлипывает, наперед зная, чтó со всем этим надо сделать: сейчас, вот прямо сейчас перелезть через ограду, зажмуриться – и расшибиться об землю. Выпустить из себя треклятую тайну – как отравленную кровь.

Этот балкон, терзая годами, приходит к нему во сне. Там, внизу, куда он смотрит, раскинулся парк; во сне он знает: то, что носит название «Парк Победы», – аналог древнего праздника. Он видит котел, до краев наполненный отварным овечьим мясом – умелые руки поваров достают свежесваренные куски. Завладев своей долей, люди, собравшиеся на праздник, подносят их к жадным ртам. Но вдруг замирают, прислушиваясь, обратив испуганные взоры в сторону эскака: из-за высоких стен, похожих на средневековую крепость, доносится отчаянное блеяние, перемежаемое гортанными криками и равномерным свистом бичей…

Настигнутый смешением звуков, он просыпается в холодном поту – путаясь в собственных ногах, добредает до ванной комнаты; скрывается под струями воды – стоит голый и босый, в облаках горячего пара; он бы многое отдал, чтобы смыть с себя то, что никогда не смоется; и столько же, чтобы не смывать.

Набираясь решимости, он передергивает плечами, как передергивают затвор вальтера, – он и жертва, он же и исполнитель. Потными руками берется за ограду, примериваясь, как бы половчее закинуть ногу…

– Эй! Чего это ты?

– Я? – Он ставит ногу на место. – Ничего. А ты?

Навалившись всем корпусом, всем тощим телом на балконную чугунину, Гаврила смотрит на него сверху, с высоты своего пустого балкона.

– Да вот, флешку уронил… – Гаврила чему-то улыбается. – Ты не мог бы за ней сходить?

Он думает: «За кем – за ней? Ах, ну да, за флешкой…»

Еще вчера он счел бы эту просьбу унизительной, нарушающей основы и границы их дружбы: я – у него на побегушках? Но сейчас он слишком устал, чтобы об этом думать. Поэтому кивает:

– Могу.

Когда он сам станет рассказчиком этой ясной и в то же время так до конца и не прояснившейся истории, он будет удивляться тому, на что способен тихий человеческий голос: стать бронзовым колоколом, который может звонить без помощи звонарей. А еще тому, что у слабого, неповелевающего голоса можно почерпнуть столько силы, что ее будет достаточно, чтобы спуститься вниз по лестнице, выйти из парадной – и встретить источник силы, который покажется ему неисчерпаемым – да и будет таким, пока она, его будущая жена, не умрет.

Но тогда, ровно с той минуты, как она его окликнула, его жизнь стала выносимой – при условии, что ее голос не исчезнет.

Так он понимает любовь. Это понимание уже ничто не изменит. И менее всего ее сбивчивый рассказ.

Сперва про то, почему в этот неурочный час она оказалась здесь, у его парадной. Два часа назад умерла ее бабушка. (Он нисколько не удивился такому совпадению.) Последние дни бабушка никого не узнавала – только перед смертью вышла из забытья. Сказала: знаешь, в молодости я верила в бо-га; и потом, в лагере. Молилась за детей. А когда освободилась, узнала: оба, и брат, и сестра, умерли в блокаду. Он спросил: за что ее посадили? Длинная история. Ничего, что длинная. Расскажи. И она рассказала. Про соседей, уехавших в эвакуацию; про вещи, которые они оставили; про солидных покупателей. Про дивный райский запах. Про то, как бабушка села на диван и уснула. Про ночной звонок. Про фашистскую листовку, которую ей подбросили. Про то, как не дали попрощаться. Про то, как она ехала в их черной машине и радовалась: детей одних не оставят, заберут, будут кормить.

Он слушает покорно, не встревая, не пытаясь перебить, не задавая лишних вопросов. Словно знает: голос судьбы не остановишь. И теперь уже не важно, на кой черт ей понадобилось показывать бабушке фотки. Говорит, хотела отвлечь, показать что-нибудь красивое, чтобы бабушка, умирая, не думала о плохом, а, кроме ангела, под рукой ничего не оказалось; но само по себе это ничего не доказывает, твоя мама говорила, такие же точно продаются в комиссионках, кто-то ей рассказывал, ах да, я вспомнила, ее бывшая подруга, она даже цену назвала.

Ошеломленный этим новым поворотом – воистину, его судьба не сбавляет оборотов, – он всматривался в осунувшееся лицо. До сегодняшнего дня эта девочка виделась ему плоской, под стать его матери, и, пожалуй, даже вульгарной. Как любая девчонка. О чем (так он думал раньше) все они мечтают? Сыграть на его самых низменных, плотских желаниях; прибрать к рукам.

Теперь он больше так не думает. Теперь все изменилось: и в нем, и, главное, в ней. Словно она, выходя ему навстречу, взяла на себя непомерную смелость: в этой странной, жестокой игре судьбы выступить под бабкиным аватаром. Таким же, он думает, могучим – но не проклинающим, а который любит его и умеет прощать.

Сама мысль, что Светлана его не обличает, что она не гордится, не бесчинствует, не мыслит зла (по крайней мере, ни на чем не настаивает: дескать, лампа та самая, блокадная, принадлежавшая бабушкиным уехавшим в эвакуацию соседям), – эта странная мысль убеждает его лучше всяких обличений: любая попытка уйти от судьбы, совершить обходной маневр ведет прямиком к ее исполнению. Под влиянием этой медленной, как жернова, мысли и жуткой, сдавливающей сердце тишины, поглотившей все, кроме Светланиного голоса, он понимает, как это все устроено: обе их бабки должны были сойтись, дождаться друг друга в смерти (одна – личинка замка; другая – ключ в замке).

Гордясь своей мужской проницательностью, он думает: вот оно и сошлось, собралось, как в глазу идеальной бури, в оке циклона, где каждая соломинка жизни (не говоря уже о лампе с ангелом) вырастает до размеров бревна.

В этом оке циклона они одни. Вернее, вдвоем. И ничто, кроме этого голого факта, не имеет значения.

Словно вспомнив о роли третьего в этой многослойной, многофигурной, многоэтажной конфигурации, он поднимает голову, смотрит на пустой Гаврилин балкон.

– Не надо никаких доказательств. У меня они есть.

«Ты спрашивала, почему они поссорились… Не ссорились. Просто разошлись. Тетя Настя до смерти его боялась. Уйдет, говорила, на работу, а я хожу по квартире, пыль с вещей стираю… – Быстрой напряженной ладонью сестра провела по ребру стула, словно стерла невидимую пыль. – А у самой руки сводит. Вроде и нет его, а все равно будто смотрит. За каждым шагом моим следит».

Анна хотела возразить: никого она не боялась, уж я-то свою мамочку знаю.

«А после того случая…» – сестра продолжила в задумчивости.

«Так больше и не виделись?»

«Нет. Виделись. Моя мама к парадной подходила. Тетя Настя продукты ей вынесет, пакет в руки сунет – и назад… А мама, ты спрашивала, она в прачечной работала. Всю войну солдатское стирала. Гимнастерки там, рубахи, кальсоны. Еще бинты, бинтов же не хватало, их и не выбрасывали. Ох, тяжелая работа. Машин стиральных не было. Пока, говорит, кровь отмочишь, пока ототрешь – в горячем стирали, почти что в кипятке… А потом… Не знаю, какими словами твоя мама объяснила, почему они больше не должны встречаться. Моя – она и так, и этак: и про то, что хлебная продавщица таких, как она, обманывает, то довесок недодаст, а то и обвесит; и слова поперек не скажешь – рычит: понаедут невесть откуда и права качают; не будь, дескать, вас, нам, ленинградцам, хлебушка было бы вволю, а теперь делись тут с вами… Христом богом просила, на колени только что не падала: мол, ни яиц, ни масла мне не надо – дай хотя бы хлеба… Тогда ей казалось, что тетя Настя поступила с ней жестоко. А знаешь, что она потом говорила?»

Анна покачала головой: не знаю.

«Этим несправедливым решением сестра ее спасла. От того, что страшнее голода…»

Ночью она слишком устала и ослабла, чтобы спросить: что может быть страшнее голода? Сейчас, когда, проснувшись раньше всех, Анна выходит в кухню, она отвечает сама себе: ни-че-го.

Для нее это даже не ответ, а истина, не требующая доказательств. Порукой тому ее жизнь между кухней и материной комнатой, их трудные, порой мучительно трудные разговоры, сердцевиной которых всегда была еда: супы, подернутые тонкой пленкой расплавленного жира, заправленные то капустой, то картошкой, а то и фасолью, извлеченной из железных, выщербленных консервным ножом по краю банок. Из котлет и биточков, налепленных ее руками, можно составить гору. Анна стоит у подножия, задрав голову: кто она рядом с этой горой? – муравей.

От вершины вниз, подобно лаве, сходят густыми волнами разнообразные гарниры. Горячие, прямо с плиты, свежеприготовленные – не дай бог, с вечера. От овощных пюре, взбитых без комочков, да не ложкой, а проверенным в деле венчиком, до разваренных макаронных изделий (материнское беззубое требование: не менее тридцати минут в кипящей воде). Тонкие, круглые в разрезе спагетти; и такие же точно, только плоские, похожие на лап-шу; скромная, как Аннина душа, вермишель; а вот, для разнообразия, фигурная: все эти бантики, звездочки, спиральки – вплоть до самых дорогих и питательных «птичьих гнезд».

Анна – не учительница, а нерадивая ученица – судорожно листает учебник. В задаче, отмеченной макаронной звездочкой, спрашивается: сколько человеко-часов (человек – она; часы – время ее единственной неповторимой жизни) потрачено на то, чтобы, стоя у плиты, равномерно помешивать деревянной ложкой в пожелтевшей от времени кастрюле? Чтобы, не дай бог, не подтянуло, не пристало к эмалированному дну…

Мать, царствие ей небесное, металлических кастрюль не признавала; стоило только заикнуться, кричала: смерти моей дожидаешься! Ах, ну что ты такое, мамочка… Да уж знаю что! Греки такими пользовались. И все вымерли. (Анна помнит телевизионную передачу, в которой солидные, в костюмах и галстуках ученые рассуждали о причинах гибели древних цивилизаций.) Ну, во-первых, не все. И не греки, мамочка, а римляне. Они свинцовыми пользовались. Отстань, не морочь мне голову! Где это видано, чтобы кастрюли – из свинца.

Раньше Анна покорно это глотала – сейчас она теряет терпение: а что, мамочка, что, если не кастрюли?!

Прежде чем уйти за белые простыни, мать обливает глупую, недогадливую дочь презрением. Густым, как вчерашняя недопитая заварка.

Наскоро позавтракав (оказалось, она торопится на поезд), сестра достает из сумки кошелек:

– Это от меня и от мамы. Тете Насте. На похороны.

Что и говорить, деньги нужны. От ста без малого тысяч, которые мамочка завернула в целлофановый пакетик и спрятала в зазоре кресла, а Анна нашла, осталось всего ничего. Едва хватило, чтобы рассчитаться с ритуальной конторой…

Сестра настаивает, говорит:

– Бери, бери! Свои люди, не чужие… Не нами придумано, не нам отменять…

Анна прячет руку в карман: в последних словах ей слышится намек. Быть может, сестра имеет в виду старинный обычай, который предписывает дарить родным и близким что-нибудь из вещей покойного? Анна в этом не уверена, но сейчас, глядя на хрусткие бумажки, она радуется, что не растерялась. Со вчерашнего дня была начеку. На то и коллекция, отцовское наследство, чтобы хранить его в целости и сохранности. «Мамочка хранила, и я буду хранить».

Ей хочется сказать: я в деньгах не нуждаюсь (что правда; Анна думает: «Те, главные деньги, на которые я вправе рассчитывать, заперты в шифоньере. Рано или поздно открою и найду»), но она говорит:

– Ты и так потратилась. «Сапсан» – это же так дорого.

Хрустнув розоватыми бумажками, сестра кладет их в карман. Пожав плечами, отвечает сухо:

– Дорого. Зато удобно.

Никогда Анне не приходило в голову мерить свои поступки собственными удобствами. На первом плане у нее сын и мать. Поле Анниных привычек засеяно их удобствами. До сегодняшнего дня она этим гордилась. Но сейчас в словах сестры ей слышится осуждение. Искоса глядя на нее, Анна думает: «Зачем она так сказала?» Имела в виду, что Анна – плохая дочь? Или дурная мать? Странно слышать эти слова от женщины, чей сын живет в Милане… Нет, Анна его не осуждает, у каждого своя дорога, но на месте двоюродной сестры она не гордилась бы сыном-эмигрантом, изменившим матери-Родине.

Не дождавшись ответа, сестра выходит из кухни. Глядя ей вслед, Анна пожимает плечами: что должно твориться в голове у женщины, которая носит такие брюки, если вместо того чтобы задержаться хотя бы на пару дней, посетить очаги культуры (Эрмитаж или Русский музей, куда Анна сопроводила бы ее с радостью; заодно и сама бы приобщилась к признанным во всем мире сокровищам, к которым так давно не приобщалась; пожалуй, что со школьных лет), торопится, видите ли, на поезд.

Впрочем, Анна не из тех, кто закрывает перед родными двери.

– Ну, теперь дорогу знаешь. В любой день, мало ли, будет настроение. Мы с Павликом только рады. Погуляем по городу. В музей сходим.

Последнее Анна произносит с напором. Словно делает щедрый подарок: дарит право на реабилитацию. Чтобы себя реабилитировать, сестре достаточно сказать: в следующий раз – непременно; я-де и сама жалею, но так уж вышло. Сослаться на обстоятельства непреодолимой силы.

Аннин щедрый дар отвергнут: сестра кивает, но как-то машинально.

– Ты меня проводишь?

– Конечно, с удовольствием… – Анна отводит глаза, ощупывает карманы халата. – Не понимаю, куда я дела ключи?..

Связка ключей лежит на тумбочке. Под приглядом телефонной жабы. Анна их видит, сестра – нет.

– Но Павлик… Он же дома.

Анна молча идет к двери; делает вид, будто возится с неподатливым замком.

Таща за собой чемодан, сестра выходит на площадку. Анна думает: чем трюхаться пешком с чемоданом, могла бы вызвать такси: «Раз богатая такая!»

Сестра разводит руками, словно хочет обнять ее на прощание – Анна уклоняется. Собрав всю свою решимость, она говорит твердо:

– Никого она не боялась – тем более отца. Если хочешь знать, с детства мне твердила: твой отец…

Кому-то может показаться, будто Анна обо что-то споткнулась, – на самом деле она роется в ящичках памяти, где спрятаны драгоценные слова, которые ее мать говорила об отце. Но там пустота. Пахнущая чем-то застоявшимся, точно воздух в маленькой комнате, где заперты чужие люди. Много людей.

Затхлый воздух мешает сосредоточиться. Между тем двоюродная сестра ждет. Она стоит на лестничной площадке вполоборота к Анне и думает: «Сколько мне еще ждать! Я же спешу, тороплюсь на поезд», – но не уходит. Словно для нее это так же важно: чтó ее покойная тетка с самого детства твердила дочери. Словно за этим она и приезжала.

Чувствуя нетерпение сестры, Анна думает: «На ее месте я бы поспешила».

Наконец сестра перехватывает ручку чемодана другой рукой:

– Прости. Я правда очень тороплюсь…

Анна хочет сказать: спасибо, что приехала, – от меня и от мамочки. Но вместо слов благодарности у нее с губ срываются другие слова:

– Нет. Постой! Ты, наверное, думаешь, что она меня не любила? Это неправда. Моя мама… очень меня любила!

В глазах сестры вспыхивает неподдельное изумление:

– Я? – Она прикладывает руку к груди, к тому месту, где бьется сердце. – Нет-нет, ты ошибаешься…

С чувством исполненного дочернего долга Анна закрывает за нею дверь.

Что-то ей подсказывает: больше они с сестрой не увидятся. Но это не важно. Важно, что она нашла в себе силы – сказала главное. Теперь, когда сестра с этим согласилась, Анна и сама не сомневается: как можно не любить единственную дочь! «Просто мамочка не такая, как все. И любовь ее – особенная… Какое счастье, что я это понимаю…» Если сестра сомневается, тем хуже для нее.

Телефонная жаба дремлет у себя на тумбочке; рядом, на коврике, точно утлые лодчонки, прибитые к берегу, покачиваются чужие домашние тапочки. Анна не сразу понимает – чьи. Она подцепляет их двумя пальцами. Тапочки испускают слабый запах духов и пота – это неприятно: будто здесь, в ее доме, осталась сестрина плоть. Держа тапочки на отлете, Анна выходит на балкон. Пихает их в первую попавшуюся коробку. Вытирает руки о подол фартука. Смотрит вниз – за балконную ограду: сестры уже не видно – может быть, взяла такси?

Снизу, из парка, доносятся крики. Анна всматривается и видит знакомую картину: местные гопники, оседлав садовую скамейку, свистят и улюлюкают кому-то вслед. Слов не разобрать. Хотя какие слова можно ожидать от сорняков, выросших на задворках человеческого мира!

Гнев на сестру, с которым Анне никак не справиться, переходит на горе-родителей, пренебрегающих своими прямыми обязанностями: воспитанием детей. За годы учительства Анна таких навидалась. Что ни говори, а Павлику с нею повезло! Ему досталась преданная мать. Ответственная, живущая интересами сына. Да, ее мальчик ни в чем не знал отказа – но разве повернется язык назвать его никчемным сорняком…

Переступив через коробку, мешающую свободному проходу, Анна подходит к двери – той, что с балкона в Павликину комнату. Эта дверь приоткрыта. За дверью тишина. Ловя его сонное дыхание, Анна осторожно заглядывает: спит, лежит на кровати, накрывшись с головой. Анну подхватывает волна нежности: сын – единственное, что у нее осталось.

На столе рядом с погасшим монитором лежит его планшет. Увлекаемая высокой волной нежности, Анна думает: куплю ему новый. Пусть это будет от меня и от мамочки. Вот открою шифоньер, возьму деньги и куплю…

Приняв это важное решение, она выходит в коридор. Телефонная жаба замерла на тумбочке. Анна протягивает руку; берет ключи. На связке их три: один пластмассовый, круглый, как таблетка, – от железной двери в парадную; два – от входной.

Самое время поискать другой – четвертый… Но вместо того чтобы заняться поиском ключа, на который заперта ее щедрость (самый дорогой планшет), Анна садится на табуретку. Входную дверь обивали летом. Тем летом она заканчивала институт, дописывала диплом, сдавала госэкзамены; мамочка ей не докучала, жила на даче. Потом, в первый же приезд, устроила форменную выволочку. Надо было темным – как у соседей. Таким только взломщиков приманивать. Анна что-то лепетала в свое оправдание. Мамочка не слушала, сверлила злыми словами: нарочно, что ли, выбрала? С тебя станется. Да что ты такое говоришь! Такое не такое. Знаю, что говорю. Будь твоя воля, сама небось бы открыла – заходите, люди добрые, милости просим, берите, что глянется. Недорого досталось – не жалко потерять…

Усилием воли Анна останавливает поток слов, которых не заслужила. Ее пальцы, слепые зверьки, ощупывают связку ключей – словно обнюхивают влажными носами. Она встает с табуретки, идет по коридору, покачивая связкой. Ключи, ударяясь друг о дружку, позвякивают. Звук тревожный. В то же время приятный, мелодичный. Прислушиваясь к этому звуку, Анна останавливается у картинки. Слева – юный Адам, первенец Бога…

Ее мальчик не знал отца. Она не рассказывала. Быть может, это ее ошибка. Однажды – сейчас уже не вспомнить когда – чуть было не рассказала. Анне кажется, будто она слышит голос сына:

– Ты не понимаешь! В интернете есть всё.

А она:

– Не выдумывай. Всего не бывает.

А он:

– Бывает!

– Что, и будущее тоже? Будущего никто не знает. Даже твой интернет.

Сын усмехается (Анна явственно видит его усмешку – тонкие губы, похожие на куколку бабочки; цепляясь за край лопнувшей оболочки, маленькая живая бабочка выползает наружу: вот показалась голова, а вот – лепесточки крыльев):

– Можно подумать, кто-нибудь знает прошлое!

Анна хочет возразить: еще как знает! Твой отец – ты и представить себе не можешь, сколько он держал в памяти. Имена, даты, города – и с какой легкостью их оттуда черпал!

Нет, не возразила, смолчала, чтобы лишний раз не тревожить мальчика, напоминая об отце.

Анна чувствует резь в глазах, как если бы в кухне что-то подгорело. Она втягивает обеими ноздрями воздух – чистый, прозрачный, лишенный каких бы то ни было примесей. Но тогда почему, почему он щекочет ноздри и режет, точно острым ножом, глаза!

В надежде унять резь Анна залепляет глаза влажными ладонями. И вдруг оглушительно чихает:

– А-а-а… – и, зависнув на вершине блаженства: – пч-ч-чи!

Воздух, застрявший в легких, вылетел как пробка. На Анну снисходит облегчение, словно отчаянным чиханьем ей удалось разрушить невидимую преграду между ее организмом и теми странными, не поддающимися контролю процессами, которые протекают снаружи.

Раньше ей не приходило в голову, что у них с сыном такие похожие судьбы… Разница в том, что ее отец умер. А Павликин – жив. Когда мальчик проснется, она все ему расскажет.

Ее охватывает нетерпение: когда ж он наконец проснется!

Она заглядывает осторожно. Гора постельного белья не подает признаков жизни. Анна подходит на цыпочках, приподнимает одеяло.

Павлика нет. Ушел. И не закрыл балкон. Сколько раз ему повторять: с угла пожарная лестница – влезут и обчистят. Еще и спичку горящую кинут. Или не спичку, а окурок. Те же уличные гопники…

Анна беспокойно оглядывается, словно ищет следы грабительского присутствия. Ее тревога нарастает – нетвердая, слоистая. Первый слой: балконная дверь. Анна ее закрыла. Но тревога не исчезает. Значит, дело не только в двери…

Ее смятенный взгляд скользит по поверхностям: подоконник, голые стены, стол… На столе планшет. С которым сын никогда не расстается – куда бы ни шел, берет с собой.

Смятение, снедающее Анну, нашептывает: случилось что-то нехорошее. Ее мысль бежит по рельсам учительских застарелых страхов: связался с дурной компанией… Сердце бьется, как колеса на стыках. Вагон, полный ее страхами, кренится на повороте, будто кто-то перевел стрелку: не с компанией, а с парнем, которого соседка прочила Павлику в друзья. Это я, она думает сокрушенно, я во всем виновата. Недоглядела, не придала должного внимания. «Упустила…»

Анна ежится. За этим страшным словом (которым она в бытность свою учительницей не раз пугала родителей: упýстите – наплачетесь!) стоит сосредоточенный взгляд – взгляд мошенника, которым тот странный парень смотрел на нее в парадной. Что ему стоит заманить, заморочить ее бедного мальчика, втянуть в свои сомнительные делишки.

Цепляясь за край стола, Анна вглядывается в черноту лежащего перед нею экрана – сплошную, беспросветную, как будущее ее несчастного сына; словно это не экран, а наглухо задернутое окно – в загадочный мир, именуемый интернетом.

А вдруг Павлик говорил правду: в интернете есть всё…

Осторожной рукой Анна тянется к экрану – будто ждет, что оттуда ей навстречу протянется другая рука, сильная, которая поможет – защитит от всего дурного, с чем ей, одинокой женщине, не справиться.

Почему он – ее Бог-отец – медлит? Должен же он понять: она, его дочь, просит не за себя, а за сына. Речь, в конце концов, о его внуке.

Трудность в том, что планшет не телевизор. У планшета нет пультика.

Как назло, у нее опять щекочет в носу. Она растирает переносицу, энергично, стараясь обуздать щекотку. Старания тщетны. Оно подступает – не в силах ни остановить, ни задержать неизбежное, Анна крепко зажмуривается, откидывает голову назад – и дает отчаянный залп.

– А-а-а… пч-ч-чи!

Мгновение блаженства – и окно в будущее сына забрызгано.

Анна хочет обтереть. Вот только чем?.. Не подолом же фартука. Держа планшет на вытянутых руках, она идет на кухню – за тряпочкой. Осторожно кладет планшет на стол. Сухие чистые тряпочки в целлофановом мешке за холодильником. Анна шарит, выбирая, которая помягче. С тряпочкой в руке она возвращается к столу – ей боязно, как бы чего не повредить. Может, не трогать, оставить как есть?.. Преодолев последние сомнения, Анна склоняется над планшетом…

Слепое окно, не иначе каким-то чудом, вспыхивает. Анна замирает в изумлении: перед нею не тот, к кому она так трепетно взывала, а какой-то непонятный очкарик.

В фокусе его – вооруженного круглыми очками – внимания она стоит, как на высоком земляном помосте: ни сойти с места, ни отпрянуть; будто она – куст, выросший из этой земли, из удобренной неизбывными страхами почвы; куст, пустивший глубокие корни; ее руки – ветви, за которыми не укроешься. Этот пристальный человек видит все насквозь.

За мгновение до того, как окно в будущее гаснет, он – раздвинув темные носогубные складки – одаривает Анну косой покровительственной усмешкой; словно принимает ответственность за судьбу ее сына, берет его грядущие действия и поступки на себя.

Какая коварная подмена! Вместо Бога-отца, на которого Анна трепетно надеялась, какой-то мутный, не пойми-разбери очкарик… Анна чувствует себя обманутой. За ушами не только шуршит, а даже похрустывает – будто сонмы бесчинствующих кузнечиков, проникших в ее бедную голову, сгибают и разгибают коленные суставчики. Анна машет головой. И слышит хруст шейных позвонков. Сейчас она измученная лошадь – и одновременно несмазанная телега; к тому же сверх меры нагруженная и выбитая из колеи.

Кем бы ни был возница, помыкающий Анной, он, вконец обезумевший, гонит ее по бездорожью, нимало не заботясь, что с нею станется: доберется до назначенного места или прямо посередь дороги рассыплется.

Анна бродит по дому, пытаясь за что-нибудь зацепиться – все равно за что, лишь бы остановиться. Из всего скопления вещей, обжившихся в Анниной квартире, ей в глаза бросаются самые что ни есть повседневные: чугунок, облитый красноватой растрескавшейся эмалью; мамочкина любимая чашка «Слава Великой Победе!», которую вручили в нагрузку к юбилейной медали; трехлитровая кастрюля, пожелтевшая от времени…

Пока мамочка была жива, они вели себя смирно – но сейчас сплотились, выступили единым строем: стоит Анне коснуться любого из этих экспонатов, и ее накрывает беспросветной печалью: будто она не дочь и даже не смотрительница домашнего музея, где всякая вещь так или иначе связана с памятью о недавней горькой утрате, а птица, запертая в клетке, на прутья которой наброшен черный платок, шерстяной, с длинными спутанными кистями, – мамочка в него куталась, спасаясь от сырости, стоящей в каждом ленинградском доме, в особенности осенью, пока не включили паровое.

Тут Анна стала замечать, что рядом с кухонными в памятный строй встали и другие, проросли воспоминаниями, но уже не мучительными, а на удивление светлыми. Глядя на эмалированный таз, Анна вспомнила, как они вдвоем с матерью ходили в общественную баню. Летом, когда в доме отключали горячую воду. «Прежде чем усадить меня в шайку, мамочка тщательно ее мыла, даже ошпаривала, обдавала крутым кипятком». Табуретка, попавшаяся ей под ноги, напомнила об ушибах и ссадинах: мамочка (не эта вздорная старуха, чьи придирки и капризы Анна вынужденно терпела, а мать ее детства) сажала ее на табуретку, мазала кровоточащие места зеленкой и потом на них дула, унимая жгучую боль.

Светлые воспоминания множились – словно дух матери, следуя за дочерью с сухой тряпкой, стирал все грубое и злое; заодно и пыль нелепых наговоров – пыль, которую оставила ее московская сестра.

«Твоя мама до смерти его боялась».

Никого она не боялась! Анна водит пальцем по гладким сухим поверхностям. Будто чертит прерывистую пунктирную линию, оставляя в пробелах все дурное, чем двоюродная сестра тщилась очернить их семейную память, засеять снытью недостоверных домыслов, что грозят забить собою все светлое, трепетное, культурное, чем издревле богата наша родимая земля…

Ее борьбу с сорняками прерывает телефонный звонок. Анна выходит в прихожую; машинально вытирает руки о фартук и берет трубку. Мужской голос спрашивает Павла.

– Павлика? – она удивленно переспрашивает. – А его нет дома…

Незнакомый голос благодарит и пропадает.

Анна вопрошающе смотрит на жабу – та делает вид, будто снова заснула; надулась и спит.

Снова звонок. На этот раз не телефонный.

– Явился наконец… – Анна бормочет и идет к двери. – Ключи забыл…

На всякий случай она заглядывает в дверной глазок. На лестнице темно. Будь на дворе ночь, Анна объяснила бы это перегоревшей лампочкой – но в том-то и дело, что сейчас не ночь, а день. Мальчишки, что ли, балуются?..

Собираясь ущучить озорников – взяли моду, бегают по этажам, залепляют дверные глазки; залепят жвачкой, позвонят в дверь, а сами деру! – и след их, бессовестных, простыл, – Анна распахивает дверь, едва не пришибив парня в полицейской форме.

Голубоглазый полицейский смущается – шаркает ногой, перекладывает папку из руки в руку. Говорит:

– Откройте. Полиция, – и, видно, смутившись окончательно, надвигает поглубже на лоб фуражку с широким околышем, одергивает черную форму.

Анна стоит в дверях, не понимая, что еще кроме двери она должна открыть. И тут, к своему вящему облегчению, узнает в нем того самого участкового, который приходил, чтобы удостоверить мамочкину смерть.

– Вы… по поводу покойной?

– Какой покойной? – участковый вскидывает тонкие брови.

– А ее похоронили. – Вспомнив, что перед нею не абы кто, а должностное лицо, Анна уточняет: – Вчера.

– Здра-авствуйте, дорогая Анна Петровна! – Из-за полотна открытой двери выходит мужчина. Невысокий, крепкого телосложения, на вид лет сорок или тридцать пять. – Не узнаёте? – он качает головой укоризненно. – А ведь я у вас учился. Ваш, можно так сказать, ученик.

Под его укоризненным взглядом Анна чувствует неловкость: если судить по возрасту, этот незнакомец из тех ее возлюбленных «первенцев», в кого Анна Петровна вложила всю свою молодую душу.

Разумеется, она помнит – ведь она не просто их учила арифметике, русскому языку, чистописанию (ох уж это чистописание! – замысловатая вязь из крючочков и палочек, палочки следует писать с нажимом; крючочки – волосяной линией: нажим – волосяная; нажим – волосяная), – им, своим желторотым первенцам, птенцам, она читала вслух. Прежним, молодым, взволнованным голосом стихи своей незабвенной пионерской юности: Но мы еще дойдем до Ганга, но мы еще умрем в боях, чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя, – и то сокровенное, от которого у нее всегда потели ладони: Но если он скажет: «Солги», – солги. Но если он скажет: «Убей», – убей.

Согретая нахлынувшими воспоминаниями, Анна словно воочию видит групповую фотографию, где они все вместе, целым классом. Среди них тот, в чье лицо она сейчас вглядывается. Напряженно, но безуспешно пытаясь уловить сходство. С годами люди меняются, и все же не до такой степени, чтобы вовсе не узнать…

Детские черты расплываются. Вместо лиц – маленькие фигурки, одетые в школьную форму. Безвестный фотограф, навсегда оставшийся за кадром, рассадил и расставил их в известном, принятом для таких торжественных случаев порядке. Как в какой-нибудь настольной игре, где мальчики носят серые костюмы, пошитые из дешевого, жестковатого на ощупь сукна. Мальчиковые костюмы перемежаются коричневыми девчачьими платьицами, поверх которых надеты белые крахмальные фартучки (впрочем, на старых черно-белых фотографиях все цвета выглядят оттенками серого).

Между тем мальчик-участковый шаг за шагом отступает к лестнице. В голубых глазах одно-единственное желание: исчезнуть. Робким жестом он кладет руку на перила.

– Свободен. – Аннин ученик бросает ему, не оборачиваясь.

Молодой участковый напряженно моргает. Его по-девчачьи длинные, густые ресницы, точь-в-точь как крылья бабочек: смыкаются, размыкаются – трепещут.

Указав пальцем на лестницу, Аннин ученик прерывает это не в меру затянувшееся трепетание.

Участковый спохватывается и устремляется вниз. Последней в пролете лестницы исчезает сизая полицейская фуражка. Проводив ее глазами, старший обращается к Анне:

– Вспомнили меня?

Анна кивает неуверенно: как бы то ни было, ей не хочется обижать человека, тем более своего ученика.

– А я ведь, Анна Петровна, к вам не просто так, а по делу. Скажу откровенно, щекотливому. Нет-нет, уверяю вас, страшного ничего не случилось. По крайней мере, пока.

Вопреки его словам, Анна, разумеется, встревожена. Однако не настолько, чтобы лишиться дара речи.

– А в чем, собственно?.. – Она вопрошает строгим голосом, одновременно жалея, что не помнит его имени. В воспитательном процессе имя ученика играет существенную роль: подчеркивает личную ответственность за происходящее, которую надо прививать сызмала, что называется, с младых ногтей; с другой стороны, вносит нотку доверительности – что также немаловажно.

– История длинная, – ее безымянный ученик вздыхает и тупит глаза. – Но если в двух словах, коротко… – он понижает голос, тем самым подчеркивая, что информация, коей он собирается поделиться, носит строго конфиденциальный характер. То, что он сейчас скажет, не предназначено для чужих ушей.

Ученик, доверившийся учителю, может быть спокоен: все останется между ними – учителем и учеником.

– Дело в том…

Анна слушает (сейчас она – само внимание) – и слышит тихие шаги.

Кто-то, кого она еще не видит, спускается с верхнего этажа.

Сперва в поле ее зрения возникают грязные, все в пятнах, кроссовки. За кроссовками – джинсы, тоже заляпанные, но, главное – не подшитые, а обрезанные: она явственно видит бахрому, которой заканчиваются обе штанины. Потом появляются руки – снизу, откуда Анна смотрит, эти руки кажутся слишком длинными. В одной, той, что ближе к стенке, покачивается мусорный мешок.

Анна наконец узнает парня, того самого, на которого грешила, волнуясь за сына. Он подходит к мусоропроводу. Откидывает верхнюю крышку, но вместо того, чтобы побыстрее кинуть туда мешок и захлопнуть, смотрит вниз, в черное жерло шахты. Интересно, что он там высматривает. Да и что можно высмотреть во тьме мусоропровода. Кроме разве что крыс. Нынче, Анна думает, крысы стали хитрые. В дневное время не шуруют…

Взрослый ученик хмурится. Анна его прекрасно понимает: в присутствии постороннего с доверительным разговором придется подождать.

Искоса поглядывая на парня, она сердится: «Да что ж такое! Стоит – и стоит. Прирос!»

– Может быть… – бывший ученик спрашивает робко, – вы позволите мне войти?

Анна укоряет себя: как же она раньше не догадалась! Освобождая ему дорогу, она делает широкий жест, означающий учительское, почти материнское радушие.

Прежде чем войти в квартиру, он бросает косой взгляд на постороннего; делает шаг и останавливается в дверях, вернее, между дверей: внешней, обитой новым светло-коричневым дерматином, и внутренней, крашенной белой эмалью, – во времена, когда эту дверь сюда навешивали, лакокрасочное покрытие было кипенно-белым; тронутое временем, оно отдает заметной желтизной.

– Должен вам сказать, дорогая Анна Петровна, вы прекрасно, замечательно выглядите, – бывший ученик говорит громко; от его мимолетной хмурости не осталось и следа. – Годы вас не берут! О моей маме, увы, такого не скажешь. – Он разводит руками, сколько позволяет пространство, где он сейчас пребывает (справа – глухая стена; слева – деревянные навесные полки, заставленные пыльными банками с вареньем, которое Анна варит и закручивает на зиму. Долгую, ленинградскую – антипод короткого ленинградского лета: не успеешь оглянуться, снова зима). – Вы помните мою маму? – Он смотрит взыскующе.

Анна рассеянно кивает. Ее мысли заняты тем, как бы половчее протиснуться и запереть дерматиновую дверь. Тем самым оставить с носом навязчивого парня: явился невесть откуда, живет без году неделя – возомнил себя… кем он себя возомнил?

– Любопытный у вас сосед, – бывший ученик хмурится, будто помечает что-то для себя.

Анна снова кивает. На этот раз с готовностью.

Странный парень, одетый в бахромчатые джинсы, смотрит на нее с горестным сожалением – будто знает нечто такое, что невозможно объяснить…

Бросив на него сердитый взгляд, Анна закрывает дверь.

– Мы, – бывший ученик смотрит на телефонную жабу, – мы, Анна Петровна, люди не чужие. Потому скажу прямо: речь о вашем сыне…

Все дальнейшее Анна слышит как в тумане. Про какой-то портал, где Павлик размещает какие-то ролики (ей представляется магазинная витрина – ее сын раскладывает спортивные товары), мягко говоря, странные, а если прямо – издевательские, глумится над Великой Победой, которую наши деды и прадеды одержали, сражаясь с фашизмом.

Глядя на нее укоризненно, он добавляет:

– Не на жизнь, а на смерть.

– На смерть? Да-да, на смерть… Я не понимаю. – Анна складывает на груди руки. – Моя мама…

– Вот именно. Ваша мама. Кстати, примите мои искренние, глубочайшие сожаления в связи с постигшей вас тяжелой утратой. – Принося слова соболезнования, он стрижет глазами по стенам, словно ищет следы невосполнимой утраты.

Забыв поблагодарить, Анна продолжает растерянно:

– Моя мама блокадница. Павлик интересовался историей.

– Вот именно! Запишет бабушкин рассказ и выложит. Между нами говоря, обхохочешься. – Ученик крутит головой восхищенно. – Талантливый шельмец!

Анна берет наконец себя в руки:

– Нет. Все равно не понимаю. В чем же издевательство?

– Если позволите, я вам покажу. Но для этого… – ученик сгоняет с губ гримасу восхищения, – нужен доступ к его компьютеру. С вашего разрешения, я разуюсь… – Он делает неприметное движение, будто собирается нагнуться.

– Нет-нет, не надо разуваться! – Анна отчего-то пугается.

Ученик выпрямляет спину, зачем-то отряхивает руки.

– Да, вот еще. – Он смотрит ей в глаза: – Ваш сын что-нибудь говорил про Крым?

– Про Крым… – Анна добросовестно вспоминает, но не может вспомнить.

– Ну да бог с ним, с Крымом! Крым вернулся в родную гавань. – Пропустив ее вперед, он заходит в комнату и бегло осматривается. – Чего не скажешь о вашем Павлике. Ваш сын… Разумеется, я говорю образно, дрейфует прямо в противоположную сторону. Скажу прямо. Ваш мальчик запутался. С молодыми это случается. Да вы и сами лучше моего знаете!

В наступившей тишине Анна слышит стук своего сердца. Материнское сердце не обмануло. Ее сын, ее мальчик… Да-да, она думает, конечно, запутался, попал под влияние. Она, ответственная мать, даже знает чье – странного парня, который явился невесть откуда. Можно сказать, свалился им на голову. Нет, она не против новоселов, тем более ленинградцев, улучшающих свои жилищные условия. Но этот… Явно из чужих: узкий длинный нос с заметной горбинкой; острый – на ее взгляд, слишком острый – подбородок… Из глубины памяти всплывает Зинаида Васильевна, химичка, смотрит на Анну, шевелит бледными, полупрозрачными губами: «Для некоторых где тепло, там и Родина…»

Аннин ученик усмехается. Словно прочел ее мысли. Это неприятно – мало ли, что придет в голову учителю! Бывает и такое, чем не стоит делиться с учениками. На то и учитель, чтобы стоять на страже молодых неокрепших душ.

– Надеюсь, Анна Петровна, вы разбираетесь в компьютерах? Совсем не разбираетесь? В таком случае… придется сделать так. Я… вернее, вы. Отдаете мне компьютер. Ненадолго, на пару дней. Я вычищаю из него лишнее. Образно говоря, все, что может бросить тень.

– А… разве так можно?

– Конечно, можно. Отчего же нельзя! Нажимаешь на кнопочку. – Он заглядывает под стол, протягивает руку. Серый металлический ящик отвечает слабым жужжанием: ни дать ни взять муха, если зажать ее в кулак. – И – вуаля!

– Так просто? – Анна удивляется: всех дел – нажать на кнопку. – Значит… – она спрашивает с робкой надеждой, – можно сейчас?

– В принципе, можно и сейчас. Хотя… Окей, давайте попробуем. Как говорится, попытка не пытка. – Он заворачивает рукава рубашки, энергично потирает руки.

Стоя за плечом своего взрослого ученика, Анна ждет, когда все плохое, опасное, исчезнет. Ее мальчик возвратится на прямую дорогу, с которой если и сошел, то, уж конечно, не намеренно, а случайно. Оступился. Совершил необдуманный поступок.

Сейчас, когда судьба Павлика в надежных руках, Анна невольно любуется ловкостью, с какой эти опытные, умелые руки бегают по клавишам, извлекая какие-то картинки, по большей части военные: пулеметы, ружья, пистолеты – в этом она совсем не разбирается, – впрочем, на то и мальчишки. Не в куклы же им играть!

– Видит бог, не хочется вас пугать. – Ученик отвлекается от поисков. – Но боюсь, поверхностной чисткой не обойдешься. Всё намного серьезнее. Вот, взгляните сами…

Анна смотрит на экран, где вспыхивают и гаснут какие-то схемы, похожие на вкладки из школьного учебника истории: разноцветные стрелки – направления главных ударов, которыми обмениваются «наши» и «фашисты». Но какое отношение это имеет к Павлику?

– Вашему сыну грозит нехорошая статья. Дело, Анна Петровна, пахнет терроризмом.

Анна втягивает ноздрями воздух, пытаясь уловить посторонний запах.

Может быть, ее ученик шутит?

Но нет. Он сама серьезность.

– Подготовка к совершению теракта. Налицо косвенные признаки. Все зависит от того, в чьи руки попадет… Ради вас, – он смотрит ей в глаза, – я готов пойти на нарушение.

В ее учительской судьбе это слово сыграло благотворную роль. Вся ее профессиональная жизнь началась с прямого нарушения Трудового кодекса. Анна чувствует прилив веры и надежды. Словно прямо сейчас получила неоспоримое доказательство того, что жизнь в конечном счете справедлива. Основание этого доказательства покоится на монолитном камне лучшей в мире педагогики.

– Надеюсь, мы друг друга поняли.

Анна кивает.

Ловкие пальцы бывшего ученика и будущего спасителя шарят в ящиках стола. Ей стыдно за ужасный беспорядок, который сын развел у себя в ящиках, где всё вперемешку: обрывки бумаги, канцелярские скрепки, половинки сломанных ножниц, разноцветные палочки, кажется, их называют «флешки»…

– Так. – Ученик выдергивает из гнезд спутанные шнуры. Осматривает поверхности. – Вроде бы всё…

Подхватив металлический ящик, направляется к двери.

Анна идет следом. Сейчас, когда первые страхи улеглись, она чувствует некоторое смущение: ученик пришел к своей учительнице – неловко отпускать его без чая. Во всяком случае, надо предложить.

– С вареньем? С вишневым. Или с крыжовенным. Как же я люблю домашнее варенье! Обязательно. – Он широко улыбается. – В следующий раз.

– Ну что ж, – Анна слегка разочарована. – В следующий так в следующий…

– Через неделю… через неделю. Какой у нас день? – беззвучно шевеля губами, ученик считает дни. – Заодно представлю отчет о проделанной работе. Надеюсь, к понедельнику ваше варенье не прокиснет? – Он прижимает металлический ящик к мускулистой груди.

– Не беспокойся. – Анна мельком оглядывает полки, заставленные стеклянными банками. – Оно стерилизованное. Посидим. По-домашнему, на кухне. Расскажешь о своей жизни…

Он бормочет:

– На кухне так на кухне… посидим… Вроде ничего не забыл?

Анна спохватывается: планшет.

Пока она ходила на кухню за планшетом, ее бывший ученик успел поставить ящик на табурет.

– Вы позволите?

Разумеется, Анна позволит. Когда на карту поставлено спасение Павлика…

– Так. А это у нас кто?

Анна заглядывает сбоку. Торопится объяснить, что ничего такого не делала, – она понятия не имеет, что это за очкарик, бог знает, откуда он взялся; может быть, она сама виновата – на что-нибудь не на то нажала…

Но ученик ее не слушает, водит пальцем по экрану. В глубокой задумчивости сует планшет под мышку.

– Не волнуйтесь, Анна Петровна! Выясним. Разберемся.

На дне его отрешенных глаз шевелится что-то теплое – и большое, как тоска о несбывшемся, далеком.

Анна закрывает дверь и выходит на балкон. Смотрит, перегнувшись через перила. По асфальтовой дорожке – с ящиком в руках, с планшетом под мышкой – шагает ее бывший ученик. Он подходит к машине, похожей на маршрутку. Боковая дверь с хрустом откатывается, наружу выскакивают двое – на мгновение Анне кажется, будто эти двое не люди, а маски.

Ученик садится в машину. Люди, похожие на маски, коротко оглядевшись, – следом. Еще мгновение – и маршрутка трогается с места, вливаясь в сплошной поток машин.

Внизу пустой газон, поросший травой и чахлыми кустиками. Словно не было ни ученика, ни маршрутки с темными стеклами, ни этих двоих, у которых вместо лиц – маски, похожие на черные рваные чулки.

С трудом, преодолевая слабость, она доходит до материной комнаты. Ложится на диван.

Ее изможденное сознание плывет, становится нецепким – будто она не лежит на черном кожаном диване, а бредет по какой-то болотистой местности, под ногами хлюпают кочки; с каждым шагом жижа становится все глубже и все гуще. В полусне Анна догадывается: чтобы выбраться на сухое, она должна вспомнить, как зовут ее бывшего ученика.

И вот она уже не в лесу, а в кабинете директрисы, где решается судьба какого-то мальчика. Но самого его нет. Вместо него мать – стоит и слушает, покорно кивая, дергая (будто в такт торопливым кивкам) концы накинутого на плечи платка. То за один конец, то за другой. Анна стоит сбоку. Она видит вспухающую красную полоску там, где шерстяной платок касается шеи.

«Или – вы! Как ответственная мать, – директриса тычет в сторону матери острием великолепно отточенного карандаша, – принимаете неотложные меры. Или – мы, как учебно-воспитательное учреждение, берем эти меры на себя. Либо детская комната милиции с перспективой на подростковую колонию. Либо спецшкола для особо трудных подростков. Я все сказала». – Валентина Дмитриевна вставляет карандаш в пластиковый стакан.

Анна явственно слышит хруст.

Во сне она знает: это не грифель. Так хрустит и ломается судьба. Анна хочет замолвить словечко за невидимого мальчика, но под суровым взглядом директрисы сникает: кто она в сравнении с Валентиной Дмитриевной, многоопытным педагогом?

Между тем тревожный сон не кончается. Вот и он, нарушитель школьного спокойствия, по которому плачет детская комната милиции (за давностью лет Анна не различает его лица – только школьную форму: серый, купленный на вырост костюмчик); поддергивая слишком длинные, наползающие на щиколотки брюки, он идет навстречу матери по длинному школьному коридору. Мать обнимает его за плечи. Они заходят за угол. Анна слышит детский крик и отчаянный женский плач.

Она срывается с места, бежит, забегает за угол.

Мать, неловко замахиваясь, бьет сына кулаками. Под градом жалких, сыплющихся на него ударов он кричит:

– Где мои вещи? Отвечай!

Сознание всплывает брюхом вверх, как отравленная рыба. Анна спускает с дивана ноги, всё еще связанные путами сна. Такого же нелепого, как отчаянный крик Павлика:

– Куда, куда ты их дела?!

В дверях – как картина в дубовой раме – его дикое, перекошенное отчаянием лицо.

Анна силится объяснить. Подробно, с самого начала, – про бывшего ученика, который обещал, что это ненадолго, чтобы только стереть все опасное и лишнее…

– Стереть?! Ли… шнее?! – сын захлебывается слюной. – Там… Моя игра! Схемы, заготовки… расчеты…

– Подготовка к совершению теракта, – Анна придает своему голосу суровости. – Это, сыночка, не игра.

Павлик издает короткий стон.

Ее суровость как рукой сняло.

Он – ее плоть и кровь: ее сердце, печень, сосуды; отеки в ногах, ломота в спине, сверчки за ушами. Ее любимый, ее единственный мальчик, ради него она готова на все. Если скажут: предай – предаст; если скажут: убей – убьет…

– Господи, какая же ты… дура! – Сын смотрит на Анну пустыми невидящими глазами.

Анна жмурится. Трясет головой, сбрасывая дрожащий, желеобразный морок, в который ввергнута сыновней жестокостью. И слышит удар входной двери. Не удар, а выстрел.

К счастью, она не убита, а ранена. Тяжело, но не смертельно: мальчик расстроен, не сдержался, выкрикнул первое попавшееся, с детьми такое бывает, особенно с мальчиками… девочки – совсем другое дело, ей не припомнить случая, чтобы какая-нибудь девочка…

Сейчас, когда марлевая повязка на рану наложена, Анна думает: что же ей теперь делать? Ждать, когда Павлик остынет и вернется?.. Или не ждать, а действовать?.. Она подходит к завешенному зеркалу. Если мамочка ее слышит, пусть ответит.

Складки простыни морщатся: а я говорила, предупреждала; родила невесть от кого – терпи.

Анна безропотно кивает: да, мамочка, конечно, я терплю, ты права, ты говорила, предупреждала, – между тем рука тянется к зеркалу, срывает белую тряпку. Сколько Анна себя помнит, даже в минуты душевной ярости мамочкины глаза были исполнены холодным спокойствием – сейчас мамочка растеряна: сорвав завесу, дочь застала ее врасплох.

Анна смотрит, набираясь решимости. Напоследок, прежде чем мамочка окончательно исчезнет, она, всегда покорная дочь, имеет право задать один вопрос. Мать обязана ответить: чего, чего она добивалась, терзая свою единственную любимую дочь?

Мать усмехается: единственную – да, но с чего ты взяла, что любимую?

Ну как же, мамочка! В детстве, когда мы вдвоем ходили в баню, вспомни, прежде чем усадить меня в чужую грязную шайку, ты обдавала ее крутым кипятком… Разумеется, обдавала! Только этого не хватало! Подцепить какую-нибудь пакость, заразу… А по утрам – по утрам ты меня причесывала – больно, но я терпела, я знала, это не со зла, а потому что тонкие волосы. Вплетала ленточки в косы… Ну уж, косы! Вот у меня – да, была коса, а у тебя – призрак матери хихикает – мышиные хвостики… Ладно, Анна готова согласиться, хвостики так хвостики. Вспомни, как ты мазала мои коленки зеленкой, а потом дула на ссадины, чтобы унять боль…

Призрак матери, стоящий в зеркале, молчит, словно набрав жидкой амальгамы в рот. Анна приглаживает волосы – мамочка отвечает ей тем же жестом. Со стороны дочери этот жест означает смирение. А со стороны матери?

– Помнишь, когда ты еще работала в школе, у тебя была умная приятельница…

Анна с готовностью подсказывает:

– Наталья.

Мать надменно вскидывает брови:

– Думаешь, мне есть дело до того, как ее звали?

– Я, мамочка, думаю о Павлике…

Пропустив ее слова, мать как ни в чем не бывало продолжает:

– Ты ведь тоже не помнишь имен.

– Как же, мамочка! Я помню.

– Ах, помнишь! Тогда скажи, как зовут твоего бывшего ученика?

В уме Анна перебирает имена: Ваня, Володя… Гоша…

– Я вспомнила! Сережа.

– Вот ты и ошиблась! – Глаза матери вспыхивают – и в то же мгновение гаснут. – В этом отношении ты пошла в отца. Я ж тебе говорила, твой отец не помнил имен. Ни имен, ни лиц… Не ври! – Мать хмурится, сводит брови к переносице. – Я все тебе говорила. Ты сама виновата – не пожелала меня услышать…

Анна покорно кивает: если мамочка считает, что во всем виновата дочь, ей, дочери, не привыкать. Но сегодня – да, сегодня она обязана помочь, подсказать, что же ей теперь делать, где искать своего исчезнувшего мальчика?..

– Вспомни, чтó говорила твоя приятельница…

Анна в задумчивости нагибается. Поднимает с пола белую простыню.

Простыня дрожит, ежится… Голос матери почти не слышен. Если бы даже и хотела, уже не в силах помочь.

Тем не менее Анна рада и такой подсказке, означающей, что мамочка не ушла из ее жизни, не сняла с себя ответственность за судьбу единственного внука.

В ней вновь вспыхивает лучик надежды.

– Да-да. Сейчас… Я немного подумаю и вспомню…

Она садится на табуретку, сжимает пальцами виски.

Что, что ей говорила Наталья? Первое, что всплывает в памяти: лампа с ангелом. «Нет, – Анна отгоняет попавшееся под руку воспоминание. – Ангел ни при чем». Там что-то другое – важное. Может быть, про идеальные семьи? В которых мать заботится о ребенке. А отец? Обеспечивает семью материально… И потом, когда ребенок вырастает, дает ему путевку в жизнь…

Анна горько усмехается: к ней, к ее семье это не имеет отношения.

Но что, что же тогда имеет?

Если ей не изменяет память, Павлик упомянул про какую-то игру. Вряд ли он имел в виду настольную – нет, настольными играми ее сын увлекался в детстве. «Значит, – она наконец догадывается, – подвижную». В какие играют во дворе…

Когда Анна – стремглав, как была в тапочках, – кинулась вниз по лестнице, было еще светло. Но пока она, поминутно оглядываясь и поводя лучиком надежды, обегает двор и ближайшие к дому окрестности, ей на плечи ложится сумрак, мало-помалу перетекающий во мглу – не то чтобы беспросветную, слава богу, она не в лесу, а в городе, под защитой коммунальных служб, неусыпно следящих за тем, чтобы повсюду горели фонари.

В помощь фонарям – тонкий лучик надежды, которым Анна упирается в парковую ограду. Маленький Павлик боялся за нее заступать.

На мгновение Анне представляется, будто он снова маленький, здесь, рядом, – кажется, протяни руку и коснешься его светло-русых шелковистых волос. Анну захлестывает волна нежности: будь ее воля, она осталась бы там, в далеком прошлом, где она его единственная защита от всех превратностей жизни, которые ему предстоят.

Погружению в сладостное прошлое мешает рас-катистый смех, перемежаемый неразборчивыми выкриками. Вглядевшись, Анна различает веселую беззаботную компанию: парни и девушки собрались в парке, за оградой, чтобы – как это водится у молодежи – посмеяться и вволю поболтать.

В их дружной оживленной многоголосице солирует мальчишеский голос – нетвердый, но в то же время рассудительный. Анна не прочь принять его за голос сына. Ее мальчик вырос и примкнул к компании сверстников – все лучше, чем сидеть дома или якшаться с подозрительным парнем: такая нежелательная дружба не доводит до добра.

Положившись на то, что подсказывает ей материнское сердце, Анна хочет окликнуть сына, но вовремя спохватывается: а вдруг эти новые друзья станут дразнить его маменькиным сынком и хлюпиком? Дети бывают такими жестокими – ей ли, учительнице с многолетним стажем, этого не знать.

Чтобы не подвести своего мальчика – и в то же время убедиться, что с Павликом не случилось ничего дурного, – она не станет его окликать. Только пройдет мимо…

С этой мыслью, обогнув парк, Анна углубляется в пустынную аллею; дойдя до скамейки, занятой веселой компанией, останавливается немного поодаль, вглядываясь в тьму, но не вступая в желтоватый окоём, обозначенный колеблющимся светом фонаря.

Тот, кого она, стоя за оградой, приняла за Павлика, сидит, вольготно раскинувшись. Заметив Анну, он смолкает на полуслове, коротким прицельным щелчком посылает недокуренную сигарету в урну (описав ленивую траекторию, непогашенный окурок приземляется, не долетев) – и встает.

Анна видит его лицо. В свете фонаря оно кажется плоским и широким – приплюснутым. Глаза, утопленные в скулах, смотрят на нее пристально, будто ощупывают. Обращаясь к компании, он что-то цедит сквозь зубы, кривя растянутый, похожий на рыбий рот.

Под острым, леденящим душу взглядом Аннина душа обрывается – но вместо того чтобы бежать, она делает шаг ему навстречу: безотчетно, словно он, холодный человек-рыба, перекусил тонкую ниточку, которой ее живая, робкая душа крепится к телу, перехватил безвольно свисающий кончик и тянет к себе – туда, где она непременно задохнется, наглотавшись стоячей воды.

Бледные губы склабятся, собираясь в довольную усмешку: по всему видно, что ему нравится ее жалкий, неподдельный страх. Зажмурив глаза, Анна думает: сейчас, сейчас он подойдет и до меня дотронется… От этой гадливой мысли ее бросает в жар.

Но он не подходит – стоит, шевеля широкими, словно вывернутыми наружу ноздрями. Будто дышит ее страхом, как запахом крови, которая сочится из раны, нанесенной Павликом; кровь падает на землю полновесными каплями – этого уже не скрыть.

Голос ее крови нашептывает: перед нею враг, лютый и жестокий; она должна собраться, мобилизовать последние силы, чтобы не даться в лапы безжалостному злу. Голос крови ударяет ей в голову: в его могучем направленном ударе собран весь букет несправедливостей, с которыми Анна сталкивалась в своей жизни, – словно это не память, а ее кровь, струясь по венам и артериям, трудолюбиво и усердно собирала букет, составленный из незаслуженных обид, складывала их одну к одной – как цветок к цветку. Этим колким сухим букетом – Анна сжимает его в руке, держит на отлете – она отхлещет эту злобную тварь по щекам, по наглой рыбьей морде.

Сейчас она не тень, на которую волен наступить всякий, кто захочет. Она – человек, сотканный из плоти из крови. Впервые в жизни ей не требуется посторонняя помощь, чтобы дать отпор наглецу.

Уловив в стоячей воде посторонний запах, сухой и острый, ее враг поводит носом. Прежде он с таким не сталкивался; даже не знает, с чем такое едят. Его приплюснутые ноздри трепещут. Пряча жалкую растерянность за кривой ухмылкой, он покачивает бедрами, оттягивая момент броска.

Стая, собравшаяся у него за спиной, глухо ворчит и ропщет. Анна слышит невнятный гул, несущий смутную угрозу. На кого эта угроза направлена: на нее или на него?

В отличие от Анны, он, вожак, знает на кого.

– Чо, думала, не узнаем? Не узнаем тебя – да?.. – Судорожным круговым движением, взвинчивая себя, он поддергивает брюки.

Гул, исходящий от стаи, сменяется довольным урчанием. Погружаясь по локти в кипящее варево, вожак бросает им куски бараньей туши – разделанной и разваренной:

– У-у-у! Шлюха дешевая. Всех на районе обслужила. И хачиков, и чурок.

Жирные куски исходят смачным, таким аппетитным соком – стая рвет их зубами, глотает не разжевывая, деловито облизываясь и скалясь.

Анна видит их глаза – сияющие, неутолимые: они предвкушают удовольствие.

Вперед выходят девочки. Нежные лица, покрытые жирным слоем косметики, производят на Анну отталкивающее впечатление. Будь они ее ученицами, она выгнала бы их из класса. С приказом: смыть.

Остановившись в двух шагах от Анны, они моргают слипшимися ресницами – такими длинными, будто это не ресницы, а крылья ночных бабочек, располосованные чьей-то злой, жестокой рукой.

В желтом свете фонаря их веки, обезображенные краской, кажутся темно-синими. Девочки похожи на утопленниц. Аннино отзывчивое сердце трепещет от жалости: они – запущенные дети. Но дети не виноваты. Виноваты взрослые. Не привили элементарных правил общежития; не объяснили, где добро, а где зло.

Дети – пластичный материал; детская психика сродни пластилину. До ребячьего сердца достучаться непросто. Но Анна готова попробовать – даже сейчас, в этих трудных обстоятельствах, когда ее застали врасплох.

Девочки, подступая вплотную, берут ее в плотное кольцо. Стоят, разглядывая Анну с каким-то мрачным, но живым интересом. Будто она ядовитое насекомое, которое надо уничтожить. Они хихикают и переглядываются, преодолевая страх.

Прежде чем цепкие девичьи пальцы вцепляются ей в волосы, Анна успевает все понять (не учительским, а глубинным животным чувством) – понять и рвануться, разорвать прочное кольцо молодых тел, так и пышущих жизнью.

Она бежит, не разбирая дороги, разбрызгивая лужи.

Мальчики стоят у скамейки. Свистят вслед. Гулкий, беспорядочный свист мешается с отчаянным визгом: сорвавшись с места, девочки преследуют упущенную, ускользнувшую из рук добычу.

Добыча, потешно прихрамывая, сворачивает на боковую дорожку.

Осталось несколько шагов, и она спасена: рука коснется теплой, согретой солнцем ограды – она вырвется, победит сгустившуюся тьму. Словно в подтверждение ее последней надежды, впереди, за кустом, разросшимся до размеров дерева, что-то шипит и вспыхивает. Анна инстинктивно отшатывается. Подошвы домашних тапочек скользят по газонной траве.

В том, что, потеряв равновесие, она спотыкается и падает, виновата не вспышка света, а вечерняя, павшая с небес на землю роса.

IX

Сейчас, нарезая круги, меряя злыми шагами темноту окрестных улиц, он жалел не о том, что не сдержался, наорал, обозвал ее дурой – любой бы на его месте… А о том, что ушел. Хлопнул дверью. Вместо того чтобы запереться у себя в комнате. И пусть бы скреблась, стучалась, каялась в содеянном… Ушел, отрезав всякую возможность спокойно, без нервов осмотреться. Главное, проверить флешки, которые он, словно предчувствуя такой поворот событий, рассовал куда только мог – как в детстве, когда устраивал тайники. Ухватившись за эту мысль, как за соломинку, хотел было позвонить, спросить, куда они лазали? А в ящики? А под матрас? Достал из заднего кармана смартфон. Мельком отметив, что зарядки осталось с гулькин нос, представил, как она разноется. Да еще и соврет. Скажет – не лазали, а когда он вернется и проверит, окажется, очень даже лазали. И все рухнет безвозвратно и окончательно…

Чтобы не лишить себя последней хлипкой надежды, соорудил для нее подпорку: все это так несправедливо, что просто не может быть. И, сделав вид, что этим утешен, попытался осмыслить ближайшую – на ночь – перспективу.

Скамейка в парке? Во-первых, холодно; во-вторых, полицейский патруль, гоняющий бомжей.

Было еще и в-третьих. Его компьютерный быстрый ум, идя на поводу у въевшейся в плоть и кровь привычки, уже рисовал безумную картинку: как его, подхватив под белы руки, волокут, тащат в ближайший полицейский участок, запирают в обезьяннике – где он сидит в компании алконавтов и прочих вонючих персонажей, трясущих у него перед носом грязными лохмотьями. Мать, конечно, прибежит, будет упрашивать, совать дежурному полицаю его паспорт с пропиской. Но дадут ли позвонить? Достоверного ответа на этот вопрос у него не было. Он вздохнул – и решил не искушать судьбу.

Благо с последней встречи (усмехнулся: последней и единственной) остался номер телефона. Даже прикинул, что наплести: мать на даче, забыл ключи. Но ничего не понадобилось. Вы-отец не дослушал, продиктовал адрес: угол Гагарина и Орджоникидзе. Короче, на метро до «Звездной», а там пешком. Да и по голосу понятно, что рад звонку.

Хотел пройти через парк – но остановил себя. Передернул плечами, пытаясь изгнать из памяти то, чего с недавнего времени боялся до тошноты, до дрожи, – с тех пор как недели две назад нарвался на компанию гопников, уродов, и позорно бежал, каждой мышцей, каждой клеточкой тела чувствуя их липкие пальцы, слыша свист и гнусное улюлюканье. Неслось за ним следом. Как стая бешеных собак.

Вдали – в районе пруда, где в летнюю пору выдают на прокат лодки, а зимой сам собою возникает каток, – кто-то запускал фейерверки. Еще вчера, глядя с балкона на разноцветные вспышки: синие, желтые, белые, он бы презрительно скривился: идиоты, пускают деньги на ветер, вместо того чтобы потратить их на дело. Сейчас, после взрыва мозга, которым обязан собственной матери, он не чувствовал превосходства над праздными бездельниками, кому нечем заняться, кроме как пулять в черное небо как в копеечку. Скорее, удивление: надо же, остались еще странные люди – не жалеют ни времени, ни денег, чтобы, пусть на короткие мгновения, разорвать густую, наползающую на землю тьму.

У входа в метро маячили два полицая. Он шел мимо них не торопясь, с таким независимым видом, словно сам же этих персонажей и создал, даже снабдил короткими дубинками. Хотя у тех, кого он создавал, дубинок как раз-таки не было, ни коротких, ни тем более длинных. Вспомнил и помрачнел. Сейчас, когда игра обманным путем перешла в лапы конкурентов, он больше не в ответе. Его дело – вдохнуть подобие жизни, а дальше пусть сами разбираются. Хотят, шмаляют из вальтеров, хотят – орудуют дубинками. Спускаясь по эскалатору – скользя рассерженными глазами по стенам глубокой, точно в преисподнюю уходящей шахты, – он вообразил себе лозунг: «Создатель не берет на себя ответственность за тех, кого он создал», – словно вывел его крупными печатными буквами на упаковке теперь уже их игры.

Роль безответственного создателя, которую он себе присвоил, открывала новые возможности. Вернее, перспективы: пока коварные конкуренты будут идти его дорогой, набивать шишки, пытаясь соединить квадратное с зеленым, короче говоря, дорогой, прямиком ведущей в тупик (он и раньше это чувствовал, но теперь, после разговора со Светланой, уверился окончательно), он все начнет заново. С того, что продумает основные игровые механики. Для начала – прыжок. Еще неясно, в какую сторону. И решит наконец вопрос прокачки: что и как будет развиваться в его – отнюдь не гипотетическом – персонаже по мере прохождения игры. Да, вот еще: не забыть игровые системы. Как там будет изменяться погода? И в каком, скажем, закрытом помещении можно будет хранить купленные или отнятые у второстепенных персонажей вещи? На складе или на чердаке?

Лелея эти вдохновляющие мысли, он не заметил, как доехал до «Звездной». Поднялся на поверхность и, дойдя до границы света, окружающего павильон станции, остановился, вглядываясь в тьму. Колючую, словно сплетенную из веток, сквозь которые придется продираться. Там, откуда он приехал, хотя бы полицаи дежурят. А здесь… Хотел включить фонарик, но вспомнил: телефон вот-вот сядет; без телефона – как без рук.

Шел, напряженно оглядываясь. Будто идет не по чужому спальному району, а проходит первый уровень игры, в которой он не то что не божество, а сущий дилетант, новичок, не знающий правил, рискует угодить в расставленную ловушку. В сравнении с этим все уроды и гопники, обитающие в парке Победы, – пустяк, ерунда. Единственное, что сейчас представлялось более-менее ясным: разработчики взяли за основу не советские настольные игры, а нечто древнее, уходящее в такие мрачные глубины, где первые homo sapiens, условные предки человечества, бросали вызов полулюдям-полуобезьянам – питекантропам или как их там, он усмехнулся, по батюшке… Не надо подстегивать фантазию, чтобы вообразить эту кряжистую особь: низкий лоб валиком, дубина в поросших шерстью лапах… Такой, если подкрадется, раскроит его бедную-несчастную голову, как гнилой орех.

Вопреки его худшим ожиданиям, незнакомая местность, по которой он шел, выглядела тихой и безлюдной: ни тебе местных хулиганов, ни даже одиноких прохожих. Всюду, куда ни глянь, пятиэтажки. Окружающая тьма делала их плоскими, как неанимированные картинки. Если что и оживляло – горящие окна. Впрочем, в этот поздний час горящих окон было мало – да и те постепенно одно за одним гасли. Сейчас, когда, сойдя с тротуара, он двигался по проезжей части, ему казалось, будто это не люди гасят свет, а сами кирпичные пятиэтажки втягивают в себя последние желтоватые клочки висящего снаружи, за переплетами рам, света – глотают и переваривают: медленно, урча.

Между тем глухое урчание приближалось. Собиралось сзади, у него за спиной, – он внутренне сжался и приготовился к тому, что игровая жизнь кончена; еще мгновение – и программа его выбросит. Вернет в начало игры. Непонятным, необъяснимым образом мгновение длилось. Он резко обернулся – и увидел уазик-буханку, который объезжал его чуть ли не на цыпочках. Мужик за рулем явственно ему подмигнул, дружелюбно осклабился – типа, жить, что ли, надоело? – и поехал своей дорогой, оставив его в недоумении: что это было? А главное – зачем?

Ломая голову над этой загадкой, он обошел высокую многоэтажку – она возникла неожиданно, выступив из-за спин хрущевок. Выходя на финишную прямую, свернул в зазор между крайними домами. Сейчас, когда удалось пройти большую часть пути, к нему вернулась былая уверенность: пусть враги не надеются. Он опытный игрок, которому хватит навыков, чтобы одолеть любые, какие только существуют препоны. Главное – не зевать, не делать глупостей (как с тем же уазиком – ошибка, в которой ему некого винить, кроме себя; расслабился, увлекся оживающими картинками), словом, действовать на пределе возможностей. Шел, убеждая себя, что ничего не упустил. Что, за исключением этой одной досадной мелочи, все сделано хорошо и правильно…

В глубине двора, по левую руку от дорожки (судя по схеме, которую он запомнил, когда, выходя из метро, забил в поисковик адрес отца, эта мощеная дорожка выводила его к цели) темнело приземистое строение, похожее на гараж. На крыше сидела кошка – вернее, нечто, по мере приближения становившееся кошкой. Кошка его заметила, выпростала передние лапы и потянулась, круто выгибая спину, – в полосе лунного света явственно обозначилась ее ставшая горбатой спина. Он остановился, замерев под прицелом двух сияющих во тьме глаз. Не сводя с него пристального электрического взгляда – от которого у него по коже бежали мурашки, – кошка разинула пасть и зашипела.

Он ждал, что полосатая тварь на него прыгнет, сцепил пальцы и приготовился: если не дать отпор, то хотя бы отскочить. Но она все шипела и шипела. Беззвучно, ощеривая пасть.

Возвращая себя силком в виртуальное пространство, он подумал: не иначе лажанулись со звуком. Имея в виду разработчиков. И вдруг с неотвратимой ясностью понял: то, где он сейчас находится, не первый уровень, не второй и даже не третий, а битва с финальным боссом – последняя проверка навыков и умений.

Но еще раньше, буквально за мгновение до того, как осознал и понял, он различил одинокую фигуру отца.

Отец ждал его у парадной. Узнал издалека, пошел ему навстречу, раскинув для объятия руки. Еще не отойдя от своих фантазий, он инстинктивно уклонился.

Они поднялись по лестнице. Отец впереди, он – сзади. Квартира оказалась на последнем этаже, выше только чердак.

В прихожей он вытер ноги о коврик; нагнулся, стал развязывать шнурки – отец растерялся, пошарил под вешалкой, потом махнул рукой: мол, не снимай, иди так.

Пока отец возился у плиты, он украдкой осматривался: не кухня, а каморка, даже не верится, что такие бывают; потолок – встань на цыпочки, достанешь. В остальном кухня как кухня: раковина, сушилка для посуды, окно с широким подоконником; на подоконнике – только сейчас заметил – электрические приборы. Этот, с краю, похож на мясорубку; а это – кофеварка? Мысленно пожал плечами: на кой черт одному кофеварка – в ковшике, что ли, не сварить? В том, что вы-отец окружил себя крутой техникой, читалась какая-то скрытая беспомощность. Он почувствовал укол жалости, похожий на укол совести – но легкий, не сравнить с тем, что он порой чувствовал, оглядываясь на мать.

Отец поставил перед ним полную тарелку и сел напротив. Молчал, но так, что было понятно: ждет подходящего момента. О том, что расспросов не избежать, говорили его глаза. Ни разу не беспомощные. Наоборот. Собранные, чтобы не сказать въедливые.

Утолив голод, он вытер губы тыльной стороной ладони. Хотел включить домашнюю заготовку (про то, что мать якобы на даче), но что-то мешало.

Он поднял глаза на отца и понял – что. Четыре года назад, когда отмазывал его от армии, отец выглядел крепким, уверенным в себе мужиком. Сейчас как-то весь высох, исхудал. Болеет он, что ли?.. Дернул плечом и начал рассказывать: все как есть, без вранья, но коротко, не вдаваясь в подробности. Начал с главного – с конкурентов: явились в его отсутствие, задурили матери голову. Отец слушал. Кивал. Изредка переспрашивал. Но вопросы задавал странные: как эти конкуренты выглядели? Что они сказали?..

Он и сам не понял, как получилось, что отец, хитрый журавль, выклевал все до донышка; вернее, почти до донышка, где занозой торчал этот, с револьвером, в кожаном фартуке, в круглых запотелых очочках. Мелькнула мысль: признаться – вырвать гноящуюся занозу. Но чутье опытного игрока подсказывало: про «Повелителя вещей» – можно; про портал, куда выкладывал бабкины безумные россказни; даже про самолет (который якобы сбил, когда валял дурака, воображая себя соратником Реконструктора); а про деда – нет, про деда нельзя.

Через годы, когда память об их – второй и последней – встрече затянуло ряской времени, он не раз пытался представить, как сложилась бы его жизнь, если бы эта подсказка не сработала? Стал бы отец во все это вписываться, впрягаться, знай он, кто перед ним: внук палача…

Из всего вороха вещей, который он вывалил на стол, отставив в сторону пустую тарелку, отец выбрал самое, на его взгляд, неважное. Спросил: а что такое портал?

Он начал объяснять, но сбился, запутался. Подумал: чем объяснять, проще показать. Кликнул самое первое, собравшее чертову тучу лайков и просмотров, – бабкину чумовую комедию про военный госпиталь, куда ее будто бы доставили. Весной ему казалось смешно; особенно на фоне картинок из телика: наши доблестные ополченцы, завсегдатаи военторгов, бьются с укрофашистами. Но сейчас, вслушиваясь в ее беззащитный доверчивый голос, ежился, кляня себя за несусветную глупость.

Отец досмотрел ролик до конца – до последних бабкиных слов «Как же мне жить – слепой!», встал, сделал пару шагов от стола к двери, вернулся, сел на табуретку – сидел, постукивая пальцами по столешнице. Тук-тук. Тук-тук. Тоже мне, эксперт.

Потом вдруг сказал:

– Нет. Это не конкуренты. Это они, – и ткнул пальцем в потолок, низкий, давящий на голову.

Он не понял, хотел переспросить. Открыл было рот – и тут навалилась такая усталость, словно все, через что он прошел, собралось в одной-единственной точке, тлеющей в мозгу: лечь и закрыть глаза, уйти из этого невыносимого мира в другой, лишенный вещности, – туда, где они будут одни; вернее, вдвоем. С нею, со Светланой. И больше никогда, никогда не возвращаться.

Как назло, отец говорил и говорил (он кивал, косясь на круглый циферблат: короткая стрелка настенных часов подбиралась к трем), убеждал, насколько всё серьезно, уж если они вцепились, просто так не выпустят – в асфальт закатают; и не таких-де закатывали.

– Меня? – он спросил равнодушно. – За что?

И тут же об этом пожалел. Отец завел бесконечную волынку про каких-то диссидентов, которым шили вялотекущую шизофрению, закалывали лекарственными препаратами; про какой-то Владимирский централ, куда свозили политзаключенных, не всех, а голодовщиков и жалобщиков. Нес, короче, полную дичь, похожую на безнадежно устаревшую игру, с мутными, не пойми-разбери правилами, в которую какие-то неведомые люди, не люди, а призраки, играли сто лет назад – когда его и на свете не было. Мало ли кто во что тогда играл, ему-то на кой черт вникать!

Вспомнив наконец о времени, отец постелил ему на диване, себе – на раскладушке. Сказал, что все последние месяцы страдает бессонницей; хоть на диване, хоть на раскладушке – все равно не уснет.

Но наутро выглядел бодряком, вроде даже помолодел, сбросил эдак лет пятнадцать. За завтраком ни с того ни с сего спросил про заграничный паспорт. Он ответил: нету. Отец переспросил: в смысле, просрочен? Он мотнул головой: не просрочен, не было. Отец удивился: ты ни разу не выезжал? Он дернул плечом: зачем? Все, что надо, есть в интернете. Отец нахмурился, сказал, что это усложняет дело. Потом, после завтрака, кому-то позвонил. Говорил коротко: дело, мол, срочное, но разговор не телефонный. Уходя, приказал сидеть тихо, никому не открывать, ни в коем случае не высовываться.

Когда за отцом закрылась дверь, он спохватился: забыл спросить про зарядку. Кинулся к окну, потянулся к форточке. Вспомнил суровый отцовский приказ – и не открыл. Смотрел, как отец, сутулясь, идет к своему внедорожнику.

Дождавшись, пока крутая тачка отъедет, он походил по квартире, осматривая электрические розетки и пустые поверхности, но зарядки так и не нашел. Обессиленный, лег на продавленный диван. Лежал, уставясь в мертвый экран, чувствуя себя изгоем, отрезанным от мира. А главное – от Светланы. Расставаясь, они не договаривались о встрече. Это подразумевалось само собой.

Отец вернулся часа через полтора – похлопал его по плечу, подмигнул: дескать, пробьемся, где наша не пропадала. Выпил залпом стакан воды – будто не по городу рассекал на дорогущем внедорожнике, а бродил по пустыне. Он хихикнул про себя: ага, босиком.

Отдышавшись, отец начал рассказывать: про какую-то, бог знает, Наталью, его бывшую сокурсницу, которая вышла замуж за кого-то, кто сидит на паспортах. Он мгновенно представил (словно сделал карандашный набросок) грузного кряжистого мужика, сидящего на куче темно-красных паспортин-корочек. Сверкнув глазами, отец объявил торжест-венно: Наталья обещала помочь. Увлекшись цветной картинкой, он пропустил мимо ушей: в чем именно помочь? Но решил не прекословить. Чем меньше вопросов, тем скорее закончится. Отца все равно не убедишь – вбил себе в голову: нужен заграничный паспорт. Ага, он фыркнул, позарез.

– Наталья сказала, если делу не дали ход, тогда не проблема.

– А если дали? – он откликнулся безразлично, лишь бы поддержать разговор.

Отец помрачнел, задумался – и, будто снова нажали на тумблер, пустился в рассуждения. Такие же, как вчера, мутные, но в отличие от вчерашних более практические: про кого-то, кому придется заплатить – отвалить изрядную сумму; не столько за срочность – это само собой, – сколько за дополнительные услуги. Тут отец замолчал и снова ткнул пальцем в потолок, где, по правилам столетней давности игры, должны были сидеть они – отцовские недруги, с которыми отец вроде как вступает в схватку. Наподобие той, вчерашней, из которой он, хитрый сын, вышел победителем. Использовал шанс – в его случае, прямо скажем, жалкий: тот, кто в эволюционном соперничестве идет первым, обычно не доходит. Гибнет.

Чувствуя законную гордость за себя, он поднял глаза, прикидывая, чем может помочь отцу. Для начала объяснить, что страх, который накатывает на отца, это не индивидуальная программа, направленная на него лично, а общая «волна ужаса», заложенная самими разработчиками; тут он, как говорится, в своей тарелке: ему, в отличие от отца-дилетанта, хватит умений и навыков, чтобы стереть предпрограммы «ограничителей» – и ввести против них свои, собственные. Даже стало интересно, как могли бы выглядеть эти древние контрпрограммы – машинально сунул руку в карман, собираясь это выяснить; по крайней мере в общих чертах… И вспомнил: телефон-то разряжен.

Сейчас, кивая, но не особенно вслушиваясь, он думал о том, как бы изловчиться и спросить про зарядку; а главное, подойдет ли отцовская зарядка к его смартфону.

Словно расслышав эти нетерпеливые мысли, отец вынул телефон и положил на письменный стол. Сделав вид, будто заинтересовался висящей над столом картинкой – портретом узколицего мужика с длинным, как у журавля, носом, с залысинами и в буклях, – он подошел поближе. Ух ты! Не круче, чем у Гаврилы, но тоже вполне себе приличный; не стариковский, как у матери.

Вспомнив про мать, мельком, не отвлекаясь от главного, подумал: надо ей позвонить. Кстати, можно и по городскому; по городскому даже лучше – вечно пихнет куда-нибудь свой дурацкий мобильник или забудет зарядить… Жалко ее, волнуется. Невесть перед кем оправдываясь, подумал: ничего я не забыл! Такие обстоятельства. Непреодолимой силы.

Видимо, последнее он произнес вслух. Отец по крайней мере услышал. Положил ему руку на плечо:

– Пробьемся. Бог не выдаст, свинья не съест. Мы – чуваки решительные…

Он недовольно поморщился: какие еще чуваки!

Отец заметил его гримасу. Встал и подошел к окну.

– В крайнем случае продам. Как думаешь, миллиона на полтора потянет?

Решив, что тот имеет в виду дурацкие электрические игрушки – ну, эти мясорубки, кофеварки и прочее, – он слегка опешил: какие полтора миллиона! С ума он, что ли, сошел? В лучшем случае тысяч тридцать, ну ладно, сорок – если сильно повезет.

– Ты бы, это, отдохнул, полежал типа…

Отец коротко усмехнулся, порылся в пиджаке. Достал из внутреннего кармана брелок с ключами от машины, постоял, перекидывая из руки в руку:

– Можешь мне не верить, но я заранее знал. Еще когда покупал, мысль такая мелькнула: если что – продам. И потом – бывало, еду и думаю: интересно, когда это случится? Даже спорил сам с собой. Не знаю, как объяснить… Будто внутри меня двое. Один говорит: еще не скоро. А другой: скоро, скоро, буквально вот-вот.

– Тебе… – он помедлил, не зная, как правильно спросить. – Тебе правда ее не жалко?

– Жалко, сынок. Еще как жалко. – Отец пожамкал свой крутой брелок. – Но свобода дороже. Когда-нибудь ты это поймешь, – таким спокойным ровным голосом сказал, как о чем-то будничном, привычном, каждодневном. О том, что разумеется само собой.

Вплоть до этих тихих слов он был уверен, что свободен; пусть не в вещном мире, где все, что ни возьми, упирается в деньги, но в его-то виртуальном – уж точно. Его мысли заметались: получается, что своим решением продать машину отец эти миры – оба мира – соединил?.. В сумбуре мыслей мелькала странная догадка: что, если он вообще ни при чем? Что, если дело не в нем, а в том, что у отца свой финальный босс, засевший там, наверху. Их битва длится десятилетиями, последняя великая битва, в которой сам он – всего лишь чар, персонаж… Ну нет, быть такого не может! Он дернул плечом, спеша отогнать. Но догадка не исчезала – напротив, укоренялась все глубже, пока он, стараясь выбросить из головы лишнее, сосредоточившись на том, что от него требуется, выполнял распоряжения отца.

Тот сказал, что сейчас они поедут в город (так и сказал – в город; интересно, а где они сейчас?), подъедут к дому, он зайдет; коротко, не вдаваясь в подробности, скажет матери, что уезжает.

– Сказать, что ненадолго?

Отец понял вопрос правильно. Ответил: не знаю, посмотрим, как пойдет. Он кивнул: мол, так ей и скажет.

И запомни: никаких вещей. Только российский паспорт. Ну и, если есть, деньги. Деньги? Он покачал головой. Отец кивнул: значит, только паспорт (он подумал: не только – надо проверить флешку, ту, что под матрасом; и монету взять на всякий случай). Когда подъехали – остановились метрах в ста от дома, отец сказал, что будет ждать его в машине. И, помрачнев, добавил: если почувствуешь, что-то не так, – беги. Не к машине, а в сторону проспекта, я тебя увижу, поеду следом… Голос отца завораживал. От выученной отцовской беспомощности не осталось и следа.

Он шел по направлению к дому – каждой клеточкой тела чувствуя напряженный взгляд отца. Только остановившись под козырьком, нашел в себе силы обернуться. Отцовской машины не было – во всяком случае, в обозримой перспективе. Но отец – был. Следил неотрывно. Мысли, вырвавшись из-под спуда, снова зароились, зажужжали пчелами: как так вышло, что отец, которого он видит второй раз в жизни, взял над ним полную власть?

Между тем в пчелином рое мелькала новая догадка: в чем бы ни заключалась эта великая финальная битва, он в ней – даже не чар, а сущая непись, персонаж без сложного алгоритма, выполняющий функцию. Нечто вроде кофеварки. Или, хрен знает, мясорубки. Так решил за него и сделал вы-отец. Он прислушался к себе: сделал – и пусть. В крайнем случае всегда можно выйти из игры. И уж если на то пошло – переключиться, перезайти другим чаром.

Удивительно, но ему вдруг сделалось легко, – раньше он и представить себе не мог, что так бывает: когда все решено заранее, остается только подчиниться. Притом не силком, а по доброй воле. Как бы то ни было, он нисколько не расстроился, когда, пошарив под матрасом в поисках флешки, ничего не обнаружил: не то действительно забрали, не то сам перепутал – думал, что положил. Запустил руку в дальний угол ящика, сунул в карман старинную советскую монету. Матери дома не было. Он переоделся в чистое, грязное бросил на кровать. Мать вернется – уберет. Хотел прихватить куртку, но вспомнил: никаких вещей. Оставил в кухне короткую записку, вышел, запер дверь на оба замка. Спустился и, не особенно таясь, зашагал в сторону проспекта. Отец догнал его уже на углу: «Садись – быстро». Он кивнул: ну да, а как же иначе – на последнем уровне игры?

Восхитительная легкость (никаких вещей – только смартфон и монета) не оставляла его до самого конца. Быть может, тут была и другая, подспудная причина: то, чего отец опасался, не случилось.

Паспорт ему выписали так же быстро – на третий день. Отец куда-то съездил. Вернувшись, сказал: шенген на полгода. Потом ходил по комнате, улыбался, подмигивал, шутил непонятно: видали, на третий день – строго по расписанию. Короче говоря, радовался. Он подумал: это потому, что не пришлось продавать машину. Сказал: я тоже этому рад.

Отец удивился, сперва даже не понял. Но потом объяснил причину радости:

– Можно надеяться, что тебя положили под сукно.

– Меня? – Как монету, что ли? Сравнение ему не понравилось, он даже сморщился: – Под какое еще сукно?

Отец засмеялся:

– Точно не скажу, но, думаю, под зеленое… Пока, по крайней мере, твоему делу не дали хода. Наталья не выясняла, что за этим – простая медлительность или что-то другое. Думаю, в ближайшее время это станет ясно. А пока будем действовать по плану – исходя из худших предположений.

В аэропорт они приехали заранее. Отец сказал: не спеши, посидим в машине. Достал из бардачка заклеенный конверт, приказал спрятать – отдельно от паспорта; сказал, месяца на два хватит. Он переспросил: на два? Имея в виду: так долго? А потом что? Думал, отец ответит: потом вернешься.

Но тот сказал:

– Найдешь какую-нибудь работу… Да, вот еще: не звони со своего номера, купи местную сим-карту, сразу же по прилете… Ну все, сынок. Пора.

Он послушно кивнул.

Думал, отец начнет прощаться – не тут-то было: вышел из машины, сказал, что пойдет с ним. Проводит до ворот. Не перепутай: твои зеленые. Он сказал: не перепутаю, а про себя подумал: зеленые – как сукно. Под которое его положат.

Пока ждал очереди на регистрацию, отец к нему не приближался – делал вид, будто изучает расписание. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, у электронного табло.

Получив картонный квиток, он хотел подойти – попрощаться, может, даже обнять напоследок. Но отец его остановил: показал рукой – иди к зеленым воротам. Он пошел – снова каждой клеточкой тела чувствуя напряженный взгляд отца.

Едва заступил за ворота, натянутая нить порвалась. Уловив дребезжащий звук, он обернулся. Глаза отца, стоявшего по другую сторону, сияли странным воспаленным светом. В следующее мгновение отец исчез.

Пограничник, парень его лет, пропустил его без вопросов. Досмотр он прошел в густой толпе. Сказали снять кроссовки – он снял; сказали пройти через рамку – прошел. Сделал несколько шагов и оказался в сияющем пространстве, заставленном разноцветными бутылками, какими-то баночками, флакончиками и прочими вещами, которые к тому же пахли; вернее сказать – благоухали. Вдыхая дивный райский запах, он прошел сияющее пространство насквозь. И направился к воротам – к тем, что указаны на картонке.

Под номером рейса на мониторе значилось крупными буквами: Франкфурт.

Он слегка удивился. Вроде бы отец говорил про Мюнхен. Да и в очереди на регистрацию… Хотел спросить у девиц, дежуривших за стойкой. Но не спросил – испугавшись, что девицы, одетые в строгую синюю форму, сочтут его дураком.

X

Когда Андрей Дмитриевич, Аннин лечащий врач, просветив ее оперированный глаз лучиком фонарика, улыбнулся и сказал: ну что ж, все идет по плану, – пошуршал своими лечебными бумажками и добавил: готовьтесь, будем вас выписывать, – а потом уточнил: пожалуй, в пятницу, – Анна расстроилась. За всю свою жизнь она не чувствовала себя так хорошо и беззаботно, как в эти три недели, что провела в больницах. Сперва в НИИ скорой помощи, куда ее прямо из парка Победы доставили на скорой, а потом здесь, в Озерках: институтские врачи, выслушав ее робкие жалобы, посовещались и, заподозрив неладное, решили не рисковать.

То, на что она пожаловалась, случилось на третий день, когда Анна (несмотря на строгий запрет, сильную головную боль и шишку под волосами) встала с больничной койки; постояла, прислушиваясь к себе, вернее, к мамочке (та не раз говорила: заляжешь – не встанешь); накинула халат и вышла в холл. Преодолевая головокружение, сделала несколько шагов по направлению к сестринскому посту. Испугалась, что снова упадет, свернула к дивану. Села и задумалась: о сыне; о том, что надо бы ему позвонить, сообщить, где она и что с ней; о неудачном падении – головой о камень.

Про камень говорили врачи, приехавшие на вызов. Интересно, кто их вызвал? Скорей всего, кто-нибудь из гуляющих – добрый человек; шел мимо и заметил: женщина – лежит и не двигается.

Первое, что Анна худо-бедно запомнила, когда с трудом разлепила веки и попыталась подняться на локтях, – белые расплывчатые силуэты, которые приближаются, но приблизиться не могут, ходят кругами, как какие-нибудь инопланетяне. Лежа в просторном салоне скорой, Анна сквозь головную боль и тошноту прислушивалась к тому, о чем они разговаривают. Сперва про пересменок; потом про какого-то Виктора Авенировича: вызывать его вниз или сами разберутся, наше дело привезти. Один, похожий на мужчину, сказал: защелкни, а то будем выносить, вскочит; другой, похожий на женщину: не вскочит, куда она теперь выскочит, – казалось бы, ничего особенного, а все равно подозрительно.

Чтобы не вспоминать обо всех этих глупостях – мало ли что примерещится! – Анна напрягла мышцы, собираясь встать с дивана. И тут из ее правого глаза выстрелило – чем-то темным, похожим на коричневые чернила; повисло сантиметрах в десяти от носа, минуту-другую повращалось, но не ушло. Как разводы моющего средства, которые остаются на зеркале, пока не протрешь сухой тряпочкой. Анна поводила рукой перед глазами, но чернила не только не исчезли, а даже расползлись.

На другое утро они чуточку посветлели – утешая себя тем, что еще немного и как-нибудь сами собою рассосутся, Анна спустила ноги с кровати и стала дожидаться завтрака, гадая, какая сегодня будет каша: хорошо, если гречка. И тут оно опять вспыхнуло. Но не как вчера – темным, коричневым, а ярким, лучистым – зеленым; густая пелена слез – и снова эти яркие вспышки. Анна испугалась и пожаловалась врачам.

Собственно, с этого и началось счастливое время – самое счастливое в ее жизни, когда Анна чувствовала себя драгоценной вещью – венцом дорогой коллекции (неизвестно кем составленной и перешедшей по наследству тоже невесть кому). И вот точно хрупкую фарфоровую вазу ее снова несут на носилках; подкладывают под спину подушку, передают из рук в руки – и помещают в просторную светлую палату, где лежат еще две женщины: одна, та, что помоложе, с белой марлевой повязкой; другая хоть и без повязки на лице, но знающая. Она-то и ввела Анну в курс дела, объяснила, что с нею будет, если разрыв сетчатки подтвердится. Для начала попробуют лазером, а если не возьмет, поставят заплатку или что-то вроде того; лазер – быстро, буквально полчаса и свободен; а операция – дело долгое и, главное, муторное: сперва лежишь трое суток перевязанной, потом сама операция, потом снова перевяжут – и тоже на трое суток. На Аннин вопрос: что значит – перевяжут? – женщина ответила: а то и значит – и указала на соседку: та лежала на спине – молча, неподвижно. Словно боялась шелохнуться. Или не боялась, а просто спала.

И опять, как тем похоронным утром, когда она впервые увидела сестру, Анна чувствует странную раздвоенность: ее левый, неповрежденный глаз, оглядывая ближайшие, упомянутые знающей женщиной перспективы, стоит за лазер; в то время как правый, который то и дело вспыхивает, настаивает на операции. Пускай не современной, не отвечающей последнему слову науки и техники, но зато проверенной годами. И зарекомендовавшей себя с самой лучшей стороны.

В их спор Анна не вмешивается: как судьба распорядится, то и будет; что будет – то и к лучшему.

Консилиум, решивший ее судьбу, состоялся на другое утро. Усадив Анну в жесткое – видно, специально предназначенное для осмотров – кресло, заведующая отделением просветила ее слезящийся глаз фонариком, минуту-другую рассматривала его сквозь лупу, повторяя при этом: карман, ну да, карман; перекинулась парой слов со скромным молодым человеком (как потом выяснилось, Анниным лечащим врачом) – всех мудреных слов Анна не разобрала, но вынесла главное: разрыв глубокий, лазер не возьмет. Напоследок, погладив Анну по плечу, завотделением сказала: и пробовать не стоит, только время упустим – так энергично и уверенно, что Анна с радостью на нее положилась. Как на вестницу судьбы.

На подготовку к новой перевязанной жизни ей дали пару часов. Это время Анна потратила с умом. Прибралась у себя на тумбочке: перемыла казенную посуду – кружку, ложку, тарелку, которыми ее за отсутствием своих снабдили в здешней столовой; перестелила постель – вернее, хорошенько ее расправила, чтобы ни заломов, ни складок; разложила в изголовье все, что может понадобиться: салфетки, початый рулончик туалетной бумаги, пластмассовый поильник-непроливайку с плотной крышечкой, что достался ей в наследство от предыдущей пациентки, занимавшей ту же кровать. Наконец, завершив приготовления, она откинула одеяло, легла, сложила руки на груди и крепко зажмурилась – словно пробуя себя в новой роли терпеливо лежащего тела; на первый взгляд, не трудной, но кто знает, как оно, ее тело, поведет себя потом.

Тут, вмешавшись в Аннины тревожные мысли, знающая соседка сказала:

– С перевязыванием заранее не скажешь. Кто-то лежит себе и лежит. А у кого-то – то пятна перед глазами, то картины. Мне одна рассказывала: лежу, говорит, как в Эрмитаже. Да они еще и движутся. Ходят, разглядывают тебя.

– Ну, не знаю, – в разговор вмешалась третья соседка. – Меня что-то не разглядывали.

– Про то и речь. Большинство переносят спокойно. Хотя есть и такие, кто не выдерживает. Особенно курильщики. Прям шило у них в заднице!

Анна заверила ее в том, что не курит. В ответ женщина сказала:

– Ну, тем более, в том смысле, что волноваться не о чем.

И дала дельный совет: днем себя контролировать легко, ночью труднее. Во сне человек непроизвольно ворочается, вертится с боку на бок, а то и на живот перевернется – для перевязанных это самое опасное: один раз перевернулся, и всё насмарку. Начинай заново. Чтобы этого избежать, надо с вечера приматывать себя к боковинам кровати, пропустив под ними длинные полоски ткани (показывая, как надо делать, соседка приподняла свой матрас). На вопрос, где же взять такие полоски, она пожала плечами: как – где? У нянечки. Попроси списанную простыню и нарви. Анна так и сделала.

Вооруженная новыми знаниями и навыками, она спала спокойно: последняя ночь перед перевязкой не принесла ей сновидений – ни плохих, ни хороших. Она сочла это за благоприятный знак.

Перевязали ее после обеда.

Как ни готовилась Анна к своим мытарствам, как ни пыталась их вообразить, в действительности все оказалось не так.

Сперва у нее обострился ее слух. Теперь ей не надо было прислушиваться, чтобы уловить самые тихие слова – даже за стенкой, в коридоре. Так, невольно, она услышала разговор, кажется, нянечки с сестричкой. Или двух нянечек. Разговаривали о какой-то бомжихе.

Первый голос спросил:

– С улицы, что ли, доставили?

А второй:

– Вроде не с улицы… Факт тот, что без вещей. Да и хрен бы с вещами. Главное, без денег.

Первый откликнулся сочувственно:

– Ну что теперь делать…

– Так я ж и говорю! Другие за уход платят…

Голоса сместились куда-то в сторону. О какой бомжихе велась речь, Анна не поняла.

Вскоре она и вовсе о них забыла – лежала в темноте и покое, радуясь, что может ни о чем не думать, ни о ком не тревожиться. Словно выпала из постылой жизни, как птенец из гнезда. Постылая жизнь, не успев уйти далеко, напоминала о себе неотчетливыми силуэтами. Похожие на тени, они бродили между Анниными веками и плотной светонепроницаемой повязкой. Ближе к вечеру, когда из коридора донеслись гулкие звуки ужина, безгласные тени растворились в запахе пищи.

Кто-то положил ей на грудь тряпочку. Анна шевельнула рукой – хотела пощупать, но строгий голос приказал ей не дергаться, лежать смирно:

– Твое дело – рот разевать.

Глотая творожную запеканку, Анна слушала звяканье ложки о невидимую тарелку. Звяканье сопровождалась бормотанием:

– За маму… за папу… – внятным и одновременно насмешливым.

В последний раз коснувшись Анниных губ уже остывшей ложкой, голос отошел.

Теперь он доносился со стороны окна:

– За маму… За папу… За бабушку, за дедушку, – заново заводя младенческую присказку, голос нянечки больше не насмешничал – ворковал.

Наконец, пожелав всем спокойной ночи, голос щелкнул выключателем.

И Анна стала готовиться ко сну. Вытянула из-под матраса тряпичные постромки, примотала крепко-накрепко запястья и по привычке, оставшейся от прежней жизни, закрыла глаза. Она ждала, что тени, спугнутые творожным запахом, явятся снова. Время шло, но тени не приходили. Анна вздохнула с облегчением и погрузилась в сон.

На другой день тени тоже не явились. Вместо них перед глазами мелькали какие-то бляшки, формой напоминающие кристаллы: складывались в причудливые сочетания, как в детстве, когда мамочка однажды расщедрилась и купила ей чудную игрушку – калейдоскоп.

Сколько длилось это детское буйство красок? Сколько бы ни длилось – закончилось.

И снова Анна ни капли не расстроилась. Приняла как должное. Так же безропотно, как научилась принимать звяканье ложки о тарелку. Машинально жуя и глотая, она представляла, будто ложка и тарелка плавают над ее изголовьем сами, безо всякой посторонней помощи. Как если бы, отрастив маленькие крылья, они парили в густом больничном воздухе, опираясь о плотные слои атмосферы завтраков, обедов и ужинов; время от времени запахи пищи сменялись запахами испражнений – когда под нее подкладывали судно.

На третий день, когда Аннина душа свыклась со своим новым положением, случилось то, что нельзя объяснить ни запахами, ни звуками.

Время третьего дня то тянулось, как бесконечный товарный поезд – вагон за вагоном, то ускоряло бег – в промежутках умывания, приема пищи и стыдных манипуляций с судном. Наконец наступил вечер, чьи звуки Анна уже знала наизусть: шаги тапок по линолеуму; шум льющейся воды; гулкие голоса в коридоре; горячие шепотки соседок по палате – вперемешку со сдавленными взрывами смеха.

Анна лежала в темноте, чувствуя, как немеет тело, – в эти перевязанные дни у нее немели руки и ноги, но не одновременно, а по очереди, когда, скажем, правая икра наливается тяжестью и надо упереться пяткой, переждать, перетерпеть острый, пронзительный приступ иголочек. Сейчас онемело все: от макушки до кончиков пальцев. Хуже того: какая-то неведомая сила, лишив ее телесной чувствительности, вздернула Анну, приведя безвольное тело в вертикальное положение; и вот она уже не лежит, а висит над пропастью – ее руки примотаны к поперечной перекладине, надежной и прочной, как бревно.

Впереди, сколько хватает глаз, такой необозримый простор, что захватывает дыхание. Как на скатерти-самобранке, перед нею картины родной природы: ржаное поле, волнуемое ветрами; медвяный луг, от края до края поросший разнотравьем; лазоревое море, сбрызнутое золотенькими искрами; а дальше – лес, но не смешанный, к которому Анна привыкла с детства, а густой, хвойный, непроходимый, похожий на сибирскую тайгу.

Она слышит смутное шевеление – снизу, из глубины, тянет перегноем, сладковатой лесной гнилью. Скосив глаза, Анна видит кроны деревьев: беря свое начало на дне пропасти, они растут, выбрасывая всё новые и новые побеги; в воздухе, окружающем Анну, стоит их немолчный хруст. Переплетение ветвей заполоняет пространство. Подбираясь к ее ногам, голые ветки покрываются набухшими почками. Еще мгновение, и деревья ее поглотят – она делает слабую попытку отстраниться, подобрать под себя ноги. Длинные пальцы ветра, проникая в самые перекрестья веток, извлекают из них зеленый шум. Страха нет – все ее страхи сдуло ветром. Анна засыпает с радостной мыслью: в этой зеленой колыбели, как в коконе, она уснет и будет спать до конца своих дней…

Операция прошла успешно; впрочем, толком Анна ничего не запомнила. Сперва ее везли на каталке; потом переложили на жесткое (она подумала: на лавку) и сняли повязку с глаз.

Осмотревшись, она поняла, что находится в операционной: с потолка лились струи света, такие широкие, что захватывали не только ее лежащее навзничь тело, но и белые фигуры, окружившие Анну. Кто-то, подойдя сзади, ловко запихнул ей в нос трубку; кто-то перетянул ее руку выше локтя.

Голос, идущий сверху, попросил сосчитать до десяти – Анна глубоко вдохнула, набирая в легкие воздуха, и вдруг поняла, что не помнит цифр. Голос улыбнулся и стал задавать вопросы: как вас зовут? Кем вы работаете? Анна хотела ответить, что по профессии она математик, но испугалась, что ее поднимут на смех: математик – а не помнит цифр! Шевельнула немеющими губами – и тут на нее надвинулось что-то выпуклое, похожее на окуляр бинокля. Но не простого, обыкновенного, какие держат в руках, а огромного, на котором сидят верхом, как на лошади. Последнее, что мелькнуло в ее уплывающем сознании: это они, инопланетяне, – и стало так покойно и весело, словно она сызмала мечтала попасться им в руки и наконец попала…

Очнулась Анна уже в палате. С повязкой на лице и тяжестью в правом глазу. Днем ей сделали укол – бóльный, в подглазье, но тянущая боль не прошла.

Анна дождалась шепотков, перемежаемых сдав-ленными смешками, и спросила, долго ли придется терпеть.

Шепотки смолкли; голос знающей соседки сказал:

– По-всякому бывает. Может, и всю жизнь. А ты что хотела! – голос стал возбужденным. – Это тебе не шуточки, когда вынимают глаз.

– Вынима-ают? – снова у нее перехватило дыхание.

– А ты как думала! Вынимают и ставят на распорки – иначе не заштопаешь.

– А… можно, – Анна едва выдавила из себя, – я на него посмотрю.

– Снимут повязку и посмотришь, – на этот раз голос ответил ворчливо.

Шепотки, перемежаемые смешками, взялись за свое.

Прислушиваясь к смешливым соседкам, Анна решила, что они нарочно ее пугают; не было такого – и быть не могло.

Когда сняли наконец повязку, Анна хотела встать и подойти к зеркалу, но стоило приподнять голову, как голова тотчас же откинулась обратно и поплыла. Между тем ей на ноги натянули плотные чулки, хмурая нянечка сказала: чтобы вены не полопались. Вдвоем с сестрой они взяли Анну под руки, посадили, подложив под спину подушку, приказали ни в коем случае не спускать ноги – по крайней мере час-полтора – и ушли.

Анна сидела, не переставая удивляться: казалось бы, ее окружали знакомые вещи (спинка кровати, тумбочка, уголок шерстяного одеяла, рулончик туалетной бумаги) – но все они выглядели по-новому, словно она после долгого отсутствия вернулась на Землю из какого-то, бог его знает, межгалактического пространства, в котором ее душа отдыхала от земных тягот и забот. Быть может, именно так и выглядят посмертные мытарства? Она ощутила острую тоску и подумала: будь моя воля, я бы там и осталась – и гори оно все ясным огнем.

Тоска по несбывшейся межгалактической родине ушла, как только Анна встала наконец на ноги и оказалась в водовороте больничных дел: теперь за ней никто не ухаживал; кроме лечебных процедур, она все делала сама: умывалась, ходила в туалет; завтракала, обедала, ужинала, мыла под краном казенную посуду – с тревогой думая о том, что такая размеренная жизнь скоро закончится. Придется возвращаться в прежнюю, постылую. Чтобы этого избежать, она готова терпеть уколы – даже самые бóльные, когда колют не в подглазье, а в глазное яблоко, и оно надувается, хрустит, будто вот-вот лопнет; не говоря уж про ежеутренние осмотры: ей даже нравится, когда глаз пронзают лучиком фонарика.

Но все в жизни проходит – и это прошло.

Напоследок, напутствуя Анну, Андрей Дмитриевич, ее лечащий врач, предупредил, что зрение в правом глазу, скорей всего, немного просядет; кроме того, нельзя исключать двоящуюся картинку – но она привыкнет; все привыкают. Другое дело, что на обоих ее глазах намечается катаракта, однако на сегодняшний день это не требует неотложных мер.

– Что еще? Да. Никаких чрезмерных усилий. Не работать внаклонку, не поднимать ничего тяжелого. Особенно рывком. – Андрей Дмитриевич наморщил лоб. – Вы ведь, кажется, учитель?

Анна удивилась: откуда он знает? Хотела сознаться, что учителем она была раньше, а сейчас работает уборщицей, но промолчала – чтобы его не разочаровывать: вдруг Андрей Дмитриевич пожалеет, что потратил столько сил, чтобы спасти ей глаз. Подумает: уборщица – не учитель; мыть полы можно и одноглазой.

Полистав Аннину медицинскую карту, Андрей Дмитриевич спросил, есть ли у нее деньги на дорогу. Анна смутилась, не зная, что сказать. Заметив ее смущение, вышел и вернулся с тремя сотенными бумажками.

– Возьмите. На общественном транспорте не стоит. Вызовите такси.

Анна поехала на метро.

На кухонном столе лежала записка. Анна прочла и не удивилась. В глубине души она уже знала: Павлика не будет – сын ушел, бросив ее на произвол судьбы.

Она походила по квартире, не замечая ни гулкой пустоты, ни старинных портретов. От мысли, что ей придется вернуться в офис и снова стать невидимкой, ее охватывало раздражение. Но что же ей теперь делать? Уволиться по состоянию здоровья? И прозябать остаток жизни на нищенскую пенсию… Анна подошла к шифоньеру, подергала запертую дверцу – чтобы взломать, надо приложить усилия, Андрей Дмитриевич категорически это запретил – и вдруг почувствовала прилив энергии: было бы по меньшей мере странно, если бы судьба, пославшая ей такие испытания, не имела в виду нечто важное, осмысленное – к чему можно прийти, преодолев все преграды и препоны.

Разумеется, не ради зарплаты (когда вершатся замыслы судьбы, деньги далеко не главное), а ради детей – чужих, которые станут для нее своими, ее новыми возлюбленными первенцами; она вложит в их неокрепшие души весь свой учительский и человеческий опыт, посеет семена добра и разума – и вырвет твердой рукой побеги зла. Кто, если не она?..

Анна вышла на балкон. Ее лихорадило.

Издалека, из-за парковой ограды доносились детские крики: голоногие подростки, мелькая загорелыми икрами, бегали по коротко стриженным газонам. Сколько им: тринадцать, четырнадцать? В этом возрасте воспитывать поздно. Она вздохнула и перевела взгляд на малышей. Не ведая, что оказались в поле зрения своей будущей учительницы, малышня беспечно копошилась в песочнице. Глядя на них единственным здоровым глазом, Анна переживала двойную радость: за них, кого она своей неустанной учительской заботой вернет на широкую светлую дорогу, по которой они пойдут ровным пионерским строем, чеканя шаг; и за себя: судьба не ошиблась, бросая ей вызов. Она не какая-нибудь неудачница; она – учительница жизни – ответит на вызов судьбы достойно.

Если бы не пятница, конец недели, Анна немедля отправилась бы в школу, чтобы сообщить о своем решении директрисе. Впрочем, стоит ли так уж торопиться (особенно теперь, когда она почти доказала: в конечном счете судьба справедлива). До сентября еще целых десять дней – у нее как раз заживет глаз, уйдут краснота и воспаление. Ученикам не следует знать о болезнях учителя. Учитель – высшее существо, не подверженное житейским слабостям. Для тех давних своих возлюбленных первенцев она и стала таким – высшим, но одновременно родным и близким человеком, перед которым каждый из них в неоплатном долгу. Разве не это подразумевал ее бывший ученик, когда обещал, что сделает все от него зависящее, чтобы спасти ее Павлика?

В понедельник, заручившись согласием директрисы, она не поедет в офис за трудовой книжкой, а выберет из своих запасов самое вкусное варенье, заранее накроет на стол и будет ждать. Конечно, он придет! Он же обещал вернуться и вернуть все Павликины вещи в целости и сохранности. Сейчас Анна уверена – он уже приходил. Вот, наверное, удивился, не застав ее дома!

Как же ей дожить до понедельника, чем заполнить эти три пустых дня?

И тут Анна вспомнила про дачу: как там все запущено! Она съездит. И кроме всего прочего, пройдется по участку, присмотрит место для мамочкиного праха – так ей будет спокойнее. Чем знать, что мамочка где-то далеко…

Наскоро собравшись, побросав в рюкзак только самые необходимые вещи – много ли ей, одной, надо? – Анна пошарила в сумке; проверила: ключи, телефон, кошелек, банковские карточки, зарядка для телефона; напоследок, уже накинув постромки на плечи, она снова выглянула на балкон. В глаза ей бросился темно-синий пакет. Анна не сразу вспомнила, откуда он взялся. Ах да! Сама же и выставила. Сперва поставила под вешалку, чтобы похвастаться перед двоюродной сестрой. А та нет бы восхититься и порадоваться, хотела его выбросить, снести на помойку.

Подарочный пакет увел ее мысли в другую сторону. Не снимая с плеч рюкзака, Анна прошлась по комнатам, глядя на вещи не мамочкиными, а своими собственными глазами. И вдруг с отчаянной ясностью поняла, что, если мамочкины страхи исполнятся и квартиру однажды вскроют, она, Анна, ни о чем не пожалеет, кроме нарядных туфель, мешочка с дорогой косметикой и нового, так ни разу и не надеванного платья. И что она, Анна, умрет от разрыва сердца, если те, кто сюда вломятся, у нее это украдут.

На второй неделе ноября, когда окрестности дачного поселка стало затягивать влажным холодным сумраком, Анна окончательно осознала, что не хочет возвращаться: здесь, вдали от дома и города, ее не терзают ни подспудные страхи, связанные с покойной матерью, ни смутная тревога за сына. Впрочем, и радость, которую она себе намечтала, тоже ушла, как вода из дырявого ведра – в землю, по которой Анна ступала осторожно, чтобы не споткнуться и снова не упасть.

До третьей декады октября, пока совсем не развезло, она, коротая время, копошилась на участке, готовила к зиме клумбы и грядки; однако без прежнего рвения – скорее по привычке, из странного чувства долга перед прожитой жизнью. Впрочем, сама Анна не находила его странным: преодолеть глубоко укоренившуюся привычку – тяжкий труд.

В первых числах ноября в поселке отключили воду – приходилось черпать из старого колодца. Щадя оперированный глаз, Анна старалась не слишком налегать на рукоять. Из глубины осевшего сруба тянуло приятной смесью натуральных деревенских запахов: земли, гниловатых бревен, колодезной сырости. Если заглянуть внутрь, можно различить движение теней – такое же слабое, как движение теней ее нецепкой памяти.

Снимая цинковое ведро с крюка, Анна предвкушала момент, когда на смену ржавому скрежету придет короткий всплеск, означающий, что ведро, пролетев положенное расстояние, достигло физической границы, отделяющей стоячую воду от такого же стоячего воздуха, с четырех сторон забранного обрезками бревен. За коротким и гулким всплеском следовало довольное хлюпанье – будто ведро не черпает, а втягивает в себя колодезную воду, подернутую густой зеленоватой ряской, – приходилось процеживать, проливать сквозь мелко-ячеистое сито. Возня с водой и ведром требовала времени – но этого добра ей хватало.

По утрам Анна выходила на крыльцо, смотрела на ели. Когда-то эти ели-самосейки были маленькими – теперь окрепли, вытянулись, разрослись. Стояли, положив тяжелые лапы на ограду. Порой она заставала белок. Рыжеватые зверьки то прыгали, мелькая в хвое, то с упоением, распластавшись, качались на пружинистых еловых лапах – могучих, увешанных гроздьями шишек.

Лесной мир, к непосредственной близости которого Анна постепенно привыкала, не ограничивался шустрыми белками. По соседству, в овраге, жили ежи – мать-ежиха с двумя колючими отпрысками; но их можно было застать лишь в темное время суток, когда на небо всходила луна, – здесь, вдали от города, плоский лунный диск казался ярким, как яичный желток, и неправдоподобно огромным. Погасив лампу на веранде, Анна ждала, когда в желтоватой полосе света появится крупная ежиха-мать, за которой, держась на небольшом расстоянии, будут семенить два маленьких потешных комочка – и скроются в овраге. Анна их подкармливала, оставляла объедки, хотя и подозревала, что лакомые кусочки достанутся не подслеповатым ежам, а нахальным сойкам – их час наступал с рассветом, когда сойки горланили во всю глотку, не упуская ни малейшей возможности чем-нибудь поживиться, а то и просто нашкодить – распатронить целлофановый пакет с мусором, если Анна, задумавшись о чем-то своем, ставила мусорный пакет под крыльцо. Однажды, проснувшись от криков этих пернатых горлопанов, она выглянула в окно и увидела двух подростков-лисят – грациозно пружиня на длинных голенастых ножках, они бежали по краю участка, между грядками. Это зрелище ей смутно что-то напомнило. Каких-то играющих детей.

В ту первую осень ее добровольного затворничества грибная полоса прошла по земле поздно. Продержалась неделю-другую и сошла. В эти недели Анна просыпалась до рассвета. Не решаясь выйти на грибную охоту (оперированный глаз все еще побаливал), она подолгу стояла у калитки, принюхиваясь к густым парниковым запахам смешанного леса, провожая завистливыми взглядами деловитые фигуры, укутанные в водонепроницаемые плащи, – в этот предрассветный час грибники, похожие на призраков, возникали словно ниоткуда; сворачивая на тропинку, они исчезали за ближними деревьями. Лес их исправно поглощал. Так же исправно, как обманывал: если прошлой осенью даже самые малоопытные возвращались с полными корзинами – сейчас корзины заполнялись едва на треть. Стыдливо прикрыв свою жалкую добычу листьями папоротника, грибники выходили на проселочную дорогу – на лицах проступало горькое разочарование; им придется ждать будущей осени, чтобы эту горечь смыть.

В тот год первый снег выпал сравнительно поздно – в конце ноября. Теперь, переделав домашние дела, Анна садилась на скамеечку напротив горящей печки, складывала на коленях руки и, глядя в пляшущее пламя, предавалась мечтам; сперва робким, не безудержным – словно, подойдя к самой кромке воображаемого моря, пробовала кончиками пальцев воду, в которую ей еще только предстоит войти.

Она уже не помнила, что послужило толчком. Быть может, давние слова подруги Натальи: «Сама виновата – упустила возможность переменить свою участь». Или что-то другое. Так или иначе, эту долгую зиму она провела в мечтах о прошлом – но не о том, какое было, а о том, каким оно могло быть. Другими словами, придумывала свою жизнь заново.

Желанная метаморфоза, на которую она рассчитывала, как на чудо, совершалась с помощью подручных средств: по вечерам, вспоминая Светланины уроки, Анна долго и старательно красилась: накладывала на лицо и шею дорогую косметику; переодевалась в новое трикотажное платье; с трудом – отекали ноги – надевала жесткие, неразношенные туфли, в которых не могла сделать ни шагу. Только сидеть.

Как и предупреждал Андрей Дмитриевич, картинка ее жизни двоилась. То Анне представлялось, будто она замужем за отцом Павлика; вот они сидят друг против друга в глубоких креслах; он рассказывает ей о Европе, о древних европейских цивилизациях, разрушенных спустившимися с гор варварами, но не сетует, а, напротив, вселяет в нее надежду: каким бы долгим ни было Средневековье, наступит день, когда на смену ему придет Новое время; впрочем, он совсем не уверен, что они, любящие муж и жена, до этого доживут. Разве что их дети и внуки. Анна слушает и кивает, чувствуя себя не девой Европой, а зрелой Европой-матроной, которая умеет внушать своему возлюбленному богу-быку веру в светлое будущее. Нет, она не станет его винить, напоминать, что это он прервал рассказ на самом интересном месте, свернул с прямой дороги, чтобы погрузиться в русскую историю, у которой есть удивительно стойкая привычка: возвращаться на круги своя.

Словно прочтя Аннины мысли – как это бывает с супругами, десятилетиями живущими бок о бок, – ее романтический муж замолкает…

Анне ничего не остается, кроме как вообразить себе другого мужа: Петра-охранника (кажется, он воевал на Донбассе – но недолго, если ей не изменяет память, буквально неделю-другую; Анна пожимает худенькими плечами: ну да, и что здесь такого; на то он и мужчина, повоевал и вернулся обратно – в лоно семьи). Этот, в отличие от того, не разбирается в истории. Зато прекрасно знает, чем угодить преданной жене. За ним, своим возлюбленным охранником, она чувствует себя как за каменной стеной – он все берет на себя, не взваливает житейские заботы на Аннины усталые плечи: носит ведрами воду, колет дрова, складывает осиновые чурки в высокие ровные поленницы. При нем повсюду царит порядок.

Если понадобится, он сумеет срубить березу, из-за которой ее покойная мамочка столько лет ссорилась с ближайшей соседкой, бабкой горластого внука; Анна помнит, как этот самый внук кричал из-за забора: «Бабушка, бабушка! Смотри – как в Крыму!» Анна облизывает сухие губы. Теперь и рубить не понадобится: Петр Федорыч, настоящий подполковник запаса, только хрустнет своей суровой, повелевающей бровями улыбкой, проронит два коротких слова – и любая, даже самая зловредная соседка скроется за забором…

Глядя на свои блеклые, покрытые морщинами-трещинками руки, Анна думает: ему, суровому мужу, не надо ничего внушать – Петр Федорыч сам знает, на что потратить их семейные сбережения, а на чем сэкономить; и как им следует воспитывать сына, чтобы вырос настоящим мужчиной, а не хлюпиком, который только тем и занят, что предъявляет непомерные требования к матери… Впрочем, у них с Петром Федорычем, кажется, не сын, а дочь, похожая на Аннину младшую подругу Светлану.

Прошло еще какое-то время, прежде чем Анна осознала, что для полноты жизни ей нужны оба. Два мужа – две стороны одной монеты. Теперь она хранит им верность по очереди, в глубине души зная: придет день, и монетка перевернется. На смену одному придет другой. Побудет любимым мужем – и благополучно исчезнет, передав ответственность за ее прошлое другому. Вот только кто из них был первым? Кому она отдала свою девичью красу? Неброскую, как пейзажи Левитана…

Жаль, что не эти левитановские пейзажи окружают ее жизнь. Здесь, куда ни глянь, лес, местами такой же непроходимый, как тот, что привиделся Анне, когда она, готовясь к опасной операции, висела над разверзшейся пропастью. Разница в том, что в здешнем лесу она чувствует себя полноправной хозяйкой. Знает все окрестные стежки-дорожки.

С наступлением осени Анна оставляет очередного мужа стеречь дом и участок и отправляется по грибы.

Дождавшись рассвета – в темноте правый, оперированный глаз видит плохо (ее лечащий врач и тут не ошибся: зрение ухудшилось существенно), – она облачается в старый прорезиненный плащ, натягивает высокие сапоги, достает из кладовки ивовую корзинку (разумеется, не ту, брошенную у змеиного пня, что уже лет десять, как сгнил, а все равно страшно приближаться: гнилой или не гнилой – лучше обойти стороной) и идет – сперва песчаной дорогой, до ручья, через который перекинуты мостки, сбитые из бревен. На первый взгляд, прочных. В действительности тоже трухлявых – ее чуткий нос улавливает волглый запах прели. Анна думает: на мою жизнь хватит, а дальше – хоть трава не расти.

В траве прячутся грибы. Здесь, в тиши осеннего леса, среди грибов, его молчаливых жителей, на нее нисходит просветление: Анна вспоминает о сыне, своем исчезнувшем мальчике. Каким-то необъяснимым образом память о нем связана с грибами. Каким? Анна не задумывается – такими глупыми мыслями недолго навредить Павлику: сломать его хрупкую, как карандашный грифель, судьбу.

Лучше думать про грибы. Благородные тем и отличаются от прочих, что каждый гриб не похож на своего брата, с которым им выпало родиться на одном пятачке холодного осеннего леса или завязаться в корнях одного и того же пня. Сворачивая с главной дороги, Анна надеется встретить семейку боровиков либо дружный выводок молодцов-подосиновиков. Она идет не торопясь, внимательно глядя под ноги, вперив взгляд в сырую землю. Шевелит подхваченной по дороге палкой жухлую траву.

Там, в глубине, в слоях пахучего перегноя и опавшей хвои, прячутся тонкие ниточки мицелия; проще говоря, грибницы, с которой – как причина со следствием – связаны их плодовые тела. Как утверж-дают старые опытные люди, сама грибница никуда не исчезает. Даже в пустые десятилетия, когда, сколько ни броди, ни кланяйся каждому пеньку или кустику, – кругом сплошные свинухи (Анна ими брезгует: всем известно, что свинухи накапливают радиацию); компанию опасным свинухам составляют безопасные в этом отношении сыроежки и более чем сомнительные колпаки, о которых в былые годы и слыхом никто не слыхивал. Такими трофеями корзинку не украсишь, но делать нечего, приходится брать.

Под аккомпанемент хрустящего под сапогами мха Анна углубляется в лес. Тонкие лучи солнца, пробиваясь сквозь хмурые еловые кроны, осыпают холмики и пригорки искристыми брызгами – может сложиться впечатление, будто свет льется не с неба, а исходит от самóй земли. Наверное, это и есть радиация, о которой предупреждают старики. Но об этом думать не хочется. Куда приятней вообразить, будто так искрится грибница: ждет своего часа, чтобы вытолкнуть на земную поверхность целый выводок великолепных боровиков – дубовых, сосновых, березовых. Названия разные, но суть всегда одна: одарить наш терпеливый грибной народ самыми что ни на есть благородными трофеями. Стараниями умелых хозяек они наполнят своими крепкими плодовыми телами миллионы стеклянных банок с винтовыми крышками, чтобы в маринованном либо вареном виде радовать детей и взрослых на всем протяжении нашей долгой, порой нескончаемой зимы.

Хотел ли он вернуться назад? Сейчас, по прошествии стольких лет, он предпочитает ставить вопрос иначе: скорее да или скорее нет? Как бы то ни было, последнее слово осталось за Светланой. Она приехала месяца через три. Отцовские деньги были на исходе, надо было принимать решение. Искать ли работу? Отец, с которым он время от времени созванивался, настаивал, что для «этих», кого отец по-прежнему боялся, три месяца не срок. Твердил: надо подождать. По меньшей мере до конца года.

Он помнит, чтó тогда сказала Светлана.

– По матери-Родине соскучился?

Ни да ни нет – он мотнул головой неопределенно. Представляя себе не то, абстрактное, о чем она его спрашивает, а свою собственную мать. Словно для него, блудного сына, это одно и то же.

– Интересно. – Светлана наматывала прядь волос на палец. – А жить ты где собрался? У моих? Так у них, блин, не хоромы. – Намотала и дернула так, что ему вдруг показалось, будто превращения не было: перед ним не аватар покойной бабки, а обыкновенная девчонка, подруга матери, которая зарится на его хоромы.

Спасаясь от этой мысли, выбивающей почву из-под ног, он убедил себя в том, что имелось в виду ровно обратное: никогда Светлана не согласится в этих хоромах жить.

Впрочем, она не возражала, когда он объявил, что считает своим долгом материально помогать матери и, кроме прочего, платить за квартиру, не перекладывая это бремя на мать, – умолчав, что в действительности под этим скрывается: не смесь горечи и печали, которые он, отрезанный ломоть, испытывает к своей покинутой матери; тем более не данное ей однажды обещание, а уворованные накопления, его личный, его собственный грех (в отличие от другого, дедова, того, что дотянулся до него сквозь толщу времени) – тяжкий, но все же, он думал, поправимый. Этот грех перед бабкой он, ее любимый и любящий внук, холил и лелеял: уж лучше запах воровства, нежели запах крови, – и исправно искупал, переводя деньги матери на карту (ведь кому в конечном счете достались бы бабкины тысячи? – вот именно: ей).

Задачу облегчало то, что искупать можно было не в реале, передавая из рук в руки, а в фантомном пространстве, где виртуальная валюта любой страны – легко, в один клик – превращается в виртуальные рубли. Тем самым преодолевая пространство, которое лежит между ним и матерью-Родиной. Пространство, он думал, но не время – эту непроницаемую преграду, как ни старайся, не преодолеть.

И тем не менее после каждой банковской операции – получив подтверждение, что его деньги благополучно «упали» ей на карту, – он испытывает умиротворение. Сродни тому, что испытываешь, глядя на теплый, но уже прогоревший костер: там, в глубине, под слоем пепла, под черными древесными углями еще вспыхивают живые искры, но это не меняет дела: костер давно прогорел.

Отцу он не помогал. Ни в первые годы, когда был беден как церковная мышь; ни в последующие, имея в своем распоряжении значительные средства. Вряд ли из чувства мести: мол, тот не помогал, мать растила его одна; и уж всяко не из жад-ности – сумма, перечисленная матери, давно и многократно превысила уворованную. Нет, не то и не так. Отца он предоставил самому себе. Вернее, его судьбе, которую отец выбрал для себя сам (у матери, он думал, по большому счету выбора не было) – когда ввязался в ту древнюю замшелую игру с какими-то, бес их знает, «ими». Вот и пусть доигрывает.

Такое вот – обдуманное – решение. В знак того, что он, внебрачный сын, незаконнорожденный отпрыск, покинувший Родину, не чувствует своей сопричастности к великой (здесь он коротко усмехался) отцовской игре.

Хотя во всех других обстоятельствах Светлана – из них двоих – всегда была решительнее. Это она настояла, чтобы он бросил дурацкую бессмысленную работу – и пустился в киношное плавание. К тому времени, закончив местные курсы, она уже работала в парикмахерском салоне, где ее ценили, признавая за «этой молодой русской» несомненный талант и мастерство. Собственно, о Немецкой киноакадемии она узнала от одной из постоянных клиенток, экстравагантной дамы, которая любила кардинально менять свой образ. Выслушав очередное пожелание, Светлана, действуя на свой страх и риск, подобрала для нее особенно удачный подтон, отчего та пришла в восторг и – быть может, в качестве бонуса – рассказала о своем сыне, будущем кинорежиссере, который как раз сейчас снимает свой первый документальный фильм.

Выслушав Светланин рассказ, он пожал плечами: хорошо-то хорошо, а деньги? И уж если на то пошло, сам он предпочел бы Национальную школу кино и телевидения в Биконсфилде. На худой конец, Нидерландскую киноакадемию. В своих предпочтениях он признался через неделю – из чего Светлана сделала вывод, что брошенное зерно не погибло (как можно было ожидать), а проросло. Так или иначе, от журавлей в британских и прочих небесах им пришлось отказаться в пользу не столь уж желанной, зато вполне реальной синицы: в Германии образование бесплатное. Через год, сдав вступительные экзамены, он поступил в Deutsche Filmund Fernsehakademie – о чем потом никогда не пожалел.

Первое время ему казалось, будто он, пустившись в шальное плавание, несется невесть куда без руля и ветрил. Это смутное чувство длилось долго, до тех пор, когда его работа, снятая на третьем году обучения и представленная на студенческом кинофестивале, получила главный приз на конкурсе короткометражных фильмов. Там, на этом фестивале, он и встретил своего чудака-продюсера, который разглядел в нем то, что с течением времени узрели все.

После второй – на этот раз уже не студенческой, а «взрослой» фестивальной награды – Светлана сказала, что она совершенно счастлива. Теперь, если что, он справится без нее. По ее возбужденному лицу пробежала тень. Он не придал этому значения – но вспомнил через много лет, когда врач, наблюдавший ее в немецкой клинике, сообщив неутешительный диагноз, принялся уверять их обоих, что лейкемия не приговор.

Светлана слабо улыбнулась:

– Что для немца не приговор, для русского – смерть.

Шутка, сказанная по-русски, предназначалась не для немца, который рассказывал про новейшие методы лечения, про эффективные препараты, позволяющие справляться с болезнями крови, про вероятность выздоровления, по его словам, высокую.

В тот день она впервые осталась в клинике. Прежде чем сесть в машину, он поискал глазами ее окно. Ему показалось, нашел.

Вечером, добравшись до дома, он поднялся на второй этаж – ходил по комнатам, пытаясь собраться с мыслями. Ускользало что-то важное, связанное с матерью. Что-то о конечной справедливости. Так и не вспомнив, спустился вниз, машинально открыл бар, налил в стакан вина. Красного, похожего на кровь, которую льют одни, а расплачиваются за это другие…

Перебивая его неуклюжие попытки, чей-то голос явственно шептал над ухом: «А тебе не приходит в голову, что у людей, склонных к насилию, отравленная кровь?»

Он сморщился, дернул плечом. С размаху выплеснул вино в раковину.

Не сосчитать, сколько раз, выходя на новый круг извечных природных закономерностей, зима сменялась весной, летом, осенью – и опять зимой.

Однажды темным зимним вечером, наложив на лицо грим, Анна заметила, что из зеркала на нее смотрит мать: те же глубокие морщины, похожие на складки, тот же острый нос над бледными, сведенными в ниточку губами. Мать смотрит с немым укором. Зачем она пришла? Чтобы упрекнуть дочь? За то, что не приехала, не забрала ее прах, оставила в общей могиле на Поле памяти… На другой день мамочка явилась снова. На третий Анна наконец догадалась, что такие явления неспроста: пора ей становиться вдовой.

Впрочем, вдовья жизнь ее не тяготила; и, что самое удивительное, эта жизнь почти не отличалась от прежней, к какой она привыкла, будучи мужней женой. Начать с того, что в материальном смысле она нисколько не пострадала – так же исправно, как и прежде, ей на карту приходили деньги. Анна знала, была уверена: об этом позаботился Петр Федорыч, в отличие от того, другого, отца ее Павлика, твердо стоявший на земле.

С ним, Петром Федорычем, даже после его смерти она ни в чем не знала отказа. В магазине у станции покупала все, что на нее смотрит, – самые лучшие продукты: сливочное масло, фруктовые, в коробочках, йогурты, даже нарезки твердокопченой колбасы. Слава богу, теперь снабжение такое, что и в город ездить не надо.

Когда она в последний раз была в городе? Давно. Позвонили из банка, предупредили, что срок действия карты заканчивается и что она, Анна Петровна, должна зайти в ближайшее отделение. Явиться лично, с паспортом. Садясь в электричку, Анна отчего-то подумала: это даже хорошо, что такое ответственное дело нельзя передоверить мужу – имея в виду не романтического отца ее Павлика, а Петра Федорыча – тот наверняка попросит у нее ключи. Ему, с его физическими данными, не составит особого труда взломать створку шифоньера (как-то раз поинтересовался, есть ли у нее собственные деньги – мало ли, остались от матери). Подумала и устыдилась: спросил – и что? Разве это означает, что Петр Федорыч зарится на ее деньги и собственность, включая отцовское наследство?

И все же как-то спокойнее держать ключи от квартиры при себе.

Только получив квиток с номером очереди, Анна вспомнила: кредит; она же не отдала. На мгновение ей стало по-настоящему страшно – впору все бросить и бежать, пока банковские служащие не вызвали полицию. Едва справившись с приступом страха, она приблизилась к окошку. На ватных ногах. Любезная девушка, сидевшая в окошке, о кредите не упомянула ни словом; указала, где расписаться, и протянула кусочек пластика. Воистину волшебный – только так можно объяснить отсутствие задолженности.

Впрочем, со временем у нее возникла другая версия: не зря она стыдила своего бывшего начальника. Усовестился, совершил в кои-то веки бескорыстный поступок, оказал ей материальную помощь.

В квартиру она так и не зашла. Какой хозяйке захочется видеть знакомые вещи, покрытые слоем пыли. А с другой стороны, пыль не стыд, глаза не ест… Картины запустения приходили ей на ум и потом – по странному совпадению тогда, когда Анна вела совместное хозяйство с Петром Федорычем.

В те непродолжительные периоды времени, когда она была замужем за отцом Павлика, в ее городской квартире жила большая и дружная семья: Павлик с женой и детьми – многочисленными Анниными внуками. Она порывалась съездить в город, навестить, познакомиться с невесткой, подарить внукам и внучкам немудрящие подарки. Но всякий раз что-то мешало: то весенняя распутица, то снег, то осенняя слякоть; а то такая вдруг установится жара, что не продохнуть. Ждешь-ждешь, выбираешь подходящее время, а потом глядь, а муж уже другой – ее возлюбленный охранник, попечением которого Анна столько лет не знала недостатка в дровах.

Овдовев, приходится экономить. Теперь до самых лютых холодов Анна не тратит дровяных запасов, обходится еловыми шишками, благо шишек в наших северных лесах полно. Чтобы не натрудить глаз, она приспособила детскую коляску, в которой сын или дочь (словом, кто-то из ее детей) в младенчестве гулял на балконе. Первое время, собираясь за шишками, она ставила внутрь два цинковых ведра, пока не сообразила: вёдра – лишняя тяжесть. С тех пор насыпáла шишки прямо в коляску. Со временем старая коляска стала для нее сущим подспорьем – неотъемлемым атрибутом бытия.

Впрочем, кое в чем ее жизнь все же изменилась. Вдове, живущей для себя, не перед кем наряжаться. Надевать нарядное платье, мучить отекшие, натруженные ноги, запихивая их в туфли-колодки. Тем более что в дачных шкафах и старого добра полно. Ношеного, но вполне еще годного. Зимой Анна надевает овчинный тулуп, подпоясанный ремнем; осенью и весной – черное кожаное пальто, на ее рост, пожалуй, слишком длинное. Когда дойдут руки, Анна подрежет пóлы. Только вот когда ее руки до этого дойдут?

С летней одеждой обстоит хуже – вынешь из шкафа, и нá тебе! Следы бессовестного мышьего пиршества. За что ни возьмись – прогрызено. Спасу нет от остреньких мышиных зубов. Казалось бы, возьми да заштопай. Но такая скрупулезная работа Анне давно не по глазам. Все, на что она способна, – перебрать и развесить на вешалках-распялочках. До лучших времен. Думая о лучших временах, Анна представляет, как проснется однажды утром, а катаракты нет. Пленки, замутняющие хрусталики, исчезли. Сами собой, безо всякой операции. В жизни и не такое случается. Ей ли не знать…

Носильные вещи – малая толика ее дачного наследства. Нежилая часть чердака заставлена обломками старой мебели: спинки кроватей, столешницы со вспученным, отслоившимся шпоном; матрасы, поставленные на попа, взгромоздившиеся друг на дружку стулья – поднимаясь на чердак, Анна боится ушибиться, получить коварный удар. Слава богу, на чердак она ходит редко, раз или два в году. Мебельные останки, чья судьба прозябать на чердаке, испускают явственный запах тления – сладковатый, который ни с чем не перепутаешь. Если плотно не закрыть люк, он грозит распространиться на нижний, жилой этаж. Впитаться в волосы и кожу.

Порой Анне кажется, будто она живет на кладбище вещей. В такие дни у нее с самого утра тяжелеет сердце, давит за грудиной и в висках собираются диковинные мысли: пусть это будет не кладбище, а чистилище – благозвучное слово, в котором живет надежда на искупление: быть может, здесь, у нее на чердаке, все обломки вещей, пережившие своих прежних владельцев, умирают в мире с богом и людьми. Их повинные души очищаются от земных грехов, прежде чем попасть в рай.

К счастью или к несчастью, такие мысли проходят. И Анна жалеет, что не догадалась избавиться от них вовремя – не обратилась к мужу Петру Федорычу, пусть бы свез все эти вещи на помойку. Во всяком случае, крупные. А те, что помельче, спалил в печи.

Между тем поля ее зрения медленно, но неуклонно сужаются; если бы не детская коляска, которую Анна толкает перед собой, когда отправляется по делам: в лес за шишками или в магазин за продуктами, вряд ли она рискнула бы заступить за ограду. Особенно ей страшно зимой, когда обочины завалены снегом: стоит ошибиться, свернуть на чужую улицу или оступиться – кричи не кричи, никто не поможет. В зимние месяцы жизнь замирает; дачный поселок стоит полупустой.

Летом, когда съезжаются дачники, Анну подкарауливает другая напасть: с июня до августа ее преследуют мальчишки. Маленькие злые дикари. Бегут за нею следом, кричат:

– Су-ма-шедшая мамаша! Су-ма-шедшая мамаша!

Едва заслышав их истошные крики, Анна коротким нервным жестом одергивает юбку и надвигает пониже на лоб цветастый платок, под который прячет давно отросшие, свалявшиеся, как серые космы, волосы.

Опасность, скорей всего, преувеличена. Стая малолетних мучителей держится от нее на расстоянии. По крайней мере, им не приходит в голову толкнуть ее, или ударить, или бросить в нее камень. Тем не менее, налегая всем телом на коляску, Анна торопится от них оторваться, теряя в спешке разношенные ботинки, слишком широкие даже для ее костистой натруженной ноги.

Досаждают не потери – под кроватью в дальней комнате такой сношенной неизвестно кем обуви полный брезентовый мешок. Самых разных размеров и конфигураций: от светло-коричневых сандаликов (раньше такие дырчатые сандалики носили мальчики и девочки, проводившие летние смены в пионерских лагерях) до огромных мужских ботинок. В последние годы Анна предпочитает не туфли, а просторные башмаки, выбирая те, что поцелее. С крепкими задниками, с носами, которые не просят каши.

Прежде чем надеть очередную пару, Анна вынимает из них шнурки: боится споткнуться, если шнурки паче чаяния развяжутся…

Однажды это случилось. Не то горе, что упала. Но пока вставала и отряхивалась, порвала пакет – тот самый, подарочный, который и так-то дышал на ладан: темно-синяя краска выцвела, да и позолота подстерлась. Этот пакет, собираясь в магазин, она всегда брала с собой. В надежде, что родители маленьких дикарей его оценят и одернут своих не в ме-ру разыгравшихся отпрысков. Теперь, когда и эта надежда рухнула, Анна сложила обрывки, спрятала в коляску под матрасик – и горько заплакала. Кажется, впервые со времени мамочкиных похорон.

Шла по грунтовке не оглядываясь, забыв про своих мучителей. В тот день в ней что-то надломилось. Вернее, порвалось. Словно она – пакет, пустая оболочка, куда больше ничего не положишь: ни прошлого, которое она для себя придумала, ни будущего – которого нет.

Анна не заметила, как свернула на тропинку, идущую вверх по склону. Спохватилась, только взойдя на холм.

Отсюда, с высокого холма, о существовании которого она никогда прежде не догадывалась, открывался вид на поселок. Будь у нее острое, как в прежние годы, зрение, она различила бы не только водонапорную башню, силуэтом похожую на непомерно разросшуюся шахматную ладью; не только ограды, разделяющие соседние участки; не только ближние покатые крыши, а и самые дальние – в какой-нибудь степной местности можно было бы сказать: уходящие за горизонт. Но в том-то и дело, что в наших северных суровых краях все начинается и заканчивается лесом – в назидание беспечным дачникам, возомнившим, будто эти клочки земли, по всем законам и правилам зарегистрированные в госреестре, принадлежат им и их потомкам. Как бы не так! Хвойный лес – себе на уме. В переплетении его веток кроются коварные, далеко идущие планы: вернуть утраченное. Исподволь, постепенно, шаг за шагом засеять дачные участки сорняками, в буйных зарослях которых не различить ни будущих сосен, ни колючей поросли грядущих вековых елей.

Анне потребовалось время, чтобы осознать: в этом глухом противостоянии она не на стороне людей. С этих пор она всходит на холм, слепнущими – будто навсегда перевязанными – глазами оглядывает обжитое пространство.

Ее лицо изрыто глубокими, как земные овраги, складками.

Там, внизу, у подножия холма, копошатся маленькие люди. Все они – неразумные дети, которых она родила и воспитала. Анна давно не делает разницы между родными и неродными детьми. Она – их общая мать: любой из них, кого ни возьми, перед нею в неоплатном долгу.

Сидя на голой земле рядом с пустой, вконец раздолбанной коляской, она смотрит на играющих детей. Мимолетная улыбка, которую Анна держит наготове, залегла в уголках ее сухих, растрескавшихся губ. В этой улыбке столько же безразличия, сколько пренебрежения.

Еще год-два – и отчуждение, которое она испытывает к своим не в меру разыгравшимся детям, уступит место полному равнодушию. Анна думает: ничего не поделаешь, таково предначертание их детской незавидной судьбы.

Как бы то ни было, Светлана, его защитница и поверенный в вещном мире, оказалась права.

В конечном счете он справился. Убедил себя в том, что вещи – предатели. Они не помнят прежних владельцев. Когда владельцы умирают, их вещи превращаются в реквизит.

Кардинальное превращение. Этим искусством он, виртуальный повелитель вещей, владеет в полной мере. И – так считает его вполне прагматический продюсер – может убедить в этом других.

Ему это только на руку. Пусть продюсер думает, будто главные действующие лица его картин – живые люди… Сам-то он знает, что нет.

Как знает и то, что в воображаемом мире, который они для себя создали и ревностно оберегали от посторонних, Светлана была ему хорошей женой – единственно правильной.

И все же он удивился, когда она незадолго до смерти вдруг сказала:

– Это очень правильно, что у нас с тобой не было детей.

– Почему?

– Разве ты не понимаешь? На нас это все закончится.

Он мог бы ей возразить, сказать, не мы это всё затеяли, – но Светлана уже отвернулась к стенке, и он смолчал.

Content

Елена Чижова
Повелитель

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X